Лен ДЕЙТОН

Избранные произведения

в одном томе

ГАРРИ ПАЛМЕР

(цикл)

Политическая напряженность в мире возникает не вдруг. Порой корни современных конфликтов в «горячих точках» лежат в отдаленном прошлом, отголоски которого звучат как тревожный набат, напоминая нам о хрупкости жизни как таковой.

Героям романов Лена Дейтона, профессиональным агентам британских спецслужб, предстоит выполнить особо важные задания, а провал операции грозит катастрофой для миллионов людей.

Секретное досье

(роман)

Этот роман — эталон шпионского детектива!

«Daily Mail»

Вступление

Этот роман был моей первой попыткой написать книгу. Я работал художником по рекламе, или иллюстратором, как нас теперь называют. Ни журналистикой, ни репортерской работой я никогда не занимался, поэтому не представлял, сколько времени может занять написание книги. Осознание масштаба задачи сдерживает многих профессиональных литераторов, поэтому нередко они не спешат воплотить замысел, пока не станет слишком поздно. Незнание того, что ждет впереди, порой оказывается преимуществом. Оно дает зеленый свет всему — от вступления в Иностранный легион до женитьбы.

Поэтому я взялся писать эту книгу с радостным оптимизмом, проистекающим из невежества. Себя ли я описал? Ну а кем еще я располагал? Отдав два с половиной года военной службе, я три года проучился в Художественной школе святого Мартина на Чаринг-Кросс-роуд. Я лондонец, вырос в районе Мэрилебон и с началом занятий снял крохотную грязную комнатенку по соседству с художественной школой. Это сократило мое время в пути до пяти минут. Я очень хорошо изучил Сохо. Знал его дневным и ночным. Я здоровался и справлялся, как идут дела, у «девочек», владельцев ресторанов, бандитов и продажных полицейских. В этой книге, написанной мной после нескольких лет работы иллюстратором, большая часть зарисовок Сохо взята из наблюдений жившего там студента художественной школы.

Отучившись три года в аспирантуре Королевского художественного колледжа, я отпраздновал это спонтанным поступлением в «Бритиш оверсиз эруэйз». Я стал бортпроводником. В те дни это означало трех-четырехдневную остановку после каждого перелета. Проведя довольно много времени в Гонконге, Каире, Найроби, Бейруте и Токио, я завязал там хорошие и длительные дружеские отношения. Когда я стал писателем, эти контакты на местах с другими людьми и странами очень мне пригодились.

Не знаю, почему или как я пришел к писательству. Я всегда был преданным читателем; возможно, лучше подходит слово «одержимым». В школе, выяснив, что я полный ноль в любом виде спорта — и во многом другом тоже, — я читал все книги, попадавшиеся мне на глаза. В моем чтении не было ни системы, ни даже намека на избирательность. Помню, что платоновскую «Республику» я читал с тем же увлечением и кажущимся пониманием, что и «Глубокий сон» Чандлера, и «Очерки истории цивилизации» Г. Дж. Уэллса, и оба тома «Писем Гертруды Белл». Встречая идеи и мнения, новые для меня, я заполнял ими тетради и живо помню, в какое пришел возбуждение, обнаружив, что «Универсальный Оксфордский словарь» включает тысячи цитат из произведений самых великих авторов.

Поэтому я не слишком серьезно отнесся к тому, что начал писать эту историю. Ведь я взял школьную тетрадь и авторучку, лишь побуждаемый желанием отвлечься на отдыхе. Не зная иного стиля, я делал это в форме письма к старому, близкому и доверенному другу. Писал я от первого лица, не подозревая о том, что существуют иные возможности.

Моя память никогда не отличалась надежностью, как всегда говорит моя жена Изабел, но убежден: эта первая книга обязана своим появлением моим впечатлениям от работы арт-директором в ультра интеллектуальном рекламном агентстве в Лондоне. Я проводил дни в окружении высокообразованных, остроумных молодых людей, учившихся в Итоне. Расслабляясь в кожаных креслах привилегированных клубов Пэлл-Мэлла, мы обменивались язвительными замечаниями и шутливыми оскорблениями. Они были добры ко мне и великодушны, и я получал от этого огромное наслаждение. Позже, создавая УООК(П), описанную здесь разведывательную службу, я перенес светский дух того глянцевого и блестящего агентства в обшарпанные кабинеты вроде той комнатенки, которую снимал когда-то на Шарлотт-стрит.

Рассказ от первого лица позволил мне излагать историю с теми искажениями, которыми грешит субъективная память. Герой не говорит подлинной правды; никто из героев не говорит подлинной правды. Нет, в отличие от политиков они не прибегают к явной своекорыстной лжи, но их память искажает истину, ибо эти люди, оправдывая себя, хотят заслужить уважение. Происходящее в романе (и во всех других моих историях, написанных от первого лица) примиряется с неизбежностью противоречий. В навигации треугольник, в котором не удается перехватить три линии начала отсчета, называется треуголкой. Мои истории предполагают не больше точности. Я хочу, чтобы мои книги вызывали разную реакцию у разных читателей (какую в известной мере должна вызывать даже история).

Публикация этого романа совпала с выходом первых фильмов о Джеймсе Бонде. Моя книга получила очень благожелательные отклики, и многие мои друзья сообщили по секрету, что критики использовали меня в качестве молотка, чтобы дать Яну Флемингу по голове. Еще до выхода книги Годфри Смит (ведущий сотрудник газеты «Дейли экспресс») пригласил меня на ленч в «Савой грилл». Мы обсуждали права на издание серии. На следующий день я поехал на своем помятом «фольксвагене-жуке» на студию «Пайнвуд филм» и пообедал с незабываемым и во всех отношениях поразительным Гарри Зальцманом, сопродюсером «Доктора Но», популярность которого увеличивалась. Он решил, что этот роман и его безымянный герой могут стать противовесом бондиане. По дороге в «Пайнвуд» мне позвонили на телефон в машине и попросили дать интервью для «Ньюсуик», подобные просьбы поступили от изданий в Париже и Нью-Йорке. Трудно было поверить, что все это происходит на самом деле; с иллюстраторами никогда так не обращаются. Никогда! Я нервничал, все это казалось мне безумным сном, и я был готов к пробуждению. Между встречами и интервью я продолжал работать внештатным иллюстратором. Друзья деликатно не обращали внимания на то, что я веду жизнь Джекилла и Хайда, как и клиенты, которым я привозил свои рисунки. Я не ощущал себя писателем, казался себе самозванцем. У меня не было больших литературных амбиций, которые полагается иметь писателям, пока они чахнут на затянутом паутиной чердаке.

Выход книги доказал, что ее успех удивил не одного меня. Несмотря на сериализацию и шумиху, Ходдер и Стаутон решительно ограничили свой заказ в типографию 4000 экземпляров. Они разошлись за несколько дней. Допечатка заняла не одну неделю, и смысл паблисити и сериализации был во многом потерян.

Один вопрос остался без ответа. Почему я сказал, что герой был северянином из Бернли? Право, не знаю. Я видел пункт назначения «Бернли» на посылках, когда подрабатывал на каникулах в отделе сортировки Кинг-Кросса. Полагаю, эта выдумка обозначила смутное нежелание описать себя в точности таким, какой я есть.

Возможно, в итоге этот шпион вовсе и не я.

Лен Дейтон

Пролог

Раскрыть пора таинственную книгу

Пред быстрым взором гнева твоего

И об опасном деле и глубоком

Тебе прочесть…[1]

У. Шекспир «Генрих IV»

Необходимо заметить, что хотя каждому виду птиц присуще свойственное только им поведение, по крайней мере у большинства родов есть нечто такое, что позволяет узнать их, поэтому с первого взгляда и рассудительный наблюдатель высказывается о них с определенной уверенностью.

Гилберт Уайт, 1778

Сообщение пришло по горячей[2] линии днем, примерно в половине третьего. Министр не совсем разобрался в паре пунктов резюме. Не мог бы я повидаться с министром?

Может, и мог бы.

Из квартиры министра открывался вид на Трафальгарскую площадь. Так обставил бы эту квартиру Оливер Мессель для Оскара Уайльда. Министр сидел в шератоновском кресле, я — в кресле работы Хэппелуайта, и мы поглядывали друг на друга сквозь листья аспидистры.

— Расскажите мне всю историю своими словами, старина. Курите?

Интересно, чьими еще словами я мог бы воспользоваться, подумалось мне, когда он коснулся аспидистры изящным золотым портсигаром. Я опередил его, закурив сигарету из мятой пачки «Галуаз». С чего начать, я не знал.

— Не знаю, с чего начать, — сказал я. — Первый документ в досье…

Министр прервал меня взмахом руки.

— Забудьте о досье, мой дорогой друг, просто дайте свою личную версию. Начните с вашей первой встречи с тем парнем… — Он посмотрел в маленький марокканский блокнот в переплете. — Сойка. Расскажите мне о нем.

— Сойка. Его условное имя сменили на Ящик четыре, — пояснил я.

— Это очень путает. — Министр сделал пометку в своем блокноте.

— И сама история запутанная, — согласился я. — У меня вообще очень запутывающее ремесло.

Министр пару раз поддакнул, а я уронил четверть дюйма пепла на синий кашанский ковер.

— Впервые я увидел Сойку в «Ледерер», примерно в двенадцать пятьдесят пять днем, во вторник.

— «Ледерер»? — переспросил министр. — А что это?

— Мне будет трудно отвечать на вопросы в процессе рассказа, — заметил я. — Я предпочел бы, чтобы вы записывали вопросы, а потом задали их мне.

— Мой дорогой друг, больше ни слова, обещаю.

И за все время разъяснений он ни разу не перебил меня.

Глава 1

Водолей (20 января — 19 февраля). Трудный день. Вы столкнетесь с разнообразными проблемами. Рекомендуются встречи с друзьями и визиты. Это может побудить вас к лучшей самоорганизации.

Что бы вы ни говорили, 18 000 фунтов (стерлингов) — большие деньги. Британское правительство уполномочило меня заплатить их человеку, сидевшему за столиком в углу и с помощью ножа и вилки совершавшему сейчас ритуальное убийство пирожного с кремом.

Правительство называло этого человека Сойкой. У него были маленькие поросячьи глазки, большие усы и туфли ручной работы десятого, кажется, размера. Ходил он слегка прихрамывая и обычно разглаживал бровь указательным пальцем. Я знал его как самого себя, поскольку ежедневно в течение месяца смотрел фильм о нем в маленьком, совершенно закрытом кинотеатре на Шарлотт-стрит.

Ровно месяц назад я слыхом не слыхивал о Сойке. Три последние недели моей службы стремительно приближались к концу. Провел я их, не занимаясь почти ничем или ничем, разве что разбирал собрание книг по военной истории, если только вы готовы счесть это подходящим делом для вполне взрослого мужчины. Из моих друзей к этому были готовы немногие.

Я проснулся, говоря себе «сегодня — тот самый день», но все равно не очень-то горел желанием выбираться из постели. Шум дождя я услышал прежде, чем раздвинул шторы. Декабрь в Лондоне. Покрытые сажей деревья за окном хлестали себя до исступления. Я быстро задернул шторы, приплясывая на ледяном линолеуме, пошел за утренней почтой и сидел в унынии, дожидаясь, пока закипит чайник. Через силу облачился в темный шерстяной костюм и повязал единственный у меня галстук для официальных оказий — красно-синий шелковый, с узором в виде квадратов, — но такси пришлось ждать сорок минут. Они, видите ли, терпеть не могут поездки к югу от Темзы.

Мне всегда было несколько неловко произносить слова «Военное министерство», сообщая водителям такси, куда ехать; одно время я называл паб на Уайтхолл-плейс или говорил: «Я скажу вам, когда остановиться», только бы избежать этих слов. Когда я вышел из такси, доставившего меня ко входу с Уайтхолл-плейс, мне пришлось обойти квартал до подъезда на Хорсгардс-авеню. Там был припаркован «чэмп», водитель с красной шеей советовал капралу в замасленном джинсовом полукомбинезоне «вмазать ему разок». Все та же старая армия, подумалось мне. В длинных коридорах, напоминающих общественные уборные, было темно и грязно, и на каждой двери, выкрашенной зеленой краской, висели маленькие белые карточки, подписанные с военной четкостью: Общий штаб-3, майор такой-то, полковник такой-то, мужской туалет. Видел я и странные безымянные чайные комнаты, из которых в перерывах между алхимическими опытами выходили оживленные старые леди в очках. Комната 134 ничем не отличалась от любой другой: четыре стандартных зеленых картотечных шкафа, два зеленых металлических буфета, два стола, стоящих лицом друг к другу у окна, и фунтовый, ополовиненный пакет сахара от «Тейт энд Лайл» на подоконнике.

Росс, тип, к которому я приехал, оторвался от писанины, безраздельно владевшей его вниманием в течение трех секунд с того момента, как я вошел в комнату.

— Ну что ж, — проговорил Росс и нервно кашлянул.

Мы с Россом пришли к действовавшему несколько лет соглашению — решили ненавидеть друг друга. Характерно английские, эти напряженные отношения проявлялись с восточной вежливостью.

— Садитесь. Закурите?

Уже года два не менее двух раз в неделю я отвечал ему:

— Нет, спасибо.

Перед моим лицом взмахнули дешевой инкрустированной сигаретницей (купленной в Сингапуре на уличном рынке); рисунок древесного волокна напоминал бабочек.

Как кадровый военный, Росс не пил джин после 7.30 вечера и не бил дам, не сняв прежде шляпы. У него был длинный тонкий нос, усы, напоминавшие тиснение на обоях, редкие, тщательно расчесанные волосы, а лицо напоминало цвет пеклеванного хлеба от «Хоувиса».

Зазвонил черный телефон.

— Да. О, это ты, дорогая. — Росс произносил каждое слово с безразличием. — Честно говоря, собирался.

В военной разведке я проработал почти три года. Послушать иных людей, так подумаешь, что Росс и был военной разведкой. Спокойный интеллектуал, он вполне довольствовался работой в рамках предписанных ему строгих ограничений отдела. Росс не возражал: выход на пятую платформу вокзала Ватерлоо с розовым бутоном в петлице и с зонтиком наперевес был для Росса началом дня, заполненного операциями со штампами и копиркой. Наконец-то меня должны были освободить. От армии, от военной разведки, от Росса: для штатской работы со штатскими же в одном из самых маленьких и самых важных отделов разведки — УООК(П).

— Тогда я позвоню тебе, если мне придется остаться на ночь в четверг.

Я услышал, как голос на том конце сказал:

— Носков у тебя хватит?

Три странички, отпечатанные под такую плохую копирку, что прочитать их я никак не мог (не говоря о том, чтобы прочитать в перевернутом виде), он надежно хранил под рукой рядом с деньгами на чай для офиса. Закончив беседу, Росс заговорил со мной, и я напряг мышцы лица, изображая полное внимание.

Он отыскал свою трубку из черного бриара, вывалив содержимое карманов пиджака из жесткого твида на стол. Нашел табак в одном из буфетов.

— Ну так. — Росс чиркнул поданной мной спичкой о кожаную декоративную заплату на локте. — Итак, вы переходите на временную работу.

Проговорил он это со спокойным презрением; армия не любит ничего временного, особенно людей, и, разумеется, УООК(П), и, полагаю, меня тоже. Росс, видимо, считал мое назначение очень тонким решением, принятым до того момента, когда я совсем уберусь из его жизни. Не стану передавать вам всего, что говорил Росс, потому что большая часть его слов была просто скучной, а часть — все еще секретной и погребенной в одной из его четко, но безобидно подписанных папок. Трубка его раскурилась не с первой попытки, а это означало, что каждый раз он начинал свой рассказ сначала.

Большинство людей в Военном министерстве, особенно из разведывательной периферии, к которой относился и я, слышали о УООК(П) и о человеке по имени Долби. Он отчитывался напрямую перед кабинетом министров. Другие отделы разведки завидовали Долби, критиковали его и соперничали с ним, потому что он обладал почти абсолютной властью в этой сфере. Направляемые к нему люди фактически покидали армию и изымались почти из всех документов Военного министерства. В нескольких редких случаях, когда люди возвращались к обычной службе после УООК(П), их заново ставили на учет и снабжали новым серийным номером из списка, зарезервированного для государственных служащих, выполняющих военные обязанности. Платили совсем по другой шкале, и я гадал, на сколько мне нужно растянуть остатки жалованья за этот месяц, пока не вступит в силу новая шкала.

Отыскав маленькие военные очки в металлической оправе, Росс приступил к долгой и муторной процедуре увольнения, проявляя любовное внимание к деталям. Начали мы с уничтожения секретного контракта о компенсации, который подписали в этой самой комнате почти три года назад. Закончив, Росс проверил, полностью ли я оплатил расходы на питание. Приятно было работать со мной, Временная служба разумно поступила, взяв меня, ему жаль терять такого человека, а мистеру Долби повезло, что я направлен к нему, и не трудно ли мне занести этот пакет в комнату 225 на обратном пути — курьер, похоже, не зашел к Россу этим утром.

Контора Долби располагается на захудалой длинной улице в районе, который был бы Сохо, если бы у Сохо хватило сил пересечь Оксфорд-стрит. Тут стоит приятного вида здание, переделанное под офисы, где немигающий голубой неоновый свет горит даже в разгар летнего дня, но это не контора Долби. Отдел Долби находится по соседству. Его здание грязнее обычного, с нелепой в своем благородстве потертой латунной вывеской, с которой сообщают о своем существовании «Бюро найма «Бывший чиновник». Осн. в 1917 году», «Монтажные комнаты киностудии «Акме филмз»», «Б. Исаакс. Портной — специалист по театральным костюмам», «Сыскное бюро Долби — укомплектовано бывшими детективами Скотленд-Ярда». На фирменном бланке значилось то же объявление и приписка шариковой ручкой: «Сыскное бюро на третьем этаже, просьба звонить». Каждое утро в 9.30 я звонил и, перешагивая через большие трещины в линолеуме, начинал восхождение. Каждый этаж имел свой характер — темно-коричневая стареющая краска сменялась темно-зеленой. Третий этаж был темно-белым. Я проходил мимо убогого старого дракона, охранявшего вход в пещеру Долби.

Шарлотт-стрит всегда ассоциировалась у меня с шахтерскими духовыми оркестрами, которые я помнил по своему детству. Дежурные водители и шифровальщики составляли небольшое братство, сидевшее в диспетчерской на втором этаже. Обладатели очень громкого граммофона, все они были ярыми поклонниками духовых оркестров; весьма эзотерическое увлечение для Лондона. Сквозь покоробленные и поломанные половицы доносилась наверх сияющая, элегантная музыка. «Фэри авиэйшн» снова выиграла в тот год Открытый чемпионат, и звук принесшего победу произведения добирался до всех помещений в здании. Долби казалось, что он присутствует на параде королевской конной гвардии, а мне — что я вернулся в Бернли.

— Здравствуйте, Элис, — сказал я, и она, кивнув, занялась жестянкой с «Нескафе» и видавшей виды чашкой с теплой водой.

Я прошел в следующий кабинет и увидел Чико — он на шаг опередил Элис, его «Нескафе» почти растворился. Чико, похоже, всегда радовался мне. Он закончил одну из тех очень хороших школ, где знакомишься с ребятами, имеющими влиятельных дядюшек. Полагаю, именно так он попал в конную гвардию, а теперь и в УООК(П). Должно быть, ему казалось, что он снова в школе. Грива его длинных гладких волос желтого цвета тяжелой волной свисала с головы, как блин во вторник на Масленой неделе. Росту в нем в его аргайлских носках было 5 футов 11 дюймов, и он усвоил раздражающую манеру стоять в своих ботинках ручной работы, высоко заложив большие пальцы рук за красные подтяжки и покачиваясь. Он обладал преимуществом в виде хороших мозгов, но семья его была так богата, что Чико мог ими не пользоваться.

Пройдя насквозь Сыскное бюро Долби, я спустился по задней лестнице. Все это здание принадлежало УООК(П), хотя все конторы на всех этажах имели собственное «прикрытие» для нашего удобства. Каждое утро в 9.40 я сидел в маленькой обветшалой аппаратной «Акме филмз».

Приторный запах киноклея и теплого целлулоида был настолько силен, что я думал, его здесь распрыскивают. Словно в английском фильме категории «Б», я бросал свой плащ изнанкой наружу на стопку жестяных коробок с кинопленкой и садился на стул с откидным сиденьем. Как всегда, это было сиденье номер двадцать два, с разболтанной задвижкой, и всегда к этому времени мне уже совсем не хотелось двигаться.

Включался с ужасным визгом реостат. Освещение в комнате устало тускнело, и маленький проектор с клацаньем оживал. Ослепительно белый прямоугольник швырял мне в глаза абстракцию мелькающих царапин, затем темнел, приобретая цвет делового костюма из серой фланели.

Появлялось название фильма из грубых наклеенных букв: «Сойка. Лидс. Участок три». («Участок три» было разрешением, на основании которого шли съемки.) Картина начиналась. Сойка шел в толпе по тротуару. Усы у него были гигантскими, но необычайно ухоженными. Так же тщательно он совершал любое дело. Сойка хромал, но это никак не сказывалось на его продвижении сквозь толпу. Камера заколебалась, а потом быстро повернулась в сторону. Фургон, из которого скрытно вели съемку, вынужден был обогнать Сойку из-за скорости потока транспорта. Экран вспыхнул белизной, и пошел следующий короткий сюжет, тоже озаглавленный. В отдельных сюжетах Джей появлялся с приятелем, носившим кодовое имя «Городская ласточка». Это был красивый мужчина шести футов ростом в добротном пальто из верблюжьей шерсти, с вьющимися, блестящими волосами, но слишком идеальной сединой на висках. Золотые кольца едва ли не на всех пальцах, золотой браслет часов и сияющая золотом улыбка. Неперевариваемая улыбка — он никогда не мог ее проглотить.

Чико приводил проектор в действие, высунув от усердия язык. Периодически он вставлял в программу один из снятых на Чаринг-Кросс-роуд бодрящих сюжетов, в которых фигурировали проститутки. Идею эту предложил Долби, чтобы его «студенты» не дремали во время просмотров.

Долби исповедовал теорию «Знай своих врагов». Он считал, что если все его люди наглядно представят себе мерзости шпионского дела, им будет легче предугадывать мысли противника. «Монтгомери победил при Аламейне, потому что над кроватью у него висела фотография Роммеля». Я вовсе не уверен в этом, но Долби неустанно повторял эту фразу. (Сам я во многом отношу это за счет дополнительных 600 танков.)

Долби, типичный элегантный, медлительный англичанин, закончил привилегированную частную школу и, как правило, умел сочетать служебные обязанности с комфортом и роскошью. Он был немного выше меня: вероятно, 6 футов 1 дюйм или 6 футов 2 дюйма. У него были длинные светлые волосы, и периодически он отпускал тонкие светлые усики. В данный момент их не было. Лицо чистое, слегка загорелое. Маленький, похожий на укол шрам высоко на левой щеке — след его пребывания в немецком университете в 38-м году. Благодаря этому опыту Долби в 1941 году получил орден «За боевые заслуги» и степень юриста. Редкое событие в любой разведывательной службе, особенно в той, где состоял он. Без упоминания в списках награжденных, разумеется.

Многое он усвоил и от обычной школы, например, носил на правой руке маленький перстень-печатку. Всякий раз, когда Долби проводил ладонью по лицу, а случалось это часто, он царапал кожу краем перстня. В результате на коже из-за чрезмерной ее чувствительности вспухала красная полоска. Завораживающее зрелище.

Он посмотрел на меня поверх носков своих замшевых туфель, которые покоились в центре стола, погребенного под кипами важных бумаг, сложенных ровными стопками. Спартанская мебель (министерство труда, наши дни) прорывала дешевый линолеум, а в воздухе стоял запах табачного пепла.

— Вам здесь, конечно, нравится? — спросил Долби.

— У меня ясный ум и чистое сердце. Ежедневно сплю по восемь часов. Я лояльный, прилежный работник и приложу все усилия, чтобы сделать каждый день достойным доверия, оказанного мне отечески настроенным нанимателем.

— Шучу здесь я, — сказал Долби.

— Так в чем проблема? Всегда рад посмеяться — последний месяц мои глаза работали со скоростью двадцать четыре кадра в секунду.

Долби затянул шнурок на ботинке.

— Как считаете: сможете справиться со сложным маленьким спецзаданием?

— Если оно не требует классического образования, прощупаю обстановку.

— Порадуйте меня, выполните его без жалоб и сарказма.

— Это уже будет совсем не то, — заметил я.

Долби опустил ноги на пол и заговорил серьезно:

— Сегодня утром я был на конференции старших сотрудников разведслужбы. Министерство внутренних дел крайне обеспокоено исчезновениями своих ведущих биохимиков. Комитеты, подкомитеты — видели бы вы их там, такой базар устроили.

— Значит, еще один? — спросил я.

— Сегодня утром очередной из них ушел из дома в семь сорок пять, но до лаборатории не доехал.

— Переметнулся туда? — поинтересовался я.

Долби поморщился и связался по настольному интеркому с Элис:

— Элис, откройте папку и назовите мне кодовое имя сегодняшнего «бродячего музыканта Вилли»[3].

Долби выражал свои желания, отдавая безапелляционно недвусмысленные приказы, но все его подчиненные предпочитали их запутанно-вежливой болтовне большинства начальников отделов, особенно я — беглец из Военного министерства. Голос Элис звучал по интеркому, как у утенка Дональда, подхватившего насморк. На какую-то ее реплику Долби ответил:

— К черту письмо из министерства внутренних дел. Делайте, как я говорю.

Последовала тишина, а потом недовольным тоном Элис назвала длинный номер досье и кодовое имя «Ворон». Все люди, находившиеся под длительным наблюдением, получали коды по названиям птиц.

— Умница, — отозвался Долби с самой своей чарующей интонацией, и даже через эту трещалку я услышал воодушевление в голосе Элис, когда она ответила: «Очень хорошо, сэр».

Долби выключил интерком и повернулся ко мне.

— Из соображений безопасности публикацию материалов об исчезновении этого Ворона запретили, но я сказал им, что к дневным выпускам самые ушлые журналисты что-нибудь да разнюхают. Взгляните-ка сюда.

Долби выложил пять фотографий паспортного формата на свой полированный тиковый стол. Ворону было далеко за сорок; густые черные волосы, кустистые брови, тонкий нос — в клубе «Сент-Джеймс» в течение дня можно встретить сотню похожих на него.

— Вместе с ним, — продолжил Долби, — получается восемь исчезновений в высших ученых кругах за… — он глянул на настольный календарь, — шесть с половиной недель.

— Министерство внутренних дел наверняка не просит нашей помощи, — заметил я.

— Разумеется, нет, но если мы найдем Ворона, думаю, министр внутренних дел распустит свой жалкий разведотдел, зашедший в тупик. Тогда мы присовокупим их досье к своим. Подумайте об этом.

— Найти его? — спросил я. — С чего же мы начнем?

— С чего начнете вы? — уточнил Долби.

— Понятия не имею. Поеду в лабораторию, жена не знает, что на него нашло в последнее время, обнаруживаю темноволосую женщину с миндалевидными глазами. Банковский служащий недоумевает, откуда у него все эти деньги. Рукопашная схватка в неосвещенной лаборатории. Стеклянные пробирки, которые разнесли бы мир в клочья. Безумный ученый пятится к свободе со склянкой в руках — я подставляю ему подножку. Звучит «Правь, Британия».

Долби смерил меня таким взглядом, чтобы я почувствовал себя подчиненным, встал и прошел к большой карте Европы, которую прикрепил к стене на прошлой неделе. Я встал рядом с ним.

— Вы считаете, что за этим стоит Сойка? — произнес я.

Долби смотрел на карту, не отрывая от нее глаз.

— Уверен в этом, абсолютно уверен.

На карте, покрытой прозрачной ацетатной пленкой, пять маленьких приграничных районов от Финляндии до Каспийского моря были очерчены черным жирным карандашом, а два населенных пункта в Сирии — отмечены красными флажками.

— Любое незаконное перемещение через отмеченные мной участки границы, — продолжил Долби, — совершенно точно связано с Сойкой. Важное перемещение. Я не хочу сказать, что он осуществляет их сам. — Долби постучал пальцами по линии границы. — До того как они перебросят его сюда, мы должны…

Задумавшись, Долби умолк.

— Похитить его? — предложил я.

Долби лихорадочно думал.

— Сейчас январь. Если бы мы могли сделать это в январе, — сказал он. В январе готовили оценочные справки для правительства. Я начал понимать, к чему он клонил. Внезапно Долби вновь вспомнил обо мне и пустил в ход мальчишеское обаяние.

— Видите ли, это не просто дело о переметнувшемся биохимике, — пояснил он.

— Переметнувшемся? Я думал, что Сойка специализируется на высококачественных похищениях.

— Угон! Похищения! Все это гангстерская болтовня. Вы начитались газет, вот в чем ваша беда. Вы хотите сказать, что они проведут его через таможню и паспортный контроль в сопровождении двух типов с тяжелыми подбородками, которые держат правые руки в карманах пальто? Нет. Нет. Нет. — Три «нет» он произнес мягко, сделал паузу и добавил еще два. — …это не просто эмиграция нашего маленького химика, — Долби очень похоже передразнил фармацевта из Бутсовской аптеки, — который, возможно, годами продавал им информацию. На самом деле, будь у меня выбор, не уверен, что не позволил бы ему сбежать. Все дело в этих… людях из министерства внутренних дел. Им следовало бы знать о подобных вещах до того, как они случаются, а не плакаться потом. — Он достал из портсигара две сигареты, одну бросил мне, а другую покачал на пальцах, удерживая в равновесии. — Они прекрасно справляются, когда речь идет о Специальной службе, заключенных ее величества и инспекторах из Общества по охране животных, но как только они суются в наше дело, добраться до сути не умеют[4]. — Долби продолжал выделывать трюки сигаретой, к которой и обращался. Затем он поднял глаза и обратился ко мне: — Неужели вы действительно считаете, что, имея все досье Отдела по безопасности министерства внутренних дел, мы не добились бы в тысячу раз больших успехов, чем когда-либо?

— Думаю, добились бы, — ответил я. Ему так понравился мой ответ, что он перестал играть с сигаретой и закурил ее в приливе энергии. Вдохнул дым, затем попытался выдохнуть его через нос. Поперхнулся. Лицо у него покраснело. — Подать вам стакан воды? — спросил я, и его лицо побагровело. Должно быть, я нарушил драматичность момента.

Долби отдышался и продолжил:

— Теперь вы видите, что это нечто большее, чем обычное дело, это — испытание.

— Предвижу надвигающиеся иезуитские оправдания.

— Вот именно, — со зловещей улыбкой промолвил Долби. Ему нравилось, чтобы его принимали за злодея, особенно если это можно было проделать на основе школьных знаний. — Помните девиз иезуитов? — Он всегда с удивлением обнаруживал, что я вообще читал какие-то книги.

— Цель оправдывает средства, — ответил я.

Долби улыбнулся и сжал переносицу большим и указательным пальцами. Я очень порадовал его.

— Если это доставляет вам такое удовольствие, — сказал я, — мне жаль, что я не могу привести изречение на ломаной латыни.

— Ничего, ничего, — успокоил меня Долби. Он повернул свою сигарету в сторону, меняя направление и угол подъема, пока я не оказался в поле его зрения. Заговорил медленно, тщательно произнося каждый слог: — Пойдите и купите для меня этого Ворона.

— У Сойки?

— У любого, кто им владеет, — я человек либеральный.

— Сколько я могу потратить, папочка?

Со страшным треском он на дюйм придвинул свой стул к столу.

— Послушайте, на каждый пункт статьи находится несокрушимое возражение. — Последовал горький смешок. — Забавно, правда? Я помню, как в июле прошлого года попросил министерство внутренних дел закрыть на один час аэропорты. Список оговорок, который они нам представили… Но когда кто-нибудь проскальзывает сквозь их дырявые руки и им предстоит ответить на ряд неприятных вопросов, все можно. В любом случае Сойка — парень сообразительный, он поймет, что происходит, подержит этого Ворона на льду с неделю, а затем переправит его, когда все успокоится. Если мы тем временем сделаем ему достойное предложение… — Долби замолчал, переключив свой мозг на повышенную передачу, — скажем, восемнадцать кусков. Мы заберем его, откуда Сойка скажет, — не задавая никаких вопросов.

— Восемнадцать тысяч? — повторил я.

— Можете повысить до двадцати трех, если будете уверены, что они действуют честно. Но на наших условиях. Оплата после доставки. Через швейцарский банк. Никаких наличных, и мертвый Ворон мне не нужен. Даже раненый.

— Ясно, — сказал я, внезапно почувствовав себя очень маленьким и молодым, отправленным на задание и сомневающимся в том, что способен выполнить его. Если у них в УООК(П) это обычная работа, они заслуживают своих высоких окладов и представительских расходов. — Мне начать с установления местонахождения Сойки?

Глупый вопрос, но я отчаянно нуждался в инструкциях.

Долби хлопнул ладонью. Я снова сел.

— Уже сделано, — сказал он. Повернул переключатель на своей трещалке. Снизу донесся искаженный электроникой голос Элис.

— Да, сэр, — произнесла она.

— Что делает Сойка?

Последовала пара щелчков, и голос Элис снова вернулся в кабинет:

— В двенадцать десять он находился в кафе «Ледерер».

— Спасибо, Элис.

— Снять наблюдение, сэр?

— Пока нет, Элис. Я скажу вам когда. — Мне он сообщил: — Ну вот, готово. Отправляйтесь.

Я затушил сигарету и встал.

— Два момента на прощание, — сказал Долби. — Я разрешаю вам тысячу двести в год представительских расходов. И, — он помолчал, — не связывайтесь со мной, если что-то пойдет не так, ибо я не пойму, о чем вы, черт возьми, говорите.

Глава 2

Водолей (20 января — 19 февраля). Хорошее начало для новых деловых возможностей в необычной обстановке, которая дает шанс рискнуть.

Я пошел по Шарлотт-стрит к Сохо. Было январское утро из тех, когда солнце обнажает грязь, не поднимая температуры. Вероятно, я искал предлог отложить начало: приобрел две пачки «Галуаз», быстро опрокинул стаканчик граппы с Марио и Франко в «Террацце», купил «Стейтсмен», нормандского сливочного масла и чесночной колбасы. Девушка в магазине деликатесов была маленькой, темноволосой и весьма аппетитной. Мы уже много лет флиртуем через прилавок с моцареллой. И на сей раз снова обменялись предложениями, которыми ни одна из сторон не воспользовалась.

Как я ни тянул, но к 12.55 все еще сидел в кафе «Ледерер». «Лед» — это одна из кофеен в континентальном стиле, где кофе подают в стаканах. Клиенты, в основном считающие себя постоянными посетителями, принадлежат к числу заискивающе-грубых личностей с искусственным загаром, у которых есть полдюжины глянцевых фотографий 10 на 8 дюймов, агент и больше времени, чем денег.

Сойка сидел там — кожа, как отполированная слоновая кость, поросячьи глазки и буйная растительность на лице. Вокруг меня отскакивали рикошетом фразы светской болтовни, разрушающие репутации.

— Она великолепна в маленьких ролях, — говорила особа с крашеными волосами дорогого рыжевато-розового оттенка, и люди сыпали именами, использовали сокращенные до одного слова названия спектаклей Вест-Энда и пытались уйти, не заплатив за кофе.

Затылком большой головы Сойка касался красных тисненых обоев между объявлением, в котором клиентам не советовали рассчитывать на молочный крем в пирожных, и другим — предостерегавшим их от распространения карточек тотализатора. Сойка, разумеется, увидел меня. Он оценил мое пальто и девицу с розовыми волосами одним движением века. Я ждал, чтобы Сойка провел указательным пальцем правой руки по брови, и не сомневался, что он это сделает. Он сделал. Я никогда не видел его раньше, но знал от движения пальца до манеры бочком спускаться по лестнице. Я знал, что он заплатил по шестьдесят гиней за каждый из своих костюмов, кроме фланелевого, который по какому-то таинственному ходу мыслей портного обошелся ему в пятьдесят восемь с половиной. Я знал о Сойке все, кроме того, как попросить его продать мне биохимика за 18 000 фунтов стерлингов.

Я сел и подпалил свой плащ на каминной решетке. Одинокая особа тридцати восьми лет с предписанной контрактом ухмылкой сдвинула свой стул на три шестнадцатых дюйма, освобождая для меня чуть больше места, и еще глубже погрузилась в «Вэрайети». Она ненавидела меня за то, что я пытался к ней клеиться, а возможно, потому, что не пытался, но в любом случае причина у нее имелась. На дальнем краю столика Сойки я увидел красивое лицо Городской ласточки, вместе с ним игравшего главную роль в кинотеке на Шарлотт-стрит. Я закурил «Галуаз» и выпустил кольцо дыма. Тридцативосьмилетка втянула сквозь зубы воздух. Я заметил, что Городская ласточка наклонился к Сойке и что-то зашептал ему на ухо. Оба они смотрели на меня. Затем Сойка кивнул.

К моему столику подошла официантка — молодая женщина пятидесяти трех лет с имитацией молочного крема на фартуке. Моя подруга с «Вэрайети» протянула руку, белую и безжизненную, как некое животное, никогда не видевшее дневного света. Рука коснулась стакана с холодным кофе и забрала его у официантки. Я заказал чай по-русски и яблочный штрудель.

Если бы там сидел Чико, он наверняка нашел бы возможность воспользоваться камерой «Минокс» и посыпал бы порошком официантку на предмет отпечатков Сойки, но я знал, что пленки с Сойкой у нас отснято больше, чем у МГМ для «Бен-Гура», поэтому выжидал и понемногу поглощал штрудель.

Когда я покончил с чаем и пирогом, у меня не осталось предлогов для проволочки. Я пошарил в карманах, ища визитные карточки. Нашлась одна, гравированная, на которой значилось «Бертрам Лоэсс — эксперт и оценщик», другая — отпечатанная — с надписью «Агентство «Брайан Серк»» и «корочки» из искусственной кожи, дававшие мне право прохода на основании фабричного законодательства, потому что я был инспектором мер и весов. Ничто из этого не годилось для моей нынешней ситуации, поэтому я подошел к столику Сойки, коснулся челки и сказал первое, что пришло мне в голову.

— Бимиш, — представился я, — Стенли Бимиш. — Сойка кивнул. Словно отпаялась голова Будды. — Можем мы где-нибудь поговорить? — спросил я. — У меня есть для вас финансовое предложение.

Сойка не спеша достал тощий бумажник, извлек белый прямоугольничек и подал мне. Я прочел: «Генри Карпентер — импорт, экспорт». Я всегда отдавал предпочтение иностранным именам, считая, что нет ничего более подлинно английского, чем иностранное имя. Возможно, следует сказать Сойке. Он взял свою карточку и аккуратно толстыми пальцами с поцарапанными подушечками вернул ее в бумажник из крокодиловой кожи. Сверился с часами, циферблат которых не уступал размерами приборной доске «Боинга-707», и откинулся на стуле.

— Вы угостите меня ленчем, — сказал Сойка, словно оказывая мне любезность.

— Не могу, — ответил я. — Мне задерживают жалованье за три месяца, а представительские расходы подтвердили только сегодня утром.

Такая откровенность потрясла Сойку.

— Сколько? — спросил он. — Сколько вам дают на представительские расходы?

— Тысячу двести, — ответил я.

— В год? — уточнил Сойка.

— Да.

— Недостаточно. — Сойка ткнул меня пальцем в грудь, чтобы слово прозвучало весомее. — Попросите не меньше двух тысяч.

— Да, — послушно отозвался я, подумав, что Долби этого не выдержит. Однако на этой стадии переговоров противоречить Сойке не стоило.

— Я знаю очень дешевое место, — сказал Сойка.

Мне казалось, что в этой ситуации Сойке лучше всего было угостить ленчем меня, но это не пришло ему в голову. Мы заплатили по нашим счетам, я взял свои покупки, и затем все втроем потащились по Уордур-стрит. Сойка шел впереди. Время ленча в центре Лондона — это плотный поток транспорта и в основном такой же — пешеходов. Мы прошли мимо мрачных солдат в окнах фотостудии, бильярды-автоматы, соковыжималки для апельсинов из нержавеющей стали, у которых возились дебилы, размеренно нарезая солнечный день на длинные тонкие ломти скуки. Через страну чудес радиодеталей — от маленьких действующих конденсаторов до выпотрошенных приемников РЛС за тридцать девять и шесть. Миновали пластмассовые муляжи, дающие представление о китайских блюдах, голых девиц с большими животами и объявления «Принимаются талоны на обед», пока не остановились перед широким, пестревшим афишами входом. «Вики с Монмартра» и «Стриптиз в снегу», сообщали свежеотпечатанные объявления. «Danse de Desir[5] — нон-стоп стриптиз-ревю» и маленькие желтые лампочки распутно подмигивали в тусклом свете солнца.

Мы вошли. Сойка улыбался, постукивая Городскую ласточку по носу, а билетершу — по заду. Управляющий внимательно рассмотрел меня, но решил, что я не из центрального полицейского участка Вест-Энда. Полагаю, у меня был недостаточно богатый вид.

На мгновение я закрыл глаза, чтобы они привыкли к темноте. Слева от меня было помещение примерно на шестьдесят мест и сцена не больше камина — в полной темноте это казалось трущобой. Не хотелось бы мне увидеть это при свете дня.

На картонном просцениуме жирная девица в черном нижнем белье пела песню с дикой разнузданностью, соответствовавшей 14.10 во вторник днем.

— Мы подождем здесь, — сказал красивый спутник Сойки, и тот стал подниматься по лестнице, рядом с которой висела табличка с надписью «Барбаросса — вход только для членов клуба» и указывающей вверх стрелкой. Мы ждали — кто бы подумал, что я пытаюсь совершить сделку на сумму 18 000 фунтов стерлингов? Чесночная колбаса, «Стейтсмен» и нормандское сливочное масло превратились в вязкий бесформенный ком. Я прикинул, что Долби вряд ли спишет это за счет представительских расходов, поэтому решил подождать еще немного. Рокотали барабаны, бряцали кимвалы, щелкали и клацали цветные заставки сценического освещения. Входили и выходили девушки. Девушки худые, толстые, высокие и низенькие. Девушки разной степени одетости и раздетости, розовые девушки и зеленые, юные девушки и старые, и опять девушки, без устали. Городской ласточке это, похоже, нравилось.

Наконец он отправился в туалет, пояснив это самым примитивным вульгаризмом. Продавщица сигарет, облаченная в горсть блесток, попыталась продать мне сувенирную программку. Видал я печать и получше на бумажных пакетах для развесных продуктов, но, с другой стороны, она стоила всего двенадцать шиллингов и шесть пенсов и сделана была в Англии. Девушка предложила мне и розового суконного Плуто. Я, поблагодарив, отказался. Она стала перебирать другие предметы на лотке.

— Пачку «Галуаз», — попросил я.

Улыбалась она кривовато из-за косо наложенной помады — по всей видимости, у этой продавщицы было очень мало опыта в том, что и как надевать и наносить. Опустив голову, она поискала сигареты, потом спросила:

— Вы знаете, как выглядит пачка? — Я начал помогать ей, и, пока наши лица были рядом, девушка сказала мне с нортумберлендским акцентом: — Уходите домой. Здесь вы ничего не получите. — Нашла сигареты и подала мне. Я протянул ей десятишиллинговую банкноту. — Спасибо, — проговорила девица, не предлагая сдачи.

— Не за что, — отозвался я. — Вам спасибо.

Я наблюдал, как она совершает свое путешествие среди смутно различимой аудитории, состоявшей из заправил бизнеса средних лет. Дойдя до конца зала, она продала что-то толстяку у барной стойки. И скрылась из моего поля зрения.

Я огляделся: никто, похоже, за мной не следил. Я поднялся по лестнице. Кругом вельветин и мишурные звезды. На этой площадке была всего одна дверь — запертая. Я поднялся еще на этаж. Табличка извещала: «Посторонним вход воспрещен — только для персонала»; я толкнул распашные двери. Передо мной лежал длинный коридор. Направо четыре двери. Налево — ни одной. Я открыл первую дверь. Это был туалет. Пустой. На следующей в ряду двери висела табличка: «Управляющий»; постучав, я открыл ее. Комфортабельный офис: полдюжины бутылок с выпивкой, большое кресло, диван-кровать. Из телевизора неслось: «…начинаете чувствовать, как растягиваются и расслабляются мышцы живота…»

Никого здесь не было. Я подошел к окну. Внизу на улице мужчина с ручной тележкой раскладывал фрукты лучшей стороной к покупателям. Я прошел по коридору и открыл следующую дверь — тут находилась смешанная и сочная группа примерно из двадцати полуголых хористок, менявших свои скудные костюмы. Из динамика лились звуки пианино и барабанов снизу. Никто не завизжал, одна или две девушки посмотрели на меня, а потом продолжили свои разговоры. Я тихонько прикрыл эту дверь и пошел к последней.

За ней оказалась большая комната без мебели; окна блокированы. Из динамика доносились звуки все того же пианино и барабанов. В пол этой комнаты были вмонтированы шесть панелей из бронированного стекла. Из нижнего помещения сюда проникал свет. Я подошел к ближайшей панели и посмотрел вниз. Подо мной находился маленький столик под зеленым сукном с запечатанными колодами карт и пепельницами, вокруг стояли четыре стула, выкрашенные в золотой цвет. Я прошел в центр комнаты. Стеклянная панель здесь была побольше. Я посмотрел вниз и увидел черные прямоугольники на зеленом сукне, помеченные четкими ярко-желтыми и красными числами. Весело поблескивало красивое новое колесо рулетки, вмонтированное в стол. Никого не было видно, кроме бледного мужчины в темном пиджаке и брюках в тончайшую полоску, который во весь рост лежал на игорном столе. Он походил на Ворона, и это был именно он.

Глава 3

Водолей (20 января — 19 февраля). Возможно, вы будете слишком полагаться на намерения и идеи других людей. Полная перемена принесет вам пользу.

Другой двери в ту комнату я не обнаружил, и окно было заблокировано. Пройдя назад по коридору, я спустился по лестнице. Снова подергал дверь, как и по пути наверх; пришел к тому же заключению. Мягко подергав дверь, услышал брякнувшую задвижку. Стукнул костяшками пальцев — прочная. Я быстро поднялся наверх, в комнату с панелями. Снизу стекла будут выглядеть как зеркала, но любой в этой комнате увидит карты в руках игроков.

Я еще не предложил сделку Сойке. Если это был Ворон, я обязан заполучить его, завладеть им или как уж это там называется. Я быстро пошел в кабинет управляющего. Женщина на экране говорила: «…вместе вниз…» Я взял со стола тяжелую пишущую машинку и понес по коридору. Две девицы в микроскопических костюмах вышли из гримерной. Увидев меня, высокая обернулась:

— Берегите карманы, девушки, он вернулся.

А ее подружка сказала:

— Он, наверное, репортер.

И они, захихикав, побежали вниз. Я втащил огромную пишущую машинку в комнату наблюдений как раз в тот момент, когда в помещение внизу вошел какой-то человек. Он оказался Городской ласточкой, и теперь на отвороте его пальто из верблюжьей шерсти появилось жирное пятно. Выглядел он таким же взмыленным и озабоченным, как и я, хотя моих забот, связанных с машинкой или девушками, он не имел.

Городская ласточка был крупным мужчиной. Если он носил костюмы с плечами на шесть дюймов шире самих плеч, это не означало, что он и сам по себе не мускулист. Он подхватил обмякшего Ворона с большого стола цвета crème de menthe[6], как скаут ее величества подхватывает рюкзак, и бодрым шагом вышел в дальнюю дверь. Я стонал под тяжестью «Оливетти» и теперь выпустил ее из рук. Она прошла сквозь большое шестифутовое стекло, не нарушив его поверхности. Пространство стекла стало тусклым из-за сети трещин, а в большую круглую дыру я увидел, как пишущая машинка приземлилась точно в центр колеса рулетки и продолжила свое движение к полу — отверстие в игорном столе выражало своей формой изумление. Ногой я сбил острые края разбитого стекла, но все равно разорвал брюки, пока протискивался сквозь панель и спрыгивал на игорный стол. Я одернул одежду и пригладил прореху на брюках. Внезапно музыка в динамике прекратилась, и я услышал, как вверх по лестнице с криком побежала одна из стриптизерш.

В динамиках раздался голос:

— Дамы и господа, полиция производит проверку владения, пожалуйста, оставайтесь на своих местах…

К этому времени я пересек игорную и вышел в дверь, через которую удалился Городская ласточка с Вороном. Я сбежал по каменной лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Передо мной возникли две двери, на одной из них краской было написано «аварийный выход». Я всем телом навалился на перекладину и, приоткрыв дверь на пару дюймов, оказался в полуподвале. В десяти футах от меня на тротуаре стояли четверо полицейских в штатском. Я закрыл эту дверь и попробовал другую. Она открылась. За ней я увидел трех мужчин средних лет в деловых костюмах. Один спускал в унитаз содержимое своих карманов. Второй стоял на другом унитазе, помогая третьему вылезти в очень маленькое окошко. Видневшаяся за тем окошком верхушка синего полицейского шлема убедила меня снова подняться по лестнице. До этого, по пути вниз, я миновал какую-то дверь. Теперь я толкнул ее. Она была металлическая и очень тяжелая. Медленно открыв ее, я вышел в переулок, заставленный опрокинутыми мусорными баками, влажными картонными коробками и деревянными ящиками с трафаретными надписями на них «Не хранить». В конце переулка виднелись высокие ворота, запертые на цепь с замком. Напротив меня была еще одна металлическая дверь. Я вошел в нее и столкнулся с мужчиной в засаленной белой куртке. Он кричал:

— Еще две порции спагетти и чипсов!

С подозрением посмотрев на меня, мужчина спросил:

— Хотите поесть?

— Да, — быстро ответил я.

— Тогда хорошо, садитесь. Кофе я теперь подаю только с едой. — Я кивнул. — Я приму ваш заказ через минуту, — сказал он.

Усевшись, я пошарил по карманам в поисках сигарет. Три с половиной пачки лежали у меня в одном кармане, и четверть фунта чесночной колбасы и размякшее сливочное масло в пакете из фольги — в другом. Тогда-то я и обнаружил там новенький шприц для подкожных инъекций в черной картонной коробочке и подумал: «А что имела в виду продавщица сигарет, когда сказала: «Уходите домой. Здесь вы ничего не получите»?»

Глава 4

Я воспользовался номером экстренной связи для выхода на секретный коммутатор «Призрак» — наше отделение особого государственного телефонного узла «Федерал».

Коммутатор «Призрака» дал, как обычно, восьмидесятисекундный сигнал «номер недоступен», чтобы отсеять абонентов, набравших этот номер случайно, — затем я назвал пароль недели «День рождения Майкла», и меня соединили с дежурным сотрудником. Он связал меня с Долби. Тот мог находиться где угодно — возможно, на другом конце света. Я изложил ему ситуацию, не вдаваясь в подробности. Он, почувствовав себя виноватым, выразил радость, что я не пообщался со «сбродом с синими макушками».

— На следующей неделе вы займетесь со мной одним делом. Оно может оказаться очень непростым.

— Отлично, — ответил я.

— Я поговорю насчет этого с Элис, а пока смените-ка свои бумаги.

Долби дал отбой. Я поехал домой, чтобы съесть там сандвич с чесночной колбасой.

«Тысяча двести, — думал я, — это двадцать четыре фунта в неделю».

«Смена бумаг» — процесс долгий и нудный.

Он означает фотографии, документы, отпечатки пальцев и осложнения. Набитая госслужащими маленькая комната в Военном министерстве круглый год занята только этим. В четверг я пришел в эту комнатку на верхнем этаже здания, в отдел, возглавляемый мистером Невинсоном. Белая, в крашеной рамке табличка на двери гласила: «Документы. Реклассифицируемый персонал и скончавшийся персонал». Мистер Невинсон и его коллеги имеют высший допуск к государственным секретам любого из правительственных служащих и, как все они прекрасно знают, находятся под непрерывным наблюдением службы безопасности. Через их руки в то или иное время проходят бумаги любого важного агента, состоящего на государственной службе ее величества.

Например, возьмем появление в июле 1939 года в газете «Бернли дейли газет» моей фотографии, когда я, ученик пятого класса, победил на математическом конкурсе; на следующий год там напечатали фотографию всего шестого класса. Если вы попытаетесь сейчас найти эти номера в библиотеке, в редакции «Бернли дейли газет» или даже в хранилище Колиндейла, то обнаружите, сколь тщательно делает свое дело мистер Невинсон. Когда вам меняют бумаги, вся ваша жизнь оказывается перекопанной, как верхний слой почвы: разумеется, новый паспорт, новое свидетельство о рождении, новые пропуска на радио и телевидение, свидетельства о браке, а все старые тщательно уничтожаются. Это занимает четыре дня. Сегодня мистер Невинсон начинал заниматься мной.

— Посмотрите в объектив, спасибо. Поставьте здесь свою подпись, спасибо, и здесь, спасибо, и еще здесь, спасибо, большие пальцы рук вместе, спасибо, пальцы вместе, спасибо, теперь все вместе, спасибо, теперь можете вымыть руки, спасибо. Мы свяжемся с вами. Мыло и полотенце на картотечном шкафу!

Глава 5

Водолей (20 января — 19 февраля). Не принимайте поспешных решений относительно задуманного вами. Различие во взглядах может дать вам шанс попутешествовать.

В понедельник я прибыл на Шарлотт-стрит в обычное время. Маленький серый ржавеющий «моррис-1000» припал к обочине с Элис у штурвала. Я делал вид, что не вижу ее, когда она меня окликнула. Я сел в машину, мотор взревел, и мы отбыли. Немного проехали молча, потом я сказал:

— Не вижу мешка с влажным цементом, в который засунут мои ноги.

Она обернулась ко мне, и легкая улыбка прорезалась сквозь слой макияжа. Ободренный, я спросил, куда мы едем.

— Собираюсь посадить вас в качестве приманки в ловушку для Ворона, — сказала она.

Ответить на это было нечего. Через несколько минут она снова заговорила:

— Посмотрите на это. — Элис протянула мне суконную игрушку, точно такую, какую я отказался купить в стрип-клубе неделю назад. — Вот.

Она ткнула пальцем, не прерывая вождения, включения и настраивания радио в машине. Я посмотрел на розовую в пятнах собачку, из головы у нее лезла набивка. Я потыкал ее.

— Вы это ищете? — В руке у Элис был «Минокс». Она кисло на меня взглянула, возможно, уже во второй раз.

— Здорово же я сглупил… — признался я.

— Постарайтесь больше не делать этого, — слегка улыбнулась Элис. Если она продолжит в том же духе, то скоро весь ее макияж покроется сетью трещин.

На Воксхолл-бридж-роуд мы встали у обочины позади черного «ровера». Элис подала мне конверт из толстой бычьей кожи размером приблизительно 10 на 6 дюймов и толщиной 3/4 дюйма, запечатанный воском, и открыла дверцу. Я последовал за ней. Она велела мне сесть на заднее сиденье «ровера». Водитель с короткой стрижкой был в белой рубашке, черном галстуке и темно-синем двубортном плаще. Элис стукнула тыльной стороной ладони по крыше автомобиля — жестом конкурного всадника. Машина рванула напрямик мимо вокзала Виктория. Я открыл кожаный конверт. Внутри лежал новый паспорт, захватанный пальцами, мятый и датированный задним числом, чтобы выглядеть старым; два ключа, листок бумаги с печатным текстом, три фотографии на паспорт и авиабилет со множеством листов. Мне забронировали место на самолет компании «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн», в первом классе, один, Лондон — Бейрут. На листке с печатным текстом значилось время вылета, а также: «БA712. LAP 11.25. Международный аэропорт Бейрута 20.00. На фотографии: ВОРОН. Музыкальный автомат. Наверху. Бейрутский аэропорт. Уничтожить немедленно путем сожжения». Даты не было. К одному из ключей был прикреплен номер «025». Я посмотрел на человека на фотографиях, затем сжег бумажку с текстом и фотографии и закурил сигарету.

С Бошамп-плейс мы свернули налево, на слишком ухоженный отрезок дороги, соединяющий Мейденхед с Хэрродсом. Водитель заговорил только в аэропорту.

— Круглосуточная камера хранения через зал, — сказал он.

Я покинул автомобиль и водителя, мой ключ подошел к номеру 025 — одному из металлических шкафчиков, целые блоки которых тянулись во всю стену и работали круглосуточно. Он распахнулся, и я оставил ключ в замке. Внутри находились темный кожаный кейс и синяя холщовая сумка на «молнии», с раздутыми боковыми карманами. Взяв вещи, я пересек зал, чтобы зарегистрироваться на свой рейс.

— Это весь ваш багаж, сэр?

Она взвесила мою сумку с одеждой, взяла билет, поправила свой ремешок, захлопала ресницами и вручила мне посадочный талон.

Взяв кейс, я подошел к книжному киоску, купил «Нью стейтмен», «Дейли уоркер» и «Хистори тудэй», затем двинулся к своему выходу на посадку. Вокруг мельтешили люди, целуясь, здороваясь и выстилая путь от таможни возгласами «как мило!». В грязном, неровно подшитом плаще стоял Росс. Видеть его мне не хотелось, и это было взаимно, но на мгновение толпа соединила нас, словно независимые элементы среди множества молекулярных конструкций. Я улыбнулся ему, зная, что это вызовет у него острое раздражение.

Миновал большой, похожий на сарай зал таможенного досмотра.

Раздался звучный металлический голос:

— БОЭК объявляет вылет рейса БА712 в…

Мы прошли по бетонированной площадке перед терминалом. Вокруг самолета роились инженеры в белом и заправщики в синей униформе, с деловым видом проходя мимо полицейского из службы аэропорта. Я с лязгом поднялся по трапу.

Внутри пахло голубой обивкой и продувными обогревателями. Стюард спросил мое имя, взял посадочный талон и грязный плащ, и я прошел в передний отсек вместе с моими спутниками по первому классу навстречу такой взбудораженной бортпроводнице, словно она только что пробежала милю за четыре минуты. В узком проходе разыгрывалось нечто вроде итонского «пристенного футбола». Я направился к маленькой черноволосой девушке, явно очень скучавшей, но сидеть рядом с такими девушками дозволяется только мужчинам, снимающимся в рекламе авиалиний. Меня посадили с толстошеим идиотом весом стоуна двадцать два. Сидел он в шляпе и пальто, не отдавая их бортпроводнику. У него были коробки, сумки и пакет с сандвичами. Я пристегнул ремень безопасности, и мужчина удивленно посмотрел на меня.

— Летали раньше?

Я искоса глянул на него и кивнул, якобы погрузившись в глубокие раздумья. Стюард помог ему пристегнуться, стюард помог ему найти его чемоданчик, стюард помог ему понять, что хотя самолет летит в Сидней через Коломбо, сам он летит лишь до Рима. Стюард показал ему, как надеть и завязать спасательный жилет, как лампочка сама зажигается на воде, где найти свисток и включить сжатый кислород. Сказал, что купить выпивку до взлета нельзя. Показал, где лежат его карты, и сообщил, на какой высоте мы находимся. (Мы все еще находились на земле.) Добравшись до конца взлетно-посадочной полосы, нам пришлось задержаться, пока садился самолет рейса «Al Italia DC8», затем с ужасающим ревом мы отпустили тормоза и покатились, набирая скорость, мимо зданий аэропорта и припаркованных воздушных судов. Затем пара рывков, машина стала набирать высоту и скорость полета. Автомобили на Лондон-роуд уменьшились, а солнце тусклым светом отразилось от многочисленных зеркалец воды вокруг аэропорта. Странные замки, поместья баронов, которые видны, только когда вы находитесь в самолете. Я вспомнил их одно за другим и снова пообещал себе когда-нибудь попутешествовать, чтобы найти их.

Примерно над Гилфордом стюардесса предложила нам бесплатный алкоголь, который вместе с дополнительными шестью дюймами сиденья оправдывал стоимость билета первого класса, если вы сами платите. Чудак, разумеется, хотел чего-то необычного…

— Портвейн с лимоном.

Стюардесса объяснила, что такого у них нет. Он решил «положиться на вас, милочка, я не слишком много путешествую».

Прибыли наши напитки. Он передал мне мой бокал с хересом и настоял, чтобы мы чокнулись бокалами, как спаривающиеся черепахи, сам приговаривая при этом:

— Ваше здоро-овье. Чин-чин.

Я холодно кивнул, когда расплескавшийся херес проложил свою липкую дорожку до лодыжки.

— По усам текло, а в рот-таки попало, — пропел он, и собственное остроумие повергло его в состояние такого безудержного веселья, что в итоге лишь небольшая часть напитка совершила свое путешествие. Я вписал в кроссворд слово «стрекоза».

— В Рим лечу, — сказал Чудак. — Были там когда-нибудь?

Я кивнул, не поднимая головы.

— Я опоздал на самолет в девять сорок пять. Должен был лететь именно им, но опоздал на него. Этот-то не всегда летит в Рим, но тот, в девять сорок пять, прямой до Рима.

Я вычеркнул «стрекоза» и вписал «стрельба». Он все приговаривал: «Уж больше не заблужусь» — и пронзительно смеялся, его большое мягкое лицо собиралось складками за розоватыми стеклами очков без оправы. Я читал уже страницу соревнований в «Стейтсмене», когда стюардесса предложила мне несколько тостов размером с пенни, с копченой семгой и икрой. Толстяк спросил:

— Что мы будем есть, дорогуша, спагетти?

Мысль эта вызвала у него дикий приступ истерического веселья, на самом деле он, гогоча, повторил мне это слово пару раз. Прибыл на тележке кукольный обед; я отклонил пухлые сандвичи с колбасой, которые взял Толстяк. Съев замороженную курицу, замороженные pomme parisienne[7] и замороженный зеленый горошек, я начал завидовать Толстяку с его сандвичами с колбасой. К тому моменту, когда мы пересекли предместья Парижа, появилось шампанское. Я смягчился. Вычеркнул «стрельба» и вписал «диферамб», в результате чего двадцать один по вертикали превратился из «трепета» в «овечку». Я приходил в форму.

Мы скользили в облаках, как нос в пивной пене.

— Приближаемся к Риму — аэропорт Фьюмичино. Транзитное время сорок пять минут. Пожалуйста, не оставляйте в самолете мелкие ценные предметы. Пассажиры могут быть на борту, но во время дозаправки горючим курить запрещено. Просим не покидать своих мест после приземления. В ресторане аэропорта вас ждет легкая закуска. Спасибо.

Я случайно сбил очки Толстяка, и они упали на пол. Одно стекло треснуло, но не вылетело из оправы. Под взаимные извинения мы оказались над Вечным городом. Ясно виднелись старые римские акведуки, равно как и бумажник моего соседа, поэтому я вытащил его и предложил Толстяку свое место.

— Ваш первый взгляд на Рим.

— Когда я буду в Риме…

При этих словах я направился в туалет и услышал его пронзительный смех. «Занято». Проклятие! Я заглянул в сверкающую хромом кухню. Никого. Я юркнул в багажную нишу. Просмотрел бумажник Толстяка. Пачка пятерок, несколько засушенных листьев, две чистые открытки с видами Мраморной арки, книжечка пятишиллинговых марок, несколько грязных итальянских банкнот и карточка «Дайнерс клаб» на имя Харрисона Б. Дж. Д. и несколько фотографий. Действовать приходилось быстро. Я увидел, что по проходу медленно движется стюардесса, проверяя пристяжные ремни пассажиров, и световые табло включились. «Не курить. Пристегнуть ремни». Она меня отсюда вышвырнет. Я вытащил фотографии — три паспортных снимка: темноволосый тип, с виду похожий на симпатичного биржевого маклера, фас, профиль и три четверти. Фото были другие, но мужчина был и моим красавчиком — таинственный Ворон. На трех других снимках тоже паспортного формата — фас, профиль и три четверти — был запечатлен темноволосый, круглолицый субъект с мешками под глубоко посаженными глазами за стеклами очков в роговой оправе. Подбородок с ямочкой выступал вперед. На обороте я увидел надпись: «5 ф. 11 д.; мускулистый, склонен к полноте. Видимых шрамов нет, волосы темно-каштановые, глаза голубые». Я снова посмотрел на знакомое лицо. Я знал, что глаза голубые, хотя снимки были черно-белые. Это лицо я видел и раньше, ибо почти каждое утро брил его. Я осознал, что Толстяк — тот жирный тип, который сидел в баре стрип-клуба, когда продавщица сигарет велела мне «уходить домой».

Я сунул фотографии на место, взял бумажник так, чтобы ладонь прикрывала его, и сказал «хорошо» протестующей стюардессе. Я вернулся на место, когда закрылки опустились и самолет вздрогнул, как легкоатлет Гордон Пири, вбежавший в набитую ватой комнату. Толстяк сидел на своем месте, мой кардиган свалился вниз, на мой кейс. Я быстро сел, пристегнулся. Теперь виден был железнодорожный вокзал, и когда мы выровнялись перед приближением, меня вдавило в пружины сиденья. Я увидел южную границу аэродрома, едва мы снизились, и за ярко-желтыми топливозаправщиками «Шелл» я заметил двухмоторный, с высоко расположенными крыльями «Граммен S2F-3». Белый, с квадратными черными буквами «NAVY»[8] на хвостовой части этого символа Америки.

Колеса коснулись бетонного покрытия. Нагнувшись, чтобы подобрать свой мохеровый кардиган, я забросил бумажник Толстяка под его сиденье. Теперь я увидел аккуратный разрез ножом на крышке моего нового кейса — так и не открытого. Не длинный, любительский разрез, но маленький, профессиональный, — так надрезают куриную тушку для потрошения. Как раз достаточный для исследования содержимого. Я откинулся назад. Толстяк предложил мне мятную жевательную резинку.

— Находясь в Риме, поступай как римляне, — изрек он; его глаза смеялись за треснутой линзой.

Римский аэропорт Фьюмичино — один из этих прямосторонних сооружений в духе «современной экономики». Я вошел через главный вход, ресторан находился слева, а вверх по лестнице справа — почтовое отделение и обмен валюты. Перебирая книжки в мягкой обложке, я услышал негромкий голос:

— Здравствуйте, Гарри.

Теперь меня зовут не Гарри, но в этом бизнесе трудно запомнить, было ли у меня вообще такое имя. Я обернулся — мой водитель в Лондоне. Твердый, костлявый череп, жидкие волосы уложены поперек него с помощью «Брилкрима». Глаза черные и глубоко утопленные в лицо, как отверстия дырокола. Подбородок отливал синевой и загрубел от ветра, дождя, муссона и сорока лет тщательного бритья. Черный галстук, белая рубашка и темно-синий плащ с погончиками на плечах. Если он принадлежал к экипажу, то снял погоны и не забыл оставить где-то форменную фуражку. Если нет, то ничего удивительного в том, что он выбрал повседневную униформу экипажей всех авиалиний мира.

Глаза его двигались поверх моего плеча, непрестанно наблюдая за окружающим. Ладонью правой руки он провел сбоку по голове, приглаживая и без того прилизанные волосы.

— Девятнадцатое место…

— Это проблема, — закончил я, придерживаясь фразеологии отдела. Вид у него был глуповатый. — А вы мне теперь говорите, — раздраженно сказал я. — Он уже вспорол мой ручной багаж.

— Ну, если жестянка все еще внутри…

— Жестянка внутри, — ответил я.

Он задумчиво потер сбоку подбородок.

— Садитесь последним на Бейрут. А это, — мы оба посмотрели на кейс, — предоставьте мне пронести через таможню. — Он попрощался и уже повернулся, чтобы уйти, но вернулся, решив ободрить меня. — Мы сейчас задерживаем багаж девятнадцатому месту, — сообщил он.

Поблагодарив его, я услышал, как объявили по-итальянски наш рейс.

Колизей — гнилой зуб Рима — провалился позади нас, белый, призрачный и грандиозный. Я проспал до Афин. Толстяк на борту не появился. Я чувствовал, что устал и меня переиграли. Снова заснул.

Проснулся я, чтобы выпить кофе, когда мы пересекали коричневый берег Ливана. Из синего Средиземного моря на него набегали тонкие полоски пенных волн. Я заметил, что со времени моего первого визита сюда в пору Мидуэя II[9] появилось много высоких белых зданий. Местность вокруг прибрежного аэропорта в основном неровная, так как сразу за аэропортом поднимаются округлые зеленые горы. Все горячее, сулит неприятности и очень старое.

Вежливые, похожие на солдат служащие в форме цвета хаки безукоризненным почерком начертали в моем паспорте справа налево строчку по-арабски и проштамповали его. Я прошел таможню и паспортный контроль.

Кинув сумку с одеждой в такси «мерседес» — пропустив два перед ним, — я вышел, дал водителю несколько ливанских фунтов и попросил подождать. Это был бандитского вида мусульманин в коричневой шерстяной шапке, ярко-красном кардигане и теннисных туфлях. Я бросился наверх. Рядом с музыкальным автоматом пил кофе «водитель». Он подал мне мой кейс, тяжелый коричневый сверток, тяжелый взгляд карих глаз, крепкий черный кофе. Все это я принял молча. Он дал мне адрес моей гостиницы в городе.

Спидометр «мерседеса» стоял на отметке почти семьдесят пять, пока по широкой современной дороге мы ехали сквозь густой лес из высоких пиний в город. В отдалении на склонах гор стояли кедры, национальный символ и неизменный предмет экспорта в течение более 5000 лет. «Итак прикажи нарубить для меня кедров с Ливана», — повелел Соломон и построил из них храм. Но моему водителю было все равно.

Глава 6

Водолей (20 января — 19 февраля). Чужая предусмотрительность поможет вам удивить противника.

Видимые в просветы между широкими пластинками жалюзи желтые и оранжевые оштукатуренные здания сговорились заслонить море. Тепло, середина дня, я вижу разбойника с черными усами, который жмет на клаксон розового «кадиллака»; причина его раздражения — ребенок, ведущий верблюда, страстного любителя деревьев акации. Через дорогу двое полных мужчин сидят на ржавых складных стульях, пьют арак и смеются; примерно в футе над их головами Насеру на цветной литографии не до смеха. В кафе эконом-размеров, двери которых так ловко устроены, что полная темнота утаивает от посторонних глаз внутреннюю отделку, подают эконом-порции такого же темного кофе с экзотическими пирожными из орехов и семян, залитых медом. Посетители — турки, греки, одетые, как левые банковские интеллектуалы, — находят свои места при свете музыкального автомата, битком набитого Ивом Монтаном и Сарой Воэн. Снаружи под слепящим солнцем старомодные трамваи выплевывают проворные мишени для «мерседесов»-такси. Темнокожие молодые люди с длинными черными волосами шествуют вдоль кромки воды в трусах, в которых, пожалуй, можно было бы спрятать расческу. Подо мной на улице двое юнцов на ржавых велосипедах едут, вдвоем держа длинный лоток с пресным хлебом, и едва не падают из-за обезумевшей собаки, которая в лае изливает страх и злость. На базарах мужчины из пустыни ходят среди менял — торговцев коврами и седлами для лошадей, верблюдов и велосипедов. В номере 624 солнечный свет плотно лежит на ковре. По интеркому отеля крутят старые записи Синатры, но они проигрывают сражение с шумом кондиционера. В номере 624, который забронировал для меня отдел, имеются личная ванная комната, личный холодильник, весы, увеличительные зеркала, смягченная вода, телефон у кровати, телефон в ванной. Налив себе еще одну большую чашку черного кофе, я решил ознакомиться со своим багажом. Расстегнув «молнию» на синей сумке с вещами, я обнаружил легкий синий шерстяной костюм, пиджак из легкой жатой ткани в полоску, подержанный рюкзак, застегивающийся на «молнию» и с немыслимым количеством карманов. В боковых отделениях сумки лежали несколько новых белых и простых цветных рубашек из хлопка, пара простых галстуков — один шерстяной, другой шелковый, ремень из тонкой итальянской кожи и красные подтяжки; ох уж эта Элис, никогда своего не упустит. Мне начинала нравиться работа на УООК(П). В кейсе я нашел тяжелую жестяную коробку. Взглянул на этикетку. «WD 310/213. Бомба. Липкая». Тяжелый сверток, который передал мне мужчина в синем плаще, оказался конвертом, внутри коего находилась коричневая сумка на водонепроницаемой подкладке. Одна из тех сумок, что может лежать в кармане на спинке сиденья перед вами, когда в самолете вы ищете спички. Также сумки такого рода используют для перевозки своих маленьких «находок» экипажи самолетов, заправщики и инженеры от Рангуна до Рио. Пирожные, курица, шариковые ручки, колоды карт, сливочное масло — сброшенный за ненадобностью груз авиакомпаний. В этой лежал безударный «смит-и-вессон» со встроенным в рукоятку предохранителем, шесть заполненных патронами камор. Я попытался вспомнить правила, касающиеся обращения с пистолетами незнакомых систем[10].

В прилагавшейся коробке лежали двадцать пять боевых патронов, два запасных патронника (смазанные, чтобы крепко держать патроны) и кобура с вырезом. Входил в нее разве что ствол, и она была снабжена маленькой пружинной защелкой для жесткости. Я закрепил ремень кобуры на плече. Она села как влитая. Я покрасовался перед зеркалом, как в знаменитом вестерне «Караван фургонов», потом допил холодный кофе. Приказы поступят довольно скоро: приказы в последний раз попытаться захватить биохимика Ворона, прежде чем он окажется вне пределов досягаемости.

Дорога от Бейрута в глубь страны петляет среди гор; маленькие деревни из песчаника сбиваются в плотные группки вокруг оливковых деревьев. Красная земля сменяется камнями, а далеко внизу, на севере, лежит залив святого Георгия, где змий получил по заслугам, давным-давно это было. Здесь же, наверху, где снег лежит около шести месяцев в году, земля усеяна мелкими альпийскими цветами и желтой баптизией красильной, кое-где растет дикий лакричник. Как только перевалишь через вершины, дорога резко идет вниз, и маршрут пролегает по долине до пересечения со следующей горной цепью — Антиливаном, за которой на протяжении 500 миль, до самой Персии, нет ничего, кроме песка. Однако гораздо ближе этого, как раз вдоль дороги, находится Сирия.

Во многих местах шоссе срезает углы, и выступы гор висят почти над дорогой. В одном известном мне месте взрослый человек может, если будет вести себя очень тихо, угнездиться между двумя фрагментами скалы. Если с этой позиции он посмотрит на восток, то увидит дорогу более чем на сто ярдов; если посмотрит в сторону Бейрута, то увидит даже дальше — примерно на три сотни ярдов, и более того, с помощью бинокля ночного видения ему удастся наблюдать за дорогой, пересекающей горы. Если у него есть друзья, сидящие по обе стороны вверх по дороге, и маленький передатчик, он может переговариваться с ними. Однако ему не следует поступать так опрометчиво, а вдруг полицейское радио случайно засечет разговор. Приблизительно к 3.30 утра человек в этой позиции пересчитает все звезды, почти свалится со скалы, пытаясь ослабить боль в спине, а в глазах, при взгляде в бинокль ночного видения, у него будет двоиться. Металл передатчика до боли нахолодит ладонь и ухо, и мужчина начнет составлять список друзей, готовых помочь ему подыскать какую-нибудь другую работу, и я не стану его винить. Было 3.32 утра, когда я увидел на горной дороге приближающиеся огни автомобиля. В ночной бинокль я рассмотрел, что он широкий и катится, как американская машина. Я включил свою рацию и заметил движение выше на дороге, когда радист на том конце вызвал Долби.

— Один автомобиль, около тысячи ярдов. Других машин нет. Прием.

Долби заворчал.

Я по-военному высчитывал дистанцию, пока наконец подо мной не проплыл большой серый «понтиак», передние фары шарили по мягким обочинам дороги. Лучи прошли высоко над головой Долби. Я представил его, скорчившегося там, абсолютно неподвижного. В подобных ситуациях Долби отпускает поводья и отдается на волю своего подсознания; ему не требовалось думать — он был прирожденный хулиган. Автомобиль снизил скорость, как и следовало по расчетам Долби, и когда приблизился к нему, мой шеф выпрямился, встал в позу дискобола, прицелился — затем швырнул свой сверток неприятностей. Это была липкая бомба размером с две жестянки супа, сложенные дном ко дну. При ударе ее очень маленький заряд взрывчатого вещества выбрасывает разновидность напалма. Сгоревшие вместе с их содержимым автомобили не вызывают у полицейских такого беспокойства, как взорванные и расстрелянные. Заряд сработал. Долби почти плашмя упал на землю, несколько пылающих кусков ужаса едва не попали в него, но в основном они поразили радиатор и шины. Автомобиль движения не замедлил, и теперь Долби поднялся и бежал позади него. Наискосок — поперек дороги — мы поставили старую машину из Бейрута; человек за рулем нашей цели погиб, должно быть, от первого же взрыва, потому что вообще не сделал попытки обойти старую «симку» сбоку, но просто воткнулся в нее и протащил футов восемь. К этому времени Долби уже поравнялся с ними. Он открыл дверцу, и я услышал пистолетные выстрелы, когда он вслепую залез на заднее сиденье. Мой передатчик щелкнул, когда кто-то подключился к нему и с ужасом в голосе, забыв о соблюдении процедуры, спросил:

— Что вы делаете, что вы делаете?

На долю секунды я подумал, что он спрашивает Долби; затем я это увидел.

Подо мной на дороге находился еще один автомобиль. Может, он все время шел следом с потушенными фарами, а возможно, спустился по дороге из другой долины — из Баальбека или Хомса. Я посмотрел на этот отрезок дороги, где теперь было светло как днем; на фигуры, застывшие, как на фото, в интенсивном свете белого жаркого пламени. Я видел радиста Долби из посольства, который, в ошеломлении повернув ко мне белое лошадиное лицо, стоял, похожий в своем анораке на вожатого отряда скаутов на отдыхе. Под открытой дверцей видны были ноги Долби, и я заметил, что Саймон стоял позади него, а не бежал на другую сторону машины на подмогу. В эту самую секунду мне ужасно захотелось, чтобы этот долг выполнил кто-нибудь другой. Кто-нибудь другой, кого можно будет обвинить, и тут маленький «нэш» развернулся и, ревя мотором, помчался прочь. Но это я позволил ему подойти незамеченным, я вызвался сидеть в дозоре, чтобы не делать того, что делал Долби, — лежал на животе на раскаленном докрасна бензобаке среди людей, не имевших причин испытывать к нему дружеских чувств. Поэтому я сделал то, что должен был сделать. Сделал это быстро и наблюдать не стал. Мне хватило одной липкой бомбы — у него была непрочная крыша.

К тому времени, когда я сполз вниз, Саймон вывел машину Долби на дорогу. Сзади сидел радист, охраняя нашего единственного пленника — приятного биржевого маклера, чью фотографию имели при себе и Толстяк, и я. Человека, которого я видел лежавшим без сознания на игорном столе. Долби ушел посмотреть на «нэша», пока я блевал, стараясь, чтобы этого не заметили. Над дорогой висел тяжелый запах, хуже даже, чем от сгоревшего танка. Этот запах был особенным, запахом зла, и мои легкие были переполнены им. Два выгоревших изнутри автомобиля все еще мерцали и выбрасывали языки пламени, когда что-нибудь стекало на красный светящийся металл. Мы все сняли наши комбинезоны и бросили их в огонь. Саймон должен был убедиться, что они обгорели до неузнаваемости. Помню, я подумал, расплавятся ли «молнии», но промолчал.

Небо начало светлеть на востоке, и тишина стала хрупкой, как бывает, когда ночь сменяется рассветом. Холмы тоже посветлели, и мне показалось, что кое-где я различаю козу. Скоро проснутся деревни на земле, по которой ходил апостол Павел, и днем мужчины будут доить коз там, где ночью мы убивали.

Долби подошел на расстояние слышимости и сказал:

— Это никому не нравится.

Я ответил:

— На первых порах.

— Никогда, если они работают со мной.

Долби сел на заднее сиденье рядом с Вороном, и радист сидел, следя за ними и держа их под прицелом пистолета.

Я услышал, как Долби уверенным ровным тоном произнес: «Мне очень жаль, сэр», а затем достал один из тех крохотных тюбиков с иглой, которые во время войны входили в набор по оказанию первой помощи. Задрав рукав мужчины, Долби всадил в него иглу. Тот даже не попытался ни сказать, ни сделать что-нибудь. Сидел в состоянии шока. Долби спрятал использованный шприц-тюбик в спичечный коробок, и машина поехала — мимо поседевших искореженных останков трех автомобилей; расплавившаяся резина капала и вспыхивала на дороге. У Шторы мы свернули с Бейрутской дороги и направились по долине на север, через Баальбек. Долину охраняли стратегически расположенные языческие и римские руины. За тополями виднелись в неверном утреннем свете шесть гигантских колонн Большого храма, стоявшие, как и каждое утро, с тех пор, когда рядом с ними заплескались на ветру знамена имперского Рима. Я почувствовал, что Долби наклонился вперед над спинкой моего сиденья; он передавал мне очки с розовыми тонированными стеклами.

— Они из «нэша».

Я увидел, что одно стекло треснувшее. Повертел их в руке. Если и есть что-то более жалкое, чем собака погибшего человека, так это его очки. Каждый изгиб и отблеск принадлежали их владельцу и никому другому не будут принадлежать.

Долби сказал:

— УВМР[11]. Оба. Автомобиль посольства США, вероятно, был там, чтобы сделать то, что сделали мы. Поделом любопытным… да. Им следовало сообщить нам о своих действиях. — Он перехватил мой взгляд на Ворона. — О, не волнуйтесь за него, он в отключке.

Я вспомнил белый S2F-3 «трекер» ВМФ США в Риме и другой — в Бейруте, который был тем же самым.

Глава 7

Я увидел, как Долби откинул назад голову, его длинные волосы вспыхивали в жарком сиянии солнца. Прокричав что-то неразборчивое, он исчез за одной из гигантских гладких коринфских колонн. По сравнению с ним руины Баальбекского храма казались громадными на фоне прозрачного неба пустыни. Я вприпрыжку спустился по разбитым ступеням, и несколько ящериц, сверкнув, исчезли из виду. Этим утром Долби обгорел на солнце, и я чувствовал, как стягивается кожа у меня на носу и на лбу. Горстка песка плеснула мне на ноги, когда ветерок шевельнул пальцем над поверхностью долины. Долби приблизился, и я увидел, что он нашел кусок изразца, который в течение двух тысяч лет благополучно избегал встречи с туристами. В дальнем конце площадки, за маленьким круглым храмом Венеры стояла полукругом, слушая старого араба с белой бородой, группа американских девушек в красных блейзерах. Ясно было, что он повествует о сексуальных оргиях и обрядах, связанных с богом Молохом, хотя ветер уносил его голос. Долби теперь догнал меня.

— Пообедаем? — спросил он и по своей эгоистической привычке двинулся вперед, не дожидаясь ответа.

Тем утром мы все проспали допоздна на довольно большой вилле недалеко от Баальбекской дороги. Саймон был подполковником Королевского военно-медицинского корпуса и каким-то специалистом. Прежде ему никогда не случалось участвовать в таких трюках, как минувшей ночью. Я чувствовал себя немного виноватым за свою критическую позицию, хотя и не выражал ее. Он снова сидел там, приглядывая за человеком, который прошлой ночью был центральной фигурой в происходящем. Место для виллы выбрали обдуманно, и находилась она в ведении пожилой армянской четы, без удивления воспринявшей наш ночной приезд. Дом стоял в центре обширного сада, имеющего форму террасы. Азалии, цикламены и оливы почти скрывали U-образное здание. За домом, на открытом месте, в естественной скале, был выдолблен бассейн неправильной формы. Под чистой голубой водой в одном конце застыла в спортивной позе римская статуя, и естественный вид бассейна не портили ни кабинки для переодевания, ни шезлонги, ни зонтики или доски для ныряния. Стены дома, обращенные внутрь, были стеклянными от пола до потолка, с яркими простыми шторами, которые приводились в движение электричеством. Вечером, когда во всем доме горел свет и когда цветные огни освещали римскую статую, центральная вымощенная лоджия превращалась в идеальную вертолетную площадку, а двойные стекла отсекали большую часть шума.

Здесь, рядом с храмом воздух был ясным, чистым и мягким, а поскольку утро сообщает нечто магическое любому месту, руины казались одновременно мягкими и резкими. За века под воздействием ветров канелюры на колоннах сгладились, но их поверхность была шершавой, как пемза, и изрытой углублениями, как медовые соты. Грязный ребенок в рваных штанах и американских парусиновых туфлях гнал трех позвякивавших колокольцами коз по дороге на север.

— Сигарета, — обратился он к Долби, и Долби дал ему две.

Долби был особенно расслаблен и открыт; я счел это благоприятным для того, чтобы узнать побольше о противнике, которого мы перехитрили, и спросил про Сойку:

— Но у него-то какая история прикрытия… какова его позиция, чем он занимается?

— Он руководит или, точнее, кому-то платит, чтобы тот руководил исследовательским подразделением в Ааргау. — Долби замолчал, и я кивнул. — Вы знаете, где это находится?

— Да.

— Где? — спросил Долби.

— Не взыщите, что я не так невежествен, как вам хотелось бы. Кантон Ааргау находится на севере Швейцарии, там река Аак впадает в Рейн.

— О да, простите меня, финансовый король обязан знать Швейцарию.

— Совершенно верно, — сказал я. — А теперь продолжим с этого места — что за исследовательское подразделение?

— Ну, у них есть социологи, психиатры и статистики, а деньги им поставляют разные промышленные фонды на исследование того, что они называют «синтезированной средой».

— Теперь вы поставили меня в тупик — без особого труда.

— Неудивительно, поскольку вряд ли они сами знают, чем занимаются, но идея такова. Возьмем, например, немецкую промышленность. Немецкой промышленности веками не хватало рабочих рук, и они импортировали рабочих почти из всех европейских стран — с великолепными результатами. Другими словами, помести на немецкий завод неквалифицированного рабочего с одного из греческих островов, никогда раньше не видевшего станка, и он научится управлять им так же быстро, как рабочий из Дюссельдорфа. — Долби посмотрел на меня. — Это понятно?

— Абсолютно. Так в чем же проблема — первый сорт для западных немцев?

— В такого рода ситуациях проблем не возникает, но если западный немец строит завод в Греции и нанимает местных рабочих, то их порой не могут даже научить включать свет. Следовательно, по мнению знатоков в Ааргау, пребывание в среде, где всем известно, что они делают и делают без труда, означает: вновь прибывшие переймут то же отношение. Если же индивид окажется среди людей, которым недостает уверенности, он воздвигнет барьеры, мешающие ему овладеть рабочим навыком, — так же и остальные. Вот что означает «синтезированная среда». Для промышленности это может быть очень важно, особенно для промышленности, создаваемой в странах с сельским населением.

— Это и с нашей точки зрения может быть важно.

— У нас есть досье по этому вопросу, — сухо заметил Долби.

Вот почти все, что Долби пожелал сообщить о Сойке, но у меня было наготове множество других неофициальных тем, пока мы возвращались на виллу. Я спросил Долби о его новой машине IBM, об отчете Честеровского комитета касательно разведслужб и о том, как он может отразиться на нас, и о почти четырехмесячной задержке моего жалованья, и о том, не могу ли я получить все свои представительские средства наличными в виде небольших ваучеров вместо того, чтобы представлять счета и настраиваться на долгое ожидание, как сейчас.

В этот день Долби доказывал, что он может быть своим парнем. К брюкам из денима он надел рубашку навыпуск с короткими рукавами и старые замшевые туфли, которыми пинал любой встречавшийся нам маленький движимый предмет. Я спросил его про мистера Адема, нашего хозяина, и о нем он рассказывал гораздо откровеннее, чем когда-либо о платежах и расходах.

Долби получил его от Росса, а тот — от американского бюро по борьбе с наркотиками (Средиземноморское отделение). Адем выращивал индийскую коноплю[12] за сирийской границей, что было звеном в цепи, ведущей в Нью-Йорк. Американцы заключили с ним сделку в 1951 году, и хотя платили меньше, чем по ставкам наркотрафика, он предпочел это тюремному сроку. В результате перегруппировок в разведывательной службе НАТО в 1953 году Адем перешел в ведение Британии. Ему было лет шестьдесят пять, мягкий, с чувством юмора и лицом, как печеное яблоко. Он прекрасно разбирался в лошадях, винах и героине и обладал энциклопедическими знаниями о территории, протянувшейся от Северной Турции до Иерусалима. Если в радиусе нескольких миль ты наступал на жука, то выяснялось, что тот находится под его защитой. Роль Адема заключалась в том, чтобы поставлять информацию, и, понимая это, он не проявлял любопытства к делам своих нанимателей либо скрывал его. Зарплата Адема была буквально неограниченной, с одной оговоркой — никакой наличности. Как выразился Долби: «Мы оплатим любой разумный счет, который он представит, но сам он никогда не получает ни фунта».

— Трудно ему будет выйти на пенсию, — заметил я.

— Черта с два это осуществится, если будет зависеть от меня. Он на крючке и нужен нам.

— То есть Адем никогда не пытался перевести часть своих долгов в наличность? — спросил я, желая спровоцировать его.

Лицо Долби расплылось в широкой мальчишеской улыбке. Такие он расточал, испытывая гордость за свои ровные зубы.

— Еще как пытался! Когда мы дали Адему вертолет «Сюд авиэйшн джет», я велел ему где-нибудь полетать на нем. «Развлекись, почувствуй гордость, — сказал я. — Покатай каких-нибудь важных парней из правительства». Мне хотелось, чтобы на береговой линии видели, что он иногда вылетает в море. Если на борту появится какая-нибудь ливанская шишка, вряд ли будут поощрять расследования.

Мы дошли до покатой подъездной дорожки, и за лимонными деревьями я увидел светло-зеленый «кадиллак», в котором ранним утром Адем встретил нас в нескольких километрах отсюда.

— И что? — спросил я. — Получилось?

— Получилось! — Долби наклонил голову набок, потянул себя за мочку уха и восхищенно улыбнулся, вспоминая об этом. — В течение семи дней после получения лицензии он привез из Сирии двадцать килограммов героина. Двадцать килограммов, — повторил Долби. Его тонкие губы снова произносили эти слова: он тихо радовался самим амбициям этого старика.

— При пяти шиллингах за дозу — это куча зелени, — согласился я.

— Это был большой шаг вперед по сравнению с индийской коноплей. Кое-какие известные ему бандиты могли разделить килограмм на сто тысяч доз, и пять шиллингов — это бейрутская цена, в Лондоне она скорее десять. Пара таких полетов, и он смог бы купить Кипр для отдыха по выходным. У меня возникли проблемы, но я сказал Адему, что проломлю ему голову, если такое повторится, и в конечном счете это подействовало благотворно. Когда новость о той поставке просочилась — это неизбежно в подобном месте… что ж, люди никогда не верят абсолютно честному человеку.

Запах дгай-муши (курица, фаршированная мускатным орехом, тимьяном, орешками пинии, мясом ягненка, рисом и приготовленная с сельдереем) возбуждает аппетит. Когда мы добрались до входной двери, старик в ярко-желтой рубашке из местного шелка ковырялся на своем огороде.

— Здравствуйте, — пробормотал Долби. — Старая свинья, вероятно, выращивает свою собственную.

В столовой с высокими потолками гулял легкий ветерок. Отделка, за исключением двух красивых вышивок золотом очень старинного персидского дизайна, отражала скорее крестьянское происхождение Адема, нежели его нынешний достаток. Вытертые от времени деревянные части строения, ткани с мелким узором, огромный буфет, набитый тарелками, блюдцами, кувшинами и чашками. На стенах — ковры простой крестьянской работы, в темных тонах. Все это создавало декорации, на фоне которых разыгрывалась пищевая опера. Сначала подали самбусики (маленькие пирожки с начинкой из мяса с карри, прямо из печи). Я посмотрел на старого Адема, стоявшего в конце стола; под его носом-картошкой висели огромные седые усы; из-за редеющих волос они создавали забавное впечатление перевернутого лица. Грубая кожа Адема так загорела, что в расслабленном и серьезном состоянии вокруг рта и глаз появлялись белые морщинки; но он редко бывал серьезным.

Огромный кусок барашка Адем разрезал с помощью видавшего виды складного ножа с роговой рукояткой. Он доставал его из кармана, и тот служил ему при любой операции — от ухода за овощами до смены покрышки. Я видел, как Адем делал и то, и другое с доставляющей удовольствие привычной сноровкой. Губы его кривились от усилия рук, и каждый ломоть сопровождался широкой вспыхивающей улыбкой, обнажавшей коричневые неровные зубы.

— Хорошо? — спросил он меня.

Я ответил, чтобы он поостерегся, иначе получит гостя на всю жизнь. Я нашел верные слова. Он был прирожденным хозяином, а я, как сказал Долби, прирожденным гостем.

Днем, когда солнце достигло апогея, мы с Адемом сидели под деревьями, разговаривая и выпивая. Говорил Адем, выпивал — я. Он рассказал мне о своем дяде, который в 1928 году в одиночку убил льва всего лишь копьем.

— Вызов. Он пошел на этот лев из-за вызов. В правой руке у него было копье. — Адем поднял правую руку, сжал пальцы. — Эта рука, — он поднял левую руку, — обмотана тряпки и бинты для защиты. — Адем продемонстрировал приемы защиты. — После смерти этот лев его называют «Хамид, убийца льва». Больше он никогда не работать.

— Никогда больше не работал?

— Никогда. Человек, который убивает лев, все дают ему деньги и еду, всё, никогда больше не работать.

— Могу понять его мотивы, — сказал я. — Сейчас здесь водятся львы?

— Не здесь. Может, на севере, много раз я ходил. Много животное, много газель, много леопард, дикий горный козел… медведи. Но их все меньше каждый год. Много людей охотится.

— Как ваш дядя Хамид.

Адем посмотрел с серьезным видом, потом расхохотался.

— Не как он. Люди с ружьями. Мне это не нравится.

— Вы ездите на север на охоту? — Теперь я делал это.

— Неохота. Я еду смотреть. Я стою очень тихо, очень, очень тихо, рядом с вода, и я наблюдать, как они приходят.

— Вы никогда их не фотографируете?

— Нет, я наблюдаю. Это только для меня, не для фотографии. Только для меня и для животное.

Я представил, как Адем с ночи устраивается в засаде на суровой коричневой земле на севере и наблюдает, принюхиваясь к ночному воздуху и никогда не беря с собой ни пленку, ни пулю. Я рассказал ему о греках Ксенофонта, которые гонялись за страусами и дикими ослами. Эта часть истории ему понравилась, но приложить усилие, чтобы представить отрезок времени длиннее, чем на два поколения назад, ему оказалось очень трудно. Насколько Адем понял, Ксенофонт был современником писателя-путешественника А.У. Кинглейка.

Адем рассказал мне о попытках создать заповедники дикой природы дальше на севере и о деньгах, которые на это нужны. Когда я сообщил об этом Долби, тот сказал, что старик пойдет на все, лишь бы получить на руки наличные деньги, а я слишком простодушен, поэтому верю Адему.

Вскоре только более высокие составляющие пейзажа освещались горизонтальными солнечными лучами, и одинокая славка-черноголовка распевала свою песню на всех маленьких лимонных деревьях. Донесшееся из дома потрескивание только что разгоревшихся поленьев из древесины плодовых деревьев известило о приближении ужина. Барашек, баклажаны, лук и зеленый перец были в иерархическом порядке насажены на шампуры, приправлены и помещены в большой открытый очаг. Когда Адем замолчал, где-то в доме радио пронзило серый бархат сумерек иголкой звука.

Ровные первые такты второй части «Юпитера». Казалось, все живые существа на огромных пустынных пространствах слышали эти тревожащие звуки, от которых холодок бежал по коже. В течение тех нескольких минут, пока тональность сменялась минорной, возникли, распались и вновь сошлись, как трио на трапеции, ритм и синкопы, в этом жестоком, мертвом и одиноком месте были только я, Адем и Моцарт.

У старика в горах мы прожили три дня, затем снова появился вернувшийся из Бейрута Джон с огромным радиопередатчиком. Ему понадобилось почти три часа, но наконец он установил контакт с боевым миноносцем Великобритании, который под эгидой НАТО патрулировал ливанское побережье.

Саймон, военный врач по фамилии Пейнтер, если фамилия что-то значит в этом деле[13], редко выходил из комнаты наверху. Но когда время встречи с миноносцем назначили, Пейнтер решил, что пленник может с нами поужинать. Ворон. Кодовое имя очень соответствовало этому пленнику Ворону. Он стал тоньше и слабее, чем выглядел хотя бы два дня назад, когда Долби вытащил его из «понтиака», но был как-то по-особому добродушен. Его белая рубашка слегка запачкалась, и в своих мешковатых брюках в тонюсенькую полоску и в новом темном льняном пиджаке он походил на хозяина салона лото. Его глаза, глубоко посаженные и окруженные темными тенями, двигались быстро и нервно, и я заметил, что он неоднократно поглядывал на Пейнтера. Когда они достигли последней ступеньки, наш гость остановился. Казалось, он почувствовал наше любопытство и интерес к исполняемой им роли. Беседа наша оборвалась, и единственным звуком осталось радио наверху, настроенное на волну радиостанции «Голос арабов». Ее странные многоголосые, режущие слух звуки стали мрачным фоном этой занятной сцены. Его голос был ясным, артикуляция безупречна, как у английского управленца.

— Добрый вечер, господа, — произнес он ровно. — Добрый вечер и… э… спасибо.

Ворон включился в наше общество, как реклама виски. Долби подошел к нему с отеческим видом и повел к столу, как на званом вечере в «Будлзе».

— Очень приятно, Долби, очень приятно.

На протяжении трапезы разговор практически не выходил за пределы тем о погоде, саде или лошадях, в основном о лошадях, и старый Адем быстро закончил и пошел наверх, чтобы не пропустить прогноз погоды. Миноносец не спеша курсировал вдоль берега в сгущавшихся сумерках; зрительный контакт будет не самым простым делом, хотя, располагая топливом больше чем на три сотни миль, вертолет имел солидные пределы безопасности для поиска.

Они разместились в большом плексигласовом куполе SE-3130 «Алюэтт-2», как золотые рыбки в ожидании кормежки. Саймон Пейнтер расположился рядом с безжизненным Вороном на раскладном сиденье сзади. Долби сел на переднее левое пассажирское сиденье, выслушав несколько заключительных слов из короткой лекции Адема о том, как пользоваться радионавигационной системой «Декка». Лицо Адема стало серьезным, когда он взялся за похожий на джойстик механизм управления циклическим шагом винта. Он тревожился, как удастся посадить этот «Алюэтт» на временную посадочную платформу, которая будет не больше находящейся в передней части корабля орудийной башни, где ее в эту минуту и обустраивали. На корпусе я увидел памятку «Берегись винта» и серийный номер, а внутри кабины имелась маленькая пластмассовая панель с выгравированными на ней инструкциями на случай пожара. Слова раздвоились перед глазами, когда заработал двигатель. Как отскакивает звук выстрелов от зданий, окружающих Трафальгарскую площадь, так его звук отозвался стрекотом тысячи винтов, разрезающих воздух, стучащих по долине и эхом возвращающихся к нам. Блок питания «Турбомека» мощностью 400 лошадиных сил ожил, и тридцатифутовые лопасти несущего винта брили над моей головой лицо ночи. Сигнальные лампы приборной доски точками желтого света отразились в очках Адема, и наш необычный гость легко, как король, махнул нам вялой рукой.

«Прощай, Ворон, от тебя одно беспокойство», — подумал я.

Левой рукой Адем потянул на себя общий рычаг, при этом мягко поворачивая дроссель. Центробежная сила мотора привела обвисшие лопасти в горизонтальное положение, а стрелка тахометра медленно поползла по круговой шкале. Большие несущие винты выгнулись в ответ на перемещение Адемом «общего» и принялись вколачивать нам в уши тяжелый вечерний воздух. Словно нескладный Билли Бантер[14], аппарат проворно поднимался в воздух. Одно прикосновение к штурвалу, и хвостовой винт мягко повел вертолет в сторону, и, вырисовываясь на фоне пятичасовой щетины на подбородке сумерек, они пошли на бреющем полете при скорости 100 миль в час по направлению к морю. Всадник Адем в прекрасной форме перепрыгнул через кедры.

По дороге домой я решил попробовать в слове «диферамб» вместо «е» — «и». Тогда десять по вертикали будет «иго», а не «яго» или «ого». Теперь у меня действительно начало получаться.

Глава 8

Водолей (20 января — 19 февраля). Сохраняйте беспристрастность. Вы лучше узнаете старого друга. Избегайте деловых встреч и сосредоточьтесь на финансовых вопросах. А главное — не принимайте спонтанных решений.

Находиться в Лондоне в апреле хуже некуда, и в тот вторник мне предстояло ехать в Шеффилд, чтобы встретиться там кое с кем из наших людей. Встреча была долгой, и по вопросу о соотношении систем регистрации документов мы почти ни о чем не договорились, однако нам пообещали, что позволят задействовать их персонал на наших телефонных и телеграфных линиях. В четверг я составлял задним числом отчет о новых сведениях по Сойке, когда вошел Долби. Я не видел его с того времени, как он улетел на вертолете. Загорелый, красивый, в темно-сером костюме, белой рубашке и галстуке школы Святого Павла, который составлял часть его снаряжения при общении с личными секретарями министров обороны. Он поинтересовался, как у меня дела. На этот чисто риторический вопрос я ответил, что мне по-прежнему не выплатили зарплату за два месяца и довольствие — за три, что я все еще не уладил вопрос о дате с моим новым повышением по службе, а требование на 35 фунтов стерлингов в счет оплаты зарубежной командировки просрочено на десять с половиной месяцев.

— Ладно, — сказал Долби. — Вместо того чтобы удовлетворить все ваши требования, я возьму вас пообедать.

Насчет расходов Долби ничуть не изменился; мы пошли в «Уилтонс» и выбрали все самое лучшее. Охлажденная на льду израильская дыня была сладкой, нежной и холодной, как блондинка официантка. Морщинистые владельцы металлургических комбинатов и слабохарактерные сотрудники рекламных служб делили радости нашего общества, предоставляемые средствами, отпущенными на представительские расходы, с похожими на зомби дебютантками, которых сопровождали дядюшки в итонских галстуках. Приятное разнообразие после сандвич-бара на Шарлотт-стрит, где каждый обеденный перерыв я играл в подобие регби в компании всего двух докторов философии, трех физиков и специалиста в области медицинских исследований, мужественно выдерживая сандвич с поджаренным беконом и чашку бурды, ничем, кроме цены, не напоминавшей кофе.

За омаром Долби спросил у меня, как подвигается работа по Сойке. Я сообщил, что идет она прекрасно и я надеюсь когда-нибудь узнать от кого-нибудь, чем занимаюсь. Я вообще не запомнил бы тот четверг — разве что отличный салат с омаром и тщательно приготовленный майонез — если бы не сказанные под занавес слова Долби. Он налил мне еще немного шампанского, с треском сунул бутылку в ведерко со льдом и произнес:

— Вы работаете с той же информацией, что и я. Если не ошибаюсь, мы движемся с противоположных концов к одному и тому же выводу.

Затем переменил тему.

Однако моя жалоба на работу вслепую возымела, должно быть, некий эффект, поскольку в пятницу ко мне начали поступать сведения.

С утренней почтой пришел счет за электричество более чем на 12 фунтов и неприятное письмо на типографском бланке, извещавшее о том, что, как им известно, вышепоименованный предмет собственности Военного ведомства удерживается вами (т. е. мной) вопреки какой-то там статье Закона об армии. Его следует вернуть сотруднику, в данном случае — в кабинет по особым вопросам: Военное министерство, Лондон. Слово «вернуть» было вычеркнуто и вместо него вписано «доставить лично»; сверху было нацарапано: «личное офицерское оружие пистолет «кольт» 45-го калибра». Послание заканчивалось так: «В установленном порядке вам сообщат, будут ли предприняты дальнейшие действия». Я аккуратно отправил это в мусорное ведро под раковиной и налил себе чашку крепкого чистого кофе «Блу маунтин». Я стоял там в то холодное апрельское утро, держа в ладонях горячую чашку с кофе, и тупо смотрел на трубы, покалеченные и горбатые, на блестящие покатые крыши, на задние дворы, где высились деревья с набухшими почками и висели простыни и рубашки в цветочек. Я взвесил заманчивую мысль, не вернуть ли мое все еще не проснувшееся тело во все еще теплую постель. Неохотно включил душ.

Около одиннадцати часов утра Элис вошла в мой кабинет с треснувшей, в розочки, чашкой «Нескафе», со взглядом василиска и новой папкой с зеленым шнуром. Вручив мне все эти три предмета, забрала авторучку, которую я позаимствовал у нее неделю назад, и вышла из комнаты. Я отложил в сторону цепочку из скрепок, над которой трудился, и начал листать папку. На ней стоял обычный штамп бюро занятости и крупная надпись фломастером «14143/6/С». Отпечатанное на светло-зеленой бумаге, это было еще одно досье на человека, которого мы называли Сойкой. Я никогда раньше не видел зеленых досье, но оно имело более высокую категорию допуска к секретным материалам, чем обычные белые. Я прочел о его успехах в университете и о занятиях психологией по Юнгу (отчислен после двух лет обучения), и о безуспешной попытке пристроиться в деревообрабатывающей промышленности. Папка содержала обычное изложение карьеры Сойки до июня 1942 года, затем, вместо пробела в истории, я прочел о Сойке, в то время Христиане Стаковски, завербованном польской армейской разведкой, базировавшейся в Лондоне. Он совершил два очень рискованных путешествия на юг Польши, во второй раз самолет, который должен был забрать его, на связь не вышел. Следующее появление Сойки из ниоткуда состоялось в Каире, где он отчитался перед Польской армией, наградившей его в декабре сорок второго года орденом «Виртути милитари»[15].

Его отправили назад в Англию, где он прошел восьмимесячный курс обучения в заведении, находившемся в Хорсеме. К этому времени сеть ячеек, с которой он работал в Польше, была уничтожена, и из фотостата в досье явствовало, что контрразведка Польской армии не исключала возможности сделки Сойки с немцами. Новое письмо, датируемое маем сорок третьего года, еще больше убеждает в такой возможности, указывая, что аресты в его цепи осуществил один и тот же отдел немецкой разведки.

Польское подполье было политически неоднородно — Сойка, оказавшись членом Национальных вооруженных сил (экстремистская группа правого крыла), вероятно, заключил сделку с немецким абвером. Это сделало его героем в глазах Армии людовой (то есть Народной армии), где преобладали коммунисты, так как он ослаблял власть фашистов. Громадный тройной обман!

Затем снова пробел, и в следующий раз, в сентябре сорок пятого года, Стаковски теперь с документами польского сержанта проникает обратно в Польшу в числе солдат, освобожденных из немецких лагерей для военнопленных. В Варшаве он получает скромное место секретаря в новом коммунистическом правительстве и отчитывается перед разведкой, финансируемой — только подумать — Торговой палатой! Его отчеты касаются промышленного шпионажа, особенно отправки в Россию немецкой продукции по репарациям. В 1947 году донесения Стаковски иссякают, и в записке говорится, что он, вероятно, работает на Центральное разведывательное управление США. В то время оно завербовало в Европе много агентов в рамках «восьмилетней системы», заключавшейся в том, что агентам после восьми лет оперативной деятельности обеспечивалась небольшая пенсия и переправка в США. Там им предстояло обосноваться, чтобы спокойно наслаждаться жизнью. Европа сорок седьмого года, ориентированная на США, с энтузиазмом отнеслась к этой системе, хотя с 1955 года и до сих пор нет свидетельств о каких-либо выплатах. В 1950 году бывший сержант, получивший маленькое повышение на своей правительственной работе либо не получивший никакого, десятый секретарь в отделе лесной промышленности бежит в Англию под предлогом того, что находится под подозрением, бежит по паспорту, полученному по линии своей работы. В Англии он столь же радостно сливается с общиной поляков правого крыла, как до этого — с коммунистическим правительством.

Досье заканчивается примерно двадцатью перехваченными телефонными звонками к нему из посольства США, касавшимися в основном его деятельности в лондонских торговых банках. Посольство особенно интересовалось финансами «Общего рынка». Я отхлебнул кофе и подошел к самой интересной части из всего этого. Последний документ — на почтовой бумаге с неброским гербом. Шапка на ней Объединенной службы информации клиринговой палаты, через которую вся имеющаяся в Великобритании информация поступает в соответствующие отрасли. Многие крупные коммерческие концерны, располагающие группами промышленного шпионажа и следящие за конкурентами, должны подавать в эту службу ежемесячные отчеты. И здесь цитируется один из отчетов. В нем говорится, что сержант, или Сойка, совершенно точно не получает от русского правительства денежных сумм на регулярной основе. Его доход «очень велик, но поступает из разных источников и в разных суммах». Элис чудесным образом почувствовала, что я дочитал досье, вошла, взяла у меня из рук закрытую папку и быстро проглядела уголки страниц, наметанным глазом проверяя номера: нет ли отсутствующих? Удовлетворенная, она ровно поставила мое пресс-папье, пригладила свою бровь увлажненным пальчиком и взяла пустую кофейную чашку в розочках. Торопливыми, короткими шажочками двинулась по узкой комнате.

Я кашлянул.

— Элис.

Она обернулась и посмотрела на меня пустым взглядом. Мгновение помедлила, потом подняла бровь. Сегодня она надела плотно облегающий твидовый костюм-двойку, а ее волосы были слегка взлохмачены в парикмахерской высшего класса.

— У вас сбились набок швы.

Если я думал, что разозлю или повеселю ее, то жестоко ошибся. Почтительно кивнув, как китайский мандарин, Элис продолжила свой путь.

Глава 9

В три часа Долби вызвал меня на совещание. Оно состоялось в зале заседаний внизу. В большом красно-коричневом блестящем овальном столе отражались серые окна, за которыми моросил дождь. Электрический свет лился из удлиненного, типа люстры, светильника из тонкого, неважного качества стекла. Долби стоял перед своим креслом, обитым бедфордским кордом, у слабенького, в одну секцию электрокамина, который выглядел и ощущался миниатюрным в большом викторианском камине, где хранились начищенные латунные совок и кочерга. Висевший над головой Долби огромный портрет мужчины во фраке и с бородой почти полностью скрылся под коричневым блеском колясочного лака. Не используемые из-за их неудобства стулья с прямыми спинками стояли, как семейные слуги, по стойке «смирно» вдоль стены, оклеенной обоями с узором из сухих цветов. Высоко на стене над креплением, с которого свисала картина, тикали большие часы, унося скудный отрезок времени дневного света. Примерно без одной минуты три вошел врач Пейнтер. Долби продолжал заслоняться «Гардиан», поэтому мы кивнули друг другу. Чико уже сидел. Особых причин разговаривать с Чико у меня не было. Он пребывал в одном из тех настроений, когда без конца повторял что-нибудь вроде:

— А что же тогда насчет старого Давенпорта… вы знаете старого «Кока-Колу» Давенпорта?

Потом, если не остановить его немедленно, он расскажет мне, как получил свое прозвище.

— Значит, вы должны знать «Шмеля» Трейси…

Нет, пока о Чико хватит.

Я уселся в одно из больших кресел и начал с умным видом перебирать приходящие на ум даты и вспоминать, что в ту пору случилось. «Тысяча двухсотый — пятнадцать лет до монгольского нашествия, — написал я, — конец романской архитектуры. Четыре года до четвертого крестового похода. Битва при Хэттине означает, что на Востоке Европа потерпела поражение. — Я увлекся по-настоящему. — Великая хартия вольностей…»

— Вы не против?

Это был Долби. Все сидели, готовые уйти. Долби терпеть не мог, когда я концентрировался. Он называл это «вхождением в транс». Теперь Долби открыл совещание. Я огляделся. Пейнтер, худой мужчина лет сорока, с крысиным личиком, сидел справа от меня. На нем был хорошего качества синий блейзер, рубашка с мягким воротничком и простой темно-пунцовый галстук. Запонки в манжетах тускло отсвечивали настоящим золотом, игриво торчал платочек. Ладони у него были длинные и гибкие, белесые от сухости, какую приобретают руки врачей от чрезмерного мытья.

Напротив меня за столом расположился армейский тип. Мягкие манеры, золотая оправа очков поблескивает среди выбеленных индийским солнцем волос. Он был облачен в дешевый темный костюм фабричного пошива, с полковым галстуком. Я предположил, что это капитан или майор пятидесяти трех лет, потерявший всякий шанс на дальнейшее повышение по службе. Его серые глаза двигались медленно, вбирая окружающую обстановку внимательно и благоговейно. Большие волосатые руки держались за кейс, лежавший перед ним на столе, как будто даже здесь существовала опасность, что кто-то украдет его, прежде чем он раскроет свои странные тайны. Капитан Карсуэлл, ибо так, как я выяснил, его звали, прибыл к нам из отдела H.38 с какими-то интересными статистическими данными, сообщил Долби.

Часы продолжали тикать, прибавляя по секунде к семидесяти годам своей работы.

— Если вы служите в H.38, то должны знать «Рисовую плесень» Биллингсби, — обратился Чико к Карсуэллу. Тот посмотрел на него, с удивлением обнаружив в этой комнате идиота.

— Да, — медленно проговорил он. В его голосе явно звучала твердая нотка некабинетного начальника. — В этом отделе есть генерал-майор Биллингсби.

— Да, дядя чужака, — радостно отозвался Чико, как мог бы провозгласить «шах и мат» на Московском чемпионате мира по шахматам.

Затем Карсуэлл начал свой рассказ с таким множеством канцеляризмов, словно составлял отчет, но скоро освоился. После дела Бергесса и Маклина его отделу поручили проделать статистический анализ в связи со списком исчезнувших людей, который имелся в Скотленд-Ярде. Карсуэлл попросил разрешения сначала обработать цифры, а затем поискать закономерности, вместо того чтобы искать что-то конкретное. Потом принялся за классификацию по любому признаку, какой приходил ему в голову. Он щедро воздал должное сержанту-клерку, который помогал ему, но, думаю, именно Карсуэлл нашел в этой работе своего рода музыкальную свободу, используя чисто абстрактный ключ. В любом случае, кого бы ни приходилось благодарить, из этого выросло несколько интересных закономерностей. Находя какие-нибудь странные характеристики, они предпочитали любые комбинации среди людей, имеющих высший доступ к государственным секретам, «цифрам о пропавших людях». Без какой-либо конкретной цели они пропустили карточки через сортировочные машины, чтобы поискать любые общие черты.

Он объяснил:

— Хотя с профессиональной или географической точки зрения в отдельно взятой группе было мало схожего, существовало сходство между этими группами. Например…

Объяснял Карсуэлл долго и наслаждаясь каждой минутой этой нудятины. Только много времени спустя я понял, насколько важна выполняемая им работа.

Он представил свои изящно сделанные графики и рассказал о Б.1 (Безопасности первой степени) — важных химиках, физиках, инженерах-электронщиках, политических советниках и т. п., людях, жизненно необходимых для управления страной. Карсуэлл заметил, что группы этих Б.1 собирались вместе в определенных районах Англии, хотя те не были предназначены ни для отдыха, ни для проведения конференций.

Похищение одного из Б.1 (если он представлял собой ценность) вполне понятно. Похитив Ворона, одного из важных Б.1, Сойка подошел на волосок к тому, чтобы переправить его через границу, однако нападение нашей карманной диверсионной группы позволило отбить его. Но пока что новых похищений не произошло, и эти встречи в Британии были чем-то иным, никому из нас не понятным.

Глава 10

Водолей (20 января — 19 февраля). Вам снова понадобятся такт и осмотрительность, но настойчивость и упорный труд принесут плоды в долгосрочной перспективе. Старый друг сгладит острые углы.

Долби откомандировал Карсуэлла для работы со мной. Я добыл для него маленький отдельный кабинет, как раз достаточный для их с сержантом — Мюрреем — работы, повышение по службе до майора и хорошо сидящий на нем костюм. Я отвел его к своему портному, и мы остановились на неброском серо-зеленом мягком твиде и темно-коричневом жилете, что придало ему вид сельского сквайра, уместный для безработного офицера. Сержанта Мюррея устроил клетчатый пиджак и серые фланелевые брюки. Они усердно трудились с 9 утра до 6 вечера, затем возвращались к своим женам в Фулэм и Бромли. У меня была своя работа, но я то и дело заглядывал к Карсуэллу. Теперь он концентрировал свои усилия на Б.1 (Б.2, слишком многочисленные, принадлежали к верхушке: члены кабинета министров и т. п.), поскольку их немногочисленность позволяла прийти к каким-нибудь убедительным результатам. Даже статистик Карсуэлл со всей очевидностью сознавал, что если не найти других общих факторов, концентрироваться бесполезно. Карсуэлл и Мюррей выявили такие общие факторы, как владение двумя автомобилями, долгие отпуска, поездки в Америку, отдых в Северной Африке и т. д., но, с другой стороны, эти детали неизбежно складывались в закономерности в группе, где возраст, доход и образование имели заметное сходство. Другие поведенческие особенности объяснить было не так легко. В составе групп, концентрировавшихся в одном месте (Карсуэлл называл их «концентры»), в составе «концентров» находилось некое число людей выше среднего уровня; они входили в политическую или якобы политическую группу и все как один исповедовали цели правого крыла. Я попросил Карсуэлла составить описание одного из «концентров» и описание кого-нибудь из Б.1, исходя из имевшихся у него данных.

За последние пять лет многие из них перенесли серьезную болезнь, часто лихорадку, никто из «концентров» не был левшой, среди них обнаружилось огромное число холостяков и чуть большее — награжденных за отвагу. Показатели по частным школам и разведенным родителям не выходили за уровень средних. Я выписал все это на лист бумаги размером 10 на 8 дюймов и прикрепил его над своим столом. Я все еще смотрел на него, когда вошел Долби. В последнее время он щеголял зонтиком с серебряным набалдашником на рукоятке. Следуя своей обычной дискуссионной тактике, Долби размахивал исписанным мной листком бумаги.

— Послушайте… будь я проклят, если пропущу это. Черта с два.

Долби отодвинул наполовину съеденный поджаренный тост с яйцом и анчоусом. Фирменное блюдо из магазинчика деликатесов Уолли, располагавшегося внизу, на Шарлотт-стрит. Затем, отодвинув том SARS-SORC «Британники», «Историю полков и формы британской армии» Барнса, «Лейку-3» со 135-миллиметровым фокусным расстоянием и бутылку четыреххлористого углерода, он сумел присесть на письменный стол. Не переставая ругаться, Долби взмахнул листком перед моим носом. Прочел:

— Восемь поплиновых сорочек, белых, для сержанта Мюррея; две дюжины ирландских полотняных носовых платков для майора Карсуэлла; четыре пары замшевых туфель ручной работы, включая стоимость последней. Стоимость последней, — повторил Долби. — Что это значит?

— Последней, — ответил я. — Знаете, последней — которой сапожник швырнул в свою жену.

Долби продолжил зачитывать выдержки из моего списка расходов за месяц.

— Затем этот пункт: «На развлечения, напитки и ужин: ресторан «Мирабелл», двадцать три фунта». Что это — вы, Чико, Карсуэлл и Мюррей в… — Он сделал паузу и недоверчиво, медленно проговорил одними губами: — В ресторане «Мирабелл»! В месяц вам на расходы полагается 103 фунта. Этот перечень доходит до 191 фунта 18 шиллингов 6 пенсов. Как так?

Похоже, он ожидал ответа.

— Несколько пунктов я придержал до следующего месяца, — сказал я.

Он не засмеялся. Долби уже перестал шутить, он начал всерьез раздражаться, нервно скреб скулу и продолжал махать листком с моими расходами, так что тот хлопал в воздухе.

— Росс говорил, что вы нахал… Очень скоро вы вылетите отсюда из-за вашего нахальства. Вот увидите.

Гнев его внезапно угас, но было обидно так это оставить.

— Вы ожидаете, что во всей этой дорогой одежде мы станем есть в баре «Уимпи»? — грустно спросил я.

Долби пал под этим ударом, он даже не знал о существовании бара «Уимпи»; просто ему претила мысль, что официанты «Мирабелла» обслуживают и сержанта. Вот почему я непрерывно это делал и почему составлял список со всей доступной мне прямолинейностью. На этом этапе Долби применил известный военный маневр под названием «Тустеп Военного министерства», в основном используемый для отхода без потерь, когда противник обладает превосходящими силами. Он начал объяснять, что не было необходимости покупать вещи для Карсуэлла и Мюррея из моих представительских средств. Карсуэлл может получить свой собственный счет. Мне не особенно хотелось, чтобы и у Мюррея появился такой же счет, но я желал узнать, сумею ли склонить Долби к предоставлению такового и ему.

— Финансисты ни в жизнь не позволят сержанту, менее двух лет прослужившему на временной службе, завести расходный лист.

Я подхватил:

— Вы же знаете, что именно из-за подобных вещей они поднимают такой шум… нет, вы можете вырвать у них для него разрешение на пользование жалкой наличностью Карсуэлла, но они забывают обо всех своих рассуждениях, когда доходит до расходных листов.

Долби сидел с саркастическим видом, отгородившись им, как наушниками.

— Когда вы закончите, по причинам, ведомым только вам одному, добиваться расходного листа для сержанта Мюррея, позвольте мне сказать, что я тщательно рассмотрел данный вопрос, и оба они могут получить его.

Отклонившись назад, Долби пристроил свои замшевые ботинки на спинке единственного удобного стула в этом кабинете. Взял две книги, лежавшие на старом кейсе, который я собирался в ближайшее время утратить и заменить за счет представительских денег. Прочитал вслух надписи на корешках:

— «Экспериментальное введение в психоневрозы при личностных и поведенческих нарушениях», том первый, Лиддела и «Абреакции» Шорвона. Я видел их на вашем столе сегодня утром, но, по-моему, они не приблизят нас к Сойке. Теперь я знаю, вы несколько раздражены тем, что приходится работать с недостаточной, по вашему мнению, информацией, но мы остановимся на этом. — Он долго молчал, словно тщательно обдумывал, связать ли себя тем, что собирается сказать. Уверен, так оно и было. — Я разрешаю вам возглавить весь этот отдел, — проговорил наконец Долби. — Только не возбуждайтесь, это всего месяца на три, на самом деле меньше, если мне повезет. Вы несколько туповаты и не обладаете преимуществом классического образования. — Долби тонко развлекался на мой счет. — Но убежден, что ваши недостатки не помешают вам.

— А почему вы так думаете? Вы же так и не преодолели свои достоинства.

Беседа шла в русле нашей обычной разминки. Мы перешли к делу. Церемония передачи власти состояла в том, что Долби и Элис показали мне, как работает IBM. У меня сложилось впечатление, что определенное количество документации было удалено, но, возможно, я просто параноик. Он уезжал на следующий день, не делясь со мной, чем занимается. Я спросил его конкретно о Сойке. Долби ответил:

— Все в документах. Прочтите их.

— Я бы лучше услышал это от вас, почувствовал ход ваших мыслей.

На самом деле мне, разумеется, просто не хотелось читать эту проклятую макулатуру.

Тем не менее Долби кратко просветил меня.

— Обосновавшись в Лондоне в пятидесятом году, Сойка подрабатывал мелким шпионажем в пользу американцев. Строго говоря, мы не хотели, чтобы он занимался только экономической и индустриальной сферой, решение принимали не мы. У него была контора на Пред-стрит, и он, похоже, вполне преуспевал и без своих домашних заготовок для янки. Впервые мы заинтересовались им во время истории с Бергессом и Маклином. В служебном письме, полученном нами, говорилось, что мы не должны привлекать его в связи с этим делом. Мы ничего такого и не собирались делать, но это заставило нас обратить на него внимание…

Я перебил:

— Кто прислал это письмо?

— Послание не было письменным или устным. Я тогда еще не стал руководителем. Если вдруг узнаете, сообщите мне. Это одна из моих больших неразгаданных тайн. Но у него есть друзья наверху.

Существовал лишь один уровень, который Долби называл «наверху».

— В правительстве?

— В кабинете, — сказал Долби. — И запомните, на меня не ссылайтесь, у нас нет никаких доказательств, ничего, что могло бы связать его с какими-либо незаконными деяниями начиная с пятидесятого года. Мы проверили передвижения Сойки во время дела Бергесса и Маклина. Между ними явно прослеживается связь. Когда Маклин служил начальником канцелярии в британском посольстве в Каире, Сойка посетил Каир дважды. Хотя у нас нет свидетельств о том, что он встречался с Маклином или звонил в Тэтсфилд, где тот жил, их дорожки все же пересекаются. Двадцать пятого мая пятьдесят первого года Маклин с Бергессом поехали во взятом напрокат автомобиле в Саутгемптон. В двенадцать курсировавший по Ла-Маншу пакетбот «Фалез» отправился в круговой рейс в Сен-Мало и на Нормандские острова с Бергессом, Маклином и Сойкой на борту. Из этих троих в Англию вернулся только Сойка. Много позднее поступили два банковских чека на тысячу фунтов каждый и оба для миссис ___[16] (тещи Маклина), выписанные на «Суисс бэнк корпорейшн» и на швейцарский «Юнион бэнк» соответственно, за ними последовал еще один банковский чек, на сей раз на двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. Он был выписан на «Суисс бэнк корпорейшн» и зачислен на счет мистера Аристо в «Лондон энд Сент-Хелленик бэнк». Вряд ли мне нужно говорить вам, что мистер Аристо — это Сойка, или что нет ничего противозаконного в получении двадцати пяти тысяч фунтов. Полагаю, Сойка занимается импортом и экспортом, как значится на его визитке, но он наконец узнал, что второй по ценности товар сегодня — это информация.

— И?

— Наиболее ценны…

— Люди, владеющие информацией? — предположил я.

— Да, я тоже так думаю, но вы не дождетесь от меня этих слов на данной стадии игры.

— Был ли тот парень Ворон, которого мы захватили под Баальбеком, частью этого дела?

— Он был биохимиком, занимавшимся химическим оружием в исследовательском центре в Портоне. Но туда берут очень мало людей. Естественно, отдел по связям с прессой (служба безопасности) следит, чтобы никакие имена в газеты не попадали. Нам не нужны новые Бергесс и Маклин, вопросы в палате общин и все прочее.

— Думаете, работа, которую выполняет Карсуэлл, имеет отношение к Сойке?

— Нет, хотя деньги, которые Сойка получает за операцию Б. и М., огромны, он достаточно умен, чтобы понимать: продолжая в том же духе, он обречен. Полагаю, время от времени Сойка похищает кого-нибудь из Б.1, когда нуждается в небольшой заначке, но, конечно, не с таким размахом, о котором говорит Карсуэлл. Ему пришлось бы обзавестись туристическим автобусом и помещать рекламу в «Обзервере». На вашем месте я исключил бы Карсуэлла из своих расчетов, пока он не начнет получать что-нибудь чуть более конкретное. Парламентскому заместителю министра вы покажетесь сущим клоуном, рассуждая о… — Долби повернулся к листку бумаги, который я пришпилил к стене, — «пропавших «концентрах», переболевших лихорадкой».

Он спрыгнул с моего стола, присел и быстро сунул руку под столешницу. Выключил миниатюрный магнитофон, который я успел включить. Пошел к двери, потом вернулся.

— Еще всего одна мелочь, сотрудник секретной службы: попробуйте подстричься, пока меня не будет, и я употреблю свое влияние, чтобы вам возместили расходы!

Я слышал, как Долби спускается, тяжело ступая, по задней лестнице и кричит Чико, чтобы тот подготовил фильм, который он хочет посмотреть перед уходом. Собрав свои исторические книги, камеры и сахар, я перешел в кабинет Долби.

Что и говорить, это была самая светлая комната в здании, и, если не отходить от окна больше чем на два шага, можно читать газету.

Газет было полно. Все они приобрели благородный коричневый оттенок; на стенах висело несколько эстампов на военную тему и в хороших рамках — солдаты в красных мундирах и киверах, верхом на лошадях. Под окнами располагалась последняя игрушка Долби — невысокая серая машина IBM. Долби был молодым, амбициозным человеком, активным и агрессивным, одним из лучших моих начальников, но никто не сказал бы, что он за всю свою жизнь родил хотя бы одну оригинальную идею, однако никогда их не пропускал. Идею Долби распознавал немедленно — боролся за нее, применял, а что еще важнее, отдавал должное ее автору.

Эта машина IBM была ключом к репутации УООК(П), поскольку позволяла нам иметь архивы информации. Но никому не удалось бы сопоставить их, не настроив машину должным образом. Например, ничего не значит список из трехсот имен, ничего не значит список из трехсот номеров домов, ничего не значит список из трехсот названий улиц, городов и кипа фотографий ничего не значит. Запускаешь машину — и вдруг каждое фото обретает свой адрес. Снова запускаешь машину — и тридцать карточек отброшены, и только Долби знает, были эти тридцать стрелками-левшами, членами партии Молодых консерваторов или каменщиками, свободно владеющими мандаринским диалектом китайского языка. Долби это нравилось, машина была быстрее, эффективнее человека и делала лично его одним из самых могущественных людей в Англии.

В воскресенье я приехал в контору около десяти тридцати. Обычно по воскресеньям я на работу не езжу, но в информационной комнате была нужная мне книга. Я приехал туда около десяти тридцати и забрел в кабинет Долби. Воскресные газеты лежали поверх субботних. Крышка с машины IBM была снята, и я слышал, как возится Элис, заваривая кофе. Я сел за великолепный, из тикового дерева, полированный письменный стол Долби. Его гладкая светло-коричневая столешница напоминала своим чувственным цветом пляж в Ницце, когда он покрыт девушками, вы понимаете. В датскую тиковую столешницу были вмонтированы, как умеют это делать старые английские мастера, четыре металлических переключателя и цветные лампочки: синяя, зеленая, красная и белая. Синий переключатель позволял записать на здешний аппарат любой входящий в это здание телефонный звонок. Зеленый записывал разговоры. Белый ставил на запись все звонки, поступившие в отсутствие Долби, чтобы на следующее утро он мог их прослушать. Красный позволял одновременно вызвать всех абонентов в этом здании — никто не мог припомнить, чтобы его когда-нибудь использовали по назначению. Это произошло лишь однажды: Долби кричал по нему, требуя чернил.

Я поднял глаза. Элис стояла в дверях, держа две чашки с ивовым узором. На ней было платье в цветочек, какие любила миссис Хрущева, толстые нейлоновые чулки и туфли с ремешками. Почти женственная прическа сегодня, но это никоим образом не смягчало кислого выражения ее лица — с белой кожей и правильными чертами.

— Кофе, — произнесла она. Я не стал возражать, но приготовляемая Элис смесь из молока, теплой воды и кофейного порошка напоминала жидкость, хлынувшую из радиатора отопления.

— Очень любезно, Элис, — сказал я. — Ведь вам тоже не обязательно работать по воскресеньям?

От улыбки ее лицо сморщилось, как старая садовая перчатка.

— По воскресеньям спокойнее, сэр… мне удается больше сделать. — Поставив чашки, Элис оглядела комнату. В ней снова царил беспорядок, и она, поцокав языком, выровняла стопку газет, взяла со стула мой плащ и повесила его за дверью. — Ну как, освоили уже машину? — спросила она.

— Более или менее, — ответил я. — Кое-что в ней мне еще не понятно. Например, селектор фотографий.

Я подал ей пачку снимков с перфорированной полосой вдоль одной стороны. Элис взяла пачку не глядя, но не отрывала взгляда от моих глаз.

— Вы слишком уж честны для этой работы, — сказала она. — Пока не поздно, разберитесь-ка лучше, кому можно признаваться в своих слабостях.

Я промолчал, поэтому она добавила:

— Схожу за очками и попробую наладить фотоселектор.

Старушка Элис смягчалась на глазах. А что, если попросить ее зашить мне брюки, которые я порвал в клубе «Барбаросса»?

Карсуэлл потратил около недели на Б.1, который пострадал от кражи со взломом или от грабежа, то есть от такого способа шпионажа. Закономерности интересовали его все больше, и ему понадобился Мюррей, чтобы разобраться в них до конца. Мюррею не очень хотелось бросать свои «концентры», но теперь они искали «концентры» поменьше за весь период. То, что выглядело наиболее таинственно в смысле одной кульминации в год, теперь можно было увидеть в виде волнистой линии. Вопрос заключался только в том, какой подъем над средним уровнем считать ненормальным. Крайне неохотно Карсуэлл признался, что есть также географические показатели, которые в конкретный момент времени необычно низки в группе Б.1. Он изобразил это, нанеся сетчатую штриховку разными оттенками зеленого на разные области в соответствии с процентными показателями ниже среднего уровня. Области эти получили название эвакуаций, а временное отбытие индивида Б.1 из этого района — «эваком». Я не статистик, но все это показалось мне совершеннейшей глупостью. Карсуэлл не походил на человека, занимавшегося розыгрышами, но в этом здании только его я мог спросить об «эваке», не вызвав раздражения. Мы со стариком ладили прекрасно. Просто я не был уверен, не пытается ли Карсуэлл заготовить себе нишу освященным временем армейским способом. Пресытившись статистикой проникновений в дома, я начал подозревать, что эти двое меня дурачат. Думаю, Карсуэлл понял, что я сыт этим по горло. Во вторник я пригласил его к себе в кабинет выпить. Он выглядел немного подавленным. Быстро выпил три стакана пива, а затем начал рассказывать мне о своем детстве в Индии. Его отец настоял на том, чтобы Карсуэлл поступил в полк. Поло, охота на диких свиней, карательные акции против местного населения, которому нравилось воевать не больше, чем молодым английским аристократам, солнце, лошади, скачущие галопом по открытой холмистой местности, выпивка и ужины в столовой, другие молодые младшие офицеры, превращавшие столовую в место шумных игр. Все это составляло неотъемлемую часть жизни его отца, и когда тот умер, Карсуэлл немедленно попросил о переводе в другое подразделение. Выбрал он подразделение настолько диаметрально противоположное отцовскому, насколько мог придумать: Статистическое управление Индийской армии в Калькутте. Ни интереса, ни способностей к этой работе он не имел. Поступок Карсуэлла можно назвать тихим восстанием против его прежней жизни.

— Года два эта работа была чистой каторгой, особенно потому, что для таких инертных мозгов, как мои, элементарные вычисления медленны и скучны. Но через некоторое время я привык к скуке, поняв, что эта часть моей работы так же важна для арабесок конечного узора, как тактовые паузы — для симфонии.

Он деликатно давал мне понять, чтобы я не упрямился. Карсуэлл, наверное, единственный офицер во всей британской армии, сознательно отказавшийся от службы в первоклассном кавалерийском полку в обмен на нудную кабинетную работу, теперь приближался к шестидесяти годам, капитан, практически не имеющий перспектив получить звание майора.

Думаю, мы оба перетрудились в смысле работы. И решили пойти домой. В окно я видел магазин деликатесов, переполненный людьми в мокрых плащах. Я позвонил Мюррею и спросил, не хочет ли он подняться ко мне выпить. Мой красный телефон экстренной связи зазвонил, прежде чем я успел отключить внутренний. Телефонистка произнесла с шотландским акцентом:

— Вас вызывает ОРПП, сэр. Срочность класс четыре. Пожалуйста, объявите тревогу.

Я нажал на кнопку тревоги и включил зеленый переключатель записывающего устройства. Услышал, как телефонистка сообщает, что соединила их со мной.

Пронзительный фальцет, с обладателем которого мне уже случалось общаться, сказал:

— Здравствуйте, Отдел регистрации преступлений и преступников, Скотленд-Ярд. Говорит капитан Найтли, офицер по связям с армией.

— Да, Найтли?

Я понял, что мой вечер с исторической книгой у пылающего углем камина накрылся.

Глава 11

Водолей (20 января — 19 февраля). Не удивляйтесь, если в результате поездок в чужие дома вы почувствуете намеки на неискренность, ибо приобретете и новую дружбу.

— Нам позвонили из полицейского участка в Шордиче, сэр. Крайне забавное дельце, правда. — Все «р» Найтли произносил как «в». — Они там задержали одного парня. Дорожное происшествие. Его автомобиль поцарапал дорожный знак, как я понял.

— Да, — сказал я. — И что?

— Ну, сэр, констебль попросил у него водительские права и все такое…

— Найтли, переходите, пожалуйста, к делу.

— Так вот, сэр, этот тип в автомобиле. Данных на него в ОРПП нет, в смысле нет белой карточки, но зеленая есть. Вы знаете, это подозреваемые без зарегистрированного преступления.

— Да, знаю. Скажите, как вышли вы на эту карточку? Он сообщил свое имя?

— Нет, сэр. В том-то все и дело. Понимаете, этот тип в форме старшего инспектора городской полиции. По счастью, констебль год работал в ОРПП, запомнил его и вспомнил его лицо. Подумал, что у нас на него белая карточка, но у нас только зеленая. Она переадресована на ваш отдел и помечена звездочкой высшего приоритета. Поэтому я вам и позвонил. Что мы хотим знать, сэр, сообщить ли нам Шордичу, что есть зеленая карточка? Может быть, конечно, и карточка Интерпола. Нужен он вам? Вот что я хочу знать, сэр.

— Послушайте, Найтли. Скажите Шордичу, я хочу, чтобы этого человека задержали. Фактически я хочу, чтобы его раздели. Я хочу, чтобы они были крайне осторожны. Проследили, нет ли ампул с цианистым калием. Это может быть очень важно. Скажите начальнику, что я возлагаю на него личную ответственность за безопасность арестованного. Я хочу, чтобы его держали под замком с того момента, как вы закончите с ними разговаривать, и пусть установят за ним постоянное наблюдение. О да, и проследите, чтобы задержавший его констебль был на месте — этому копу надо тут же дать сержанта. Задержать инспектора — это не шутка, надо иметь смелость. И скажите им, что я выезжаю немедленно. Буду там еще до семи тридцати.

— Да, сэр, немедленно, сэр.

— И еще, Найтли.

— Сэр?

— Вы правильно сделали, что сразу же доложили мне, независимо от результата.

— Спасибо, сэр.

Я позвонил своему оператору на большой коммутатор, и мне подготовили черный «ягуар». Я запер IBM и магнитофон, нажал на белую кнопку, которая устанавливала телефон на автоматическую запись. Мюррей все еще не прикончил свою выпивку и спросил, нельзя ли и ему прокатиться. Твердых правил на этот счет у меня нет, поэтому я дал добро. Карсуэлл решил, что ему на сегодня хватит. Мы перешли Тоттнем-Корт-роуд и не успели дойти до угла, как нас подхватил автомобиль. Водитель был из тех гражданских, которых полиция позволила набрать нам сразу после войны, поэтому ему не требовалось указаний, как доехать до полицейского участка Шордича. Мы влились в движение по Нью-Оксфорд-стрит и дальше — по Теобалдс-роуд. Я позволил водителю включить сирену, и он свернул на правую сторону Клеркенуэлл-роуд и довел стрелку спидометра до отметки семьдесят миль в час.

Мы доехали до середины Сити-роуд, когда желтый фургончик, развозящий газеты и направляющийся на север от Мургейта, сообразил, что мы тоже не собираемся останавливаться. Водитель ударил по тормозам — колеса фургончика застопорились. Наш водитель еще прибавил газу, оставив фургону примерно с дюйм свободного пространства. Он проскользнул мимо нас — тормоза у него дымились, лицо водителя тоже. Меньше всего на данном этапе мне нужны были осложнения подобного рода.

— Осторожно, — сказал я уверенно.

— Все в порядке, сэр. — Водитель принял недовольство за нервозность. — У этих бумажных фургонов резиновые брызговики.

Я понял, почему полиция позволила нам нанять его.

Дождь теперь поливал как следует, и улицы превратились в калейдоскоп из отражений задних габаритных огней и неоновых вывесок. Когда мы подъехали к полицейскому участку, в дверях стояли трое полицейских. Я был рад, что они серьезно отнеслись к делу в том, что касалось безопасности. Водитель вылез из машины и вместе с нами вошел в участок. Вероятно, он подумал, что увидит кого-то, кого знал. Нас с Мюрреем приветствовал сержант, о котором говорил Найтли.

— Абсолютно все под контролем, сэр, — с гордостью отрапортовал он. — Сказано — сделано. Два других ваших человека ставят свою машину. Не стоило им беспокоиться…

— Два других человека? — переспросил я.

Желудок мне свело судорогой холодной боли. Я понял, что и мне не стоило беспокоиться. Когда мы добрались до него, он лежал голый, в горизонтальном положении и совершенно мертвый. Я перевернул тело. Он был сильным, красивым мужчиной лет тридцати пяти. Выглядел старше, чем когда я видел его прежде. Городскую ласточку мы могли вычеркнуть из нашего архива. Совсем как люди Сойки прямо сейчас вычеркивали его из своих списков. Было 7.33. Его форма дала какие-то зацепки… пачка сигарет, немного денег — 3 фунта 15 шиллингов 0 пенсов, носовой платок. Я тут же вызвал полицейского констебля, который арестовал его. И расспросил обо всем, что произошло.

Констебль Вини пришел с недописанным рапортом и маленьким огрызком карандаша. Этот почти лысый, плотный мужчина, возможно, спортсмен из бывших военных, несколько склонный к полноте, даже сейчас стал бы грозным противником. Редкие, седые на висках волосы, обрамлявшие очень маленькие уши, посаженные далеко назад, большой нос покраснел от вечернего воздуха, а нижняя челюсть здорово выдавалась вперед, как у охранников и полицейских, для которых ремешок шлема коротковат, чтобы протянуть его под подбородком. Под распахнутой курткой был надет плохо связанный красный пуловер с голубыми подтяжками поверх него. Держался он свободно и уверенно, как и можно было ожидать от человека, который арестовал мужчину в инспекторской форме.

Сержант позади меня заглядывал в дверь камеры, причитая: «За тридцать пять лет службы…» — так, чтобы я услышал, и до смерти переживая за свою пенсию.

Я повернулся к констеблю. Он сказал, что внешность Городской ласточки с первого же взгляда вызвала у него недоверие, но он никогда не подошел бы настолько близко, чтобы узнать его, если бы тот не задел светофор. Подумал ли он, что этот человек вышел из одного из соседних домов? Он подумал, что тот, возможно, встраивался в поток машин.

— Теперь отвлечемся от судебных порядков, констебль, — сказал я. — Лучше расскажите мне о любой смутной догадке, не думая о том, доказательна ли она. Давайте предположим, что этот человек действительно отъезжал от тротуара, выйдя из какого-то дома на этой улице. Сосредоточьтесь на этом ряде домов. Вам он хорошо знаком?

— Да, сэр, очень хорошо. Они все каждый со своими особенностями. Во многих домах никогда не задергивают или не меняют шторы в гостиных, но ведь это же английская гостиная, сэр, верно?

— Меня интересует такой дом, в котором в течение последних шести месяцев появились новые жильцы. Дом, куда входили и откуда выходили, по словам соседей, новые люди. В смысле не местные жители. Есть ли дом, стоящий совсем особняком? С гаражом, и чтобы водитель мог войти в дом прямо из гаража.

— Все дома здесь отстоят от дороги, — сказал Вини, — но один особо изолирован, потому что владелец купил незастроенные участки по обе стороны от дома. Конечно, оба дома с той и с другой стороны тоже изолированы, но только с одного бока. Номер сорок с одной стороны, там квартиры — в основном молодые женатые пары. Владелица миссис Грант. С другой — сорок четвертый, очень длинное здание, муж там работает официантом в Вест-Энде. Я встречаю его в свою ночную смену примерно с двух до двух тридцати. Я знаю, что мистер Эдвардс из автомагазина сделал предложение насчет одного из этих участков. Мы постоянно привлекаем его за помехи. Он ставит свои машины на дороге. После того как мы ежедневно штрафовали его почти целую неделю, он пришел к сержанту. Думаю, на самом деле он сказал нам о покупке участка, желая показать, что пытается что-то сделать. Но в любом случае они не продаются. Если подумать, это единственный дом, никого из обитателей которого я не могу вспомнить. Они вели там большое строительство. Наверное, разгораживали на квартиры. Где-то в феврале. Но табличек «сдается» нет. Ну, это и не обязательно, достаточно пустить слух.

— Вы попали в точку, констебль. Я куплю ваш большой уединенный дом с переделками.

Найтли позвонил в участок и поставил всех на уши, узнав о том, что случилось. Мюррей слышал высокий голосок Найтли, повторявший:

— Убийство? Убийство? Убийство в полицейском участке?

То, что исходило, как голос Найтли, из ОРПП, беспокоило их гораздо больше, чем все, что мог сказать я.

Я попросил их сделать все положенные проверки на отпечатки пальцев и на фотороботы на основе описаний внешности двух мужчин, но соответственно установкам Сойки вряд ли они наследили так, чтобы оставить после себя заведенные дела или отпечатки пальцев. То, что констебль узнал Городскую ласточку по фотографии, которую однажды видел в ОРПП, было редкой удачей. Я повернулся к констеблю Вини, который принес мне чаю из столовой. Он стоял в расстегнутой форменной куртке, ожидая и предугадывая мои дальнейшие действия.

— Покажите, пожалуйста, на карте, — сказал я. — А потом мне понадобится поговорить по телефону конфиденциально… по линии шифрованной связи, если возможно.

С информационной комнатой Скотленд-Ярда соединили через несколько секунд.

— Полицейский участок Шордича. Я хочу поговорить с сотрудником уровня безопасности три-аш или выше, представляю УООК(П).

— Подождите на линии, сэр.

Лампочка без абажура ярко отсвечивала на стенах, выкрашенных блестящей кремовой краской. Через закрытую дверь слабо доносилась песня «Маленький отель» — в столовой работало радио. Мой чай стоял на обшарпанном письменном столе, и я нервно теребил старую гильзу от снаряда, превращенную в подставку для письменных принадлежностей. Наконец в телефоне защелкало, и информационная комната Скотленд-Ярда вернулась на линию.

— Говорит старший инспектор Бенбери, управление уголовных расследований.

К счастью, я знал «Наручники» Бенбери с давних времен. Это избавило от многословного обмена кодовыми словами. Точнее, избавило бы, если бы Наручники не настоял на соблюдении всей процедуры. Мне нужно было тридцать сотрудников, не меньше пяти из них вооруженных, и четыре машины без полицейских опознавательных знаков.

— Все простые машины в гараже в Ричмонде, — сказал Наручники.

— Тогда позаимствуйте частные автомобили у своих полицейских. Обратитесь в центральный полицейский участок Вест-Энда, у них там есть большие автомобили. — Мой сарказм не дошел до Наручников, он продолжал держаться ровно и предупредительно. — Мне нужна одна машина с радиосвязью. Я буду инструктировать их на маршруте. Добавьте пару приставных лестниц с крюками и фомку. Скажите своему представителю по связям с общественностью, что я хочу «полной секретности», и поставьте на радиосвязь человека, который не станет трепаться. Это все, шеф. Перезвоните мне, когда они будут в пути… скажем, через тридцать минут.

— Нет, примерно через час.

— Не пойдет, шеф, это уровень безопасности три-аш. Если не можете работать лучше, я попрошу у властей разрешения задействовать моих солдат.

— Что ж, попытаюсь через сорок минут.

— Спасибо, шеф. До встречи.

Это было в 19.58.

Я поднялся наверх. Мюррей стоял, склонившись над большим, потертым от времени столом вместе с пожилым констеблем, сержантом и инспектором с аккуратно подстриженными усиками. Я спросил у сержанта, кто такой инспектор. Никого это особо не обрадовало, но мне уже было не привыкать к щелчкам по носу. Мюррей придумал разумный способ проникновения в дом 42 по Акация-драйв. Он раздобыл фото этой улицы, нарисовал диаграмму высоты садовых оград и наметил места для размещения двадцати пяти человек. Также Мюррей мягко намекнул, что его ранг значительно выше сержантского. Инспектор считался с его предложениями, а сержант говорил: «Да, сэр, хорошо, сэр, очень хорошо, сэр». Я сказал полицейским, что они, если хотят, могут поехать со мной, но объяснил: поскольку операции мной придана степень «полной секретности», любая утечка информации даст право на обвинение в разглашении государственной тайны.

С помощью карандаша с цветными выдвигающимися стержнями Мюррей внес дополнительно пять человек; затем мы постояли вокруг стола, выпив еще по чашке сладкого чая. Столовая к этому времени сориентировалась на начальство. Мне досталась чашка с узором из ласточек и такое же блюдце, а также ложка. Мюррей счел этот момент подходящим, чтобы спросить насчет своего денежного довольствия. Ему задолжали почти за три месяца. Я пообещал сделать что смогу.

В 20.21, постучав в дверь, констебль доложил, что автомобиль военной полиции въехал на задний двор, водитель спрашивает «мистера» Мюррея. Мюррей пояснил, что, по его мнению, радиофицированный «Чемп» «может быть полезен». Мы с Мюрреем пошли вниз выяснить, удастся ли настроить радио на волну Скотленд-Ярда. Мюррей сказал мне, что, получая машину военной полиции, мы автоматически получаем револьвер с патронами и то, что он назвал «другими полезными вещами». Образ Мюррея настолько расходился с тем, который у меня сложился, что я решил на следующий день повторно проверить его допуск к секретной работе.

Глава 12

Акация-драйв была широкой влажной улицей в одном из тех районов, где пригороды украдкой ползут по направлению к Центральному Лондону. Покрытые коркой сажи изгороди разрослись почти так же высоко, как и чахлые деревца внутри своих железных клеток. Тут и там грязная тюлевая занавеска пропускала тусклый свет 40-ваттовой лампочки, сливавшийся со слабым светом уличных фонарей.

Мы подождали, пока последние два человека займут свои места. Где-то на улице открылась дверь, выпалив во мрак желтым лучом света. Мужчина в матерчатой кепке приподнял чехол из серебристой ткани, укрывавший автомобиль. Выяснилось, что это не тот, который он ищет. Он задрал серебристую юбку следующей машины. На третьей оказался нужный номерной знак. Мужчина уехал по улице, которая теперь снова превратилась в темный и молчаливый автомобильный морг.

Двое ворот дома номер 42 соединялись полукруглой подъездной дорожкой из хрустящего гравия. На верхнем этаже светилось одно очень маленькое оконце. «Чэмп» подобрался к дому ближе всех частных автомобилей, задействованных полицией. На заднем сиденье военный полицейский слушал переговоры сотрудников в штатском, размещавшихся на заднем дворе. Он показал нам «добро», сложив в кружок большой и средний пальцы руки. Мы с Мюрреем решили штурмовать окно в боковой стене дома. Городская полиция должна была разобраться с описанием сигналов, которые мы подавали им фонариком. Мюррей вооружился фомкой, а я взял лист коричневой бумаги, намазанный светлой патокой из полицейской столовой.

Захрустел под ногами гравий, и мигающие разноцветные огоньки самолета завибрировали на фоне облака. Дождь почти прекратился, но дом влажно блестел. Территория была обширной, и, перейдя дорожку, мы оказались в огороде, тянувшемся вдоль дома. В туфлях у меня захлюпало, когда влажная высокая трава намочила мои ноги, брюки и носки. Мы постояли у теплицы, сквозь стекла которой луна играла в театр теней, превращая горшки, фасоль и цветы в мифических чудовищ. Каждые несколько секунд дом изменял свой характер, в один момент становясь зловещим и мрачным, в другой — невинным жилищем законопослушных граждан, которое вот-вот подвергнется нападению моей частной армии. Светящиеся часы показывали 21.11. Я увидел, как в дальнем конце сада шевельнулся один из полицейских. Ветер стих, и теперь, когда самолет пролетел, все казалось очень спокойным и тихим. В отдалении я услышал шум поезда. Я же, увы, стоял здесь, с промокшими ногами, негромко чавкающими в грязи. Я почувствовал, как Мюррей коснулся моего локтя холодным металлом фомки. Оглянувшись, я обнаружил, что он делает вид, будто это вышло случайно. Намек я понял. Боковое окно располагалось выше, чем это выглядело с дороги. Дотянувшись до него, я расправил на стекле липкую коричневую бумагу, и немного патоки натекло мне на запястье. Мюррей подсунул фомку под оконную раму, но она держалась крепко. Окно слева было забрано решеткой, поэтому он ударил фомкой по заклеенному коричневой бумагой стеклу. Приглушенный патокой треск, и затем разбитое стекло упало внутрь, повиснув на коричневой бумаге. Пока Мюррей возился с замком, мы в замедленном темпе исполняли на клумбе чарльстон. Окно распахнулось, и Мюррей нырнул туда головой вперед. Я увидел подошвы его туфель ручной работы (восемнадцать гиней) с наклеенными треугольничками ценников, так и оставшихся под подъемом. Сунув ему в руку армейский пистолет, я двинулся следом.

Лунный свет проникал в маленькую гостиную: мебель старая и удобная, в камине установлен электрокамин с пластмассовыми поленьями, а на диване разбросана какая-то одежда. Внезапно громко пробили часы. Мюррей прошел в коридор. На лестнице кто-то уронил листы голубой линованной писчей бумаги. Я знал, что дом пуст, но мы крадучись продолжали обход до 21.28.

Все полицейские, за исключением двух, которых оставили присматривать за домом, расселись по машинам. Игорный клуб, объяснили мы им, распустили в последнюю минуту. Мы с Мюрреем прошли по улице, чтобы выпить «кофе» в одном из дворцов «Эспрессо» — резиновые растения и такие же булочки. Угрюмая молодая официантка, обмахнув вонючим кухонным полотенцем стол, сказала: «Два каперчини», — затем вернулась к трем молодым людям в черных куртках из искусственной кожи и в джинсах с настоящими заклепками, чтобы продолжить разговор о мотоциклах.

Глава 13

Водолей (20 января — 19 февраля). Обратите особое внимание на обеспечение страховки. Романтическое увлечение может помешать выполнению обязательств перед обществом.

Мы с Мюрреем поговорили обо всем, кроме работы. Будь этот высокий, с развитой мускулатурой мужчина на несколько лет моложе, он стал бы героем Джона Осборна. Мюррея с его крупным, квадратным и костлявым лицом легко было представить как полковым старшиной, так и лидером стихийной забастовки.

Действовал он умело и реагировал на приказы таким образом, что почти открыто критиковал свое начальство этой самой эффективностью. Он напомнил мне одного из тех сержантов, которые муштруют будущих офицеров. Волосы у него плотно прилегали к шишковатому черепу. Глаза Мюррея, тонкие щелочки, окруженные морщинками, словно он постоянно щурился на яркий свет, улыбались без вызова. В отличие от Чико улыбка Мюррея не свидетельствовала о стремлении присоединиться к другим людям — она подчеркнуто отделяла его от них. Мы поговорили о Бертольде Брехте и Указе 1937 года об огнестрельном оружии. Мюррея позабавило, что я прощупывал уровень его знаний. Армия мирного времени ему не нравилась, и это я понял: в ней не было места для человека, носившего в кармане томик Кьеркегора в мягкой обложке. Сержанты пытаются разговаривать, как офицеры, а офицеры — как джентльмены, сказал он. В столовой полно мужчин, которые все выходные просиживают в кино и возвращаются с рассказами о вечеринках в загородных домах у реки.

— В георгианских домах, — уточнил Мюррей, а он обожал красивые здания. — Единственные георгианские дома, в которых они когда-либо бывали, — это дома времен Георга Пятого вдоль окружного шоссе.

К тому времени, когда мы вернулись в дом 42, отпечатки пальцев там сняли, фотографы выполнили свою работу и прибыли Чико и Росс. Россу не понравилось мое внезапное возвышение, и свой отдел он задействовал, вероятно, через Найтли. Чико в твидовом полупальто походил на букмекера. Я обратил внимание, что на подбородке у него снова высыпали прыщи, которые я называл «икорной сыпью». Он и Росс крутились в теплице, когда мы подошли. Я услышал слова Росса:

— У меня они вообще не вышли, думаю, были ранние заморозки.

Чико что-то возразил, сославшись на своего садовника, затем мы все двинулись в дом номер 42.

Если судить по комнатам первого и второго этажей, более нормального дома нам не найти. Старая поломанная мебель, лысые ковры и засаленные обои. В ультрасовременной кухне имелся отличный запас продуктов, как свежих, так и консервированных, и приспособление, которое измельчало отходы и смывало их в канализацию. Ванная комната наверху необыкновенно хорошо оснащена для Англии — душ, весы, розовое зеркало и мощное рассеянное освещение. В одной комнате на первом этаже, оборудованной под контору, стояла в углу деревянная телефонная будка со стеклянными окошками и маленьким устройством, вмонтированным в диск телефона. При включении оно не позволяло телефоном пользоваться.

На полках осталось несколько книг: Тезаурус Роже, руководство по бизнесу, толстый фолиант в синем переплете, французское издание «Планов крупных городов мира с основными дорогами и выездами», «Дорожный атлас Автомобильной ассоциации», железнодорожное расписание и словарь Чэмберса.

Картотечные шкафы были настолько новыми, что краска скрипела. Внутри лежали несколько сотен пустых картотечных карточек. Я вышел в оклеенный обоями в розочку коридор и поднялся наверх. Обычную лестницу между вторым и третьим этажами убрали. Дешевая некрашеная деревянная лестница упиралась в тускло освещенный четырехугольник в потолке. Мюррей и Чико уступили мне в деле восхождения. Росс находился внизу, все еще проверяя телефонные книги на предмет подчеркиваний, пометок и отсутствующих страниц. Я шел по растрескавшейся лестнице. Когда моя голова поднялась над уровнем пола третьего этажа, я увидел то, о чем говорил полицейский фотограф. Свет нескольких голых 25-ваттовых лампочек падал на неровный деревянный пол. Тут и там оштукатуренные стены были серьезно повреждены и виднелась кирпичная кладка, закрашенная неподходящей клеевой краской. Я поднял свои четырнадцать стоунов в люк и усилил тусклое освещение своим фонариком. Заглянул в каждую из деревянных комнатушек. В некоторых имелись окна с видом на вымощенный булыжником внутренний двор — центральную часть дома, выстроенного в виде полого квадрата. Окна, выходящие на улицу, были полностью заложены кирпичом. Чико с горящими глазами поднялся ко мне: в одной из комнат он нашел пару спортивных тапочек, бело-голубых, десятого размера, и у него появилась теория насчет этого дома.

— Маленький частный зоопарк, сэр. Тетя моего двоюродного брата, герцогиня Винчестерская, разрешила ему построить такой, сэр. Жутко интересно. Вот это комната, где готовят еду, сэр. Эти надраенные ведра, сэр, все до ужаса чистые. Я помогал ему в течение многих выходных, сэр. Потом однажды у нас была там потрясающая вечеринка. Жаль, вас там не было, уверен, вам понравилось бы.

Кадык Чико выпячивался все сильнее по мере того, как все пронзительнее становился его голос.

Я пытался выполнить самую трудную работу, о какой когда-либо слышал. Помогали мне розовод-любитель внизу и беженец с королевской трибуны. Отличная команда для противостояния вооруженной и готовой к войне половине мира.

— Это прямо как зоопарк моего друга, сэр.

Конечно, в пользу мнения Чико говорило многое. В мрачной, похожей на камеру комнате, где мы стояли, имелась маленькая плита, топившаяся коксом, железная дымовая труба уходила в стену. В углу высилась стопка старых армейских сковородок. Полы были отскоблены добела. Сквозь немытое окошко я посмотрел на блестящий внутренний дворик, на грубые оштукатуренные стены с выбоинами и трещинами и на стенные лампы, забранные металлической сеткой.

— В точности как у моего друга, сэр.

Тот, чьим другом был Чико, не нуждался во враге. Я кивнул.

Дождь судорожно хлестнул по оконному стеклу, и еще один самолет проложил путь по влажному, затянутому облаками небу. Я попытался его разглядеть, но оконная рама позволяла смотреть только вниз. Я прошел по коридору и за тяжелой деревянной дверью увидел самую странную комнату в доме.

Это было одно из самых больших помещений — примерно 20 на 25 футов. В центре на полу стоял тяжелый металлический резервуар для воды 8 на 8 футов и высотой 5 футов. В нем было на четыре фута воды. Пол — небрежно застелен водонепроницаемой тканью.

— Там что-то есть! — закричал Чико.

Он ковырял в воде подобранной в саду палкой. Полиции понадобился почти час, чтобы извлечь со дна резервуара все части магнитофона и какие-то ремни. Внизу находился кинооператор с Шарлотт-стрит и два человека из судебной лаборатории Управления уголовных расследований, и я решил отдать им это место на несколько часов.

Птицы проснулись, и виднелась тонкая полоска сырого рассвета, когда я налил себе чашку кофе «Блу маунтин» со сливками и отправился в постель, имея перед Элис задолженность по служебным запискам и все же найдя время перевести пятерку Адему на его охрану фауны. С моей точки зрения, я тоже был фауной.

Принимая на следующее утро душ, я по-прежнему чувствовал себя усталым. Я выбрал подходящий темно-серый в полоску костюм из шерсти и нейлона, белую рубашку к нему, носовой платок в кармашек, простой коричневый галстук и коричневые туфли в качестве бунтарского штриха. Надо отдать в починку те коричневые брюки.

В такси я прочел «Стейдж». Мы регулярно помещали маленькое рекламное объявление, чтобы держать Долби в курсе событий. Оно гласило: «Гастролирующая труппа «СОЛО». Девушки-танцовщицы (военный номер), очень высокий мужчина для мимических ролей для определенных городов Мидленда. Присылайте подробные фотографии. Новый спектакль в Лондоне уже укомплектован. Крайне нуждаемся в сценариях. Звоните мисс Варли. Долби кастинг».

Элис поддерживала контакт с Долби, находившимся в зоне активных действий, но даже без хозяйской шифровальной книги было совершенно ясно, что она действует независимо от меня. Такси свернуло в Скотленд-Ярд. Комиссар полиции занимал очень большую угловую комнату. Кожаные кресла здесь были старые и блестящие, но отделка отличалась яркостью и вкусом. На одной стене доминировал эстамп Стаббса в дорогой раме, изображавший мужчину и лошадь; под ним потрескивал и вспыхивал на сыром угле открытый огонь. В окно со множеством переплетов виден был ползущий по Вестминстерскому мосту транспорт. Крепенький черный буксир тянул по маслянистому потоку воды караван из груженных землей барж, а подо мной на набережной коротышка в рваном мокром плаще пытался засунуть сложенный велосипед в багажник такси. Комиссар распространялся насчет этого дома. Он обладал начальственными манерами того рода, по которым трудно сказать, какая именно деталь заставила его страдать и заставила ли вообще. Он в третий раз завел речь про несправедливость — в его устах это слово звучало иронически — того, что Шарлотт-стрит даны неограниченные фонды. Я дважды сказал ему, что мой кабинет уместится у него под столом, а вид из моего окна открывается на засиженный мухами магазинчик деликатесов. На сей раз я позволил ему произнести всю речь целиком, не перебивая, а сам выкурил за это время две сигареты. Помедленнее он заговорил, дойдя до того, что мы бесплатно использовали ОРПП и лабораторию научно-судебной экспертизы, не получив права на обыск, и как мало я знаю об этом. Если бы этот старик знал половину того, что было известно Долби, он спятил бы. Я немедленно принял твердое решение урезать участие Чико в том, что касается наших незаконных действий. Он, несомненно, был самым болтливым и не самым деликатным. Комиссар вторгся в мои грезы.

— Этот ваш парень, темноволосый такой, хорошо говорит.

Я похолодел.

— Мюррей? — с надеждой спросил я. — Сержант Мюррей… специалист по статистике. Он был в том доме прошлой ночью?

— Нет! Нет! Нет! Молодой парень… э… ну… э…

Я подсказал скучным голосом:

— Чилкотт-Оукс, Филлип Чилкотт-Оукс.

— Да, очаровательный парень, совершенно очаровательный… это он. — Комиссар впервые улыбнулся и заговорщицки нагнулся ко мне. — Учился в школе с моим младшим! — сказал он.

Паб через дорогу только что открылся. Я принял пару «Дюбонне» с «Биттер лемон». Какие у меня шансы, если, с одной стороны, я имею дело с коммунистами, а с другой — с истеблишментом: и те, и другие обходили меня на каждом шагу.

Глава 14

Водолей (20 января — 19 февраля). Позвольте вашей голове управлять вашим сердцем. Держитесь подальше от споров и дома, и на работе.

Вторник был днем летнего большого эха. Я слышал соседского черного эрдельтерьера, а они — мой FM-приемник. Я разобрал письма, лежавшие на коврике под дверью. Отдел подписки «Таймс» сообщил, что я упустил шанс всей моей жизни. Старшая сестра матери сожалела, что меня нет в Женеве, я тоже сожалел, но только не о том, что тетка моя была там. Письмо из Военного министерства подтверждало мое увольнение из армии и сообщало, что я не подлежу призыву на военные сборы, но подпадаю под действие Закона о государственной тайне в отношении информации и документов. Молочник просил пораньше заказать сливки перед праздником и спрашивал, не пробовал ли я «Чокко», новый шоколадный напиток, по которому все сходили с ума.

В конторе я начал разбирать бумаги из запирающегося лотка входящей корреспонденции. Что-то такое про микрофильмы с документами по химическому оружию. Министерство обороны США было совершенно уверено, что инженер из БОЭК ими приторговывает. Я пометил его для особого отдела Протокола доступа к каналу связи. Сотрудник по связям с общественностью из Скотленд-Ярда не имел претензий по событиям вокруг этого дома, но сообщал, что пресса что-то пронюхала. По словам Элис, он звонил дважды, и она спросила, что ему ответить.

— Пусть скажет газетчикам, что судья Высокого суда, член совета министров и два газетных магната смотрели порнофильм, но если они правильно разыграют свои карты, мы не отдадим этот материал Ай-ти-эн.

— Хорошо, сэр, — отозвалась Элис.

Эксперты прислали отчет об этом доме. Я быстро пробежал его: «Дорожная пыль, пятна на полу, возможно, кровь, очень старые, вероятно, от бомбежек военного времени».

Отпечатки пальцев — их много, в основном мои, а также неидентифицированные, их проверяют по единой картотеке отпечатков и картотеке «мест преступления» (где другие неидентифицированные отпечатки рассортированы по местам их обнаружения).

На три часа у меня была назначена встреча с Россом. Теперь, когда я принял на себя руководство вместо Долби, это стало одним из моих еженедельных суровых испытаний. Я послал за сандвичами — сливочный сыр с ананасами и ветчина с манговым чатни. Магазин деликатесов сделал их на ржаном хлебе. Десять минут я потратил, выбрасывая в пепельницу семена тмина, пока не появился Чико, тогда я проглотил последний кусок — с семенами и всем остальным. Он положил на стол бобину с 16-миллиметровой пленкой и остался, чтобы поболтать. Я поворчал на него в духе страдающего язвой желудка богатея и кивнул, и он в конце концов ушел.

Долгое время я сидел, уставившись в свой «Нескафе», но ничего конкретного насчет линии действий в голову не приходило. Противник, может, и сплоховал, но бреши в обороне я не увидел, если только лежавшие сейчас передо мной документы что-то значили. Не было никаких убедительных свидетельств, что нам вообще следует заниматься этим делом, а уж тем более — связать его с Сойкой. Только писатели считают, что каждая ниточка, за которую ухватывается герой, привязана к одному и тому же делу. В кабинете находилось около 600 досье; если всех этих преступников одновременно привлекут к судебной ответственности, то Освенцим покажется последней сценой из «Гамлета».

Следовало ли мне продолжать путаться с ниточками в деле этого дома? Какими ниточками? Я решил поинтересоваться мнением Росса. Я увижу, занимается ли им его отдел. На такси я доехал до захудалого клуба рядом с Джермин-стрит, где подавали выпивку. Он занимал пару комнат на втором этаже. Повсюду красный плюш и ни лучика дневного света. Позади прекрасно отполированного кабинетного рояля и огромной корзины со слишком идеальными цветами сидел лысеющий мужчина в очках и полковом галстуке. Это был Росс. Он пришел по крайней мере на полчаса раньше. Я сел рядом с ним. Наши еженедельные встречи обычно занимали десять минут и сводились к тому, чтобы одобрить докладную записку военной разведки для кабинета министров и уладить определенные финансовые дела, по которым два наших отдела пересекались. Официант принес мне «Тио Пепе», а Росс заказал еще розового джина. Вид у него был такой, будто он уже принял не одну порцию. Его большой выпуклый лоб был наморщен и бледен. Почему ему нравилось это место?

Он попросил у меня сигарету. Это было не похоже на Росса, но я щелчком выбил на пару дюймов сигарету из пачки «Галуаз». Дал ему прикурить. Спичка осветила интерьер, как магниевая вспышка. Сэмми Дэвис пел о «Любви в цвету», и от мягкого крепкого вибрато саксофона в стиле Паркера пластмассовые цветы подрагивали. Бармен — высокий бывший боксер с искусственным загаром и узлом галстука размером с большую горошину протирал старой тряпкой безукоризненно чистые неиспользованные пепельницы и отхлебывал по глоточку от полупинты «Гиннесса».

— Если честно, записка еще не совсем готова, моя машинистка печатает ее сегодня днем, — заговорил Росс.

Я преисполнился решимости не сказать: «Ничего страшного». Пару раз, когда я опаздывал со своими данными, Росс бурчал по полчаса. Росс с минуту смотрел на меня, затем вытащил из кармана свою черную обгрызенную трубку. Мою сигарету он выкурил только наполовину. Сегодня Росс нервничал. Мне хотелось узнать, собирается ли он дать своим людям указание продолжать работу по «дому с привидениями», как кто-то окрестил его. Также я знал, что спросить Росса прямо — значит совершить роковую ошибку.

— Вы ведь никогда не были у меня за городом? — Вопрос был чисто риторическим. Мысль о том, что мы с Россом пересекаемся и в обычной жизни, казалась мне забавной. — Там теперь очень красиво, в конце сада три чудесных старых каштана. А между ними — «Анна Оливер», «Кэролайн Тестаут» и «Миссис Джон Леинг». Когда в июне на деревьях появляются желтые сережки, и «Густав Набоннанд», и «Дороти Перкинс», кажется, что ты в деревенской глуши. Если не считать соседнего дома, конечно. Те каштаны, когда я купил это место в тридцать пятом, нет, соврал, в конце тридцать четвертого… строители вырубили там все подчистую. Тогда это была сельская местность, вокруг на мили ни дома — в смысле позади нас, рядом-то дом стоял. Автобусы туда не ходили, ничего не было. И заметьте, не произвело на меня большого впечатления. К лету тридцать пятого меня направили в Аден. Моя жена… вы не женаты, но моя жена, чудесная женщина, в то время сад… ну, там ничего не было. Тяжкий труд, вот и все. Тогда я был всего лишь лейтенантом.

— Росс, — вставил я, — миссис Леинг и Дороти Перкинс — это розы, да?

— Конечно, — ответил Росс. — А вы что думали?

Я кивнул в ответ на вопросительный взгляд бармена, и «Тио Пепе» и розовый джин появились очень быстро. Экс-боксер задержался ровно настолько, чтобы заменить нам пепельницу. Росс сделал паузу в повествовании о своем доме, но вскоре продолжил:

— В тридцать девятом я находился в Скрабсе[17], получил шанс заняться садом. Тогда я и посадил акации. Теперь там картинка. Дом с тремя спальнями всего через семь домов от нас, нашему и в подметки не годится, ушел за шесть с половиной тысяч. Я тогда сказал жене: «Значит, наш может стоить восемь». И мы бы их тоже получили. Фантастика, насколько изменились цены. — Росс глотнул розового джина и сказал: — Но правда в том…

Мне было интересно, в чем же заключается правда и сколько времени потребуется, чтобы до нее добраться.

— Правда в том, что сейчас мальчик ходит в школу и предельно скоро… невозможно сейчас урезать расходы на этого мальчика… через полтора года он поступит в университет; так вот, правда в том, что это жуткие расходы. Вы всегда были немного… ну, могу сказать, почти моим протеже. В прошлом году, когда вы впервые начали намекать на перевод, что ж, не могу передать, какой переполох поднялся в подкомитете Си-5. Вы помните О’Брайана, он даже сказал вам об этом. Но я просто подумал, что вы человек, которого стоит держаться. И что ж, я был прав, вы оказались козырной картой.

Такое лицемерие со стороны Росса было уже слишком для меня — это «держаться за вас». Чего он хотел — денег, перевода, места Долби? Это было совершенно не в его духе, если не считать плохого исполнения. Все, чем занимался Росс, отличалось этим. Ему нужна пятерка? Пять сотен? Хватило бы у него воображения попросить намного больше? Я не радовался, видя унижающегося Росса, но он столько раз устраивал мне высокомерную головомойку, что я не испытывал желания облегчить ему задачу. Но теперь он переменил линию.

— Пока Долби нет и всем тут распоряжаетесь вы, что ж, это отметили, личный секретарь министра был весьма доволен материалами по «Суисс бэнк». У вас кто-то туда внедрен? — Он помолчал. На этот вопрос мне не хотелось отвечать. — Он продолжит сообщать нам имена и шифры? — Росс снова сделал паузу, и я вспомнил обо всех трудностях, какие он создал мне, когда я заключал сделку с этим банком. — О, вижу, мне не стоит спрашивать. Но важно, что вы становитесь известны. Откровенно говоря, это означает, что вы не зайдете в тупик, как случилось со мной после «Джо-1» [18].

Я что-то пробормотал о важности этого тупика.

— Да, так считаете вы, но не все, знаете ли. Признаться, я ограничен в материальном смысле. А теперь возьмем историю с досье «Аль-Джумхурия».

Я знал работу с «Аль-Джумхурией». Росс очень любил поговорить на эту тему. «Аль-Джумхурия» была карманной газетой Насера, официальной новостной отдушиной. Росс вышел на кого-то в ней работавшего. Позднее, когда «Аль-Ахбар» («Новости»), самая известная каирская газета, и «Аль-Ахрам» («Пирамиды») были национализированы, его агент стал еще влиятельнее.

С помощью своего тамошнего агента Росс составил полное представление о русской военной помощи на Ближнем Востоке.

У людей Росса по-прежнему оставалось несколько ниточек, за которые можно было дергать даже правительство Насера, а его мальчик там быстро пошел в гору. Но вместе с ростом его жизненного уровня, считал он, должна была расти и оплата его дополнительного обучения. Я понимал: Росс переживает потерю одного из лучших своих агентов всего из-за нескольких тысяч фунтов, а от сторонних источников я слышал, что его агент начинает истощаться. Вероятно, переходит к американцам, готовым платить в десять раз больше, чем Росс. Если его агент перейдет к другому, могу поставить яхту Онассиса против теплого снежка, что в итоге Росс потеряет всю сеть.

— Там можно делать грандиозные дела, грандиозные, но для этого у меня нет ни денег, ни отдела. Представляю себе отчет, который вы составите. Он пойдет на министерский уровень, без сомнения. На министерский уровень.

Росс сидел и размышлял о министерском уровне с таким видом, будто его попросили написать одиннадцатую заповедь.

Я вывел его из задумчивости:

— Но у меня нет даже номера этого досье. Оно у вас.

— Совершенно верно, старина. Вот мы и подходим к сути дела. Если бы я был посторонним, у вас нашлись бы средства купить это досье, не так ли? — Он поспешно продолжил: — У вас больше свободы в этих делах, чем у меня или у нас, полагаю. Что ж, за достойную сумму оно ваше. — Росс откинулся на стуле, но не расслабился.

Сначала я подумал, что ослышался, поэтому проиграл этот отрывок снова, помедленнее.

— Вы хотите сказать, — проговорил я, — что мой отдел должен выкупить это досье у вашего отдела?

Он выбил трубку о ножку стола.

— Звучит странно, понимаю, но у нас крайне непредсказуемое ремесло, старина. Ничего общего с работой с девяти до пяти. Не то чтобы я предложил его кому-нибудь другому, например…

— Русским? — предположил я.

В течение последних нескольких минут его лицо становилось все более неподвижным, но теперь оно застыло, как у горгульи на соборе Нотр-Дам, у той, что с разинутым для стока воды ртом.

— Я собирался сказать «военным морякам», но раз уж вы предпочли вести себя столь чертовски нахально… Ваш друг Долби не повел бы себя так по-бойскаутски в отношении подобного предложения, возможно, я потолкую с ним.

Слова Росс подобрал умело; он заставил меня почувствовать себя хамом из-за упоминания о русских, ввел в разговор Долби, мягко напомнив мне, что я все равно лишь замещаю его, и наконец, назвал меня «бойскаутом», а это, как он знал, ударит меня по больному месту. Меня, ловкого современного агента разведки. Полгода в ЦРУ и две сорочки с воротничками, концы которых застегиваются на пуговицы.

— Послушайте, Росс, — сказал я, — давайте проясним этот вопрос. По какой-то причине, о которой я могу только догадываться, вам срочно нужны деньги. Вы готовы продать информацию. Но вы же не станете продавать ее тем, кто действительно в ней нуждается, например русским или китайцам, потому что это будет так же непорядочно, как утащить ножи и вилки из столовой. Поэтому вы оглядываетесь вокруг в поисках кого-то из своих, но без вашего аристократического образования, не чувствуя необходимости в светской щепетильности по отношению к тому, кому приятно продать информацию. Вы ищете человека вроде меня, чужака, который и так вам никогда не нравился, и дергаете струны моей души, а затем завязки на моем кошельке. Вам наплевать, что я сделаю с досье. Вам безразлично, получу ли я благодаря ему рыцарское звание или переброшу через заднюю стену русского посольства. Вы имеете наглость продавать нечто, вам не принадлежащее, человеку, которого не любите. Что ж, вы правы. Наше ремесло действительно таково, и это такое ремесло, что множество людей, добывших для вас эти сведения, хотели бы по-прежнему оставаться в деле. Но их там нет, они убиты где-то в каком-то грязном переулке, и их не будет рядом, чтобы получить свою долю. У меня в кабинете лежит шестьсот открытых дел, это не тайна, и в настоящий момент я заинтересован только в том, чтобы свести их количество до пятисот девяносто девяти, даже если за это я не получу министерской подписки на «Домашний очаг».

Я залпом допил свой «Тио Пепе» и едва не поперхнулся — это испортило бы весь эффект. Кинул фунтовую бумажку в пролитую выпивку и ушел не оглядываясь. Ли Кониц перешел к «Осени в Нью-Йорке», и, спускаясь по лестнице, я слышал, как Росс продувает свою трубку из бриара.

Глава 15

Водолей (20 января — 19 февраля). Разнообразные развлечения смягчат рутину в семье и на работе.

На улице, на Бери-стрит, грязный старый лондонский воздух дохнул чистотой. Люди, подобные Россу, всегда ставили меня в трудное положение. Держась с ними приятельски, я ненавидел себя; ссорясь с ними, чувствовал себя виноватым за то, что получал от этого удовольствие.

На Трафальгарской площади солнце согревало пеструю туристическую толпу с пакетиками корма для голубей и фотокамерами. Увернувшись от пары неряшливо одетых уличных фотографов, я сел в автобус у Национальной галереи в сторону Гудж-стрит.

Когда я добрался до конторы, Элис держала оборону.

— Звонил Найтли, — сообщила она. Если бы Элис сделала что-нибудь со своими волосами и немного подкрасилась, то выглядела бы вполне привлекательной. Она прошла за мной в кабинет Долби. — И я сказала, что вы будете в кинотеатре Военного министерства в пять. Там какой-то специальный показ.

Я ответил «ладно» и что данные от Росса для докладной записки будут позднее и не займется ли она ею. Элис возразила, что ее допуск недостаточно высок, но, поскольку я промолчал, обещала просмотреть их и внести наши данные. Говорить со мной, не перекладывая постоянно ручки, карандаши, лотки и блокноты на моем столе, Элис не умела. Она ровненько все разложила, расставила по местам и унесла все карандаши и заточила их.

— Как-нибудь я приду и обнаружу, что мои письменные принадлежности побелены.

Элис взглянула на меня с тем страдальческим выражением лица, каким всегда встречала сарказм. Не постигаю, почему она даже не попыталась сказать мне, что это низшая форма остроумия. Я же видел пару раз, как эти слова едва не слетели у нее с языка.

— Послушайте, Элис, уверен, с вашими обширными познаниями по части доступного нам проверенного персонала вы можете подобрать сексуальную маленькую штучку с темными волосами, которая и будет ежедневно этим для меня заниматься. Если только вы не начали в меня влюбляться. Дело в этом, Элис?

«Типун тебе на язык», — сказал ее взгляд.

— Без шуток, Элис, высокое положение имеет свои преимущества. Я не прошу многого в этой жизни, но мне нужен кто-то, кто станет уточнять разведданные, следить за подсчетом моих калорий и зашивать прорехи на моих брюках.

Желая показать, что не шучу, я напечатал что-то вроде требования на «Товары на сумму 700 фунтов стерлингов или выше» и написал: «Дополнительный персонал. Одна женщина-помощница на временную работу. Зарплата по результатам собеседования. Срочно». Я отдал его Элис, и она прочла объявление, не изменив выражения лица, взяла несколько досье из моего исходящего лотка и промаршировала к двери. Обернулась ко мне и сказала:

— Не пользуйтесь военной терминологией в гражданской документации и не оставляйте свои лотки незапертыми.

— У вас швы съехали вбок, Элис, — отозвался я.

Она вышла.

При входе в цокольный этаж Военного министерства скучную светло-зеленую с кремовым отделку оживлял большой агрегат — кондиционер, состоящий из квадратных секций и выкрашенный в дикий большевистский красный цвет. Спустившись по лестнице, я свернул за угол и столкнулся с суровым шотландцем — сержантом военной полиции, стоявшим у входа в кинозал. В углу беседовали Карсуэлл, Мюррей и Росс. С ними был гражданский — крепкого сложения, с длинными черными волосами, с галстуком Гвардейской бронетанковой дивизии. Из верхнего кармашка его пиджака торчал сложенный треугольником носовой платок. Этот на редкость веснушчатый мужчина то и дело откидывал назад голову, демонстрируя очень ровные, идеально белые зубы. Ближе к экрану, размером не превышавшим носовой платок, сидел Чико, тревожно стреляя по сторонам блестящими глазами, чтобы не пропустить шутку и вовремя посмеяться. Беседовал он с худым майором, который художественно распределил на голове полдюжины прядей — все, что осталось от его волос. Если для показа фильма пришлось пригласить майора, может, его и стоит посмотреть.

Распоряжался всем, похоже, Росс, и когда я прибыл, кивнул, словно мы не виделись с ним несколько недель. Он обратился к девяти зрителям (два человека Росса только что подошли):

— Никакой новой информации по этому делу нет, друзья, но мы будем очень признательны, если вы кого-нибудь или что-нибудь узнаете, хотя бы место. — Он выглянул за дверь. — Все в сборе, сержант. Больше никого не впускайте.

— Сэр! — услышал я рык сержанта.

— О, — снова повернулся к своей аудитории Росс, — и прошу прощения, друзья, но не курите, как на прошлой неделе.

Свет погас, и мы просмотрели несколько сотен футов неотредактированного немого кинофильма на 16-миллиметровой пленке.

Одни кадры были не в фокусе, другие — передержаны. В основном они запечатлели мужчин в каком-то помещении и в возрасте от тридцати до пятидесяти. Трудно было с уверенностью сказать, знали эти хорошо одетые и чисто выбритые мужчины, что их снимают, или нет. Свет включился. Мы тупо переглянулись. Я громко обратился к Россу:

— Откуда это? В смысле, о чем это?

— Честно говоря, — ответил Росс, и я приготовился ко лжи, — мы пока и сами точно не знаем. Возможно, будет продолжение.

Крепкий персонаж удовлетворенно кивнул. У того, кто находил подобное объяснение удовлетворительным, легкий характер. Не сомневаясь, что это человек Росса, я надеялся, что Карсуэлл и Мюррей проявили осмотрительность. Мне не хотелось присоединяться к идиотской игре плаща и кинжала, в которую играл Росс, между отделениями, но учитывая недавний шаг Росса, чем меньше ему говорить, тем лучше.

— Еще вопросы? — осведомился Росс, как будто ответил на первый. Снова молчание, и я подавил в себе импульс зааплодировать.

Веселый толстый швейцар пожелал мне хорошего дня, когда я вышел через подъезд на Хорсгардс-авеню и зашагал по Уайтхоллу к Найтли в Скотленд-Ярд.

В проходной пожилой полицейский разговаривал по телефону.

— Кабинет двести восемьдесят четыре? — спрашивал он. — Алло, кабинет двести восемьдесят четыре? Я ищу чайную тележку.

Найтли я увидел в коридоре. Он всегда выглядел неуместно на фоне всех тех полицейских. Прилизанные волосы, изборожденное глубокими морщинами бледное лицо и седые усы делали его старше, чем на самом деле. Найтли носил очки в толстой черной оправе с прямыми дужками, которые облегчали ему снятие очков до половины перед тем, как он собирался что-нибудь сказать вам или показать, а затем, чтобы подчеркнуть свои слова, он резким движением возвращал их на нос. Расчет времени и исполнение были отработаны до совершенства. Я еще ни разу не видел, чтобы он промазал мимо носа. Спустился Найтли, чтобы забрать меня. В руке он держал металлическую коробку с пленкой диаметром около восьми дюймов.

— Думаю, вы согласитесь, — очки уже почти покинули его лицо, и он смотрел поверх них, — что ваше путешествие сполна оправдало себя.

Очки вернулись на место, маленькие изображения дверного проема отразились в линзах. Он тяжело погремел жестянкой и повел меня в свой кабинет. Места здесь было в обрез, как в очень многих кабинетах Скотленд-Ярда. Я закрыл за собой дверь. Найтли принялся убирать кипы бумаг, папок и карт с письменного стола размером с колено, который занимал большую часть помещения.

Неизвестно откуда появилась старая карга с чашкой мутного кофе на влажном металлическом подносе. Мне хотелось сказать ей, что ее разыскивали, но я обуздал свой порыв. Найтли раскурил старую черную, покрытую нагаром трубку и наконец, после того как мы обменялись любезностями насчет британских совещаний, откинулся назад и приступил к делу.

— Дом с привидениями. — Он улыбнулся, потирая мундштуком трубки усы. — Эти люди, — Найтли всегда называл городскую полицию «эти люди», — проделали для вас очень большую работу. «Отпечатки пальцев». Обычно мы проверяем только за пять лет, кроме случаев убийства и измены, для них и для вас мы проверили всю коллекцию за восемнадцать лет. — Он помолчал. — Затем они проверили специальные подборки, подборки «с места преступления», картотеку индийских моряков… — Найтли ткнул спичкой в чашечку своей трубки и втянул щеки. — Дезертиров с судов и святотатцев. — Он снова помолчал. — Ничего нигде. Научная экспертиза, — он постучал указательным пальцем, — мы сделали обычные анализы. Старые пятна крови были группы «0», но с другой стороны, у сорока двух процентов населения в стране группа «0»…

— Найтли, — перебил я, — ваше время ценно, мое тоже, я все это знаю. Просто скажите мне то, ради чего вы прислали сообщение.

— Процедура: внешний вид дома. — Он побарабанил следующим пальцем. Я понял, что это бесполезно. Мне придется услышать все. Заставить Найтли немедленно перейти к кульминации было все равно что пытаться достать из бутылочки аспирин, не вынув прежде вату. Он поведал мне обо всем: перекопанный на восемнадцать дюймов в глубину огород, обследование миноискателем полов, обшивки и штукатурки и сада. Он перечислил обнаруженные ими книги и баллоны с кислородом, консервированные продукты и сложные привязные ремни безопасности, привинченные к резервуару. — И только тогда, сэр, мы нашли эту коробку с кинопленкой. Не думаю, чтобы ее вообще прятали. На самом деле сначала мы подумали, что, должно быть, ее принесли с собой ребята из судебно-научного отдела.

К этому моменту я догадался, что Найтли говорит о жестяной коробке. Я протянул руку в надежде, что он передаст ее мне. К сожалению, нет. Найтли пленил слушателя и отпускать его не собирался.

— Мы проверили все оборудование, затем я решил, что если они носили вещи в машины, стоявшие на подъездной дорожке, и очень спешили… а они, без сомнения, очень спешили. — Я кивнул. Найтли встал, изображая для меня, как это было. — Выходя с полными руками вещей…

— Каких вещей? — спросил я. Мне было интересно познакомиться с миром фантазий Найтли; в такой день, каким складывался этот, меня радовала любая возможность отвлечься.

— Ах… — Найтли наклонил голову набок и посмотрел на меня. Повторил: — Ах… — Он был похож на сомелье в «Тур д’Аржан», которого просят принести бутылку дешевого, непритязательного алкоголя. — Это вам придется сказать мне, сэр, каких вещей.

— Тогда давайте скажем «кораблей в бутылках», — ответил я.

— Военных кораблей, сэр?

— Да, ядерных подводных лодок, ракетных комплексов морского базирования, плавучих учебных лодок «Кока-Колы», адмиральских катеров из цветной секции журнала «Лайф», транспортных судов со сменными фильтрами для думающих людей, психологически устаревших танкеров и кораблей для поставки пончиков глубокой заморозки.

— Да, сэр. — Найтли сделал вид, что его трубка потухла, и забренчал спичечным коробком над чашечкой трубки, устраивая целое представление из раздувания в ней красной искры жизни. Его щеки втягивались и надувались. Он посмотрел на меня, слабо улыбнулся и сказал: — Вероятно, вам будет приятно это услышать, сэр. — Он открыл коробку и извлек бобину с четвертьдюймовой пленкой. — Однако помните, сэр, я не говорю, что они принадлежат жильцам.

— Они? — Я надменно уставился на него. — Вы хотите сказать, что эта запись и фильм, который вы послали Россу в Военное министерство?

Это сразило Найтли. Поймите, я не виню его. Он просто пытался всем угодить, но не винить его и не пытаться предотвратить дальнейшие инциденты подобного рода — опять же разные вещи. Найтли повращал воспаленными глазами. Мы посидели в молчании секунд тридцать, потом я сказал:

— Послушайте, Найтли, отдел Росса полностью военный. Все, что проходит перед вашими глазами или касается вашего слуха и имеет хоть малейшее отношение к гражданским делам, направляется Долби или, как в настоящем случае, ко мне, а если нет — то к Элис. Если когда-нибудь у меня появится причина думать, что вы направляете любую информацию, Найтли, любую, не по тем каналам, вы станете младшим капралом, отвечающим за конфиденциальные документы в офицерской столовой в Адене. Если я не придумаю ничего хуже. Я больше не повторю эту угрозу, Найтли, но не воображайте, что она не будет вечно висеть над вами как дамоклов меч. А теперь давайте посмотрим, что вы нашли в глубине сада. И только попробуйте снова забарабанить, черт бы вас побрал, пальцами.

Он показал мне запись на большом сером феррографе. Качество звука было абстрактным. Походило на постановку «Мессии», прослушиваемую через стену и проигрываемую на половинной скорости.

— Животные, овощи или минералы? — спросил я.

— Эти люди говорят, что голоса человеческие.

Я прослушал волнообразное и монотонное мяуканье, блеяние, ослиные крики, лай с завыванием и обнаружил, что эти «голоса» столь же трудно слушать, сколь и определить их принадлежность. Я кивнул.

— Мне это ничем не помогло, но я заберу пленку с собой и подумаю над ней. Может, и разберусь.

Отдав мне пленку и коробку, Найтли тихо попрощался.

Глава 16

На следующий день я не отправился в контору с утра. Я проследовал вверх по Чаринг-Кросс-роуд в автобусе 1-го маршрута, затем пошел напрямик через Сохо. Мне хотелось купить кое-что из продуктов — кофе, баклажанов, острых копченых свиных сосисок, черного хлеба, в таком духе. Девушка в магазине деликатесов выщипала брови — так они мне понравились меньше. Выглядела девица постоянно удивленной. С покупателями этого магазина, возможно, другой и не будешь. Я решил выпить кофе в «Ледсе». Кофе там, может, и неважный, но чизкейк приготовили отличный, и посетители мне нравятся.

Внутри после жаркого солнца казалось мрачно. Я пнул протертую до дыр часть коврового покрытия и опустился на шаткий деревянный стул. Шумно булькали два кофейника «Кона».

Принесли мой кофе. Я расслабился с «Дейли экспресс». Основанное на слухах сообщение из надежного источника извещало, что девушка, еженедельно снимающаяся в плохом телесериале, вполне вероятно, родит ребенка.

На полицейского, получающего 570 фунтов в год, напали подростки с ножами у кинотеатра, где девятнадцатилетняя звезда рок-н-ролла давала сольное выступление, за которое получала 600 фунтов.

«Будет ли Джим Уокер играть за Суррей?» Помещена фотография Джима Уокера и 600 слов. Будет или нет — не говорилось.

«Ожидается, что теплая солнечная погода сохранится. В Кельне и Афинах зарегистрирована рекордная для этого времени года температура».

«Британское тяжелое электрооборудование по-прежнему лучшее в мире», — заявил какой-то англичанин, торгующий электрооборудованием. Я мысленно сыграл тихий реквием по стольким напрасно загубленным деревьям.

Просидел я там с полчаса или около того. Курил «Галуаз» и размышлял о Найтли и Россе и о том, как кто-нибудь поумнее меня разобрался бы с Чико. Мюррей был единственным во всей этой бригаде, с кем мне хотелось бы дружить лично, и единственный в этом деле случайный человек. Он не прошел ни тщательной проверки, ни подготовки в качестве оперативного сотрудника. Я подумал о своем письменном столе, где меня ждал обычный поток макулатуры, которую надо прочитать и разметить, прежде чем приступить к чему-то важному. Образ этого стола мучил меня.

Утром мне, как правило, доставляли небрежно собранную папку с материалами из Вашингтона — Министерство обороны США, Директор по особым операциям, Государственный департамент, Военная контрразведка США. Раз в неделю я получал так называемый дайджест «Оценки национальной разведки», это они представляли и президенту. Дайджест означал, что я получал копии тех ее частей, которые они решали мне показать.

Затем присылали от шести до восьми страниц с переводами из иностранных газет — «Правды», «Народной ежедневной газеты», главной газеты китайского коммунистического режима, и «Красного флага», теоретического органа китайского Центрального комитета, и возможно, несколько обзоров югославской, латвийской или венгерской печати.

Все эти бумаги копились у меня последние несколько дней. Я решил пособирать их еще денек. Стоял теплый лондонский летний день, покрытые сажей деревья шелестели покрытыми сажей листьями, а девушки нарядились в легкие хлопчатобумажные платья. Я расслабился, все казалось просто. Попросил еще чашку жидкого кофе и задумчиво откинулся на стуле.

Она ворвалась в старую разбитую дверь «Ледса» и в мою жизнь, как железнодорожный экспресс Лондон — Глазго «Королевский шотландец», но без всего этого пара и шума. Темноволосая, спокойная и опасная с виду. Заколотые назад волосы, по-детски широко раскрытые глаза — она стояла, на мгновение ослепленная сменой освещения.

Медленно, не мигая, она огляделась вокруг, встречая дерзкий напор губошлепов-ловеласов из «Ледса», затем прошла и села за мой маленький круглый стол с пластиковой столешницей. Заказала черный кофе и круассан. Лицо у нее было гладкое, как на слепке со статуи ацтекской богини; всему статичному в ее чертах противоречил мягкий, обволакивающий, быстрый взгляд глаз, в которых зритель тонул, не сопротивляясь. Волосы ее, грубые и восточные по фактуре, были собраны в пучок на макушке. Она медленно пила черный кофе.

На ней было то «маленькое черное платье без рукавов», которое каждая женщина держит в резерве для вечеринок с коктейлями, похорон и премьер. Ее стройные белые руки сияли на фоне тусклой ткани, а ладони были длинными и изящными, ногти подстрижены коротко и покрыты лаком нейтрального цвета. Я наблюдал, как ее ровные, очень белые зубы впиваются в круассан. Она могла бы быть прима-балериной Большого театра, первой женщиной капитаном корабля в Швеции или пресс-агентом актера Сэмми Дэвиса. Она не приглаживала волосы, не доставала зеркальце, не подкрашивала губы и не хлопала ресницами. Беседу начала в застенчивой английской манере. Звали ее Джин Тоннесен. Она была моей новой помощницей.

Элис, хитрая старая кукла, которая никогда своего не упустит, дала мисс Тоннесен досье срочного характера, включая записку от Чико, где говорилось, что он «уехал на день, позвонит во время вечернего чая». Это бесило, но мне не хотелось начинать деловой день, выйдя из себя.

— Выпейте еще кофе.

— Черный, пожалуйста.

— Из какого отдела вы к нам пришли?

— Я уже работала у Долби… на телефонной станции в Макао.

Должно быть, на лице у меня отразилась горечь оскорбленного самолюбия.

— Полагаю, нам нужно перестать говорить «у Долби» теперь, когда нами руководите вы.

— В этом нет необходимости. Он отсутствует временно. Во всяком случае, так мне сказали.

Она улыбнулась, улыбка у нее была приятная.

— Ужасно, наверное, вернуться в Европу — даже в прекрасный летний день. Помню, как ходил в ресторан в Макао. Он был надстроен над казино. На иллюминированном табло отражались результаты игры за столами внизу. Официантки принимали ставки, брали деньги, ты ешь, на табло появляется результат: «Угадал! Несварение!»

Она снова улыбнулась, качая головой. Мне нравилось сидеть здесь, наблюдая за ее улыбкой, ясной, белозубой улыбкой. Она ухитрилась позволить мне сыграть в начальника, не превращая это в похороны. Я смутно помнил Джин по Макао, в смысле помнил ее случайные сводки и отчеты.

— У меня с собой моя переводная карточка, — сказала она.

— Давайте посмотрим.

Я начинал подтверждать свой портрет, грубо набросанный Элис. Хотя «Ледс» был неподходящим местом, Джин подала мне бледно-зеленую регистрационную карточку размером примерно шесть на десять дюймов. Такие карточки подшивают в личное дело, например, в больших коммерческих фирмах, но на месте ее имени и адреса были только нерегулярные ряды прямоугольных отверстий. Под этим в клеточках помещалась информация. Родилась двадцать шесть лет назад в Каире. Отец норвежец, мать шотландка, вероятно, люди обеспеченные, поскольку между 1951 и 1952 годами она училась в школе в Цюрихе и решила там жить. Вероятно, работала на Британскую дипломатическую службу в Швейцарии — не впервые посольская машинистка переходила в этот отдел. Ее брат имеет норвежское гражданство, работает в судоходной компании в Йокогаме — следовательно, можно предположить Гонконг, затем Макао, где она работала неполный рабочий день в туристическом бюро, Португальский комплект. Графа, помеченная буквой «Т», пестрела данными. Она говорила по-норвежски, по-английски, по-португальски, по-немецки, по-французски, аббревиатура рядом с ними обозначала, что она «бегло говорит и пишет» на этих языках, и владела мандаринским диалектом китайского языка, японским языком и кантонским диалектом китайского, на этих — «немного говорит». Уровень допуска к секретным материалам был у нее GH7 «без ограничений»; это означает: не обнаружено ничего, что может препятствовать повышению ее уровня допуска, если отдел захочет перевести Джин на новый уровень.

— Тут не сказано, умеете ли вы шить, — заметил я.

— Не сказано, — согласилась она.

— А вы умеете? — спросил я.

— Да.

— Брюки? — поинтересовался я.

— Да.

— Вы приняты.

Поблагодарив ее, я вернул карточку. Это было прекрасно: она прекрасна, мой самый первый красивый шпион, если, разумеется, считать, что это карточка Джин Тоннесен и это действительно Джин Тоннесен. И даже если и нет, она все равно мой самый первый красивый шпион.

Джин убрала карточку в свою маленькую дамскую сумочку.

— Что у вас там? — спросил я. — Маленький короткоствольный автоматический пистолет двадцать второго калибра с перламутровой рукояткой?

— Нет, его я ношу за подвязкой. А здесь у меня пистолет-зажигалка.

— Хорошо. Что бы вам хотелось на ленч?

В Лондоне, имея красивую голодную девушку, ты должен показать ее Марио в «Террацце». Мы сели на первом этаже у окна, выходящего на улицу, под пластмассовыми виноградными гроздьями, и Марио принес нам кампари с содовой и сказал Джин, как сильно он меня ненавидит. Чтобы сделать это, он практически откусил ей ухо. Джин это понравилось.

Мы заказали Zuppa di Lenticchie, и Джин поведала, что этот чечевичный суп напомнил ей о поездках вместе с отцом на Сицилию много лет назад. У них там жили друзья, и каждый год они подгадывали свои визиты к празднику святого Иосифа 19 марта.

В тот день более богатые семьи заготовляли громадное количество еды и открывали двери своих домов для всей деревни. Праздник всегда начинался с чечевичного супа и спагетти, но в день святого Иосифа сыр есть нельзя, поэтому вместо него блюдо посыпали смесью из поджаренных хлебных крошек, сардин и фенхеля.

— Ничего лучше тех дней под жарким солнцем я не помню, — задумчиво проговорила Джин.

Мы съели кальмары и курицу, в которой глубоко внутри были искусно спрятаны сливочное масло и чеснок. На них натыкаешься, как на жилу ароматного золота. Джин взяла блинчики и крошечную чашечку черного кофе, не упоминая о калориях, и за всю трапезу не выкурила ни одной сигареты. Выказав этим, что достаточно добродетельна, она должна была проявить какие-то пороки.

Марио, решив, что я нахожусь на пороге грандиозного и важного обольщения, принес нам бутылку холодного игристого «Асти» «за счет заведения». Он наполнил и долил бокал Джин, затем повернулся, все еще держа бутылку в руке. Ткнул в мою сторону горлышком.

— Хорошо?

Так это, без сомнения, и было. Вино и Джин сговорились привести меня в состояние нежной эйфории. Солнечные лучи падали пыльными полосами на скатерть и освещали ее лицо, когда она улыбалась. Я наблюдал за перевернутым отражением Джин в чистой прохладе вина в ее бокале. На улице водитель влажного рыбного фургончика яростно спорил с печальным инспектором дорожного движения. Поток машин слился в металлическую реку, а из такси в нескольких шагах отсюда вышли двое мужчин, расплатились с шофером и продолжили свой путь пешком. Стекло такси лишь на мгновение позволило увидеть отражение мужчин, затем влилось в двинувшийся поток, закрывшись, как затвор фотообъектива.

Один из мужчин телосложением напоминал Сойку, на другом были туфли в стиле Долби. Внезапно эйфория исчезла.

Глава 17

Водолей (20 января — 19 февраля). Это может быть неделя смешанных эмоций. Не упускайте ни одну из подвернувшихся возможностей и будьте готовы изменить свои планы.

На картотечном шкафу стоял кувшин с желтыми маргаритками, мой новый ковер был затоптан, а окно открыто впервые за многие месяцы. Внизу на улице двое молодых людей, схожих между собой одеждой от Сесила Джи, насиловали барабанные перепонки окрестностей своими мотороллерами. В диспетчерской грохотал шахтерский духовой оркестр с ксилофоном, от которого вздрагивали мои маргаритки. Элис услала Джин с каким-то поручением, затем принесла мне настоящее досье на Джин Тоннесен. Толстая папка, состоящая из отдельных листков, скрепленных коричневым шнурком с маленькой пронумерованной металлической печатью.

Досье в общих чертах повторяло карточку, хотя с нашими людьми не всегда так бывает. Упоминалась история в Цюрихе — роман с мужчиной по фамилии Мейдью, каким-то образом связанным с Государственным департаментом США. Ее брат в Йокогаме тревожил составителей этого досье — антиядерная деятельность, заявления, письма в японские газеты и т. п., но в наши дни это весьма обычное дело. Брат, пропавший в 1943 году в оккупированной немцами Норвегии. На последней странице резюме стояло слово «Норвегия» со знаком плюс. Это означало, что Джин не следует привлекать к работе, которая поставит под вопрос ее лояльность норвежскому правительству, но рекомендуется любая деятельность, касающаяся сотрудничества с Норвегией. Все прямо и недвусмысленно.

— Говорю… не хотите посмотреть на последние? Новая подборка цифр, на которую вы можете просто…

Я застонал:

— Сейчас нет времени, боюсь.

Мне еще очень долго не хотелось видеть Карсуэлла, но я не мог собраться с силами, чтобы перевести его. В любом случае, теряя его, мы потеряем Мюррея, а я желал бы удержать единственного крепкого интеллектуала из числа наших взрослых представителей мужского пола.

Карсуэлл подошел поближе и отряхнул от пыли старую бархатную подушку.

— Как дела? — спросил я, сдаваясь.

Похрустывая суставами, он устроился на моем плетеном стуле.

— Чувствую себя очень хорошо, на редкость хорошо. Значительная физическая нагрузка и свежий воздух, вот и весь секрет… на мой взгляд, и вам это не помешало бы. Слегка перерабатываете, старина. Это видно, синяки здесь! — Он провел пальцем под своими большими, широко раскрытыми, покрасневшими глазами.

Дверь бесшумно отворилась, и вошла Элис, чтобы забрать досье Джин. Я начал привыкать к тому, что у меня есть свой отдел. Мои исторические книги, записки и неоплаченные счета были в таком изобилии разбросаны по нашему единственному светлому чистому кабинету, что я почти забыл о строгом порядке, царившем здесь при Долби. Элис, однако, не забыла и постоянно выравнивала стопки папок и убирала вещи по местам, где «хранит их мистер Долби». Я обнаружил кроссворд, над которым все еще бился. Элис заполнила его. Десять по вертикали я угадал правильно. Это было «иго».

— Невеселая штука — ревматизм, — говорил Карсуэлл.

«Диферамб» оказался ошибкой. Не знаю, почему я вообще взял это слово…

— Намазать мазью «Белая лошадь», — говорил Карсуэлл, — и прямиком в постель.

Мне хотелось, чтобы Карсуэлл замолчал и отправился домой. Он курил свою сигарету, с нервной сосредоточенностью обязательно вынимая ее изо рта, но никогда не дальше чем на три дюйма. Элис наблюдала, как Карсуэлл почесывает лопатки о резную спинку гостевого стула. Она знала, как и я, что он устраивается надолго. Элис закатила глаза, изобразив сочувствие. Я притворился, что не видел решенного кроссворда.

В этот момент на кнопку «А» нажимал Чико.

Мой внешний телефон зазвонил. И все заговорили.

— Откуда ты? Да, где ты сейчас? Какого черта ты делаешь в Грэнтеме?

— Позвольте мне поговорить с ним, сэр. Нужны заявки на фильмы, он не составил их, а эти заявки нужно отправить сегодня.

— Тебе нечего делать в Грэнтеме. Кто подписал твою командировку? О, правда? Что ж, тогда она пойдет за твой счет.

— Мюррей, — безжалостно продолжал Карсуэлл, — отличный сотрудник, заметьте, но без вашей уверенности — ничто. Я это ценю. Работает очень тщательно, сдерживает стремление к поспешным выводам. Скрупулезность — суть статистического анализа.

— Ну а мне какую роль ты отводишь в этой драме твоей жизни?

— Да, сэр, понимаю, сэр, начальник, сэр, но когда я увидел…

— Правильно, Чико, это верно, хоть раз ты ответил правильно. Я именно начальник, и в данный момент — твой начальник. Но ведь тебя это не волнует, не так ли? Ты скрылся бы неведомо куда, если бы Долби по-прежнему руководил отделом… а?

— Я видел Долби, сэр, говорил с ним. Сегодня вечером я снова с ним увижусь.

Карсуэлл разложил на моем столе несколько листов бумаги и сказал:

— Эти цифры, которые я сюда принес, всего лишь кратчайшая возможная выжимка, я не хочу утруждать вас сутью. Вам нужен результат, а не причины невыполнения, как вы всегда говорите. Нужно проделать гораздо больше работы, чтобы придать им убедительности. Я имею в виду настоящей убедительности. На данном этапе это скорее аналитическое предчувствие.

— Ты не имеешь права встречаться с Долби.

— На открытой линии нельзя говорить «начальник», сэр.

— Не вмешивайтесь, Элис.

— Аналитическое предчувствие, но тем не менее предчувствие.

— Ты не имеешь права действовать через мою голову. Это крайняя низость и чертовски не по-военному.

— Не следует говорить «не по-военному»… это открытая линия. Он говорит по обычной телефонной линии.

Карсуэлл все еще бубнил:

— Мастерство приходит при чтении результатов, старина, я всегда говорю. Просто требует тренированного ума. Я знаю, что некоторые из наших причуд иногда кажутся вам странными. О, я знаю. Нет, нет, нет, конечно, вы человек действия. Патер такой же, точно такой же.

— Я узнал этого парня, сэр. В фильме в Военном министерстве, сэр. Друг, сэр, моего двоюродного брата и отлично соображает в химии. Правда, сэр. Сегодня вечером я снова увижусь с Долби. Он считает, что мне нужно несколько дней побыть здесь, сэр. Долби запретил мне сообщать о своем местоположении, но я знал, что вы поинтересуетесь, где я. К тому же мне нужно написать заявки на фильмы, сэр. Я пропустил уже несколько дней.

Карсуэлл собирал листки со статистическими данными и складывал в большую прошнурованную папку.

— Мюррей возьмет на себя всю деятельную сторону, звонки и ведение дела. Но я хочу, чтобы вы дали ему разрешение называться представителем Особого подразделения городской полиции. Я собирался прийти к вам на прошлой неделе, но Мюррей сказал, что без каких-либо отправных данных нечего и начинать. Нам придется проверить больницы, дома престарелых, санатории… дома умалишенных тоже, старина, сказал я, раз они ученые. Ха-ха. Но это убедительно, заметьте.

Дома умалишенных, размышлял я, интересно, что Карсуэлл придумает в следующий раз. А Чико тем временем говорил:

— Мне перезвонить вам завтра после разговора с Долби, сэр?

— Джин здесь, сэр, — сказала Элис, пытаясь спрятать личное дело Джин под розовато-лиловым кардиганом с голубыми пуговицами.

— Здравствуйте, моя дорогая юная леди.

— Нет, не вешайте трубку, я еще не закончил!

— У меня возникли большие трудности, Элис. Они сказали, что сводка будет готова только к утру.

— Сядьте на мое место, там не слишком удобно.

— Они ясно сказали: в четыре тридцать. Всегда одно и то же. Чем больше времени им даешь, тем меньше можно на них рассчитывать.

— Этот друг моего кузена, сэр, сотрудничает с разработчиками химического оружия. Я бы знал, если бы поговорил с ним.

— Нет, я целый день сидела.

— Как получилось, что ты виделся с Долби?

— Долби приходил после объявления в «Стейдж».

— Ну и почему вы мне не сказали, Элис?

— Я, правда, лучше постою.

— Нет, я говорю с Элис. Как ты встретился с Долби?

— Могу я тогда сказать Мюррею, чтобы он продолжал, сэр, действуя, разумеется, со всей осторожностью? Мы не должны огорчать стражей закона.

— Они сказали, в какое время утром, Джин?

— Совершенно случайно. В жуткой забегаловке. Там, где он обычно встречается с вами.

— Я в жизни не был в Грэнтеме, из поезда, во всяком случае, не выходил.

— Это очень меня подбадривает, моя дорогая. Когда вы состаритесь, солнце согреет ваши кости.

— Напомните ему о заявках, сэр. Только он в них разбирается.

— Нет, если мне понадобится стул, вот еще один стул, правда… м-м-м…

— Совершенно точно — где он обычно встречается с вами. Так он сказал.

— Я пройдусь по всем результатам вместе с вами, если захотите. Я знаю, они произведут на вас впечатление. Вы в два счета с ними разберетесь.

— Нет, трезвый как стеклышко.

— Мне подождать, сэр? Почти пять тридцать.

— Я, сэр. Нет, сэр. Вы же знаете, я почти никогда не пью, сэр.

— Хорошо, — сказал я. — Ты мне нравишься, Чико. Позвони в это же время завтра. К тому моменту я составлю твои треклятые заявки, если начну сейчас.

Репутация отдела нуждалась в новом сумасшедшем плане Карсуэлла не больше, чем в новых заявках на фильмы. Но я слишком ослабел от короткого телефонного разговора с Чико, чтобы спорить. Я дал добро в надежде, что Мюррей достаточно умен, поэтому избежит неприятностей. Карсуэлл зашаркал прочь, унося свою большую коричневую папку со статистическими данными. Это была среда. К десяти тридцати я закончил составлять заявки, выпил у «Фитцроя», а затем пошел в контору, чтобы вызвать машину. В числе машин для служебного пользования у нас было много такси. Совершенно неприметные машины, а через голубое стекло хорошо вести наблюдение. Когда я переходил через улицу, там уже стояло одно из наших такси. Казалось невероятным, чтобы Джин или Элис с точностью до нескольких минут спрогнозировали, сколько времени займет составление заявок. Я заглянул в такси, но там было пусто. Поднявшись на верхний этаж, я увидел свет, пробивающийся из-под двери моего кабинета. Я выключил его. Подошел ближе. Внутри кто-то перебирал бумаги на моем столе. Слышно было, как на улице внизу ссорятся два человека. Рядом с моей головой мягко тикали офисные часы. Я взял со стола Элис большую металлическую линейку и поймал себя на том, что потираю шрам, оставшийся от прыжка в игорную комнату. Бесшумно и медленно я повернул латунную ручку. Затем пинком распахнул дверь и упал на колени, занеся линейку для удара.

— Здравствуйте, — сказал Долби и налил мне выпить.

Долби был в убогом твидовом костюме. На фоне красного от неоновой рекламы неба серело очертание охапки маргариток, принесенных Джин. Долби тяжело сидел за столом, свет настольной лампы, которую можно было поворачивать во все стороны под разными углами, падал на большую стопку несекретных офисных документов, с которыми я, похоже, так и не справился. В свете низко опущенной лампы его темные глаза казались глубоко посаженными. Быстрые, нервные движения компенсировали медленную реакцию Долби. Я осознал, что он не перехитрил меня, когда я ввалился в дверь. Он просто еще не начал реагировать.

Вопросов у меня к нему, похоже, накопилось много. Интересно, следует ли мне тут же пойти со шляпой в руке к Россу и сказать, что мы будем счастливы получить досье на «Джумхурию»? Долби налил мне большую порцию виски «Тичерс», и в этот момент оно пришлось очень кстати — меня затрясло. Держа стакан обеими руками, я с благодарностью прихлебывал. Взгляд Долби медленно сфокусировался на окружающем, словно он вернулся из долгого, долгого путешествия. Мы смотрели друг на друга, наверное, минуты две, потом он заговорил своим хорошо поставленным низким голосом.

— Вы когда-нибудь видели взрыв бомбы? — спросил он.

Мне хотелось, чтобы Долби все мне объяснил, а он лишь усиливал мое смущение, задавая вопросы. Я покачал головой.

— Теперь увидите, — сказал он. — Министр специально попросил нас присутствовать при следующем испытании американцев. Американское министерство обороны говорит, что они нашли способ блокировать сейсмографы, они хотят сделать попытку вдвое перекрыть показатели русских. Я сообщил ему, что у нас есть досье на некоторых находящихся там британских ученых.

— На некоторых из них, — согласился я. — Если мы готовы считать, что Карсуэлл хоть чего-то добился, тогда у нас есть досье на восемнадцать из пятидесяти британцев, эти пятьдесят включают одиннадцать лаборантов.

— Да, — оживился на мгновение Долби. — Элис сообщила мне, чем вы тут с Карсуэллом занимались. Можете это оставить и вывести Карсуэлла и сержанта из отдела, у нас теперь слишком много сотрудников.

Хороша же помощь от Долби: его не было пару месяцев, затем он без предупреждения возвращается среди ночи и делает только критические замечания.

— Этот взрыв бомбы назначен на вторник. Я полечу. Вы можете захватить помощника, если хотите.

Интересно, знает ли Долби о Джин и, если я по-прежнему имею право на помощника, вернулся ли он к руководству?

— Вы хотите, чтобы с нами полетел Чико?

— Да, позвоните ему. Пусть займется билетами и паспортами.

— Сейчас одиннадцать пятнадцать, — сказал я. — Вы знаете, где его найти?

— Знаю ли я? Кто здесь руководил последние несколько недель? Ведь у вас есть его номер? Я не видел Чико несколько недель.

— Он в Грэнтеме, — вяло откликнулся я.

— Кто его туда послал и зачем?

Я не знал, почему Долби так темнит, но решил прикрыть Чико.

— Нам нужно было перевезти досье, а курьера с достаточным уровнем допуска не оказалось. Он вернется где-то через день.

— О, ну и ладно. Элис все устроит.

Я кивнул, но впервые заподозрил, что происходит нечто странное, и отныне решил не высовываться.

На следующее утро я завершил маленькое личное дело, которое занимало у меня час каждые два месяца. В одном месте неподалеку от Лестер-сквер я забрал тяжелый конверт из коричневой бумаги, исследовал содержимое и отправил назад, на адрес, с которого его получил.

Глава 18

Водолей (20 января — 19 февраля). У вас могут появиться новые интересы, но не забывайте о старой дружбе. Влюбленных ждет захватывающее развитие событий.

Атолл Токве казался горстью хлебных крошек на синем покрывале. У каждого островка была своя маленькая зеленая бухта, сопротивлявшаяся синеве безбрежного Тихого океана, который ударял о рифы молотками гнева и разбивался, окутывая вихрем белизны потерпевшие крушение суда, тонувшие у береговой линии с 1944 года. Открытые беззубые рты десантных судов для переброски танков зияли, направленные в сторону затянутого колючей проволокой пляжа. Повсюду виднелись яркие красные пятна ржавеющих танков и рельсовых тележек, разбитые, расплющенные и открытые вечному небу. Снизившись, мы начали различать крашеные ящики для боеприпасов и разбитые деревянные ящики. Огромный вертолет «Вертол», забравший нас с авианосца, где всего час назад мы наслаждались ледяным апельсиновым соком, кукурузными хлопьями и вафлями с кленовым сиропом, пронесся над водой, направляясь к бетонному «Лабораторному полю» — взлетно-посадочной площадке, десять недель назад не существовавшей. Когда мы спустились на землю, к нам направился джип, выкрашенный в белый цвет. Сидевшие в нем четверо представителей воздушной полиции были в шортах (на американцах шорты всегда смотрятся нелепо), защитного цвета рубашках с расстегнутым воротом и при белых пистолетах и портупеях. Их имена значились на кожаных полосках, прикрепленных на правой стороне рубашки, на груди.

«Лабораторное поле», или «Поле случек», как извращенно переиначили это название американцы, занимало целый остров, один из сотни, образовывавших весь атолл. За девяносто дней острова снабдили летным полем, пригодным для приема как управляемых, так и беспилотных самолетов, двумя спортивными площадками, двумя кинотеатрами, часовней, магазином одежды, пляжными клубами для офицеров и рядовых, библиотекой, магазинами «Умелые руки», просторным жильем для командующего генерала, ангаром технического обслуживания, пристанью для персонала, столовой, амбулаторией, кафе, почтовым отделением, чудесной новой прачечной и электростанцией. В какой-то момент во время испытания нам сказали, что у них тут девяносто бейсбольных команд, разбитых на десять организованных лиг. Коммутатор мог пропустить более 6000 разговоров в день; одна только столовая готовила в день 9000 порцией еды, а радиостанция работала круглосуточно, как и автобусы на всем острове. Вот бы в Лондоне так. Долби, Джин и я получили пластмассовые бейджи с нашими фотографиями и описанием на фоне большой буквы «Q» во всю площадь карточки. Она давала нам право входа даже в секретные лаборатории.

Первые несколько часов мы провели, знакомясь с проектом. Водил нас армейский майор, обладавший поразительной памятью на факты и числа. Бомба, которую предстояло взорвать, была «бомбой с частичной критической массой», объяснил нам майор.

— Уран взрывается, когда соединяется достаточное его количество, то есть критическая масса. Но если плотность сжатия увеличивается, такого же взрыва можно добиться меньшим количеством. Поэтому взрывчатое вещество помещают вокруг маленького шара из урана-двести тридцать пять или плутония. Это означает, что требуется только часть критической массы, отсюда и «бомба с частичной критической массой».

Майор посмотрел на свою аудиторию, словно ожидая аплодисментов, и продолжил разъяснять, каким образом стало возможно обходиться без трития и охлаждения, благодаря чему бомба стала дешевле и проще в производстве. После «частичной критической массы» я уже не мог уследить за его мыслью, но прерывать его мы не стали.

Мы полетели на остров, где должен был произойти взрыв. Остров, весь покрытый массой оборудования, сверкал под ярким тропическим солнцем. Майор указал нам на него. Сам он, невысокий плотный мужчина в очках со стеклами без оправы и с сизым подбородком, напоминал в своем белом шлеме с буквой «Q» человека-яйцо, вероятно, как и все мы. Здесь находились фотоэлементы, фотоумножители и ионизационные камеры, масс-спектрографы и спектроскопы бета-излучения. Посреди этой песчаной арены, в окружении машин и десятков людей, богоподобная в своем великолепии стояла вышка, похожая на башню для литья дроби. Огромная, выкрашенная в красный цвет металлическая башня высотой 200 футов. Вокруг ее основания размещались здоровенные плакаты с надписью «опасно», а под ней — с нетипичной для американцев сдержанностью — слова «Бризантное взрывчатое вещество».

В тропиках закат и восход солнца стремительны, как вспышка света, и оно стояло низко на небе, когда мы с грохотом шли по коридорам из ДВП Третьего главного блока. Это была третья конференция за день, и вода со льдом плескалась внутри меня, как документы в неряшливом кейсе — моем, например. Мы пришли туда до начала встречи, и народ стоял, ведя все те же старые разговоры о покрышках, школьном комитете, о том, куда поехать, чтобы без проблем развестись. Я увидел много знакомых. Из Управления военно-морской разведки, из разведслужбы Госдепа и многих самостоятельных служб армейской разведки США. В одиночестве в углу стояли трое молодых, коротко стриженных коллег из ФБР — парии разведывательных организаций США, и не без основания.

На фоне света, приглушенного жалюзи, я заметил двух полковников, которых помнил по работе с денежными средствами ЦРУ, — пополнели, волосы поредели, ремни удлинились. «Скакун» Хендерсон стал майором, отметил я, — один из умнейших разведчиков, известных мне. Сегодня с ним не было его помощника лейтенанта Барни Барнса. Я надеялся, что он где-нибудь тут. Барни и Скакун — из тех, кто много слушает, говорит тебе, что ты необыкновенный, и через пару часов ты и сам начинаешь в это верить. Скакун помахал мне. Долби увлекся дуэлью на пальцах с полковником Донахью. Джин перебирала свои стенографические записи и карандаши, чтобы отделить их от косметического крема, спиртовой примочки, карандаша для бровей и губной помады. Не успел я приблизиться к Скакуну, как председатель — Бэттерсби, король логистики Разведуправления США, изобразил покашливание. Он счел, что дал опоздавшим — нам — достаточно времени, чтобы без смущения освоиться. Мы уселись, все четырнадцать человек, вокруг длинного, как в столовой, стола; перед каждым из нас лежали несколько листов белой бумаги, ручка «Зиппи спидболл», спичечный коробок с надписью «Падежные крыши», за которой следовал адрес в Цинциннати, и стоял чистый стакан для воды. В центре стола размещались четыре пластмассовых кувшина с холодной американской водой, сохраняющей свою свежесть благодаря вакуумной упаковке. Все ждали, когда же Бэттерсби начнет.

— Что ж, у всех у нас был тяжелый день, поэтому мы не… скажем… пусть кто-нибудь там снаружи запустит эти проклятые вентиляторы, а?

Кто-то выскользнул за дверь и шепотом заговорил с полицейским ВВС, стоявшим за дверью. Мы все старались услышать оба разговора разом. Белый пластмассовый шлем заглянул в дверь. Полицейский хотел убедиться, что комната с людьми без вентиляторов действительно существует. Бэттерсби заметил это движение.

— Просто принеси сюда несколько вентиляторов, сынок, хорошо? — прогремел он, затем снова повернулся к нам. — Попытаемся достичь небольшого соглашения. Надеюсь, все вы друг друга знаете. — Это был намек всем этим чисто выстиранным американцам вежливо продемонстрировать Джин свои тридцать два зуба. Я неловко поерзал в своей быстросохнущей рубашке, сбившейся под мышками.

Маленький офицер информационной службы, который показывал нам установку, подошел к доске и нарисовал круг, внутри написал «уран-235 (или плутоний)». Постучал мелом по кругу.

— Выстрелите в это пулей из урана-двести тридцать пять и получите деление атомного ядра — самоподдерживающуюся реакцию.

На правой стороне доски он написал «16 июля 1945 года».

— Именно этот принцип дал нам «Худышку». Хиросима. — Под первой датой майор написал «6 августа 1945 года». — Теперь о «Толстяке». Он разрушил Нагасаки. — Он добавил к списку 9 августа и нарисовал еще один круг. — Это, — он сделал круг очень толстым, чертя куском мела плашмя, — сделано из плутония, с полым центром, вы взрываете его. То есть пусть он взорвется сам, как лопается воздушный шар, только окружите его чем-нибудь, что дает вам возможность сформировать большой взрыв. — Он написал «крит. масса» в центре третьего круга. — Критическая масса. Понятно? — Он написал «28/29? августа 1949 года» и снова повернулся к нам. — Мы не уверены в точности даты. — Готов поспорить, Росс вам сказал бы, подумал я, и на душе у меня чуть потеплело от искупительной гордости[19]. Майор продолжал: — Мы считаем, что бомбу такого рода красные испытали в сорок девятом году. Теперь переходим к взрыву на Эниветоке.

Под другими датами он написал «1 ноября 1952 года». Нарисовал на доске еще один круг и написал внутри него «дейтерий».

— Также называется тяжелым водородом, — сказал он, постукивая по слову «дейтерий». Рядом с первым кругом он нарисовал еще два. Пропустив центральный круг, он написал «тритий». — Тритий называют также сверхтяжелым водородом. — Он постучал по нему. — Итак, что происходит при взрыве водорода? Между этими двумя происходит термоядерная реакция. Это термоядерная бомба, которая вызывает ядерную реакцию синтеза между этими двумя: тяжелым водородом и сверхтяжелым водородом. С помощью какого триггера? — Он повернулся, чтобы записать ответ в центральном круге.

Полковник сказал:

— Супер-дупер тяжелого водорода.

Человек-яйцо обернулся и затем рассмеялся, но не хотелось бы мне быть капитаном, который это сказал.

Майор провел линию, соединяющую прежнюю диаграмму с центральным кругом.

— Триггер — атомная бомба. Превращается в водородную бомбу. В более крупных бомбах мы используем другое вещество. Уран-двести тридцать пять дорог, а вот уран-двести тридцать восемь дешевле, но требует гораздо больше энергии для его детонации. Вы окружаете триггер слоем двести тридцать восьмого. — Он нарисовал диаграмму. — Но это оборачивается большим количеством радиоактивных осадков, а также высвобождением большого количества энергии. Итак, вы видите, что все эти бомбы, включая взрыв водородной бомбы красных… — Он добавил к списку «12 августа 1953 года». — Во всех этих бомбах стандартный центр в виде примитивной атомной бомбы, и называются они термоядерными бомбами с урановой оболочкой. Понятно?

Майор тыкал в воздух мелом, как студент-медик своим первым термометром.

— Теперь переходим к нашему небольшому испытанию здесь на Токве. У нас стандартная двести тридцать восьмая бомба, но тут, — он постучал по центру неизбежного круга, — тут у нас триггер совершенно нового принципа действия. Единственная задача триггера — добиться экстремальной температуры. Ясно? Предположим, что мы помещаем сюда громадный заряд тринитротолуола и получаем достаточную температуру для взрыва бомбы. Так? — Он написал «ТНТ» в центре мелового круга. — Тогда произойдет то, что мы называем «взрывчатая реакция ядерного синтеза». — Под рисунком он написал «ВР-синтез». — Мы этого не сделали, как и никто другой, — на самом деле это, вероятно, невозможно. Лаборатории практически всех маленьких стран работают над этим, потому что если они когда-нибудь этого добьются, то бомб будет хоть пруд пруди. — Он стер «ТНТ» и постучал по пустому месту. — Итак, что у нас здесь? Я вам скажу. Ничего. — Он помолчал, пока все мы изображали подобающее изумление. — Да, у нас ничего нет внутри бомбы, но вот тут у нас кое-что имеется. — Он нарисовал небольшой прямоугольник в дальнем конце доски (он умел рисовать любые фигуры, этот парень). Внутри прямоугольника он написал «МВСН». — Здесь находится механизм микровспышки сверхвысокого напряжения, который за миллионную долю микросекунды создает достаточно напряжения, чтобы запустить механизм. Итак, как вы видите, эта энергия передается в бомбу, — скрипя мелом, он начертил длинную линию, соединяющую бомбу с механизмом, — шнуром с электроразрывным соединителем. Без триггера в виде атомной бомбы не будет осадков. Это будет первая абсолютно чистая бомба. Понятно?

Майор тщательно выбрал новый кусок мела, а я украдкой бросил взгляд на часы. Было 6.10 вечера.

— Размер, — объявил майор. — Какого размера наша бомба здесь? Пятьдесят мегатонн[20]. Если говорить о площади воздействия разрушающей мощи, эта бомба сметет целый город, и «Худышка» покажется перед ней пустышкой. Мы ожидаем разрушений по типу два — то есть все горючее сгорает, а металлу и камню наносится серьезный ущерб в радиусе тридцати пяти миль.

На другом конце стола кто-то сказал:

— В диаметре.

И человек-яйцо возразил:

— Нет, в радиусе!

Говоривший негромко присвистнул. Я предположил, что офицера, «поправившего» майора, попросили это сделать, но все равно данное заявление впечатляло. Майор энергично продолжил:

— Если говорить наглядно, это означает, что бомба, взорванная в Берналило, принесет разрушения по типу два в Санта-Фе и Лос-Лунас. — Были названы города в штате Нью-Мексико рядом с Лос-Аламос, знакомые почти всем по части девочек, еды и увольнительных. Последовали новые восклицания. — Или приведем другой пример: от Сакраменто прямо до Редвуд-сити, и это включает отель «Шератон». — Шутка была частной, и кто-то ответил на нее смехом. Теперь маленький майор вовсю наслаждался своей лекцией, заставив всех проснуться и все такое. — Ради наших гостей приведу еще один наглядный пример. Представьте себе разрушение по типу два от Саутенда до Рединга. — Он произнес «Ридинг». Посмотрел на меня и сказал: — Если вам все равно, то я буду оперировать расстоянием от Санта-Фе до Лос-Лунас.

Маленький майор на миллионную долю микросекунды улыбнулся мне и сказал:

— Да… сэр, нам пришлось выбрать для этой малышки атолл приличного размера. Не каждый день мы совершаем увеселительные поездки отсюда к месту старта. Понятно?

Я ответил, что мне понятно.

Затем Бэттерсби встал, а маленький майор собрал свои записи, закурил дешевую сигару и сел. В комнату тем временем вошел лейтенант военной полиции с маленьким пульверизатором и, побрызгав водой на доску, тщательно ее вытер. Другие офицеры рассказывали о методах обнаружения, с помощью которых оценивают размер и место взрывов, и о том, как они собираются блокировать русские средства обнаружения, например радары, определяющие изменения электрического заряда в ионосфере, и записывающие барометры, которые регистрируют воздушные и звуковые волны и выдают микробарографы, и радиосигналы, которые принимаются из высвобожденной энергетики радиоизлучения во время взрыва. Стандартная и наиболее надежная система обнаружения, анализирующая остаток радиоактивных осадков, чтобы определить вещества, из которых была создана бомба, в данном случае в расчет не бралась, поскольку эта бомба должна была быть «чистой».

Бэттерсби рассказал нам о структуре мер безопасности, ступенчатых приказах, возможных датах испытания и показал несколько красивых диаграмм. Затем собравшиеся разбились на маленькие группы. Мне достался Скакун Хендерсон, лейтенант Долобовски и Джин, а Долби объединился для секретного совещания с помощником Бэттерсби. Скакун сказал, что мы с таким же успехом можем пойти к нему, где вентиляторы работают нормально и есть бутылка скотча. Несколько усердных участников на другом конце стола уничтожали заметки, сделанные ими, поджигая их спичками господ «Падежная крыша».

Скакун жил в комфортабельной маленькой комнатке в ближайшей к морю секции лагеря. В металлическом шкафу висела его форма, а старый кондиционер стоял на подоконнике и молотил, охлаждая воздух. На армейском столе лежали несколько книг: немецкая грамматика, «Испытание муками» Кэрила Чессмена, два вестерна в бумажных обложках, руководство по установке печей и «Столетие непристойного рассказа». На подоконнике выстроились бутылка скотча, джин, несколько разных смесей, стакан с дюжиной заточенных карандашей и электробритва.

Из окна в одну сторону пляж был виден приблизительно на милю, в другую — почти на полмили. В обоих направлениях пляж и здесь был инкрустирован мусором, а шаткий мол уходил, болезненно прихрамывая, в воду. Солнце висело темно-красным огненным шаром, совсем как тот, который мы пытались создать на острове с башней в нескольких милях к северу.

Скакун налил нам по щедрой порции «Блэк лейбл» и даже не забыл, что я пью без льда.

— Таким, значит, образом, — начал он. — Вы и эта юная леди решили немножко позагорать за государственный счет?

Он подождал, что я заговорю.

Я заговорил:

— Просто у меня на руках столько нераскрытых преступлений, что я стал специалистом по нераскрытым преступлениям — все, у кого на руках нераскрытые преступления, посылают за мной.

— И ты раскрываешь их?

— Нет, только завожу досье.

Скакун налил мне еще, посмотрел на темноглазого маленького лейтенанта и сказал:

— Надеюсь, ты захватил с собой в это путешествие большое досье экономичного размера. — Он сел на кровать и открыл свой кейс. Я обратил внимание на стальную подкладку чемоданчика. — Никто не даст тебе полной картины, потому что мы еще не свели все воедино. Но у нас сейчас очень трудное положение, данные, которые мы получаем из ВК сто девяносто два, мы в буквальном смысле заносим в наши досье. Буквально. Едва в наших лабораториях делается открытие, оно сразу передается на другую сторону мира.

ЦРУ предпосылает номерам своих комнат буквенное обозначение крыла, в котором они находятся. Комната 192 в Восточном крыле — это на самом деле большая череда помещений, и ее задача заключается в том, чтобы передавать информацию из недр зарубежных правительств. Дело она имеет только с агентами, которые черпают сведения из священных источников, доступных иностранным властям самого высокого уровня. Это, несомненно, был бы лучший из возможных способов проверить утечку собственной информации США.

— Из лабораторий? Значит, это строго научные данные?

Скакун пощипал ноздри.

— В настоящее время, похоже, да.

Джин удобно разместилась в плетеном кресле неармейского образца. У нее был тот тихий, собранный, довольно глупый вид, который я замечал и раньше. Это означало, что она запоминает разговор. Теперь Джин медленно вернулась к жизни.

— Вы сказали «в настоящее время». Я так понимаю, что объем этих сведений увеличивается. Как быстро?

— Он увеличивается, и довольно быстро, чтобы очень обеспокоить целый отдел — позволите на этом остановиться? — Вопрос был риторическим.

Джин спросила:

— Когда вы впервые заподозрили множественную утечку? Ведь она множественная?

— Множественная? Я скажу, что она… она многомножественная. И охватывает круг вопросов настолько обширный, что доступ к ним может иметь не один колледж, а уж тем более не одна лаборатория.

Темноглазый Долобовски вышел, чтобы принести из холодильника льда. Скакун достал большую картонную коробку с сигаретами и уговорил Джин попробовать «Лаки страйк». Закурил, дал закурить Джин, а темноглазый оделил нас льдом и скотчем.

— Первые утечки, — задумался Скакун. — Да.

Долобовски снова сел на стул, и мне вдруг стало ясно, что он имеет над Скакуном какую-то власть. Именно поэтому тот молчал, пока темноглазого не было в комнате. Он присутствовал здесь, чтобы убедиться: мы с Джин уйдем только с дозволенным объемом информации. Я никого в этом не винил, в конце концов, мы же не сказали американцам, что у нас те же самые проблемы. По правде говоря, Бог знает, что наплел Долби, чтобы сюда попасть. Скакун смотрел в пространство, словно защищаясь, и тихонько дул на огонек своей сигареты.

— Все трудности из-за этих международных конференций, — решил ответить темноглазый. Его низкий голос прозвучал издалека. — Ученые говорят на одном жаргоне, да и все равно открытия, как правило, идут параллельно. Мы думаем, что широкая утечка происходит уже в течение восьми месяцев. Прежде были отдельные случаи местами, но теперь это охватывает всю научную программу… даже невоенную.

Я понял, что невоенная составляющая ранит, это был удар ниже пояса.

Я сказал, что не возражал бы против маленькой утечки, но что теперь мне пора, нет, правда… может быть, в другой раз. Мы отразили несколько вопросов об утечках в Соединенном Королевстве, чтобы убедить их в своей неосведомленности в происходящем. Это оказалось нетрудно. Скакун проводил нас до выкрашенного в белый цвет заборчика, посредством которого продуманная армия помогала ему чувствовать, будто он и не покидал Нью-Джерси. Назавтра он возвращался в Штаты. Я попросил передать привет Барни, он сказал, что передаст, и спросил, много ли у меня сигарет. Мы пожали друг другу руки, и я вспомнил прежнего Скакуна Хендерсона: волосы, по которым плакал парикмахер, и запас историй, за которые каждый бармен в городе повторит выпивку. Я помню, как он носил с собой старый фотоаппарат и останавливал каждую красивую девушку на своем пути, говоря, что он из журнала «Лайф». При этом выражал надежду, что они не сочтут его грубияном: ведь он заговаривает с ними, хотя не представлен.

— А теперь, пожалуй, по-настоящему изысканный снимок на тот случай, если на этой неделе мы снова будем делать обложку.

Думаю, Скакун даже не умел вставлять в него пленку. Все в городе знали, что Скакун всегда готов посмеяться и одолжить пару долларов.

— Прости, — сказал Скакун, — что у меня нет хереса. В смысле я знаю, что ты ненавидишь пить виски перед ужином.

Скакун ткнул в песок острым мыском своей остроносой, неармейского образца туфли — элегантной, ручной итальянской работы. Я знал, что Скакун знает, что я знаю, кто такой темноглазый.

Я двумя руками крепко пожал ему руку, дергая ее, словно качал насос, что в старые дни было нашей шуткой.

— Все нормально, Скакун. Ты можешь в любое время прилететь в Лондон, и наши запасы алкоголя — не самое главное. Понимаешь?

Его лицо немного прояснилось, и когда он прощался с Джин, я на мгновение увидел возврат старой техники. Уже почти наступили сумерки. Тут и там на выцветших, обожженных солнцем пальмах суетились птицы, а волны ударяли, растекались и впитывались в покрытый галькой пляж, обтачивая камешки. Мы, Джин и я, молча шли по огороженной песчаной территории, и солнце покидало нас, уходя в Индию, и песок был красным, а небо розовато-лиловым, и Джин была красива, ветер трепал ее волосы, а ее рука покоилась в моей.

За полмили до офицерского клуба по гладкому ночному небу заскребли шершавые, как наждачная бумага, звуки из музыкального автомата. Внутри клуба пузырь напряжения трудного дня взорвался, выливаясь в расслабленную сбивчивую болтовню, подогреваемую мартини. Огонь барбекю в дальнем углу плескался и плевался, шипя, словно тысяча пленных котят, аккомпанировавших ярким вспышкам пламени. Облаченный в белое Мефистофель тыкал, прокалывал и пестовал толстые куски превосходной американской говядины и спрыскивал их содержимым жестяной банки с «Уголек. Ароматная приправа для барбекю».

Розоволицый парень в белой куртке нашел в углу столик под клетчатой скатертью. Негромко зазвучала очень старая мелодия Эллингтона, которую какой-то старый поклонник вроде меня выбрал в музыкальном автомате. Свеча в бутылке из-под кьянти отбрасывала на бледное плоское лицо Джин неровные отблески, и мне стало интересно, сколько американских офицерских клубов во Франции отделаны в тихоокеанском стиле. Ночь снаружи была ясной и теплой.

— Мне нравится твой друг Скакун. — Мужская дружба — это то, чему женщины удивляются и чего слегка побаиваются. — Он казался немного погруженным в себя, как будто…

— Продолжай, — подбодрил я. — Произнеси это.

— Не знаю, что я собиралась сказать, правда.

— Знаешь, поэтому скажи. При нынешнем раскладе несколько дополнительных мнений не помешают.

На лицо Джин набежала тень, так как свечу подняли. Мы оба повернулись и увидели Долби, прикуривавшего от нее сигару. Он глубоко затянулся маленьким черным листком. Долби переоделся, теперь на нем была гавайская рубаха с большими голубыми и желтыми цветами, он надел легкие брюки и сходил в парикмахерскую. Долби обладал этим умением, или искусством, или обаянием — вот так нарядиться и не отличаться от так же одетых американцев.

— А туземный костюм вам идет.

Он затянулся сигарой, прежде чем ответить, потом аккуратно положил ее в пепельницу. Таким образом он потребовал места за столом. Он был помешан на символизме, этот Долби. Закончил непринужденный осмотр помещения и снова обратил внимание на нас.

— Я точно не помешаю? — спросил он, усаживаясь рядом с Джин.

— Джин собиралась сообщить мне свое мнение о Скакуне Хендерсоне.

— Крайне интересно было бы послушать. — Маленькие блестящие глаза Долби внимательно изучали меню. У меня мурашки бежали по телу, когда он так делал. Совсем как йог, он направлял свой взгляд на предмет или на лист бумаги, чтобы сосредоточиться. У Джин была такая же привычка. Интересно, я тоже так делаю и связался ли Росс с ним насчет досье?

— Ну, он казался почти испуганным.

Я наблюдал за Долби, его глаза застыли на одном месте в меню. Он слушал.

За соседним столиком громко говорил мужчина с американским акцентом:

— Солдат, сказал я, это личный багаж моей жены, и ты уберешься назад в камеру хранения…

— Испуганным? Боялся меня, вы хотите сказать?

Похоже, в присутствии Долби я всегда оказывался втянутым в идиотский разговор. Я пожалел, что Джин завела его. Просто она никакого понятия не имела о Скакуне Хендерсоне. О Скакуне Хендерсоне, который поехал в Корею и дал взять себя в плен, чтобы разузнать о коллаборационизме в лагерях военнопленных; который вернулся в Вашингтон с тремя штыковыми ранами, с туберкулезом легких и досье, поставившим многих из побывавших в плену начальников в трудное положение. После этого Скакун долго оставался капитаном. У друзей пленных были друзья. Но испуганным? Скакун? Имевший помощником единственного чернокожего офицера в ЦРУ, Барни Барнса, и сохранивший его при себе, несмотря на все возражения, какие могли придумать. Она просто не знала, каким был Скакун. Непринужденно улыбавшийся Скакун. Двадцать лет, и они наконец сделали его майором и прикрепили к нему майора, чтобы слушал его ночные кошмары.

— Нет, — сказала Джин. — И я не имею в виду, что он боится своего ручного полицейского. Я не имею в виду боится чего-то. Боится за что-то. Он все смотрел на вас, как будто хотел запомнить, очень хорошо запомнить по какой-то причине. Почти что прощальный взгляд.

— Значит, вы подумали, что он… К Скакуну приставлен громила, — пояснил я для Долби. — А к вашему мальчугану тоже приставили или у него достаточно высокий ранг, чтобы ему доверяли?

Долби ответил, не отрывая взгляда от меню:

— Думаю, не стоит слишком ударяться в паранойю в отношении Хендерсона. В свое время он наделал много глупостей. Ситуация вызывает большую тревогу, и лично я считаю, что полицейский Скакуна Хендерсона находится там по крайней мере с его согласия, а может, это вообще была его идея. Это дело не хотят предавать слишком большой огласке и таким образом блокируют информацию, не обижая друзей старого друга.

— Да, — сказал я, — так и слышу, как Маккоун лежит всю ночь, не сомкнув глаз в переживаниях, не лишились ли мы со Скакуном прекрасной дружбы.

— О, это я могу понять, — сказала Джин. — Вполне стоит немного потрудиться, если, затратив небольшое усилие, можно сохранить ценных агентов.

— Меня это все равно не убеждает. Скакун без труда мог прекратить расспросы. У него никогда в жизни не было проблем со словом «нет».

— Это верно, — заметил Долби. — Если бы со своими «нет» он обращался более расчетливо, то был бы сейчас генерал-лейтенантом.

Мне стало интересно, не означает ли это, что Долби ясно и недвусмысленно согласился на предложение Росса купить досье «Джумхурии». Я попытался поймать взгляд Долби, но если его слова и были намеком, он ничем это не подтвердил. Долби все свое внимание направил на то, чтобы залучить к себе официанта, и преуспел в этом.

— Ну что, ребята, что будем есть? — Молодой мускулистый военный официант мягко оперся на стол. — Сегодня у нас в меню очень хороший бифштекс, есть салат из свежих омаров, замороженный и доставленный с материка. Значит, три бифштекса, один с кровью, два средне прожаренные. С чего начнете? «Коллинз», «Роб Рой» или мятный джулеп, а как насчет одного из фирменных коктейлей нашего бара — «Манхэттенский проект» или «Токве»?

— Вы шутите? — спросил я.

— Нет, сэр, — ответил молодой официант. — Это действительно отличные напитки, и у нас есть еще один, который называется «Гринбек»[21], и еще один…

— Хватит этих сложностей современной жизни, — заявил Долби. — Дайте нам простое сочетание джина с вермутом, которое называется, если мне не изменяет память, мартини.

Официант стал продираться назад сквозь толпу и дым. Вибрация от самолета, пробежавшего по главной взлетной полосе, сообщила, что ветер неожиданно изменил направление на ЮЮВ. Одна или две женщины из армейских согласились потанцевать, а несколько секретарш из гражданских, выдержав подобающую паузу, снизошли до медленного передвижения по кругу.

Смех теперь стал громче, и наш официант умело защищал локтями наши мартини. Полуобернувшись на стуле, Долби разглядывал помещение с небрежно-деловым видом. Официант со стуком поставил большие стаканы, огромные оливки покачивались, как глаза.

— Не расплатитесь за выпивку, ребята?

Я открыл бумажник и нащупал пальцами новенькие долларовые банкноты.

— Один двадцать пять.

Когда я доставал деньги, мои пальцы коснулись жесткого пластикового края карточки-пропуска.

Я сделал глоток ледяного напитка. Несмотря на кондиционер, в клубе становилось жарко. Теперь танцевало больше пар, и я лениво наблюдал за темноволосой девушкой в просвечивающем платье из шифона. Она учила меня вещам, о которых Артур Мюррей даже не мечтал. Ее партнер был на несколько дюймов ниже ее ростом. Когда она наклонилась к нему, стараясь услышать, что он говорит, я увидел в толпе Барни Барнса.

Скакун позволил мне сделать вывод, что Барни еще в США, а Барни был не из тех людей, кого можно не заметить на маленьком острове. Музыка теперь прекратилась, и пары стали расходиться. Барни держал в руке дамскую сумочку, а девушка, с которой он пришел, скидывала красный с золотом вечерний жакет из тайского шелка. Розоволицый парень перекинул ее жакет через руку и повел эту пару к столу под громадной картой, нарисованной на стене, где пухлые херувимы гнали ветер на золотые галеоны.

— Барни Барнс… друг Скакуна Хендерсона… я должен к нему подойти.

Поверх эмалевой пудреницы, на крышке которой была изображена позолоченная гробница Тутанхамона, Джин подняла в мою сторону красиво выщипанную бровь.

Долби сказал, хотя я не видел, чтобы он хоть раз посмотрел в ту сторону:

— Лейтенант в форме, сидящий под Австралией.

— Я не знала, что он негр, — призналась Джин. — Вы имеете в виду того высокого негра с короткой стрижкой? Который сидит с капитаном из службы статистики?

Статистика, подумал я. На этом атолле чересчур много статистиков. Мне даже стало интересно, не нарыл ли Карсуэлл чего-нибудь в конце концов и не связано ли все это.

— Вы знаете ее? — спросил я у Джин.

— В прошлом году она была прикреплена к посольству в Токио и ходила там почти на все вечеринки. Она постоянно собиралась за кого-то замуж.

— Можно заказать для вас блюдечко молока?

— Но это правда, и вам следует предупредить вашего друга Барни Барнса, если вы действительно его друг, — сказала Джин.

— Послушайте, Джинни, Барни прекрасно справлялся в течение ряда лет и никогда не нуждался в помощи подобного рода, которую я мог бы оказать ему, поэтому уберите локоть из глаза его подруги.

— Если мне еще хоть сколько-то придется ждать этого стейка, — вступил в беседу Долби.

— Эй, с возвращением к человеческой расе! — воскликнул я. — Я думал, что мы оставили вас далеко позади, выполняющим приказы генерал-лейтенанта Скакуна Хендерсона.

— Через стол от нас посетители сменились уже дважды, а мы все сидим и пьем этот жуткий джин, который, вероятно, перегнал в одной из дивизионных халуп какой-нибудь скупой капрал-снабженец.

— Перестаньте волноваться, — сказала Джин. Во внеслужебное время она обладала способностью возвращаться к доминирующей женской роли в жизни, не нарушая приметным образом субординацию. — Вы же знаете, вам нечем будет заняться, если мы закончим ужин, кроме как спорить с официантом, что бренди совсем не такое, к какому вы привыкли у себя в замке.

— Черт меня побери, если я когда-нибудь встречал более язвительную пару.

— Вы не можете чертыхаться в гавайской рубахе, — заметил я Долби.

— Особенно той частью рта, которая на девяносто процентов занята двадцатипятицентовой черной дешевой сигарой, — поддержала меня Джин.

— Но поскольку у официанта не получается заставить корову стоять спокойно, пойду-ка я переброшусь парой слов с Барни… о статистике.

— Сидите смирно, где сидите. Светская жизнь подождет, пока я поем.

К этому времени я уже достаточно узнал Долби, чтобы уловить недовольство в его голосе. Он не шутил и удовольствия от наших дурачеств не получил. Чтобы порадовать Долби, следовало выслушать его и посочувствовать ему, каждой мелочи, которая отравила его день, а затем принять меры к исправлению ситуации. В понимании Долби, я должен был сейчас стоять на кухне и следить, чтобы на заправку для его салата пошел уксус из лучшего ферментированного вина. Наладить повседневное общение с работодателем нетрудно. Парочка «дасэр», когда ты знаешь, что на самом деле надо сказать «никогда в жизни». Несколько раз выразить сомнение в вещах, на доведение которых до совершенства ты потратил всю жизнь. Забывать пользоваться сведениями, противоречащими поспешно сформулированным, но потрясающе удобным теориям. Это нетрудно, но требует на 98,5 процента больше, чем я когда-либо предполагал отдать.

— Сейчас вернусь. — Я протиснулся мимо покрасневшего полковника, который выговаривал официанту: — Скажите своему начальству — по словам юной леди, этот камамбер незрелый, она знает, что говорит. Да, сэр, и пока по счету здесь плачу я, я не намерен больше спорить…

На Долби я не оглянулся, но представил, что Джин пытается как-то умиротворить его.

Длинный бар тянулся вдоль стены ресторана. Приглушенный свет был направлен так, чтобы мерцать на просвечивающих бутылках с выпивкой, стоявших спина к спине со своими отражениями в зеркальной стене. В дальнем конце «отделка в парижском стиле» завершалась здоровеннейшей эспрессо-кофеваркой, которая стояла молча, светясь из недр надписью «Нет пара». За стойкой между бутылками отыскалось место для деревянных дощечек с декоративно зазубренными краями и натужными шутками, выполненными саксонским шрифтом. Под одной: «Плюнь в потолок. На пол любой дурак может плюнуть!» — стояла группка летчиков в форме. Я медленно пробрался между ними. Молодой, загоревший на солнце пилот проделывал на стойке фокус с помощью стакана воды и пятидесяти спичек. Я предположил, что закончится это скорее всего распределением стакана воды и спичек между его ничего не подозревающими коллегами. Я ускорил движение. Теперь Барни давал закурить блондинке. Я пошел через танцпол размером с носовой платок. Огромный музыкальный автомат светился, как обезьяний зад, и вступительные такты ча-ча-ча разрывали дым. Толстый мужчина в яркой гавайской рубахе, тяжело ступая, направился со смехом ко мне, шутливо боксируя в такт музыке, но лицо его было покрыто обильной испариной. Я преодолел танцпол, пригибаясь и уворачиваясь. С более близкого расстояния я видел, как постарел Барни с нашей последней встречи. Его «ежик» слегка поредел на макушке.

Барни, заметив меня еще на танцполе, широко улыбнулся. Внезапно он быстро заговорил, обращаясь к блондинке, и та закивала. Я внутренне улыбнулся, подумав, что угадал привычную тираду Барни: «Если кто-нибудь спросит, ты моя помощница, мы работали допоздна и сейчас обговариваем последние детали».

Как истинный англичанин, я не умел стыдить людей, которые мне по-настоящему нравятся, а Барни мне действительно нравился.

Блондинка Барни почти легла лицом на скатерть, наклонившись, чтобы оттянуть жавший задник туфли. Из туго стянутого на затылке океана волос у нее выбивалась прядь. Барни с волнением посмотрел мне в лицо.

— Бледнолицый, которого я люблю, — сказал Барни.

— Этот краснокожий говорить раздвоенный язык.

— Так что хорошего, парень?

Его темно-коричневое с синеватым отливом лицо осветилось улыбкой. Знак отличия на жесткой форменной рубашке Барни принадлежал инженерным войскам, на пластиковой белой карточке были две его фотографии, с пуговицы нагрудного кармана свисала большая розовая буква «Q». Судя по карточке, он был лейтенантом Ли Монтгомери, и я разобрал на ней слово «электроэнергия». Барни поднялся, и я почувствовал себя гномом рядом с этой глыбой.

— Как раз закончили есть, старик. — Он сунул доллар под пепельницу. — Должны идти, совсем замучились — встаем рано, работаем допоздна.

Официант помогал блондинке надеть шелковый жакет. Барни выбирался из-за стола, затягивая галстук и вытирая ладони о бедра.

— Недавно я видел одного твоего старого друга из Канады. Поговорили о том, сколько денег мы спустили в том баре на Кинг-стрит в Торонто. Он напомнил мне про ту песню, которую ты всегда пел, когда напивался.

— Нэт? — спросил я.

— Он самый, — кивнул Барни. — Нэт Гудрич. Что же это за старая песня, которую ты всегда пел, какие же там слова? Вот, вспомнил. «Поднимись на гору первым и поднимись один».

Я пару раз поддакнул: «Точно, точно, пел», а Барни продолжал бодро трещать:

— Может, мы совсем скоро где-нибудь посидим. Что же такое ты пил в то время в том баре по соседству с посольством? Помнишь ту смесь водки с бенедиктином, которую ты окрестил Е-эм-це-два? Ух, старик, убийственное зелье. Но пока, приятель, мы никуда не сможем пойти. Ухожу в море где-то через день. Должен идти.

Его блондинка стояла и слушала со скучающим видом, но теперь она уже выражала нетерпение взглядами. Я приписал это голоду. У стойки бара внезапно раздался взрыв смеха. Я предположил, что один из тех транспортных пилотов взял стакан с водой. Это было единственное правильное предположение, сделанное мной за весь тот загадочный день, поскольку если и было что-то еще менее для меня характерное, чем употребление смеси бенедиктина с водкой, так это пение. И я никогда не был в Торонто с Барни, не знал никого по имени Нэт и полагал, что Барни не знает никого по фамилии Гудрич.

Глава 19

Водолей (20 января — 19 февраля). Работающие с вами люди, видимо, неверно истолкуют ваши намерения, но не забивайте себе голову — ищите светлую сторону.

От обжигающего песка под ногами шел жар. Красный крашеный каркас фермы, образующей пусковую установку, оставлял волдыри на случайно коснувшейся его руке. От опор установки, извиваясь, уползали черные гладкие кабели и гофрированные трубы, лежа рядом, как змеи в коробке у китайского аптекаря. На расстоянии пятидесяти ярдов установку опоясывал электрический забор высотой двадцать футов, его патрулировали полицейские в белых шлемах и с овчарками на коротких поводках. Рядом с единственными воротами стоял белый десантный джип, его тент был модифицирован, чтобы разместить пулемет полудюймового калибра. Водитель сидел, положив руки на верхнюю часть руля, а подбородок — на большие пальцы рук. Черные и желтые двухдюймовые поперечные полосы его шлема показывали, что у него есть разрешение «Q». Он походил на актера Дэнни Кея.

В полумиле отсюда на плоской песчаной поверхности виднелись маленькие мерцавшие черные фигурки, монтировавшие автоматические камеры, которые могли уцелеть на таком расстоянии лишь в случае неудачи. Сопровождаемый звуком хорошо смазанного механизма, по пусковой вышке с точностью ножа гильотины опустился и мягко качнулся на рессорной подушке лифт, рассчитанный на трех человек. Моим проводником был маленький, похожий на ящерицу гражданский с жесткими, мозолистыми руками, обветренным лицом и самыми светло-голубыми глазами, какие мне доводилось видеть. Маленькие дырочки на его белой рубашке были заштопаны только так, как это может сделать любящая жена, а вынудить к этому — рамки скудного жалованья. На тыльной стороне одной ладони осталась полустертая татуировка — якорь с вытравленным именем. Простой золотой перстень-печатка поблескивал на солнце среди густой поросли светлых волосков.

— У меня здесь с собой ртутный измеритель. — Я похлопал по старому кожаному кейсу. — Мне лучше не подходить к теплоизоляционному кожуху. — Я поднял глаза двумя или тремя платформами выше, туда, где трубки утолщались и увеличивались в количестве. Неопределенно указал. — Холодильная камера может отреагировать. — Я снова посмотрел вверх, а он посмотрел на мой бейдж и прочел слова: «Викерс Армстронг, инженерная служба». Кивнул без особых эмоций.

— Не позволяйте никому к нему прикасаться. — Он снова кивнул, когда я открыл сетчатую дверцу лифта и шагнул внутрь. Я потянул за маленькую рукоятку, и мы неподвижно постояли, глядя друг на друга, пока мотор преодолевал инерцию. — Я скоро вернусь, — сказал я только для того, чтобы не стоять там молча.

Он медленно и подчеркнуто кивнул своей белесой головой, как кивают недоразвитому ребенку или иностранцу, и лифт рванулся вверх. Красная конструкция фермы уходила в белый горячий песок, скользя передо мной, словно переплетения абстракции Мондриана, двигаясь все быстрее по мере того, как лифт набирал скорость. Сетчатая крыша делила темно-синее небо на сотню прямоугольничков, мимо меня проплыл на своем пути вниз жирный от смазки стальной подъемный трос. Платформы позволяли заглянуть поверх себя не раньше, чем уходили вниз у меня под ногами. Я взмыл в небо на 200 футов, круг ограды опадал вокруг моих ног, как сдувшийся хула-хуп. Через щель в полу я наблюдал, как белый полицейский джип лениво катится вокруг пусковой установки по песку, который от взрыва превратится в стекло.

Внезапно мотор умолк, и я завис, болтаясь в пространстве, как волнистый попугайчик в клетке на пружине. Я сдвинул в сторону дверцу и ступил на верхнюю платформу. Отсюда открывался вид на весь остров. На юге четкие взлетно-посадочные полосы Поля случек странно контрастировали с неправильными узорами окружающей природы. С аэродрома взлетал В-52. Большой запас топлива для долгого трансокеанского перелета заставлял его бросить вызов гравитации. Другие острова — поменьше, более скалистые — то скрывались под океанскими волнами, то обнажались. Техническая сложность переплеталась у меня под ногами самым бурным образом. Я стоял на вершине сооружения, ради которого было все это затеяно, этот атолл, этот стоивший многие миллионы город, этот апогей достижений двадцатого века, это средоточие вражды между двумя полушариями, причина, по которой кассирша из супермаркета в Лидсе не может позволить себе третий автомобиль, а крестьянин в Сычуани — третью миску риса.

Из-за всего этого пусковую установку обычно называли «гора», а из-за этого названия я не удивился, обнаружив на ее вершине дожидавшегося меня Барни.

Барни был в белом, сверхлегком рабочем комбинезоне. На рукаве у него были нашиты полоски мастер-сержанта, в руке он держал пистолет 32-го калибра с глушителем. Оказалось, что нацелен он был на меня.

— Хорошо бы я не ошибся в тебе, бледнолицый, — сказал Барни.

— Это точно, Самбо. А теперь ослабь напряжение и скажи, что у тебя на уме.

— Ты скажи.

— Очень вежливо.

— Не глупи, потому что я рискую, однако могу и переиграть в обратную сторону, но очень быстро. Когда-то мы хорошо знали друг друга, но люди меняются, и мне просто нужно посмотреть, понимаешь. Ты изменился?

— Вероятно, да.

Последовало долгое молчание. Я не знал, о чем толкует Барни или к чему он клонит. Можно сказать, что я рассуждал вслух, когда произнес:

— Однажды утром ты просыпаешься и обнаруживаешь, что все твои друзья, которых ты знал всю жизнь, изменились. Они превратились в людей, которых не так давно вы взаимно презирали. Затем ты начинаешь волноваться на свой счет.

— Да, — сказал Барни. — И они перестали интересоваться, как совладать с этими самыми ничтожествами.

— Меня интересует.

— Это потому, что ты не знаешь, когда проиграл.

— Может, и так. Но я не заманиваю людей под дуло пистолета, чтобы доказать это.

Он не улыбнулся. Может, шутка мне не удалась.

Он сказал:

— Значит, я изменился, значит, я спятил? Послушай, белый человек, ты знаешь, какой самый ходовой товар на этом острове?

— Разве я не стою на нем? — спросил я.

— Нет, если только ты не стоишь на собственной шее. Самый ходовой товар на этом острове — ты. За тобой ведут тайное наблюдение, тебя обложили, твое положение хуже некуда. «Друзьям» из МИ-5 донесли, что ты ушел в другую сторону. Ты ушел в другую сторону, хоть немного? Ты внес первый взнос за дачу, сообщив им старые сведения, которые и так были известны? Просто скажи мне.

— Просто сказать тебе? — переспросил я. — Просто сказать тебе? Значит, друзья помогли мне пролететь полмира, чтобы ты пришил меня на бомбовой площадке? Но прежде чем это произойдет, я просто тебе скажу? Ты спятил?

— Это я спятил? А ты не спятил? Вероятно, один из нас тронулся, но есть безумно маленький шанс, что мы оба нормальнее всех вокруг. — Разгоряченное, блестевшее лицо Барни было на расстоянии трех дюймов от меня. И на одну минуту время остановилось, насыщенное молчанием. Я машинально зафиксировал волну на середине всплеска, Дэнни Кайе далеко внизу, шлем снят, вытирает лоб белым носовым платком. — Меня пустят в расход, если кто-нибудь узнает, что я разговаривал с тобой. Почему, ты думаешь, этот мерзкий тип приклеился к Скакуну — не оторвешь, а эта корова-блондинка приварена ко мне? Я прокладываю себе дорогу в морг, просто подходя к тебе на расстояние окрика.

— Тогда почему ты не покупаешь абонемент на мои похороны? — спросил я.

— Не знаю почему. Полагаю, потому, что немного поработав в этой отрасли, начинаешь гордиться своей способностью судить о людях.

— Спасибо.

Реплика, видимо, оказалась совсем неубедительной. Мы стояли, глядя друг на друга. Барни подошел к лифту и сунул перчатку в рукоятку, чтобы его нельзя было вызвать снизу.

— Я здесь единственный, — тихо заговорил Барни, — кто дал бы тебе полшанса, единственный. — Он помолчал. — Даже эта девушка наполовину убеждена. — Он взмахнул рукой. — Не важно, откуда я знаю. Знаю. Но с другой стороны, я видел несколько цветных парней, которым дали отставку. Меня трудно убедить, когда речь идет о согласованной акции против парня, который, может быть, и не подозревает о том, что делается у него за спиной. Потом бывает слишком поздно выяснять, не совершил ли кто ошибку.

Я хотел заговорить. Не помню, собирался я возражать, благодарить или извиняться, но он взмахнул тяжелой розовой ладонью.

— Не благодари меня. Скакун не имел той возможности, какая есть у меня. Благодарить тебе надо моего сержанта. Он там, на одном из грузовиков-генераторов, изображает меня. Мы просто учитываем, что для бледнолицых почти все высокие негры на одно лицо. — Барни приоткрыл рот в подобии улыбки, однако никакой радости в ней не было. — Любую неприятность он получит действительно напрасно.

— Подожди минуту… дай мне разобраться во всем этом, — попросил я.

— У тебя нет времени, дружище. Просто забудь, что ты видел меня, и линяй как можно скорее.

Голова у меня шла кругом. А что, если Барни съехал с катушек? Но я знал, что Барни прав. Слишком много маленьких загадок получали разгадку, чтобы это было чем-то иным, кроме правды.

— Нельзя, чтобы нас видели вместе, старина. Мне пора!

— Не дашь ли мне пистолет, Барни?

— Пушку, старик. Ты же не собираешься выстрелами прокладывать себе дорогу с этой вышки. Если ты и впрямь хочешь помочь себе, начинай говорить и языком проложи себе дорогу на самый быстрый самолет отсюда.

— Оружие.

— Хорошо. Хочешь дурить — дури.

Барни бросил мне пистолет и маленькую металлическую катушку, приготовленные для меня. Я задрал штанину и с помощью лейкопластыря прикрепил пистолет к правой ноге. Когда я опустил штанину, Барни подал мне темно-синий тонкий пояс из холстины. Глубина его была примерно пять дюймов — такие используют контрабандисты, перевозящие золото. Я расстегнул брюки и застегнул под рубашкой тяжелый, пропитанный потом пояс, набитый обоймами к автоматическому пистолету. Барни, забрав свою перчатку, перелез через край платформы. Он спускался по узкой лестнице и остановился, когда его шея оказалась на уровне моей ступни. Думаю, он гадал, вырублю я его ударом ноги или нет. Задумчиво посмотрев на мысок моего башмака, Барни прощальным жестом мягко стукнул по нему кулаком. Когда он посмотрел на меня, я снова поймал себя на том, что мой мозг фиксирует все детали. Я помнил его широкое красивое лицо, как все мы помним винтики на очках нашего дантиста.

— И не ходи плакаться к своему новому боссу, бледнолицый.

— Значит, Долби тоже убежден?

Я мысленно прокрутил все слова Долби и оттенки его отношения ко мне за последние несколько дней.

— Это у него раздвоенный язык — как нож и вилка, старик.

Я поставил ногу на подушку волос Барни.

— Вали отсюда, гад, — сказал я.

— Именно такую любезность ты можешь оказать себе, — отозвался Барни. — Попробуй вертикальный взлет.

Путь вниз показался быстрее, чем путешествие наверх. Беловолосый парень переставил мой кейс в тень. Я взял его, и мы пошли назад к воротам. У ворот стоял грузовик, и водитель выходил, чтобы полицейский мог подогнать его к вышке. Дэнни Кайе вел серьезный разговор с пулеметчиком в джипе. Видимо, они обсуждали, не пойти ли в следующий раз вокруг вышки против часовой стрелки. Мы с беловолосым показали им наши пропуска, но они, похоже, не знали, что самый ходовой товар на острове удаляется от них. За воротами у нас стоял новенький «шевроле». Мы сели и поехали в столовую.

— В измерителях нет ртути, — сказал мне шеф, голос у него был хриплый, как у Фреда Аллена.

Спорить мне не хотелось, я был слишком голоден. В любом случае у вышки для испытания водородной бомбы нет холодильной камеры, так что какая разница.

Джин, стало быть, «наполовину убеждена». Я вспомнил, как она вела себя накануне вечером. Ее волосы блестели, а в глазах читалось сочувствие: она видела, что Барни груб со мной. Помню, как именно сказала Джин:

— Он хотел показать вам, что делает это по приказу, поэтому и сказал, будто уже поел. Он знал, что вы этому не поверите. Если он действительно такой крутой, как вы говорите, то, конечно, найдет предлог, чтобы покинуть ресторан.

Я хотел верить этому. Помню, как Джин охлаждала пыл Долби, хотя только выиграла бы, соглашаясь с ним. Возможно, однако, они уже пришли к соглашению на мой счет, и она одергивала его в моем присутствии, чтобы смягчить меня. Я помнил запах ее волос и мягкое тепло тела. И, назло Долби, притворялись, что шепчемся. Я помнил, как она выразила озабоченность насчет Скакуна и Барни. Я помнил ее пальцы с красными ногтями на своей руке, когда она спросила, понятна ли мне их позиция и то, что они сказали. И я помнил, что ничегошеньки ей не сказал.

Сборное здание офицерской столовой располагалось рядом с территорией администрации. Фасад был украшен искусственными цветочками в форме эмблемы того подразделения, которое ее возводило. «Сейчас вы зарабатываете несварение благодаря армейскому подразделению кейтеринга». Когда я вошел, в лицо мне ударил горячий воздух, насыщенный запахом барбекю и курицы.

Далее все было прохладно и тихо. Длинные белые столы, накрытые крахмальными скатертями, кувшины, наполненные водой со льдом, звенели, как верхние ноты ксилофона. Нержавеющая сталь, негромкий гул серьезных мужских разговоров, гудение кондиционеров. Это была реальность, это был мир — не сцена за окном; это было ложью.

Вишисуаз оказался щедро сдобрен свежими сливками, сквозь которые проступал ускользающий вкус лука-порея, сладкий и грубый, суп был холодным и не слишком густым. Стейк — нежным и кроваво-красным, с темной корочкой запекшихся соков и с гарниром из верхушек спаржи и pomme allumettes[22]. Кофе подали с клубничным слоеным тортом. Я съел его весь, выпил слабый кофе, откинулся на стуле и закурил «Галуаз блю». Маловероятно, чтобы за мое отступничество со мной разделались путем отравления.

Глава 20

Водолей (20 января — 19 февраля). Действия ваших друзей могут показаться странными, но помните, что ваше дурное настроение может на них повлиять.

Офицерская столовая была длинным зданием, сборным, как всё на Токве, и одноэтажным. Я прошел через ресторан — мимо простых накрахмаленных рубашек, единообразных коротких причесок. Обрывки немецких и фрагменты отрывистых венгерских фраз нитями паутины ложились на рубленую гарвардскую речь и растянутые гласные мужчин, так долго пробывших в Окридже, что он стал их постоянным домом. Я двигался медленно, прислушиваясь всем своим существом. Никто не проследил за мной взглядом, когда я вышел в салон, заставленный стульями, на мрачный трубчатый каркас которых были надеты толстые пластмассовые сиденья в цветочек, безжалостно неудобные. У окна я увидел Джин; на нее тесным боевым порядком шла группа летчиков. Я обратил на них внимание в баре накануне вечером, зная, что это ведущие экипажи САК — Стратегического авиационного командования. Именно ведущие экипажи имели наивысшие показатели в бомбометании и навигации. Становясь ведущим экипажем, они получали повышение в звании, а значит, эти ребята были майорами и подполковниками. Один из экзаменов, который они сдавали дважды в год, включал в себя заучивание наизусть одного полного целевого инструктажа. Завалив экзамен, они возвращались к своему прежнему званию. В 1944 году проверка была сложной, но при Б-52 с восемью двигателями и скоростью 600 км/час, требующим перед взлетом тридцатиминутной проверки по внутренней связи, это стало космической задачей! Встреча с авиадозаправщиком, команда которого, можно надеяться, была столь же умелой в навигации, дозаправка в воздухе при движении на скорости сваливания всего в трех футах за дозаправщиком, а затем полет до города, известного только по фотографиям, и сброс термоядерной бомбы — все это было испытанием математических навыков, быстроты, памяти и уверенности в точности суждений своих руководителей, не имевшим себе равных со времен Миланского эдикта Константина, по которому христиан перестали выводить на арену вместе со львами. Советское воздушное пространство часто нарушалось в то время, когда ожидались взрывы или пуски ракет. Эти люди из САК должны были наблюдать за нынешним взрывом с воздуха для сравнения. Узнав о том, какие советские наземные цели выучили эти экипажи из трех человек, мы получили бы очень ценный «разведывательный результат». Шансы, что Джин удастся выудить из них такие сведения, были слабыми, но я сел через несколько кресел от нее и занялся старыми непроверенными счетами по представительским расходам и документами с отрывными копиями, которые Элис сунула в мой кейс в последний момент без моего ведома. Джин делала то, чему агентов-мужчин обучают. Большинство женщин проделывают это совершенно естественно. Она не участвовала в беседе, слушала и при необходимости направляла ее. Надеюсь, Джин не станет сидеть со странно застывшим взглядом, который появлялся у нее в минуты сосредоточения, потому что от этих ребят он не укрылся бы. Они, можно сказать, наперебой стремились перед ней высказаться.

— Да, сэр, — говорил лысеющий мужчина лет тридцати восьми, со слишком маленькими глазами, но крепким и загорелым подбородком.

— Но для меня Нью-Йорк — город. Мне нравится путешествовать, правда, но нельзя же просто болтаться по маленькому старому Нью-Йорку, парень!

— Нью-Йорк мне нравится, но я бы сказал, что он немного похож на Чикаго. Новый Орлеан — вот это город, вот это город!

— Значит, ты никогда не был в Париже, во Франции.

— Парле франсе. Я полгода прожил в Париже. Это последняя страна в мире, где женщины подчиняются мужчинам.

— То же самое и в Индии. Ты знаешь, что в Афганистане верблюд стоит дороже жены? Этот старик ехал верхом на своем верблюде. Я встречал его и раньше и знал, что он немного говорит по-английски. Я догнал его. У меня тогда был маленький красный английский «Эм-джи-эй», летал как птица. «Почему ты не подвезешь и свою жену, Чэс?» — спросил я. Мы все называли его Чэс. «Нет, рядом с аэродромом минные поля», — ответил он. «Значит, пусть твоя жена идет пешком?» И он ответил: «Да, это очень дорогой верблюд». Представляешь? Он сказал: «Это очень дорогой верблюд».

Высокий светловолосый майор разбавил свой напиток, плеснув в него воды со льдом.

— Милый друг, который был французом и знал о женщинах все…

— Ты знаешь, что он использует наихудшую в мире смесь?

Джин приоткрыла глаза на одну восьмую дюйма.

— Аляска — это самый большой штат. Спроси любого техасца. — Лысеющий засмеялся.

— А я скажу, что ответит тебе техасец — «нефть».

Майор, который знал о милом друге, возразил, подняв свой стакан:

— Видишь эту выпивку? Измеряя крепость этого напитка, ты учтешь лед? — Он помолчал. — Не учтешь. Так же и с Аляской. Она вся изо льда.

Дверь салона открылась, смешки оборвались; полный майор вопросительно оглядел комнату, темные очки делили его большое, круглое лицо пополам. Рядом с ним под прямыми, откровенно плотоядными взглядами такого количества опытных мужчин смущенно переминалась с ноги на ногу ладненькая девушка — армейский секретарь в рубашке и слаксах защитного цвета, сознательно подобранных примерно на размер меньше. В надежде разрядить сгустившуюся, как остывающая помадка, атмосферу вновь прибывший спросил, не видел ли кто-нибудь его штурмана. Никто не ответил, а кое-кто недобро усмехнулся, явно констатируя отчужденность, которую вызвал его светский успех. Он неловко развернулся в дверях, и кто-то дружелюбно произнес:

— Передай привет жене и детям.

Лысеющий, воспользовавшись паузой, продолжил:

— Мой папаша любил говорить: «Пей скотч чистым, добавь в рожь немного воды, бурбон, смешай с чем-нибудь крепким, с чем-нибудь по-настоящему крепким». — Он громко засмеялся. — С чем-нибудь по-настоящему крепким, — повторил он.

— Мне нравится Германия. Тамошняя еда нравится. И выпивка. Мне нравятся немецкие девушки.

— Я жил в Скандинавии.

— Это не одно и то же. В Скандинавии все другое.

— Я училась в школе в большом городе на севере Скандинавии, — сказала Джин, живо вступив в беседу, как и должен агент, и говоря правду, как следует агенту.

— В Нарвике, — сказал лысеющий. — Я очень хорошо его знаю. В прошлом году в это время я знал каждый бар в Нарвике. Так? — спросил он.

Джин кивнула.

— И сколько же их? Три? — спросил мужчина, который знал милого друга.

К тому времени как летчики покинули салон, попрощавшись и в разных выражениях пожелав друг другу удачи, я разобрался с большей частью счетов на ленту для пишущих машинок, на магнитофонную ленту и разнообразный ежедневный хлам. Джин подошла, встала позади меня и коснулась моей макушки. Неожиданная интимность физического контакта с ней так же поразила меня, как если бы Джин публично разделась. Когда она переместилась и села напротив, я изменил мнение о ее отношении ко мне. Ей не терпелось что-то сообщить мне, подбодрить.

Безусловная эффективность подбадривания не позволяла довериться ей. Возможно, она была моим Долобовски. Джин предложила мне одну из тех сигарет с ментолом, что отдают пятновыводителем. Я отказался.

Она сказала:

— Ведущие экипажи САК, летающие на Б-пятьдесят два, вылетают с Бодо в Норвегии и с нового поля рядом с Гератом. — Она не спеша прикурила от маленькой серебряной зажигалки. — Я бы сказала, заученные цели, те стартовые площадки к западо-юго-западу от озера Балхаш и подводный порт для ядерных субмарин на востоке Новой Земли, где работал Бобби. Вы, вероятно, уже видели модифицированные бомбовые отсеки на двух самолетах.

Я кивнул.

— В двух командах есть бывшие военно-морские артиллеристы; возможно, устройство задержки, действующее под давлением воды.

Высоко задрав подбородок, она пустила струю дыма вертикально в потолок в необычно театральной манере. Джин, раздобывшая где-то летнее платье ЖВС [23], обладала, подобно Долби, умением хорошо выглядеть в любой одежде. Она ждала похвалы, как маленький ребенок, — приосаниваясь и собираясь отрицать мастерство или эффективность. Дни, проведенные под тихоокеанским солнцем, сделали ее лицо темно-золотистым, и губы Джин казались светлыми на фоне темной кожи. Она сидела, долго изучая равномерность покрытия лака на ногтях, а потом, не поднимая глаз, спросила:

— Вы учились в Гилфорде?

Я кивнул.

— В первую неделю, когда идет одна физическая подготовка и тесты на ай-кью, а ты в основном сидишь и ждешь, что с тобой будут беседовать и уговаривать не оставаться на вторую неделю, была там лекция об устройстве тюремных камер и о побегах.

Я знал, что она знала, что никто о таких вещах не говорит. Я надеялся, что в салоне не было прослушки. Я не остановил ее.

— Так вот, Элис — мой единственный официальный связной, через нее вы были моим долговременным контактом. Насколько мне известно… — Она помолчала. — С тех пор я не пользовалась никаким другим, как говорит тот человек в рекламе мыла «Перз».

Я сидел молча.

— Сложности моей работы здесь серьезнее, чем в Макао. Серьезнее, чем я подозревала, — очень тихо произнесла Джин. — Я не представляла себе, что делаю это. — Она кивнула в ту сторону, где сидела прежде. — Но я сумею с этим справиться. Однако должен быть предел в том, что касается отдельной личности. Я женщина. Я не могу легко менять свою лояльность и биологически не способна противостоять группе.

— Может быть, вы совершаете большую ошибку, — сказал я скорее из желания выиграть время, чем изречь нечто важное.

— Не думаю и покажу вам почему, — сказала Джин, — если у вас есть примерно час.

У меня был. Я вышел вслед за ней на улицу и проследовал к автостоянке. Джин села за руль «форда» с откидным верхом, металл и кожа нагрелись настолько, что издавали тошнотворный запах. К светозащитному козырьку над водительским сиденьем был прикреплен серый металлический ящичек: одна сторона перфорированная, размер чуть больше пачки двадцатифунтовых банкнот. Радиоперехватчик, передающий разговор к приемнику в трех милях отсюда и с помощью встроенного компаса показывающий направление пути транспортного средства. Он был обязателен для всех автомобилей на Токве. Крепился он на двух магнитах. Я отодрал его от металлической части козырька и зарыл в большую коробку с упаковками «Клинекса» на заднем сиденье розового «шевроле», припаркованного рядом. Я надеялся, что никому в голову не придет настраиваться на нас. Если же это сделают без визуальной проверки, мы будем просто еще одним молчаливым автомобилем на парковке рядом со столовой.

Шины неприятно заскрежетали по гравию, когда Джин включила сцепление и, крепко сжав, крутанула руль, оснащенный усилителем. Никто из нас не произнес ни слова, пока, проехав милю по дороге, мы не остановились, чтобы поднять верх. Я внимательно огляделся поверх лобового стекла и верхушек деревьев.

— Думаю, сейчас все чисто, но все равно давайте будем осторожны… здорово вы придумали взять машину с откидным верхом.

— Я узнала, что ни в каком другом автомобиле обниматься не стоит, это обошлось мне во флакон духов «Арпеж» объемом в четыре унции.

— Внесите это в список расходов, — сказал я.

Приблизительно с милю дорога была первоклассной и за исключением пары полицейских джипов совершенно пустой. Джин твердо жала на акселератор, и я слышал слабые всхлипы из коробки передач, когда автоматически переключались скорости, пока извилистая дорога не превратилась в поглощаемое нами марево, а рев ветра в поворотных фарах и антенне не начал невыносимо бить по барабанным перепонкам. Маленькие летающие существа врезались в ветровое стекло и взрывались уродливыми кляксами. Откинув голову, Джин держала руль уверенно и свободно, непривычно для водителей-женщин. Я смотрел, как несется мимо берег, пока мы не начали снижать скорость. Я почувствовал, что Джин сняла ногу с акселератора. Она прекрасно оценивала расстояние и почти не пользовалась тормозами. Мы оставили дорогу, которая уходила налево в глубь острова, к Административному центру, и свернули направо. Широкий, на сверхмягких амортизаторах автомобиль, покачиваясь, перевалил через рыхлый край дороги, и его большой голубой нос задрался, когда покрышки встретились с грубой почвой грунтовки. Теперь мы ехали гораздо медленнее, и нам понадобился почти час, чтобы добраться до островка подлеска, к которому, как мы видели, ведет след от шоссе. Джин заехала поглубже под невысокие растения и выключила двигатель. Мы покинули засушливые секторы, где были выстроены и Административный центр со столовой, и жилые здания. Эта подветренная сторона острова, защищенная от преобладающего ветра, была одета пышной растительностью, перемежавшейся с острыми как бритва слоями вулканического камня. Повсюду начинали складывать свои свежие лепестки конические горчично-желтые цветы.

Солнце к этому времени стояло низко на западе, и острые листья пальм разрезали темно-синее небо. Из отделения для перчаток Джин достала фонарик в резиновой оплетке, и мы пешком продолжили наш путь по той же дорожке. Мы шли сквозь подлесок, тысячи насекомых вились в густом воздухе, производя звук, похожий на тиканье дешевых наручных часов.

— Не хочу показаться любопытным или параноиком, — начал я, — но в чем дело?

Ответила она далеко не сразу, и я предположил, что у нее было столько же сомнений и смущения, как у любого из нас в то время.

— Прошлой ночью я была здесь с Долби. Он взял меня с собой, чтобы любой, увидевший нас не на дороге, принял бы за милующуюся парочку. Я возвращаюсь по собственному желанию. Вы поехали заодно покататься. Хорошо?

— Хорошо, — сказал я. Что еще я мог сказать?

Мы продолжили наш путь в молчании.

Затем она проговорила:

— Прошлой ночью меня оставили в машине. Теперь я хочу увидеть то, что пропустила.

Я помог ей перебраться через ржавеющие кольца колючей проволоки. С дороги нас больше не было видно, и если не приглядываться, то и машина была надежно укрыта. Уходившая направо от основной дороги береговая линия была завалена мусором, оставшимся от Второй мировой войны. Золотисто-коричневый узор ржавчины вырос на разбитом судне для высадки десанта. На одном из его дальних боков зияли прямоугольные дыры, словно кто-то попытался утилизировать металл с помощью фрезы, но посчитал рыночную стоимость непропорционально низкой по отношению к работе. Ближайшее ко мне судно, предназначенное для высадки танков, обгорело спереди. Стальные двери покорежились от жара, как жестяная игрушка под детской ногой. Ниже ватерлинии густая влажная зелень волновалась под плещущим, чистым движением воды. Земля здесь была самой неровной и явно предоставляла возможность для упорной обороны. Японские инженеры настолько хорошо вписали свои оборонительные сооружения в местность, что я не разглядел огромного японского бункера, пока не увидел Джин, стоявшую на входе в него. В высоту он достигал почти двадцати пяти футов и выстроен был из бревен с опорами из стальных рельсов. Влага разъела некачественный цемент, и растительность разрослась буйно. Вход был низкий даже для японцев, и алые цветы, стоявшие по пояс, покрывали огромные обугленные шрамы на древесине, как будто растение получало особое питание из обгоревшего дерева.

Туфли Джин на резиновой подошве оставляли на песке сетчатые следы, а там, где земля была более влажной, я заметил следы Долби, более глубокие, особенно отпечатки каблуков.

— Он был тяжелый… — сказал я.

— Ящик, который он нес? Да, выглядел он тяжелым. Как вы узнали?

— Подумал: Долби не останавливался полюбоваться видом и, сосредоточенный на чем-то, не заметил, что вы позади.

Она посторонилась, когда я пробрался в частично заваленный вход.

— Он велел мне ждать в машине, но мне было любопытно. Я проследила за ним до проволочного заграждения.

Ее голос изменился и эхом разнесся на середине предложения, когда мы вошли в форт — прекрасно выстроенное сооружение. Этот остров относился к числу хорошо подготовленных островных баз внешнего периметра, не затронутых до последних дней войны. Начинавшийся от входа узкий коридор под небольшим наклоном вел вниз, в непроглядно темную комнатку площадью футов двенадцать. Воздух был холодным и влажным. Мы стояли там молча и слышали размеренный хруст и шипение прибоя, постоянное зудение насекомых. Я снял темные очки, и моя способность видеть медленно улучшилась.

Большую часть помещения занимали металлические ящики оливкового цвета, на которых можно было прочитать бледные английские слова, например, «Завод», и ряд цифр. В дальнем углу лучи солнечного света выхватывали разбитые деревянные ящики, большие металлические обоймы от патронов и гниющие кожаные ремни. На уровне моей макушки по всей ширине бункера шла платформа, обеспечивая бойницы для пулеметов и стрелков. Фонарик Джин желтыми овалами метался по стене с оборудованной огневой позицией и задержался в одном месте почти над входом. Она видела, как фонарик Долби светился именно в этом отверстии. Я передвинул зеленые металлические ящики, освобождая проход. Краска надписи, нанесенной по трафарету на дно верхнего из двух ящиков, была свежей: «·5 Пулемет. Армия США. 80770/GN/CIN/1942». Я взял второй ящик, чтобы поставить на первый, и яркая цветная ящерица пятнадцати дюймов длиной метнулась в сторону у меня под ногами. Я забрался на платформу и медленно продвинулся вдоль осыпающегося земляного выступа. Ближайший песок был почти черный и вонял смертью и существами, которые жили на нем.

Выпрямиться здесь было невозможно, и я медленно опустился на четвереньки. Яркий дневной свет обжигал глаза сквозь узкую щель, и я видел маленький траверс пляжа. Большая часть серого десантного судна находилась строго на одной линии со мной, и под этим углом я увидел обгоревший и помятый танк, застрявший в открытых дверях, как расплющенный апельсин во рту жареного молочного поросенка. В белую, как мел, полосу света, идущую из щели, попала красно-желтая бабочка. Я медленно добрался до угловой позиции. Здесь было темнее и более сыро. Джин бросила мне фонарик, не выключив его. Луч света описал любопытную параболу. Я посветил фонариком в толстую деревянную крышу над собой. Часть потолка пострадала, когда огнемет дал залп горящим бензином по огневой точке. Деревянные опоры обуглились, а под руками у меня остались только металлические части грубо склепанного пулемета. Я не видел ничего, что могли перемещать недавно. Посветил немного левее. Здесь стоял деревянный ящик с надписью: «Гарри Джекобсон, 1944, 24 дек. Окленд. Калиф. США». Ящик был пуст. Джин посоветовала мне заглянуть под ящик. Я рад, что послушался ее. Это была новая картонная коробка с надписью «Дженерал фудс. Один гросс 1-фунтовых пакетов замороженной клюквы». Ниже был напечатан маленький сертификат чистоты и длинный номер серии. Внутри лежала нового образца короткая семидюймовая катодная лучевая трубка, с дюжину транзисторов, белый конверт и желтая тряпка, в которую был завернут длинноствольный автоматический пистолет, блестевший свежей смазкой. Клюквы там не было. Я открыл конверт, внутри находился клочок бумаги размером примерно 2 на 6 дюймов. На нем было написано около пятидесяти слов. Указана была длина радиоволны ОНЧ (очень низких частот), компасный пеленг и какие-то математические символы, оказавшиеся для меня сложными. Я протянул бумажку Джин. Джин подняла глаза и спросила:

— Вы читаете по-русски?

Я покачал головой.

— Тут что-то насчет…

Я перебил ее:

— Все нормально. Даже я знаю, как по-русски пишется «нейтронная бомба».

— Что вы собираетесь с этим сделать? — спросила она.

Я взял бумажку, по-прежнему осторожно держа ее за край, и бросил назад в коробку из-под клюквы. Конверт я сжег и растер пепел каблуком.

— Пойдемте, — сказал я.

Мы с трудом сошли на пляж по крутому спуску. Солнце представляло собой двухмерный пурпурный диск, и закат, словно ногти и рваные золотистые раны, лежал горизонтальными полосами на пепельном лике вечера. Мне хотелось уйти от чего-то… от чего, я и сам не знал. Поэтому мы шли вдоль линии прибоя, обходя ящики, полные смерти, кока-колы и пластыря.

— Зачем кому-то, — Джин неприятно было произносить имя Долби, — понадобилось приносить сюда катодную лучевую трубку?

— Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, как ему невыносимо пропустить серию «Каравана».

Губы Джин не дрогнули.

— Не хочется проявлять любопытство, — продолжил я, — но мне было бы гораздо проще воспринимать все это, если бы вы сказали, что он говорил обо мне.

— Это легко… он сказал: один из отделов «друзей» уверен, что вы работаете на КГБ. Они сообщили напрямую в ЦРУ, и все очень волнуются. По словам Долби, он не был так уж уверен, но ЦРУ склонно этому верить, поскольку когда-то давно вы убили пару человек из их военно-морских сил.

— Долби сказал, что это не он подал жалобу? — спросил я.

— Нет… он сказал, что один отдел дает вам более высокий уровень допуска к секретным материалам, чем сейчас у него самого… разумеется, это связано с его работой вне конторы… кстати, ему это было не очень приятно. — Она помолчала и смущенно спросила: — Вы убили тех людей?

— Да, — ответил я с долей злости, — убил. Это довело общее число убитых мной до трех, если не считать войну. Если войну считать…

— Вы не обязаны объяснять, — сказала Джин.

— Послушайте, это ошибка. Тут никто ничего не может поделать. Просто ошибка. Каких действий они хотят от меня? Написать Джеки Кеннеди и заявить, что я не хотел этого?

Джин сказала:

— Похоже, по его мнению, они ждут, выйдете ли вы на связь, прежде чем что-то сделать. Ему интересно, работает ли с вами Карсуэлл, и он радировал закодированное сообщение, чтобы Карсуэлла и Мюррея изолировали.

— Слишком поздно, — заметил я. — Они выколотили из меня отпуск как раз перед тем, как мы улетели.

— Это, вероятно, убедит Долби, — сказала Джин.

Солнце светило ей в спину, и Джин выглядела великолепно. Я пожалел, что лишь малая часть моих извилин свободна для мыслей о ней.

— Что Карсуэлл мой связной? — задумчиво произнес я. — Может быть. Но я бы сказал, что ему логичнее было бы подозревать вас.

— Я не ваш связной.

Казалось, она была не до конца в этом уверена.

— Я знаю это, красотка. Если бы я действительно работал на КГБ, то не позволил бы заподозрить себя и знал бы, кто мой связной, прежде чем попасть на такой вот остров, иначе у меня не было бы способа двойной проверки для вас. Но поскольку я не работаю на то шестиэтажное здание на улице Дзержинского, связного нет, значит, вы не связной.

Джин нарочно шлепнула ногой по воде и по-детски улыбнулась. Солнце стояло за ее головой, как открытая дверца сканторпской сталеплавильной печи. Под легким бризом с океана ее платье липло к телу, как дешевые духи. Я с трудом вернул свои мысли на землю. Джин сказала:

— Похоже, в Гилфорде я слушала не так внимательно, как вы.

Танковый трак лежал наполовину в воде, словно огромная гусеница, и волны били струйками и выплескивались сквозь затейливые переплетения литья. На расстоянии от нас лежал башней вниз в блестящей пене Б-61, танк без одного трака. Море, в которое он вернулся, описав большой непроизвольный полукруг, билось и шлепало в огромный металлический корпус с беспокойной насмешливостью. Джин остановилась и повернулась ко мне. Прилипшая к золотому лицу прядь черных волос напоминала трещину на вазе эпохи Сун. Я должен сосредоточиться.

— Предположим, вы не работаете на КГБ, но тот, кто считает иначе, хочет как-то это прекратить. Что они сделают?

— Об этом никто в нашем положении не осмеливается даже думать, — ответил я.

— Но предположим, это происходит. Затем они вынуждены об этом думать.

— Хорошо, — согласился я, — затем они об этом думают.

Голос Джин звучал хрипло, немного нервно и резко. Я понял, что значительную часть ночи она провела в размышлениях о том, как поступить со мной. К тому же, обязанный Джин, я не мог дурачить ее.

— Им не оказывают бесплатной юридической помощи в Олд-Бейли, — сказал я, — и разрешают продать свои воспоминания в издания группы «Санди», если вы об этом.

— Нет, об этом я думала, — проговорила Джин. — Это разрешается только тем, кто убил несколько человек при отягчающих обстоятельствах. — Она помолчала. — Так что происходит?

— Не знаю, — ответил я. — Со мной раньше этого никогда не случалось. Наверное, это что-то вроде: «Суньте ноги в этот мешок с влажным цементом, катер отчаливает».

Прибой обрушивал на риф мощные удары, сотрясавшие песок у нас под ногами.

— Становится прохладно, — сказала Джин. — Давайте вернемся в машину.

Глава 21

Водолей (20 января — 19 февраля). Вы можете столкнуться с задержкой в осуществлении личных планов, но проявите осторожность. Ваши действия, продиктованные благими намерениями, вполне могут быть неправильно истолкованы.

Следующие два дня стали мучительным испытанием для нервов. По мере приближения дня взрыва жизнь на атолле перерастала в напряженную, но организованную гонку. Насколько я мог судить, моей роли наблюдателя не мешали, и я свободно присутствовал на всех скучнейших конференциях. Мы с Джин почти не имели возможности обменяться хотя бы парой слов, не рискуя быть подслушанными или записанными. Наше решение изображать некое отчуждение означало для нее шанс остаться в стороне, а для меня — чувство острого желания, которое ни одному мужчине не следует испытывать к своей секретарше, если он хочет сохранить за собой возможность уволить ее. Я видел, как Джин ждет подписи или документов в длинных серых коридорах из ДВП. Хотя стояла она неподвижно, ее гладкое тело двигалось — медленно и неощутимо — под тонкой тканью летней формы, я думал о маленькой круглой золотой сережке Джин, которую нашел у себя в постели в среду утром.

Чаще, чем мне хотелось бы, я находил предлог протиснуться мимо нее в узких коридорах и дверях. Проскальзывавшее между нами электричество скрашивало чувство глубокого одиночества, которое я испытывал. Мое желание было не распускавшимся, сдерживаемым, грозящим взрывом достижением высшей точки, но мягкой бездействующей потребностью. Страх делал физическое желание острее толедского клинка и жалобнее флейты Долмеча.

Большую часть этих двух дней я провел, работая непосредственно с Долби. Это было наслаждение. Разница между Долби и другими людьми из отделов разведки, учитывая его воспитание, состояла в готовности этого человека использовать информацию, добытую теми, кто стоял ниже — как в социальном, так и в военном плане. Он охотно разрешил бы техникам делать выводы на основании их данных, тогда как другие попытались бы разобраться в технике, чтобы ревниво охранять привилегию решать любые вопросы.

Мы с Джин обнаружили коробку в бункере во вторник. В четверг командующий генерал — генерал Й.О. Герайт — пригласил всех мужчин-офицеров и имевшихся девушек на прием в свой дом.

Дом генерала пристроился в одной из бухт на скалистой стороне острова. Солнце окрасило вершины деревьев в розовый цвет, стимулируя выделение желудочных соков. Снова закат сочетал в себе розовато-лиловые и золотые краски. Насекомые вышли на ежедневное сражение с продукцией американской химической промышленности, а предупредительный инженерный корпус не забыл развесить на деревьях гирлянды мигавших китайских фонариков. В больших порциях мартини позвякивали кубики льда и сияли ломтики лимона и вишенки. Маленькие бледные официанты тяжело ступали на своих плоских, постоянно болевших ногах и выглядели под открытым небом не в своей тарелке. Повсюду энергично передвигались, разнося подносы с напитками, хорошо сложенные, опрятные субъекты, загорелые и бдительные. Они пытались выглядеть бледными, болезненными официантами, одевшись в такие же, как у них, белые куртки.

Трое армейских музыкантов спокойно и с математической точностью перемещались в ладовом диапазоне песни «Есть маленький отель», и связанные с ним модулированные инверсии кружили вокруг восьми средних тактов с похвальной синхронизацией. Тут и там предвестником шума взлетал смех.

Вне освещенного участка, в дальнем конце маленького генеральского сада сидел в неудобной позе на краю скалы Долби. В двух или трех футах под ним тихо двигалась вода. В море стоял на якоре серый эсминец, струйка дыма демонстрировала постоянно поддерживаемое в рабочем состоянии давление пара. По огромному белому «R» на его боках я понял, что это один из кораблей, замеряющих силу и радиацию под водой с помощью громадных проволочных сетей, к которым подсоединено измерительное оборудование. На катере рядом карабкались, объясняли, приказывали, брали груз и в ходе проверки креплений сети спускались к корпусу корабля блестящие черные водолазы в резиновых костюмах.

Долби вертел бокал с мартини, превращая его в тонкий слой чистой стремительности, контролируемой центробежной силой. Он немного отхлебнул с колеблющейся поверхности алкоголя и потер краем бокала нижнюю губу.

— Выйти из этой ситуации нельзя, — говорил он.

Я невольно приложил эту реплику к себе, но он продолжал:

— О заключении с ними какой бы то ни было сделки не может быть и речи, просто из-за отсутствия гарантии, что они сдержат слово. Мелкая война становится наилучшим способом истолкования коммунизма, войну начнут коммунисты. И будьте уверены, они не станут пользоваться такими детскими игрушками, как эта бомба. Они заполнят пространство подходящими нервно-паралитическими газами.

Он посмотрел на привезенный и тщательно уложенный дерн, на котором толпились сейчас мужчины и женщины в летней форме. Между мной и длинными столами с едой стояла полная девушка в белом, державшая за руки двух лейтенантов морской пехоты, и все три головы склонялись, когда ее белые остроносые туфли проворно следовали трехдольному ритму и накладывающемуся диссонансу ча-ча-ча.

— Поймите правильно, Джимми, — обращался он непосредственно к бригадному генералу по персоналу. — Когда твою военную систему напрямую поддерживают торговля и промышленность, ты абсолютный чемпион мира. Весь этот атолл — непревзойденное достижение: но это достижение логистики и организации, в которых вы много практиковались. Не слишком велика разница между созданием на скорости, быстро приближающейся к библейской, завода по производству кока-колы с тиром для отдыха сотрудников и созданием оружейного завода с галереей кока-колы для отдыха.

— Так ли это важно, Долби? — спросил бригадный генерал, широкий в кости спортсмен лет шестидесяти или постарше, с седыми волосами длиной в одну восьмую дюйма. Тонкая золотая оправа его очков поблескивала, когда отражения сотни китайских фонариков пробегали по глазам генерала. — Кому какая разница, откуда кредит? Если мы сможем произвести самый большой, черт бы его побрал, взрыв, никому не будет дела до подробностей. Они просто станут держаться подальше от дяди Сэма. — Почувствовав, что в реакции аудитории чего-то не хватает, он поспешил добавить: — И подальше от НАТО тоже. Короче, от всего свободного мира.

— Не думаю, что Долби имеет в виду именно это, — заметил я, ибо всегда объяснял людям, что имеют в виду другие. — Он не отказывает вам в этой способности, но не уверен, правильно ли вы ею воспользуетесь.

— Ты собираешься прочесть мне старую лекцию на тему «Европа — родина дипломатии», а, парень? — Бригадный генерал повернул ко мне свою крупную седую голову. — Мне казалось, тактика Хрущева обновила ваше представление на сей счет.

— Нет, хочу сказать только одно: европейцы обладают твердым и страшным знанием о том, что происходит, когда дипломаты терпят неудачу, — отозвался я.

— У дипломатов и хирургов никогда не бывает неудач, — проговорил Долби. — Слишком тесная сплоченность спасает их от необходимости в этом признаваться.

Я продолжал:

— Американцы известны тем, что до начала действий не признают возможности провала.

— Черт подери, отношения между любыми соперничающими деловыми предприятиями те же, что и между нациями.

— Думаю, одно время это было верно, но теперь разрушительная способность такова, что, продолжая вашу аналогию, мы должны мыслить категориями картелей. Соперникам придется объединяться, чтобы жить и давать жить.

— Вы, европейцы, всегда мыслите категориями картелей. Это один из ваших худших недостатков. Американец придумывает, как сделать шариковую ручку, решает продавать их по бросовым ценам. В Европе, когда у вас впервые появились маркеры, я видел их в продаже почти по два английских фунта! Разница такова: англичанин делает три с половиной тысячи процентов прибыли, и его конкуренты воруют его идеи, а американец со своей двухпроцентной прибылью продает столько, что никому за ним не угнаться — он становится миллионером.

Высокая, очень худая девушка с большими зубами и седой прядью в короне волос подошла к бригадному генералу сзади и приложила к его губам покрытые лаком ноготки с элегантным маникюром. Воздвигнутый перед музыкантами деревянный помост для танцев, не превышающий размерами граммофонную пластинку, был облеплен людьми, как магнит, который макнули в стальные опилки, и лишь наполовину столь же удобен. Бригадного генерала увели в том направлении. Мы с Долби стояли, погрузившись в море звуков: шум ветра в кронах деревьев, разговоры и позвякивание льда, мелодия из гершвинского мюзикла о добродетельных леди, дружеские похлопывания по плечам, проехавший мимо полицейский джип, «Давай покатаемся, пока такая красивая луна», шорох гальки, различимый за плеском волн, звон бокалов и, «если он ваш очень близкий друг», понижение тона на семптиме и «сделай это сейчас же», и Долби сказал:

— Американцы забавны. — Не дождавшись от меня ответа, он продолжил: — Американцы слишком грубы, пока пытаются сделать деньги, и слишком слезливо сентиментальны и даже легковерны, когда сделают их. До того они считают мир нечестным, после — привлекательным своей старомодностью.

— К какой категории относится ваш друг бригадный генерал? — спросил я.

— О, ни к какой, — ответил Долби, и в глазах его отразилась решимость сказать больше. — В жизни не встречал человека умнее. Между двумя войнами, а потом и после войны у него было в Мюнхене небольшое издательство, он занимался самыми разными вещами. Трижды, как говорят, имел миллион долларов, и дважды у него оставался только потрепанный старый автомобиль «райли», в котором он ездил, да костюм. Пару месяцев назад он очень быстро катился вниз, когда военные призвали его в этот проект. Необыкновенный человек, согласитесь!

Я видел теперь бригадного генерала: темно-зеленый галстук аккуратно заправлен в распахнутый ворот светлой желтовато-коричневой рубашки, колодка орденских планок размером с полуфунтовую плитку шоколада, на большом усталом лице сменяют друг друга пятна света и тени в такт медленным, в духе «бега на месте» движениям танца.

— Хотел позаимствовать вас на год, — сказал Долби. Мы оба продолжали смотреть на танцплощадку.

— Он меня получил?

— Нет, если только вам уж очень захочется поехать. Я сказал, что вы предпочли бы остаться с Шарлоттой.

— Сообщите мне, если я изменю свое решение, — попросил я, и Долби искоса на меня глянул.

— Не дайте последним нескольким дням вселить в вас страх, — промолвил Долби. Пухлая маленькая девушка в белом все еще демонстрировала танцевальные па. — Мне не следовало говорить вам это, серьезно. Планировалось подержать вас на крючке день или два, — продолжал Долби, поскольку я не ответил, — но они, стремясь усыпить бдительность подозреваемого высокого ранга, применили к вам фазу два, чтобы он проявил себя, помогая свалить вас. Просто улыбайтесь и потерпите еще немного, и делайте страдальческий вид.

— Если только палач в курсе нашего милого маленького секрета, — ответил я.

И направился к девушке в белом, чтобы получить урок ча-ча-ча.

К двенадцати тридцати я нагрузился анчоусами, сырным соусом, крутыми яйцами, семгой и примерно 300 холодными тостами, нарезанными в виде геометрических фигур. Я покинул сад через боковой вход и оказался напротив служебной дороги сбоку от почтового отделения. В сортировочной мерцал голубой свет, а по радио негромко играл биг-бэнд, и эта музыка диссонировала с музыкой и смехом из генеральского сада. Позади почтового отделения отдельно стоял белый ангар из гофрированного железа. Сидевший внутри за стойкой молодой блондин, рядовой 1-го класса с почти невидимыми усиками, подал мне две каблограммы, которые пришли со времени нашей последней с ним встречи в 6.30.

«У шпиона нет друзей», — говорят люди, но дело тут несколько сложнее. Шпион вынужден иметь друзей, на самом деле много разновидностей друзей. Друзей, которыми он обзавелся, делая что-то и чего-то — не делая. У каждого агента есть собственный «круг бывших однокашников», и, как всякий другой «круг бывших однокашников», он выходит за пределы границ, работы и других видов лояльности — это своего рода шпионский страховой полис. Нет никаких особых договоренностей с кем-то, нет иного кода, чем взаимная чувствительность к эвфемизмам.

Я распечатал первую каблограмму. Она пришла от человека по имени Граната[24]. Теперь он был политиком достаточно высокого ранга, чтобы никогда не указывать его перед своим именем. В каблограмме говорилось: «Ваш кандидат уволен по сокращению штатов точка 13вт1818 заплатит Берт». Она пришла с главного почтамта в Лионе, и ее никак нельзя было связать с Гранатой, не считая того, что я контролировал одно дело, когда он работал на французскую разведку под псевдонимом «Берт».

Рядовой 1-го класса угостил меня сигаретой и закашлялся, поперхнувшись резким французским табаком моей. Я просмотрел вторую каблограмму. Это была обычная гражданская телеграмма, поданная на почте телеграфисту и оплаченная наличными. Отправили ее из почтового отделения на Джеррард-стрит в Лондоне. Текст был такой: «Читая письмо в ЮЦ 3-я второго». Подписана: «Артемидор».

Я посмотрел на два листка бумаги. Оба отправителя по-разному облекли в слова свои послания. Граната ясно говорил, что меня ждут серьезные неприятности, но предлагал мне воспользоваться средствами, которые он накопил на этом банковском счету в Швейцарии. Узнать, в каком банке, труда не составит, поскольку у них разные коды, и любой, сославшийся на этот номер, может снять деньги со счета без особых сложностей. Я улыбнулся, гадая, не появился ли этот счет в результате одной аферы с фальшивыми чеками «Американ экспресс», однажды изготовленными Гранатой. Какая ирония, если меня схватят как соучастника, когда я попытаюсь снять с него деньги! Вторая телеграмма пришла от Чарли Кавендиша, тайного агента ОСИКП. Я нравился ему, потому что служил в армии с его сыном. Когда его сын погиб, сообщил ему об этом я и настолько хорошо поладил со стариком, что часто виделся с ним. Он обладал великолепным, потрясающим чувством юмора, которое освещало темные углы и мешало ему занять высокую должность. Жил он в убогой квартире в Блумсбери, «чтобы быть поближе к Британскому музею», сказал он и, вероятно, с трудом нашел несколько монет, чтобы оплатить эту телеграмму, наиболее отрезвляющую из всех моих сообщений.

А на вечеринке людские частицы сбивались в кучу. Я улыбнулся очень молодому солдату, сидевшему на металлическом стуле рядом с комнатой, которую генерал использовал как второй офис.

— Генерала нельзя беспокоить ни в коем случае, да, солдат?

Он смущенно улыбнулся, но не сделал попытки помешать мне войти в библиотеку. Я двигался с напускной неторопливостью и закурил еще одну сигарету.

Генеральское собрание сочинений Шекспира, вручную переплетенное в свиную кожу, приятно было взять в руки. Мне было незачем смотреть слова Артемидора в третьей сцене второго акта «Юлия Цезаря». У старика не вызывало сомнений, что пьесу я знаю хорошо. Но я все равно нашел их[25].

Библиотека осветилась сигнальной ракетой, и выдохнутое сотней людей «ах!» неподвижно повисло в воздухе. В насыщенной предчувствиями тишине за окном послышался голос:

— Просто теперь делают совсем не такие пробки.

Затем последовали хихиканье и звук наливаемого вина.

Тусклый свет маленькой настольной лампы позволил мне увидеть стоящую в дверях стройную фигуру. От треска новой ракеты я вздрогнул. Высокий молодой рядовой 1-го класса с пластырем на шее и рыжими бровями, которые он свел, изображая сосредоточенность, приблизился ко мне. Внимательно прочел надпись на моей брошке, удостоверяющей личность, затем сравнил фото со мной. Со странной небрежностью козырнул мне.

— От бригадира Долби, сэр, — сказал он.

От бригадира, подумал я. Какого черта будет дальше? Он ждал.

— Да? — вопросительно произнес я и вернул «Юлия» на полку.

— Произошел несчастный случай, сэр. На «Кровавом выступе» сошел с дороги грузовик-генератор. — Я знал это место, носившее название одной из огневых позиций Ли в ходе Гражданской войны. Дорогу, проложенную с помощью взрывчатки в монолитной скале, отделяла от отвесного обрыва в пропасть низкая кирпичная стена в черно-желтую клетку. На джипе пройти это место было непросто, а на тридцатифутовом грузовике-генераторе — все равно что пить из квадратного стакана. Он мог бы и не продолжать. — В нем находился офицер, лейтенант Монтгомери, сэр. — Это был Барни. Молодой солдат выглядел растерянным перед лицом смерти. — Сожалею, сэр. — Он выказал сочувствие. Я оценил это. — Бригадир направлялся к своей машине. Он сказал, что если у вас нет транспорта, то я должен…

— Все ясно, — сказал я, — и спасибо.

На улице облака надели на луну темные очки.

Ночь была черной, какая бывает только в тропиках. Долби в американской армейской ветровке из овечьей шерсти стоял рядом с большим новым блестящим «фордом».

— Поехали! — крикнул я, но его ответ утонул в треске большой ракеты, распустившейся в небе хризантемой. Я не мог осознать смерть Барни Барнса, говорил себе, что это ошибка. Так человек относится к фактам, которые мозг предпочитает усваивать постепенно.

К тому времени, когда я вывел на дорогу большой, с мягчайшими амортизаторами «линкольн-континентал», задние фары Долби светились далеко впереди на шоссе генерала Герайта. Восьмицилиндровый двигатель разогрелся как надо. Я увидел, что Долби свернул налево и поехал вдоль береговой линии. Эта дорога была обустроена не так тщательно, поскольку обычно ею пользовались только определенные грузовики, перевозившие разные материалы. Слева всего сотня метров моря отделяла нас от острова Запуска. Будь ночь получше, «гора» была бы ясно видна. Долби ушел еще дальше вперед и ехал, должно быть, со скоростью шестьдесят миль, несмотря на дорогу. Я полагал, что он сумеет избавить нас от неприятностей, если какой-то участок дороги окажется перекрытым. Сорокафутовые вышки, стоявшие с интервалом в 300 ярдов, отражали рев двигателя. Большая часть вышек была оснащена только инфракрасными телекамерами, но при каждой третьей находились дежурные. Я надеялся, что никто не позвонит следующим постам, чтобы остановили нас, несомненно мчавшихся прямиком с генеральской вечеринки. Периодически случайные заросли кустарника заслоняли огни Долби. Всматриваясь в черноту перед ветровым стеклом, я увидел красный знак: «Внимание остановка через 25 ярдов». Я остановил машину. Было 2.12 ночи.

Этот участок дороги впереди закрыли, когда мне оставалось преодолеть всего три мили запретной дороги. Долби нигде не было видно, он проскочил.

Нащупывая запасную пачку сигарет, я коснулся шершавой ткани. Включил свет на приборной доске. Кто-то оставил на сиденье пару тяжелых рукавиц с асбестовой изоляцией. Не Барни ли был в этой машине, подумалось мне, он же изображал из себя энергетика. Затем я нашел свой «Галуаз».

Щелкнув зажигалкой, я ждал, когда она засветится красным.

Я все еще ждал, когда небо взорвалось дневным светом — вот разве что дневной свет и я, оба мы, не блистали такой ясностью в последнее время.

Глава 22

Я открыл дверцу и очутился в белой, застывшей, светлой, как день, ночи. Внезапно стало очень тихо, потом я услышал, как на дальней стороне острова жалобно завыла сирена.

Два вертолета прострекотали надо мной к острову Запуска и начали бросать в море ручные гранаты. Под каждым прожектор посылал во все стороны беспорядочно движущийся луч.

Воздушная полиция определила место, опознала и двинулась на свет большой вспышки, а я все еще ожидал, что у меня расплавятся глазные яблоки.

Одна из «вертушек» зависла, сделала разворот на 180 градусов и вернулась ко мне. Вспышка брызнула и угасла, и теперь сияние прожектора слепило меня. Я сидел очень тихо. Было 2.17. На фоне шума винтов более глубокий, резонирующий звук послышался в прохладном черном воздухе. С высоты из громкоговорителя донесся подкрепленный светом голос. Поначалу я не слышал или не понимал слов, хотя очень старался. Говорили с сильным акцентом.

— Не вздумай пошевелиться, парень! — повторил голос.

Два вертолета нависли над самым автомобилем; источник света говорящего находился футах в шести от моих глазных впадин — он тихонько кружил вокруг машины, держась на достаточном расстоянии от земли. Другая «вертушка» провела лучом своего прожектора над проводами высокого напряжения и вышкой с камерой. Свет казался желтым и тусклым после интенсивности резкого, почти зеленого цвета вспышки. Луч прорезал темноту, поднялся вверх по стальной лестнице этой вышки. Задолго до вершины я увидел в полусвете прожектора мертвого солдата: он наполовину свесился из разбитого стеклянного окна. В его смерти не было ничего удивительного. Никто не остался бы в живых в металлической башне, соединенной с линией высокого напряжения железными уголками на болтах самым профессиональным образом.

Примерно в 2.36 ночи арестовать меня прибыл полковник военной полиции. В 2.36 минут тридцать секунд я вспомнил о больших рукавицах с изоляцией. Но даже если бы я вспомнил раньше, то что бы сделал?

Глава 23

Я открыл глаза. Из середины потолка свисала 200-ваттовая лампочка. От ее света у меня шелушился мозг. Я закрыл глаза. Прошло время.

Я снова открыл глаза, медленно. Потолок почти прекратил качаться. Вероятно, я мог бы встать, но решил не пытаться в течение месяца. Я был очень, очень старым. Солдат, которого я видел у кабинета генерала, сидел теперь в другом конце комнаты и читал все тот же номер «Конфиденшл». Крупные буквы на обложке вопрошали: «Является ли он законченным алкоголиком?»

Я бы сказал вам, чье лицо красовалось на обложке, но не могу позволить себе ответить на иск в миллион долларов, как это могут они. Солдат перевернул страницу и взглянул на меня.

Я помню, как меня доставили в эту комнату в 2.59 как-то ночью. Помню сержанта, который оскорблял меня: в основном англосаксонскими односложными словами из четырех букв, периодически вставляя для связи «коммуняка». Помню, что было 3.40, когда он сказал:

— Тебе незачем смотреть на часы, полковник. Твои дружки уже далеко.

Было 3.49, когда он ударил меня, потому что я 200 раз сказал «не знаю». Он еще много бил меня после этого. Он причинил мне такую боль, что в какой-то момент я захотел что-нибудь сказать ему. На моих часах было теперь 4.22. Они остановились. Разбились.

Я надеялся, что они станут придерживаться стандартной методики ведения допроса и скоро появится добрый следователь. Я лег на американскую армейскую койку. Ставни окна надо мной были заперты на висячий замок. Кремовая краска в этой большой комнате слегка отливала зеленцой в свете флуоресцентных лам. Я предположил, что мы находимся в одном из одноэтажных зданий административного блока на северной оконечности острова. В комнате было пусто, если не считать телефона, над которым стоял стул. На стуле сидел мой страж. Безоружный. Верный признак того, что они не шутили.

Лежать на жесткой металлической койке доставляло мне удовольствие. Я расслабил свои избитые, в синяках мышцы и снова попытался открыть заплывшие глаза. Мой компаньон оторвался от журнала «Конфиденшл» и направился ко мне. Я притворился мертвым; возможно, у меня к этому природный талант: это не составило мне почти никакого труда. Он пнул меня по ноге. Удар был не сильным, но разлившаяся боль отдалась в каждом нервном окончании от колена до пупка. Я удержался от стона и каким-то образом — от рвоты, но это было очень трудно. Совсем молоденький солдат полез в нагрудный карман. Я услышал звук зажигаемой спички. Парень осторожно сунул мне в рот сигарету.

— Если это остров иммигрантов Эллис, я передумал, — сказал я.

Солдат мягко улыбнулся, затем снова пнул меня по ноге. Отличное у него было чувство юмора, у этого паренька, великолепный ответ.

Я страшно проголодался. Паренек прочел «Конфиденшл», «Скрин ромэнсиз», «Гэлз энд гэгз» и «Ридерс дайджест», прежде чем меня увели. На внешней стороне своей двери я прочел: «Комната ожидания № 3». Мы прошли небольшое расстояние по коридору.

За дверью с надписью «Отделение безопасности офицера медицинской службы» находилось темное, уютное, теплое, как утроба, помещение; хорошая меблировка, яркий круг света от красивой латунной лампы на письменном столе красного дерева.

В круге света располагались кофеварка из нержавеющей стали с горячим ароматным кофе, голубой кувшинчик с горячим молоком, тост, сливочное масло, хрустящий жареный бекон с прослойками жира, яйцо-кокот, джем, вафли и маленький кувшин с горячим загустевшим кукурузным сиропом. За столом сидел немолодой мужчина в генеральской форме; я узнал макушку его коротко стриженной головы. Это был бригадный генерал, с которым разговаривали мы с Долби. Всецело поглощенный процессом еды, он не поднял глаза, когда меня ввели. Отправил в рот бекон и вилкой указал на мягкое кожаное кресло.

— Чашку кофе, сынок? — предложил он.

— Нет, спасибо, — ответил я. Мой голос прозвучал непривычно, исказившись на выходе из моего опухшего рта. — Для одного дня мне жрачки хватило.

Бригадный генерал не посмотрел на меня.

— Ты настоящий крутой парень, да, сынок? — Он налил кофе в черную чашку веджвудского фарфора и положил четыре кусочка сахара. — Подними уровень сахара, — сказал он.

Я выпил сладкий черный кофе, он вымыл изо рта запекшуюся кровь.

— Я всегда говорю, что хороший фарфор, то есть по-настоящему хороший, жизненно необходим в доме, в действительно хорошем доме, — сообщил я бригадному генералу.

Он снял телефонную трубку.

— Давай-ка прямо сейчас съедим горячего супа и сандвич с беконом.

— На поджаренном ржаном хлебе, — сказал я.

— Звучит аппетитно, — согласился он со мной, затем распорядился в трубку: — Сделайте два сандвича с беконом на поджаренном ржаном хлебе.

Систему этот парень знал. Он собирался оставаться добрым и понимающим, что бы я ни делал. Я съел сандвич и выпил суп. Генерал и виду не подал, что узнает меня, но когда я закончил с супом, предложил мне сигару. Когда же я отказался, достал пачку «Галуаз» и настоял, чтобы я оставил ее себе. Здесь было очень тихо. В полумраке позади стола мне видны были большие старинные напольные часы, тикали они совсем негромко и, когда я смотрел на них, деликатно пробили 10.30. Старинная мебель вокруг и тяжелые шторы говорили о том, что человек этот достаточно важный, если на транспортном корабле нашлось место для доставки даже сюда, на атолл Токве, всего необходимого для воссоздания изысканной обстановки. Бригадный генерал продолжал писать. Он был очень спокоен и, не глядя на меня, сказал:

— Всякий раз, когда случается какая-то дурно пахнущая история, выходит так, что заниматься ею приходится мне.

Я подумал, что он имеет в виду меня, но он передал через стол несколько фотографий. Одна представляла собой снимок цвета сепии, с виньеткой, какую в фотостудии любого маленького городка сделают за доллар. Две другие были официальными фотографиями из личного дела, в фас и в профиль. На обеих запечатлен капрал лет двадцати двух — двадцати четырех, светловолосый, с открытым лицом. Я предположил бы, что он — сын фермера со Среднего Запада. Была и четвертая фотография, плохой нечеткий любительский снимок. На этот раз с молоденькой девушкой, милой в традиционном духе, — они стояли рядом с новым «бьюиком». На обороте надпись: «Аптека Шульца. Фотоуслуги 24 часа». Я вернул фотографии.

— Итак? — произнес я. — Солдат?

— Очень хороший солдат, — сказал бригадный генерал. — Он прослужил в армии шесть месяцев. Знаете что? Он впервые увидел океан, когда выходил из Сан-Франциско в прошлом месяце. — Генерал медленно поднялся. — Если вы допили кофе, я кое-что покажу вам.

Он подождал, пока я допью.

— Вполне возможно, что следующую чашку я выпью очень не скоро, — заметил я.

— Разумеется, возможно, — согласился он и улыбнулся, как человек на последней фотографии рекламы виски «Канадиан клаб», весьма довольный собой. — Вернемся в вашу комнату, — сказал он.

Коридор освещали голубые длинные плоские лампы, и Комната ожидания № 3 была не заперта. Я открыл дверь, и внезапно оказалось совсем не 10.40 вечера. Было утро.

Свет слепил: большие ставни распахнули, впустив полуденное тропическое солнце. Стул и телефон по-прежнему находились здесь, так же и «Конфиденшл», «Скрин ромэнсиз», «Гэлз энд гэгз» и два номера «Ридерс дайджеста». У стены стояла оливковая металлическая армейская койка, которую я так недавно покинул. Голубое одеяло на койке было в пятнах моей крови. В комнате вообще ничего не изменилось бы, если бы на одеяле моей койки не лежал страшно обожженный обнаженный труп.

Бригадный генерал подошел к телу.

— Это капрал Стив Хэрмон, — сказал он. — Я пишу его семье. Это парень, которого вы убили прошлой ночью.

Глава 24

Водолей (20 января — 19 февраля). Раздражающие правила, похоже, затрудняют ваше продвижение вперед, но не поддавайтесь порыву. Есть возможность встретить множество новых удивительных друзей.

Вероятно, четырнадцать из последующих двадцати четырех часов я провел с бригадным генералом, хотя врачи и психиатры подвергли меня своим обычным проверкам. В тот же вечер мы снова сидели в его кабинете. Было вволю горячего кофе и вволю сандвичей с беконом на подсушенном хлебе. Бригадир налил себе шестую за полчаса чашку и нарушил долгое молчание:

— Вы отмечены в моем досье, полковник, тремя звездами — как у Мишлена, это и у нас самый высокий рейтинг. Это необязательно говорит о том, что вы хорошо справляетесь со своей работой. Это означает, что вы представляете для нас потенциальную угрозу, оцениваемую тремя звездами. Однако, насколько мне известно, это некий указатель на то, что вы опытный следователь. Себя я к таковым не причисляю. Я всего лишь человек, которого присылают в такие места, как это, для проверки колючей проволоки на предмет прорех. Вы говорите, что не подавали сигналов той русской подводной лодке в четверг ночью. Я хочу вам верить. Да. Вот моя информация, а вы покажите мне свое кино, мистер.

Я ценил то, что этот старый человек вел себя даже мягче, чем того требовала его роль. А ведь он был убежден, что это я соединил его славную новую вышку с его славной новой линией электропередачи и превратил одного из его полицейских в уголь.

— Ну, я не уверен, что эта субмарина не подавала собственного сигнала, — сказал я.

— Не умничайте со мной, сынок, очевидно, что она сделала это.

— Хорошо. Так почему здесь вообще должен быть агент?

— Посмотрите на это вот с какой стороны, сынок, во-первых, мы отследили сигнал…

— Я все спрашиваю вас, что за сигнал, а вы мне не говорите!

— Тот, который послал ты, сынок, тот, который послал ты… потому что ты… — он поискал слово, — просто подлец, просто подлец. — Он покраснел, смущенный своей вспышкой, и начал протирать очки. — Видимо, я слишком стар для вашего рода войны…

Хороший агент хватается за любое преимущество в дискуссии, особенно когда предмет дискуссии — продление его жизни. Я сказал:

— Я думал, ради целей этого короткого допроса мы притворялись, что я невиновен.

Он кивнул.

— Сигнал представлял собой высокоскоростные электрические импульсы. Как можно послать Морзе на такой высокой скорости, что длинные сообщения будут переданы за секунды, записаны, а затем, позднее, прочитаны медленно, так может быть передано и сканированное телеизображение. Прошлой ночью камера-передатчик, достаточно маленькая, чтобы ее мог перенести один человек, была направлена на «гору», и не важно, сильно ли тряслась камера, скорость импульсов передала четкое изображение.

— Точно так, как снятый на высокой скорости фильм меньше реагирует на тряску камеры, — вставил я, чтобы показаться умным.

— Совершенно верно. — Бригадный генерал ничуть не сомневался, что минувшей ночью я пользовался этим оборудованием и просто посмеиваюсь над ним.

— Но прошлой ночью было очень темно. Можно ли получить изображения при таком освещении?

— Мне не следовало бы говорить вам, но раз уж мы затеяли эту комедию… — Он закурил сигару, достав ее из ящичка слоновой кости. Прикурил генерал от спички, как поступает знаток с хорошей сигарой, покатал ее губами, затем, вынув, выдохнул и стал рассматривать ярко-красный пепел. — Наши ребята не вполне уверены: возможно, высокоскоростной импульс обеспечивает беспрецедентную апертуру, достаточную для фотографирования в темноте. Если нет, возможно, субмарина направила инфракрасный прожектор на нижнюю границу облаков, чтобы поймать отраженный свет. Человеческий глаз его, разумеется, не увидел бы.

— Тогда…

— Тогда зачем вспышка? Да, это противоречие, эта вспышка, но если иметь трансфокатор с максимальным увеличением фокусного расстояния — такого рода вещи используются при трансляции бейсбольных матчей, — передаваемого света будет очень мало. Но при вспышке и высокоскоростной передаче можно получить очень близкие снимки «горы». Вероятно, вспышку автоматически давала принимающая аппаратура, как только «картинка», так сказать, становилась слишком темной. Камера направлялась на «гору» с помощью электрогироскопа, контролируемого компасом, настроенным на правильный пеленг.

— Они все предусмотрели, не правда ли? — заметил я. Он бросил на меня кислый взгляд. Я продолжал: — Удивительно, что они не могли сделать этого без вспышки, тогда никто ничего не узнал бы.

— Ничего подобного, мы следили за всем этим мероприятием, как я вам повторяю. Я продемонстрирую вам, если хотите. Вы глупостей не наделаете, а? — спросил старик. — Потому что…

— Не думайте, что я недооцениваю вас, сэр.

— Отлично, — улыбнулся он. — Как и я вас. — И продолжил: — Вечеринка вчера была устроена в связи с тем, очевидно, что мы делали на «горе». Мне нет необходимости говорить вам это.

Я пытался выглядеть как человек, который знал, но в действительности клял себя за то, что так легко попался на удочку. Вечеринка: мне следовало заподозрить, что здесь она не была светским событием. Интересно, подумал я, знал ли Долби, что на вечер приема в саду были запланированы секретные эксперименты? Возможно, бригадный генерал находился там, желая убедиться, что мы присутствуем. Теперь все встало на свои места. Я предположил, что взорвать они собирались нейтронную бомбу[26]. Сообщенная нам информация о том, что это бомба с ураном-238 и детонатором МВСН, была правдивой, но в ночь вечеринки группу людей срочно переправили в район взрыва, чтобы модифицировать бомбу. Гладко, без паузы, я вставил вопрос:

— Вы имеете в виду установку нейтронного устройства?

Он кивнул.

— Чем вы воспользовались? Послали челноком «вертушку» с плоской вершины?

— Что-то вроде этого, — ответил бригадный генерал с режущей, как коса, улыбкой.

Он выкатил на середину своего кабинета металлическую тележку. Заговорил, заряжая пленку в стоявший на ней 16-миллиметровый проектор:

— На вышках вдоль дороги установлены инфракрасные камеры и канал связи. На некоторых вышках есть персонал, большинство управляются на расстоянии. Все камеры ведут передачу на одной и той же частоте, и принимающая аппаратура выдает…

Он заправил последний виток пленки в большое серое устройство, на котором потрескалась краска, и закрыл металлический щиток. Лампа на письменном столе погасла, и серый, в царапинах прямоугольник света упал на стену напротив, когда экран под мягкое урчание встал на место. 15. 14. 13. Большие начальные цифры сменились наскоро смонтированным фильмом.

Бригадир продолжил:

— …выдает изображение в виде искаженной карты этой стороны острова.

Экран был темным, только белый червяк вполз в кадр снизу по центру, продвигаясь вверх.

— Это ваш автомобиль, — пояснил бригадир.

Я подумал, что это сочетание машины Долби и моего автомобиля, но промолчал. Когда короткий белый червяк добрался до верха экрана, поперек появилась горизонтальная помеха.

Бригадир сказал:

— Это случилось, когда управляемая человеком вышка была подсоединена к электрическому кабелю. Эта камера тогда вышла из строя, разумеется, но, по счастью, поля камер перекрывают друг друга. Теперь вы видите? — Белый червяк сократился до точки, когда моя машина остановилась, и внезапно экран превратился в мешанину очень насыщенных горизонтальных полос разной ширины и интенсивности. — Это высокоскоростная телепередача, такая быстрая, что мы получаем сотни телеизображений на кадр. — Теперь полосы потемнели. — Где-то здесь сигнал отключился.

За исключением маленькой белой точки, оставленной моим «линкольном», экран был черным.

— «Миксеры».

Два вертолета появились в кадре сбоку — колышущиеся кляксочки. Я наблюдал, как они возвращаются к моей машине и кружат над ней. Пока что я не увидел в фильме ничего для себя нового. Но кинолаборатория проделала тщательную работу, они подмонтировали в конце фильма эпизод моего ареста: два автомобиля едут по дороге с верхней части экрана, один входит в кадр снизу. Теперь я кое-что узнал. Это оборудование ясно показывает разницу между одной машиной и двумя. Я знал, что Долби ехал по шоссе, опережая меня на несколько ярдов. Это означало, что Долби нашел способ сделать свой автомобиль совершенно невидимым для радарной защиты острова.

Теперь клочок бумаги, обнаруженный мной в коробке из-под клюквы, легко расшифровывался. Радиоволны ОНЧ были стандартным способом переговоров с субмаринами, находящимися под водой. Компасный пеленг должен был настроить электрогироскоп на камеру. Во всей этой истории единственной моей удачей было то, что я не положил эту бумажку к себе в карман.

Далее, телепередача требовалась потому, что нейтронная бомба — это не один большой взрыв, как у атомной бомбы, нет, она создана для того, чтобы висеть над городом, бомбардируя его нейтронами. Только изображение ее в действии было бы полезно. Неподвижное изображение показало бы мало или ничего.

На следующий день мне продемонстрировали черные металлические искореженные части высокоскоростного телеприемника. Большие тяжелые рукоятки были не так исковерканы, как тонкая оболочка. Мне показали фотографии и сами предметы. Похоже, они сняли вполне четкий комплект отпечатков пальцев с прибора. Самой собой, принадлежали они мне. Я никогда не прикасался к этой проклятой штуковине, но не сомневался, что все было подлинное.

Глава 25

Водолей (20 января — 19 февраля). Обращайтесь с окружающими вас людьми тактично. Новые знакомства могут способствовать путешествию и эмоциональному подъему.

Последующие дни слились в неразрывный ком. Постоянно было 4.22 — один длинный флуоресцентный день, перемежавшийся допросами, как фильм, идущий в прайм-тайм, — телерекламой.

Ежедневно один час посвящался медицинскому обследованию. Меня подвергали тестам на ай-кью, задавали вопросы и просили написать мою биографию. Я подбирал треугольники к кругам и вставлял деревянные стержни в решетки. Проверяли мою реакцию, скорость, координацию и мышечную продуктивность. Брали на анализ кровь и идентифицировали ее, измеряли кровяное давление и записывали. Родимые пятна, о существовании которых я не подозревал, фотографировали и замеряли. Холодный душ и жаркий свет слились в один месяц, как сливаются в поле травинки. Я забыл о существовании Джин и Долби, а иногда сомневался и в собственном существовании.

Случалось, охранники сообщали мне время, но в основном говорили, что сейчас 4.20. Однажды днем, а возможно, ночью, во всяком случае, это была первая смена охраны после кукурузных хлопьев, в Комнату ожидания № 3 вошел капитан американской армии. Я не встал с койки, начав ощущать себя здесь как дома. Ему было года сорок два, и двигался он, как европеец, то есть как человек, который носит подтяжки для поддержки брюк. Руки у него были морщинистые, и казалось, никакого мыла не хватит, чтобы удалить землю, густо забившую его поры. На одном ухе отсутствовала мочка, и я легко представил себе деревенскую повитуху, усталую и неловкую в ранние часы балканского утра.

— Jo napot kivavok, — сказал он.

Пару раз я слышал это приветствие в кафе «Будапешт» и всегда считал, что расположение более молодых официанток завоевывало «kezet csokolom» (целую вашу руку).

С этим парнем данная шутка не прошла.

— Поднимайся, приятель, — сказал он, меняя подход.

Говорил он с очень сильным акцентом, щедро пересыпая свою речь жаргоном. Жаргон должен был убедить вас, что он чисто американский парень, и дать ему передышку для перевода следующего предложения.

— Не говорить инглезе, — сказал я, характерно пожимая плечами и выставив руки ладонями наружу.

— Оп, а не то пинком подниму!

— Сколько угодно, если не повредишь мои часы, — отозвался я.

Он расстегнул нагрудный карман кителя и развернул белый лист бумаги размером примерно 10 на 8 дюймов.

— Это ордер на твою депортацию, подписанный государственным секретарем. — Он произнес это так, словно собирался приклеить его на внутреннюю сторону обложки в конце своего карманного издания Томаса Пейна. — Можешь считать, тебе чертовски повезло, что мы обмениваем тебя на двух летчиков, которые знают сенаторов, а иначе медленно сделали бы тебе чи-и-ик. — Он издал отвратительный звук, проведя пальцем поперек горла.

— Что-то я не пойму тебя, дядя Том, — проговорил я. — Зачем это Англии обменивать меня на двух летчиков?

— Англии — хо-хо-хо! — Он символически изобразил веселье. — Англия! Ты летишь не в вонючую Англию, свинья, а возвращаешься в вонючую Венгрию. Тебя там ждут не дождутся за то, что провалил дело. Хо-хо! Они тебя чи-и-ик, хо-хо!

— Сам ты хо-хо, — сказал я. — Я оставлю тебе немного кровяной колбасы.

Поначалу я не воспринял всерьез слова о том, что меня переправляют в Венгрию.

Я мало что мог сделать. Ни Долби, ни Джин не имели возможности переговорить со мной. На помощь с любой другой стороны я практически не рассчитывал. А теперь эта чепуха с Венгрией.

Я переживал из-за этого два часа, потом пришел медик с длинной каталкой и эмалированным лотком, в котором лежали эфир, вата и шприц для подкожных инъекций. Он взбил чистую белую подушку на каталке и разгладил красное одеяло медицинского отделения. Пощупал мой пульс, оттянул веки и с помощью стетоскопа прослушал мою грудную клетку.

— Лягте, пожалуйста, на каталку. Полностью расслабьтесь.

— Который час? — спросил я.

— Два двадцать… засучите рукав.

Он протер кожу эфиром и с профессиональной рисовкой ввел острую блестящую иглу в бесчувственную плоть.

— Который час? — прогудел мой голос.

— Два двадцать, — снова ответил он.

— Который, который, который. Час, час, час.

Это не я говорил, это было необычное металлическое эхо: «Час, час, час». Я посмотрел на одетого в белое парня, и он все уменьшался, уменьшался и уменьшался. Теперь он стоял далеко у двери, но по-прежнему сжимал мою руку. Неужели это возможно? Час, час, час. Все еще сжимает мою руку, то есть руки, обе. Оба эти человека, обе мои руки. Так далеко, такие маленькие мужчины рядом с той крохотной дверкой.

Я потер лоб, потому что медленно вращался на поворотном столе и опускался вниз. Но как же я снова поднялся, ведь я продолжал вращаться и опускаться, но всегда оставался достаточно высоко, чтобы снова опускаться и вращаться. Я потер лоб своей громадной, тяжелой ладонью. Она была большой, как аэростат заграждения, моя ладонь, следовало ожидать, что я обхвачу ею всю голову, но лоб был таким широким. Широким. Широким, как гумно. Меня повезли. К двери. Они ни за что не протолкнут огромного меня в эту маленькую дверь. Не меня, никогда. Ха-ха. Никогда, никогда, никогда. Тук, тук, тук, тук.

В моем подсознании рев двигателей почти привел меня на грань пробуждения. Но всякий раз ко мне подходил человек и низко надо мной наклонялся. Резкая острая боль в руке вызывала настойчивую пульсирующую тошноту, разливавшуюся по телу лихорадочными волнами жара и сильного холода. Меня перемещали на носилках и каталках по неровной земле и коридорам с лакированными деревянными полами, обращались со мной, как с пылинкой и как с мусорным ящиком, заносили в поезда, помогали сесть в самолеты, но всегда неподалеку маячила расплывчатая луна, склоняющаяся ко мне, и эта резкая боль, которая натягивала на мое лицо одеяло беспамятства.

Я очень, очень медленно выплыл на поверхность, свободно поднимаясь из темной пучины к тускло-голубой колеблющейся поверхности жизни без лекарств.

Мне больно, следовательно, я существую.

Я покрепче ухватился за влажную почву. В свете маленького окна я сумел рассмотреть разбитые наручные часы, на которые меня потихоньку тошнило. На них значилось 4.22. Я поежился. Где-то поблизости слышны были голоса. Никто не говорил, только стонал.

Постепенно ко мне вернулась способность чувствовать. Я ощутил спертый, горячий, влажный воздух. Взгляд фокусировался с трудом. Я закрыл глаза. Я спал. Иногда ночи казались длинными, как неделя. Передо мной ставили грубые миски с чем-то похожим на кашу и, если я не ел, уносили. Пищу приносил всегда один и тот же человек с короткими светлыми волосами и плоским лицом с высокими скулами. Одет он был в светло-серый спортивный костюм. Однажды я сидел в углу на земляном полу — мебели там не было, — когда услышал звук отодвигаемых задвижек. Вошел Кубла Хан, но без еды. Я никогда раньше не слышал его голоса. Голос у него оказался грубым и неприятным. Он сказал:

— Небо голубое, земля черная.

Я с минуту смотрел на него.

Он повторил:

— Небо голубое, земля черная.

— Ну и что? — спросил я.

Он подошел ко мне и ударил ладонью. На той стадии моего обучения достаточно было несильной боли. К.Х. вышел из комнаты, задвижки задвинулись, а я остался голодным. Мне понадобилось два дня, чтобы понять: я должен повторять слова за К.Х. Это было довольно просто. К тому времени, когда я сделал данное открытие, я ослабел от голода и жадно вылизал свою миску. Жидкая овсяная каша была восхитительна, и я ни разу не пожалел об отсутствии ложки. Иногда К.Х. говорил: «Огонь красный, облако белое», или, например: «Песок желтый, шелк мягкий». Иногда акцент бывал у него таким сильным, что только спустя несколько часов, после бесконечного повторения этих слов, я наконец понимал, о чем мы оба говорили. Однажды я сказал ему:

— Предположим, я куплю вам лингафонный курс. Я выйду отсюда?

За это я не только на целый день остался без пищи, но в тот вечер он не удосужился принести мне и тонкое, как бумага, грязное одеяло. Какого цвета небо, я усвоил на девятый день. В тот раз К.Х. просто показал, а я быстро затараторил ту чушь, которую удалось вспомнить. Но допустил ошибку. Что-то типа: «Небо красное, шелк голубой». К.Х. заорал и несильно ударил меня по лицу. Я не получил ни еды, ни одеяла и ночью трясся от сильного холода. С того времени я называл предметы правильно, иногда ошибался, в зависимости от цвета, который в тот день решал присвоить всему К.Х. Даже получая каждый день жидкую овсянку, я все больше слабел. Я прошел «стадию шуток», стадию «задавания вопросов», стадию «вы понимаете по-английски?». Я был слаб и измучен и в тот день, когда повторил все настолько правильно, что К.Х. принес мне кусок холодного вареного мяса. Я плакал целый час, не испытывая грусти, — возможно, от удовольствия.

Каждое утро дверь отворялась, и я отдавал свою парашу, каждый вечер ведро приносили снова. Я начал вести счет дням. Ногтями я выдавил грубое подобие календаря на мягком дереве двери; находясь за ней, я не попадал в поле зрения смотревшего в глазок. Некоторые дни я помечал двойной чертой, те, когда слышал звуки. В основном они были довольно громкими, эти шумы, чтобы разбудить меня, когда возникали. Издавали их люди, но я бы затруднился определить, что это было — стоны или крики. Что-то среднее между тем и другим. В иные дни К.Х. приносил мне клочок бумаги с отпечатанным на нем приказом, скажем: «Заключенный будет спать, положив руки поверх одеяла». «Заключенный не будет спать днем».

Однажды К.Х. дал мне сигарету и прикурил ее для меня. Когда я откинулся, чтобы затянуться, он спросил:

— Почему вы курите?

Я ответил, что не знаю, и он вышел, но на следующий день трава была цвета сепии, и меня опять ударили по голове.

Когда я отметил в своем календаре двадцать пять дней, К.Х. принес мне записку со словами: «К заключенному придет посетитель всего на шесть минут». В коридоре послышались громкие возгласы, и К.Х. впустил молодого капитана венгерской армии. Он вполне сносно говорил по-английски. Мы стояли, глядя друг на друга, пока он не сказал:

— Вы просили встречи с послом Великобритании.

— Я этого не помню.

К.Х. толкнул меня в грудь с такой силой, что я ударился о стену своей камеры и у меня перехватило дыхание.

Капитан продолжал:

— Я не спрашиваю. Я говорю это. Спрашиваете вы. — Он был обаятелен, ни на секунду не переставал улыбаться. — Секретарь ждет снаружи. Он видит вас сейчас. Я иду. Только шесть минут.

К.Х. ввел в мою камеру мужчину такого высокого роста, что он стукнулся головой о притолоку. Держался он смущенно и неловко. Неохотно объяснил, что это не его решение, что он всего лишь третий заместитель секретаря, и все в таком роде. Сказал, что сведений о моем британском гражданстве нет, хотя и признал, что, по его мнению, говорю я, как англичанин. Его смущение и неловкость почти убедили меня в том, что он действительно британский чиновник.

— Не сочтите за дерзость, сэр, — сказал я, — если я попрошу вас удостоверить вашу личность.

Он страшно растерялся и несколько раз повторил:

— Ну что вы?

— Я не имею в виду удостоверение личности, вы понимаете, сэр. Мне нужно что-то, свидетельствующее о вашей регулярной связи с родиной.

Он тупо посмотрел на меня.

— Повседневные вещи, сэр, просто я хочу убедиться.

Стремясь помочь, он вернулся с повседневными вещами и изложил кучу причин, по которым посольство ничего не может сделать. Больше всего он тревожился, что мне придется втянуть в это дело группу Долби, и постоянно пытался выудить сведения о любом заявлении, какое бы я ни собирался сделать венгерской полиции.

Делать это, одновременно утверждая, что я не британский подданный, нелегко даже для британской дипломатии старой школы.

— Постарайтесь не попасть в тюрьму для политических заключенных, — не уставал повторять он. — Там очень плохо обращаются с узниками.

— Здесь тоже не гостиница МХО[27], — возразил ему я однажды. Я уже сожалел о его приходах и почти предпочитал К.Х. С ним я хотя бы знал, что к чему.

Каждый день казался более жарким и влажным, чем предыдущий, а ночи стали прохладнее.

Хотя английского языка К.Х. хватало для повседневных нужд, как то: покормить меня или дать в нос, я выяснил, что могу получить чашку сладкого черного кофе от одного из охранников, когда выучил достаточно венгерских слов, позволяющих изложить просьбу. Этот старик, похожий на статиста в романтической сентиментальной опере, иногда давал мне кусочек жевательного табака.

Наконец высокий британец явился повидать меня в последний раз. Они прошли через обычную процедуру возгласов и предварительных условий, но на этот раз говорил только армейский капитан. Он сказал мне, что «правителство ее величествия» никоим образом не может считать меня британским подданным. «Следовательно, — заявил он, — суд будет идти по венгерским законам». Человек из посольства сказал, что ему очень жаль.

— Суд? — переспросил я, и К.Х. снова размазал меня по стенке. После этого я замолк. Британец метнул на меня взгляд «извини, старина», надел свою шляпу с загнутыми полями и исчез.

У К.Х. случилась редкая вспышка альтруизма — он принес мне черный кофе в настоящей фарфоровой чашке. Сюрприз следовал за сюрпризом, ибо, сделав глоток, я обнаружил в кофе добавку в виде сливового бренди. День был долгий. Я подтянул согнутые ноги поближе к голове и, крепко обхватив себя руками, заснул, думая: «Если я не выберусь отсюда быстро, вы, парни, пожалеете об этом».

Иногда они оставляли свет гореть всю ночь, а порой, когда я перевирал все до одного цвета К.Х., они присылали старого усатого стража, чтобы он всю ночь не давал мне заснуть. Он разговаривал со мной, а если присутствовал К.Х., кричал, чтобы я не прислонялся к стене. Говорил он обо всем, что знал, о своей семье, о службе в армии, о чем угодно, лишь бы я не уснул. Я не смог бы перевести ни слова из его речей, но этого простого человека было легко понять. Он показывал мне, какого роста его четыре ребенка, фотографии всей семьи, а изредка мелкими взмахами руки объяснял, что я могу прислониться к стене и отдохнуть, пока он стоял, высунувшись наполовину в коридор и прислушиваясь, не возвращается ли К.Х.

Раз в три дня приходил армейский капитан. Не убежден, что правильно его понял, но, кажется, он назвался моим адвокатом. В первый свой визит он зачитал мне официальное обвинение, это заняло около часа. Составлено оно было на венгерском языке. Отдельные фразы он перевел, а именно: «враг государства», «государственная измена», «заговор с целью незаконного свержения народных демократий», а сверх того несколько раз прозвучали слова «империализм» и «капитализм».

Теперь на моей двери было тридцать четыре отметины. Отдых и сон урывками немножко восстановили мои нервные окончания, но все же до уровня силача Стива Ривза я не дотягивал. Питание поддерживало меня на очень низком физическом и психическом уровне. Каждое утро я вставал, чувствуя себя, как в первых кадрах рекламы «Хорликса»[28].

Было совершенно очевидно: если я не поплыву против течения, от меня не останется ничего, что я знал и любил. Мне ни за что не удалось бы уйти, несмотря на задвижки в духе Гудини, или с боем пробиться через главные ворота. Я должен действовать хладнокровно, спокойно, медленно, иначе мне не вырваться. Так уговаривал я себя на тридцать пятый день изоляции и голода.

Единственным человеком из моего окружения, который нарушал правила, был тот старик. Все остальные запирали дверь, войдя в камеру, старик же стоял наполовину в дверях, чтобы дать мне несколько минут сна. Альтернативы не было. Никаким другим оружием, кроме двери, я не располагал. Сбежать я хотел ночью, и это означало, что я не мог воспользоваться электрошнуром. Параша была слишком тяжела, чтобы распорядиться ею с толком. Нет, дверь, а значит, к моему сожалению, выбор падал на старика. В ту ночь я настроился на решительную попытку. Притворившись, что отдыхаю, я прислонился к стене так, чтобы попасть дверью по моей цели. Он не подошел достаточно близко. Я ничего не сделал. Когда же наконец лег, то, пока не заснул, меня била дрожь. Только пару ночей спустя старик принес мне сигарету. Я ударил его дверью — механизм задвижки попал ему по голове, и он без сознания повалился на пол. Я затащил его внутрь, дышал он неровно, а лицо побагровело. В последнюю минуту я едва не дал слабину и с трудом заставил себя ударить его, лежавшего и сжимавшего в руке принесенную мне сигарету.

Я забрал у него деревянный твердый карандаш, запер дверь и в его куртке охранника и фуражке и в своих темных тюремных брюках медленно спустился по старой деревянной лестнице. В главном коридоре горела маломощная лампочка, из-под двери справа от меня пробивались полоска света и негромкая американская музыка. Изнутри главная дверь не охранялась, но я решил не трогать ее. Вместо этого с помощью карандаша я открыл дверь в неосвещенную комнату справа. С того момента как я покинул камеру, преодолел несколько ярдов до лестницы и спустился по ней, не скрипнув, прошло по меньшей мере три с половиной минуты.

Я закрыл за собой дверь. В лунном свете я увидел картотечные шкафы и книги, заполнявшие комнату. Я провел пальцами по оконной раме и наткнулся на проволоку электросигнализации. Тогда я встал на письменный стол, чтобы вывернуть электрическую лампочку. Раздался громкий треск — под ногой у меня сломался карандаш. Тихая музыка, передававшаяся по радио в соседней комнате, моментально смолкла. Я затаил дыхание, но последовал всего лишь свист, когда повернули ручку настройки. От усилия, примененного для того, чтобы поднять руки над головой, я дрожал и ослабел.

Из кармана я достал английский шестипенсовик, который дал мне друг Антони Идена, и заложил его в патрон, прежде чем вкрутить лампочку на место. Все так же, в лунном свете, я осторожно спустился со стола. Пошарил по полу. Мне повезло. В розетку в стене был включен большой двухкиловаттный электрический обогреватель. Крепкие четки, которые в качестве моей второй английской «повседневной вещи» принес мне тот прыщ, я раз и другой туго обернул вокруг нагревательных элементов. Времени на электрическое жульничество не оставалось. Включение в розетку на стене и включение лампы было минутным делом. Системы аварийного освещения не имелось, поэтому вспышка и звук оказались довольно значительными. Я слышал, как люди натыкаются на двери и щелкают выключателями. Основной предохранитель, видимо, вышел из строя, и окно открылось легко, без колоколов и звонков. Выбравшись наружу, я закрыл его за собой, хотя запереть не мог.

Скорчившись во влажной траве, я услышал, как открылась входная дверь, и увидел свет фонарика в той комнате, которую только что покинул. Окно никто не подергал. Я продолжал сидеть на корточках. Завелся автомобиль, и два человека громко заговорили рядом, но шум двигателя заглушал слова.

Не торопясь, я пошел к дальнему концу дома. Вероятно, я слишком уж положился на свою остроконечную фуражку. Упав на мягкую землю и выбираясь оттуда, я угодил в колючий кустарник. Залаяла собака, слишком близко, чтобы не обращать на нее внимания. Теперь я видел заднюю стену, она была не выше меня. Я осторожно провел по ней пальцем — ни колючей проволоки, ни битого стекла. Я ухватился за нее обеими руками, но у меня не было сил подтянуться. Проклятая собака снова залаяла. Я оглянулся на здание тюрьмы. Кто-то уже находился в оранжерее, вооруженный мощными переносными фонарями. Им достаточно было провести лучом по стенам. Возможно, мне следовало залечь в траве, но когда появился большой луч, мне удалось закинуть одну ногу на стену. Я напряг мышцы ноги и, когда свет коснулся стены, перевалил свой пустой живот через стену и упал по ту сторону. Я знал, что не должен лежать, хотя с наслаждением вдыхал полной грудью пахнувший травой влажный ночной воздух. Я чувствовал, что промок насквозь и голоден, свободен и напуган, но, сделав первые шаги, угодил в затейливое сооружение из тонких деревянных прутьев и бечевок, опутавших мою голову и конечности. Чем сильнее я пытался освободиться, тем больше запутывался. Узкая полоса света передо мной расширилась и превратилась в прямоугольник; в центре его появился мужской силуэт.

— Эй! Есть там кто-нибудь? — крикнул он, потом, когда его глаза привыкли к темноте, добавил: — Эй, оставь в покое мои проклятые «ползучки», тупой…!

Я услышал, как часы пробили десять вечера.

Глава 26

Легко было бы теперь сделать вид, что на том этапе я знал все ответы. Легко притвориться, будто знал, что они с самого начала держали меня в большом доме в лондонском Вуд-Грине. Но я не знал. Я отчасти догадался, но день за днем уверенность покидала меня. По мере того как я чахнул от недоедания и тоски, становилось все труднее думать о чем-нибудь, кроме моей маленькой камеры и К.Х. Еще десять дней, и предположение, что Лондон находится всего лишь за садовой стеной, оказалось бы абсолютно вне моего понимания. Поэтому мне и удалось сбежать. Вопрос стоял так: тогда или никогда.

Выбраться из дома мистера Китинга, «Альф Китинг меня зовут, пишется, как порошок», было сравнительно легко. Я сказал ему, что подрался с шурином: тот напился и крупнее меня. Когда сосед позвонил в полицию, я полез через садовые стены.

— Ух! — промолвил Альф, обнажив зубы, похожие на ржавые гвозди.

Он считал бегство от полиции столь ужасным, что не мог заподозрить ничего худшего; мои слова о том, что противник был физически сильнее и смелее, сообщали истории правдоподобность. Видимо, я представлял собой впечатляющее зрелище. Я в кровь разодрал ладони о ежевичные кусты и с головы до ног заляпался грязью. Я увидел, что Альф смотрит на форменную куртку старика.

— Мне нужно на работу, — сказал я. — Я швейцар в Шелл-Мексе. — Альф вытаращил глаза. — По ночам, — неуклюже прибавил я. — Почему-то не могу спать днем. — Альф кивнул. — Я заплачу за подпорки для фасоли.

— Да, думаю, вам следовало бы это сделать, — проворчал Альф.

Из засаленного жилета Альф извлек громадные часы, чтобы добраться до маленькой помятой жестянки с нюхательным табаком, отполированной за годы использования. Он предложил мне понюшку, но чихни я, и моя голова с большой долей вероятности оторвалась бы и закатилась под газовую плиту Альфа. Я не рискнул.

Я пообещал Альфу нефтяную печь по себестоимости. Он позволил мне умыться. Не пройдется ли Альф со мной по дороге? Мой шурин не станет затевать ссору, если я буду не один.

Альф разразился потоком слов:

— Мне наплевать, если и затеет, приятель! Я-то не полезу через садовые стены, чтобы отделаться от него.

Мне устроили подходящий к случаю выговор. Это очень любезно со стороны Альфа, и не мог бы он подождать до пятницы денег за подпорки.

— Пятница сегодня, — заметил Альф. Тут он меня подловил.

— Да, до следующей пятницы, — сказал я, решая нарисовать ему полную картину. — Конверт с зарплатой за эту неделю я отдал жене. Ночным служащим платят первым в пятницу утром.

— Вот ведь невезуха! — воскликнул Альф.

В последнюю минуту Альф дал мне шестипенсовик и немного мелочи и наградил поистине испепеляющим взглядом, когда я сел в автобус. Я олицетворял то, к чему нынче катится мир.

Глава 27

Водолей (20 января — 19 февраля). Если вы безынициативная личность, то ничего не добьетесь. Расширьте ваши социальные горизонты. Поезжайте куда-нибудь повеселиться и расслабиться.

Я услышал, как телефонистка спрашивает, ответит ли Чарли на звонок за счет вызываемого абонента. Он согласился.

— Это друг Рэджа, — сказал я.

— Я узнал голос.

— У меня серьезные неприятности, мистер Кавендиш.

— Это верно, — согласился Чарли. — Ты получил ее? — Он имел в виду телеграмму в Токве.

— Да, спасибо.

— Не за что. Что я могу сделать для тебя, мой мальчик?

— Не могли бы вы встретиться со мной? Сейчас?

— Конечно. Где?

— Спасибо.

— Не за что. Где?

Немного помолчав, я произнес:

— «Он оглядел пустынную страну…»

Я умолк, и Чарли завершил фразу из «Потерянного рая» Мильтона.

— Совершенно верно, — сказал я.

— О’кей. Я понял тебя. Буду там через тридцать минут. Войду первым и заплачу за тебя. Нужно тебе что-то особенное?

— Да, работа.

Издав скрипучий смешок, Чарли повесил трубку.

Внутри света нет, но в огромное окно, которое образует стену маленькой комнаты, безжалостно светят два фонаря, сделавшие бы честь средней зенитной батарее. Вид из окна импрессионистический; внешний мир размыт горячей водой, постоянно капающей и стекающей струйками по стеклу. Бесконечные потоки воды, обрушивавшиеся на красные камни пола, обеспечивали потогонному жару фон из жутких звуков. Сквозь густой пар едва виднелось тело Чарли в бледно-розовых и белых пятнах, обернутое небольшим хлопчатобумажным полотенцем в полоску.

— Отличная идея, — сказал Чарли. Он был на шесть дюймов ниже и смотрел на меня яркими близорукими глазами, сейчас блестевшими больше обычного. — Просто отличная! — Энтузиазм Чарли мне льстил. — Я принес тебе кое-что из одежды. Белую рубашку… это Рэджа. Я подумал, что у вас с Рэджем приблизительно один размер. Носки и старые парусиновые туфли десятого размера. Мне они велики.

Кто-то с громким всплеском прыгнул в бассейн с холодной водой.

— Турецкие бани, — проговорил Чарли, — и поспи здесь, если хочешь.

Боль начинала выходить через поры. Я сказал:

— Понимаете, мистер Кавендиш… — влажный жар обжег заднюю стенку легких, когда я открыл рот, — мне не к кому больше было обратиться.

— Все нормально. Да я бы не знаю что с тобой сделал, если б ты не пришел к своему дяде Чарли.

Это была наша шутка, точно такая же, как и строки из «Потерянного рая», процитированные Чарли в парной во время наших прошлых посещений. Чарли смотрел на порезы на моем лице и щеку в кровоподтеках. Вероятно, из-за пара они проступили отчетливее.

— Такое впечатление, будто ты попал в уборочный комбайн, — мягко заметил Чарли.

— Да, а теперь они прислали мне счет за повреждения.

— Продолжай. Какая наглость, — серьезно проговорил Чарли, потом издал свой скрипучий смешок.

Мою ночевку в другом месте, а не у него, Чарли даже не рассматривал. Хотя турецкие бани — прекрасная терапия, я все еще был слаб, как нахлебавшийся воды котенок. Я позволил ему усадить меня в его «хиллман» 1947 года, запаркованный прямо у двери на Джермин-стрит.

Утром в субботу я проснулся в кровати Чарли — сам он провел ночь на диване. Стоял запах свежемолотого кофе, слышалось шкворчание жарящегося бекона, а большой камин, топившийся углем, достиг той степени совершенства, которой стремились подражать производители пластмассовых фасадов для электрических каминов.

Я не очень силен в угадывании чисел, поэтому, по самой грубой возможной оценке, сказал бы, что маленькая квартира Чарли вмещала три тысячи книг. В этом убеждало то, что ни в одной из комнат практически не просматривались стены. И однако мне не хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление, будто все это книжки в бумажной обложке типа «Бродяги из ущелья Покойника». Нет, именно из-за этих чудесных книг Чарли Кавендиш не приобрел после 1947 года новой машины.

— Ты проснулся, — сказал Чарли, входя в гостиную с большим белым кофейником. — Континентальной обжарки. Подойдет?

Я надеялся, что не превращаюсь в ту разновидность фанатиков, у которых, прежде чем предложить им чашку кофе, осведомляются, годится ли такая смесь.

— Отлично, — ответил я.

— Музыка тебе не помешает?

— Нет, она пойдет мне на пользу.

Чарли подошел к стереосистеме. Она представляла собой массу всяких устройств и разнообразных составляющих, соединенных между собой петлями провода, лейкопластырем и обломками спичек. Чарли поставил огромный сияющий долгоиграющий диск на тяжелую вертушку и осторожно опустил алмазную головку. Странно, что выбрал он 41-ю симфонию Моцарта, ибо вторая часть вернула меня прямиком в тот вечер, когда я сидел с Адемом, слушая пение славки-черноголовки. Сколько же прошло времени?

После завтрака Чарли уселся с номерами «Энкаунтера», а я включил субботний утренний концерт, уже сожалея о том, что поел: меня здорово тошнило. Я пошел в спальню разгрузить ноги. Мне нужно было подумать. Чарли я сказал столько, сколько ему следовало знать, и в идеале необходимо отсюда уйти. Втягивать личного друга — ничего хорошего, но втягивать человека, работающего в рамках этой же службы, — непростительно.

Так далеко я зашел просто потому, что К.Х. и компания соображали, к чему приложить усилия: ловить меня или упаковывать свои секретные документы и оборудование и быстренько смываться? Но это не означало, что они группа любителей или почему-то собираются оставить меня в покое. Что теперь делать?

На Долби рассчитывать не приходилось, как и на любого, кто с ним работал. Росса в свой список я даже не включил. Я мог пойти к начальнику имперского генерального штаба, но больше не находился в армейской юрисдикции. В любом случае это не подходило, поскольку Долби узнал бы о моем назначении на собеседование, прежде чем на нем высохли бы чернила. Если я назову вымышленное имя, они поищут меня в списке военнообязанных и арестуют, увидев, что такого имени там нет. Если назваться чужим именем? Нет, в военной полиции и среди секретарей Военного министерства слишком много людей, которые знают меня в лицо. В любом случае начальник имперского генерального штаба, вероятно, мне не поверит. Рипли, наверное, единственный, кто в это поверит, подумал я.

Премьер-министр? Я забавлялся этой мыслью тридцать секунд. Что сделает премьер-министр? Ему придется посоветоваться с ближайшим к нему ответственным за безопасность. Кто это был? В данном конкретном случае это был Долби. И даже если не Долби, то кто-то тесно с ним связанный. У единственного выхода из этого лабиринта стоял Долби.

Тогда, возможно, есть лишь один путь — поехать прямо к нему и с ним разобраться в этой путанице. В конце концов, я-то знал, что ни на кого больше не работаю. Должен же быть способ доказать это. С другой стороны, любое правительство в любой стране мира без сожаления уничтожило бы агента, знавшего столько, сколько я, если бы имелись хоть малейшие сомнения в его лояльности. Отчасти это приободрило меня. Что другое, но я еще жив, а убить кого-либо несложно.

Внезапно я вспомнил Барни в грузовике-генераторе. Меня интересовало, правда ли это. Почему-то это до ужаса казалось правдой, но если Барни убили за то, что он предупредил меня, чего заслуживал я? Вероятно, американцы, державшие меня в заключении, были ненастоящими. Но в аутентичности венгров сомневаться не приходилось.

Эти допросы были такими же американскими, как пирог «шу-флай» и кукурузная каша. «Венгры»; каким образом они во все это вписывались? Кто такой К.Х.? Конечно, ему следовало бы держаться в стороне. Это не означало, что он не состоял на жалованье у британского правительства.

Имело ли к этому отношение досье «Аль-Джумхурия», которое я отказался купить у Росса? События, похоже, стали развиваться неблагоприятно для меня вскоре после этого.

Должно быть, я задремал, так и не решив своих проблем. Чарли разбудил меня, принеся чай и печенье, и сказал, что я кричал во сне.

— Я ничего не понял, — поспешно добавил он.

Всю субботу и все воскресенье я ничего не делал. Чарли кормил меня бульоном и стейком, а я слонялся по квартире и жалел себя. Вечером в воскресенье я слушал по радио Алистера Кука, уставившись на лист чистой бумаги, на котором решил набросать план своих действий.

Отъевшись и отдохнув, я чувствовал себя лучше. До Стива Ривза мне по-прежнему было далеко, но я переходил в класс сэра Седрика Хардвика. Бумага, на которой я машинально рисовал, таращилась на меня. Подчеркнутое мной имя Долби. С ним связаны: с одной стороны, Элис, с другой — Росс, потому что если Долби собирается меня распять, никто не поможет ему так охотно, как Росс и военные. Мюррея и Карсуэлла я объединил как две неизвестные величины. Вполне вероятно, что к этому времени Долби упрятал их в какой-нибудь давно забытый пропыленный кабинет в Военном министерстве. Затем Чико с умом четырехлетнего ребенка; в последний раз он разговаривал со мной по телефону из Грэнтема. Джин? Еще один большой вопросительный знак. Она здорово рисковала, чтобы помочь мне на Токве, но долго ли ты будешь рисковать головой в нашем деле? У меня, пожалуй, есть все возможности это выяснить. Как я ни крутил, ответ, похоже, был один: встретиться с Долби. Я решил так и поступить. Но сначала следовало кое-что сделать.

К 9.30 вечера я пришел к выводу, что придется попросить Чарли еще об одном одолжении. К 10 вечера он вышел из дома. Теперь все зависело от Чарли, или так в тот момент казалось. Я задержал взгляд на фото цвета сепии Рэджа Кавендиша[29], сына Чарли. Он смотрел с высоты секретера в одной из тех больших, похожих на лодки пилоток, в которых у всех у нас был такой дурацкий вид. Помню, я пришел сообщить Чарли о его смерти, когда Рэджа, оставшегося невредимым после четырех лет военных действий, насмерть сбил грузовик в Брюсселе за четыре дня до победы.

Так же просто, как сам услышал об этом по телефону, я сказал Чарли, что его сын погиб в дорожно-транспортном происшествии. Он ушел на кухню и стал готовить кофе. Я сидел, окутанный запахом своей лучшей формы, влажной от весеннего дождя, и разглядывал полки с книгами и граммофонными пластинками. Бальзак и Байрон, Бен Джонсон и Пруст, Бетховен и Сидни и Беатрис Уэббы.

Помню, когда Чарли Кавендиш вернулся с кофе, мы говорили о погоде, о финале розыгрыша кубка по футболу военного времени и обо всем, о чем говорят люди, желая подумать о чем-то другом.

Кофе показался мне весьма странным, он был черным, как уголь, и таким же по консистенции. Только после двух или трех следующих визитов я понял, что Чарли стоял в тот вечер в кухне и ложка за ложкой сыпал кофе в свой белый фарфоровый кофейник, пока его разум отказывался функционировать.

И теперь я снова находился здесь, сидя среди книг Чарли; и снова ждал его возвращения.

К 11.25 вечера я услышал шаги Чарли на скрипучей винтовой лестнице. Я принес ему кофе в том же самом белом немецком фарфоровом кофейнике, который запомнил с 1945 года. Я подошел к FM-приемнику и сделал потише «Ночную музыку».

Чарли заговорил.

— Нуль, — сказал он, — ничего нигде, ни следа, даже намека нет.

— Вы шутите, — не поверил я. — Вам следовало посмотреть в персонале Индийской армии.

— Ничего нет, я даже сделал повторный запрос на Статистический отдел Калькутты. Карсуэлла с инициалами Дж. Ф. нет, а единственный другой возможный — П. Дж. Карсуэлл двадцати шести лет.

— Нет, это и близко не он.

— Ты уверен в написании фамилии? Может, я попробую на «Каруэлл»?

— Нет, нет, — возразил я, — по крайней мере в написании я вполне уверен. В любом случае вы уже достаточно рисковали.

— Ну что ты! — просто и искренне отозвался Чарли. Продолжил он о своем кофе: — Френч-дрип. Раньше я варил его в вакуумной кофеварке. В другой раз у меня была неаполитанская, ее нужно переворачивать. Френч-дрип лучше всех.

— Если хотите, Чарли, я расскажу вам всю историю, — предложил я. Мне всегда было сложно называть его по имени, поскольку с его сыном я подружился раньше, чем познакомился с ним.

— Лучше не надо. Я и так уже знаю слишком много секретов, — добавил он. Это еще мягко сказано. — Иду теперь спать. Если тебя посетит вдохновение, дай знать. Мне не привыкать подключаться среди ночи к гонке «по следу».

— Спокойной ночи, Чарли, я что-нибудь придумаю.

Но я уже не был уверен, что мне это удастся.

Глава 28

Водолей (20 января — 19 февраля). Не позволяйте мелким раздражителям портить вам хорошее настроение. Иногда успех несет с собой шлейф зависти. От вас зависит быть выше этого.

Поблизости от Лестер-сквер обосновались неопрятные магазинчики периодики, специализирующиеся на художественных журналах с сексуальным уклоном. Девицы на обложках выгибаются в откровенных позах, пялятся и, как розовые пауки, облепляют окна этих заведений. За небольшую плату магазинчики служат почтовыми ящиками для людей, которые получают здесь почту, если не хотят, чтобы ее видели у них дома.

Из заднего помещения шел запах кипяченых носков, и к человеку, которого я из себя изображал, обратился старый хрыч с бакенбардами, державший в руках пухлый конверт из коричневой бумаги.

Я вскрыл его немедленно, так как у них почти не осталось любопытства, у людей, работавших в этих магазинах. Внутри, я знал, находился новый ключ от замка «Чабб», паспорт гражданина Соединенного Королевства, американский паспорт (с прикрепленной к нему карточкой социального страхования на то же имя) и паспорт сотрудника секретариата ООН. В каждый из них были засунуты международные водительские права, несколько банкнот и использованные конверты на то же имя, что и данный паспорт. Также там находились чековые книжки Королевского банка Канады, «Чейз Манхэттен банка», «Вестминстер банка» и токийского «Дай-Ичи банка», маленькая коричневая квитанция из ломбарда, двадцать старых десятишиллинговых банкнот, сложенный новый конверт из коричневой бумаги и плохо сработанное фальшивое удостоверение сотрудника городской полиции.

Я положил ключ, расписку, полицейское удостоверение и деньги в карман, а остальные предметы — в новый конверт из коричневой бумаги. Прошел по улице и отослал конверт назад на тот же адрес. Такси доставило меня к банку в Сити, и в сопровождении главного клерка я вошел в банковское хранилище. Ключ подошел к замку депозитного сейфа. Я достал оттуда несколько пятифунтовых банкнот. К этому времени клерк тактично удалился. Из-под банкнот я извлек тяжелую картонную коробку и ногтем большого пальца сломал восковую печать. Делом секунды было сунуть автоматический «кольт» 32-го калибра в один карман и две запасные обоймы — в другой.

— Хороший день, сэр, — сказал клерк, когда я уходил.

— Да, немного прояснилось, — ответил я.

Ломбард находился рядом с Гарднерз-корнер. Я заплатил 11 фунтов 13 шиллингов 9 пенсов и обменял залоговую квитанцию на холщовую дорожную сумку. Внутри лежали темно-зеленый фланелевый костюм, хлопчатобумажные брюки, две темные рубашки и шесть белых, яркий полосатый пиджак, галстуки, носки, нижнее белье, черные туфли и парусиновые. В боковых отделениях нашлись бритва, крем для бритья, лезвия, расческа, прессованные финики, пластиковый дождевик, складной нож, призматический компас и пачка носовых платков «Клинекс». В подкладке костюма были зашиты банкнота в 100 новых франков, пятифунтовая банкнота и банкнота в 100 немецких марок, а в небольших подплечниках — еще один ключ от еще одного депозитного сейфа. Это тоже страховой полис шпиона.

Я поселился в гостинице рядом с Бедфорд-сквер, затем встретился с Чарли в «Фортс» на Тотнем-Корт-роуд. Чарли, как обычно, пришел с точностью до секунды: 12.07 (попросить о встрече ровно в какой-то час или в полчаса — значит напрашиваться на неприятности). Я вернул Чарли его плащ, достав из кармана свой собственный пластиковый.

— Ваш ключ я оставил в своем номере в гостинице, — сказал я Чарли.

— Да-с? — спросила девица за стойкой.

Мы заказали кофе и сандвичи, и Чарли надел плащ.

— Только что начал накрапывать дождь, — сообщил он.

— Какая жалость, — откликнулся я, — казалось, день будет погожим.

Мы принялись за сандвичи.

— Можешь пойти ко мне, оставишь ключ на полке, потому что я должен вернуться к двум часам, — сказал Чарли. Я расплатился за еду, и он поблагодарил меня. — Береги себя. Я привык, что ты время от времени заглядываешь ко мне.

Перед уходом Чарли три раза повторил мне, что я должен связаться с ним, если мне понадобится какая-нибудь помощь. Естественно, меня так и подмывало пользоваться помощью Чарли. Он был слишком стар для безрассудной храбрости, слишком информирован, чтобы болтать лишнее, и слишком сдержан, чтобы проявлять любопытство, но слишком охотно позволял эксплуатировать себя.

Расставшись с Чарли, я отправился из «Фортс» в черное, закопченное здание на Шафтсбери-авеню. Черные рельефные буквы на двери сообщали, что здесь находится «Всемирное детективное агентство Уотермана». Внутри меня встретил взглядом худой детектив в лоснящемся черном костюме, похожий на персонажа с фотографии по делу о разводе. Он доставал спичкой комочек серы из уха. По его мнению, мне следовало постучать; если бы он не опасался за свои доходы, то, возможно, указал бы мне на это. А так он снял котелок и сказал:

— Чем могу служить?

Ему не понравилось и то, что я сел, не дожидаясь приглашения. Я сказал, что дома у меня сложилась непростая ситуация.

— В самом деле, сэр? Сожалею, — проговорил он таким тоном, будто никогда раньше не встречал человека, у которого дома сложилась непростая ситуация.

Я дал ему массу сведений о своей жене и другом человеке, и на протяжении всего моего рассказа он охал и вздыхал. Не думаю, что мир будет нарушен, сказал я, но не мог бы он подстраховать меня? Мы сошлись на гонораре в восемь гиней, что было весьма недешево. Данный персонаж грудью пошел бы на танковую дивизию СС за пятерку. Теперь, окончательно решив не привлекать Чарли, я почувствовал себя лучше и в его квартиру в Блумсбери попал в тот день только к пяти вечера. Мне хотелось поговорить с ним, прежде чем он уйдет в клуб «Тин-Тэк», где на полставки подрабатывал барменом, и вернуть ключ.

К дому, где жил Чарли, я прибыл в 17.10. Вошел через парадную дверь. Дневной свет, скудно сочившийся сквозь зеленое стекло окошка на черной лестнице, окрасил в насыщенный изумрудный цвет траченный молью ковер на ступеньках. Пахло здесь темными углами, велосипедами в холле и вчерашней кошачьей едой. Подъем к расположенной на верхнем этаже квартире Чарли напоминал всплытие ныряльщика, когда тот медленно приближается к освещенной дневным светом поверхности. Только за две ступеньки до первой лестничной площадки, там, где разболтался прут, прижимавший ковер, я услышал этот звук. Я остановился и, не дыша, секунду или две прислушивался. Теперь я знаю, что мне следовало развернуться и покинуть дом, я знал это и тогда. Но я не ушел. Я продолжил подъем по лестнице навстречу женскому плачу.

Квартира была перевернута вверх дном; одежда, книги, разбитые тарелки — жилье Чарли напоминало поле боя. На лестничной площадке стояли старомодный холодильник размером не больше портативного радиоприемника, газовая плита, раковина и лежало тело Чарли. Он казался обмякшим и расслабленным, какими бывают только мертвые предметы. Наклонившись к нему, я увидел белый фарфоровый кофейник, разлетевшийся на тысячу осколков, и свежий сухой кофе скрипел у меня под ногами. В гостиной со всех полок были вывернуты на пол книги, и они лежали открытые, обложками вверх, и странным образом напоминали Чарли.

Блестящие пластинки, письма, цветы, латунные украшения и маленькие переносные часы в кожаном чехле были скинуты с секретера, и только фотография Рэджа уцелела. Как можно аккуратнее я вынул у Чарли бумажник, чтобы обеспечить полицию мотивом, а когда выпрямился, встретился взглядом с молодой, нездорового вида женщиной лет тридцати. Лицо у нее было зеленое, как окно внизу, а глаза черные, очень широко открытые и глубоко запавшие. Суставы ее маленькой руки побелели от напряжения, с которым она зажимала себе рот. Мы смотрели друг другу в глаза, наверное, целую минуту. Мне хотелось сказать ей, что хотя я не убивал Чарли, она не должна… ох, да как я вообще мог начать?! Как можно быстрее я припустил вниз по лестнице.

Кто бы ни убил Чарли, охотились они здесь за мной, и когда полиция получит мое описание у всхлипывающей женщины на лестнице, то начнет на меня охоту. Организация Долби была моим единственным контактом, обладавшим достаточной властью, чтобы помочь мне.

На Кембридж-серкус я вскочил в проходивший мимо автобус. Сошел на Пиккадилли, взял такси до «Ритца», а затем пошел по Пиккадилли на восток. Никакой автомобиль не смог бы последовать за мной, не вызвав на дороге сенсацию запрещенным поворотом направо. Для большей надежности я взял другое такси на другой стороне улицы, рядом с клубом «Уайтс», на случай если кто-то вдруг совершил тот поворот, и теперь мчался в противоположном направлении по отношению к любому, кто мог последовать за мной. Шоферу такси я дал адрес компании по прокату автомобилей в Найтсбридже. Было только 17.25.

Не без труда я взял напрокат синий «остин-7», единственную машину с радиоприемником. Я воспользовался правами Чарли, а какие-то конверты, которые я нашел в его бумажнике, «подтвердили» мою личность. Я клял себя за глупость — не взял права из депозитного сейфа. Я решил рискнуть в надежде, что имя Чарли не появится в прессе, пока различные отделы разведки не проверят свои данные, но все равно включил 6-часовые новости. Алжир и новая забастовка докеров. Докерам снова что-то не понравилось. Возможно, они сами. Никаких убийств. Древний «остин-7» передо мной замигал правым поворотником. Водитель брил подмышки. Я поехал прямо, через Патни и вдоль края парка. Он был зеленым и свежим, и влажные деревья искрились в лучах внезапно прорывающегося солнца, которое превращало струи воды, летевшей из-под стремительно вращавшихся колес, в фонтаны жемчужин. Богатые брокеры на белых «ягуарах» и темно-зеленых «бентли» играли в салки и недоумевали, почему я встрял в их частное развлечение.

«О, о, о, о! Ты сводишь меня с ума», — пело радио, когда я переключил скорости, чтобы одолеть подъем на Уимблдон-Хилл, а снаружи весело маячил кошмарный мир убийц, полицейских и солдат. Я смотрел на него из полностью воображаемой безопасности маленького автомобиля. Сколько времени пройдет, прежде чем все до одного в толпе на Уимблдон-Хай-стрит внезапно заинтересуются Чарли Кавендишем, а еще больше тем, как найти меня? Пианист в клубе «Тин-Тэк»; я вдруг вспомнил, что так и не вернул ему тридцать шиллингов. Даст ли он мое описание полиции? Как выбраться из этой передряги? Я смотрел на мрачные ряды домов по обе стороны дороги и представлял их все набитыми мистерами Китингами. Как бы я хотел жить в одном из таких — тихое, спокойное, предсказуемое существование.

Теперь я вернулся на Кингстонский объезд в районе Буши-роуд. У «Туза пик» дорога сворачивает прямо навстречу заходящему солнцу, и маленький автомобиль рванул вперед, откликаясь на легкое прикосновение ноги.

Передо мной, ноздря в ноздрю, шли два грузовика. Оба выжимали двадцать восемь миль в час, каждый был преисполнен мрачной решимости доказать, что может выжать двадцать девять! В итоге я обошел их и пристроился за мужчиной в пуловере рыжеватого цвета и шляпе Робин Гуда, который побывал в Брайтоне, Богнор Регисе, Эксетере, Харлеке, Саутенде, Райде, Саутгемптоне, Йовиле и Рочестере и поэтому ничего не видел в заднее стекло.

В Эшере я включил фары, и задолго до Гилфорда по ветровому стеклу нежно застучали капли дождя. Весело гудела печка, и я держал радио на волне «Лайта», дожидаясь выпуска новостей в 18.30. В Годалминге все было закрыто, кроме пары табачных лавок, а в Милфорде я притормозил, желая убедиться, что я на правильном пути. Не на Хиндхедской или Хаслмерской дороге, а на 283-й, ведущей в Чиддингфолд. Не доезжая сотни ярдов до большой низкой гостиницы с тюдоровским фасадом, я мигнул фарами и получил ответный сигнал задних тормозных фар припаркованной там машины. Я глянул на автомобиль, черный «форд-Англия» с прикрепленным к крыше прожектором. В зеркале заднего обзора я увидел, как мистер Уотерман вывел свою машину на дорогу сразу за мной.

В доме Долби я был до этого лишь раз, но то происходило при свете дня, а теперь стемнело. Жил он в маленьком каменном доме, отстоявшем довольно далеко от дороги. Дав задний ход, я немного съехал на короткую подъездную дорожку. Уотерман встал с другой стороны дороги. Дождь продолжался, но не усиливался. Я не стал запирать машину, оставив ключи на полу под сиденьем. Уотерман из автомобиля не вышел, и я не винил его. Было 18.59, поэтому я прослушал 19-часовую сводку новостей. По-прежнему никакого упоминания о Чарли, поэтому я отправился по дорожке к дому.

Это был маленький бывший фермерский дом, отделанный в стиле, который авторы женских журналов считают современным. Перед розовато-лиловой дверью стояла тачка, в ней росли цветы. К стене был прикреплен каретный фонарь, переделанный в электрический, еще не зажженный. Я постучал в дверь, стоит ли говорить, латунным молотком с львиной головой. Оглянулся. Уотерман погасил фары и ничем не показывал, что знает меня. Возможно, он умнее, чем я думал. Долби открыл дверь и постарался изобразить удивление на своем вежливом, похожем на яйцо лице выпускника частной школы.

— Дождь не прекратился? — проговорил он. — Входите.

Я опустился на большой мягкий диван, на котором были разбросаны журналы «Гоу», «Куин» и «Тэтлер». В камине горели, наполняя комнату дымным ароматом, два полена фруктовых деревьев. Я наблюдал за Долби с изрядной долей подозрительности. Он прошел к огромному книжному шкафу — старые корешки хороших изданий Бальзака, Ирвинга и Гюго поблескивали в свете пламени.

— Выпьете? — спросил он.

Я кивнул, и Долби открыл «книжный шкаф», оказавшийся искусно замаскированной дверью бара. Громадная ниша из стекла и зеркал отражала мириады этикеток, все от пива «Чаррингтон» до шартреза, — это была изысканная жизнь, о которой я читал в газетах.

— «Тио Пепе» или «Тичерс»? — уточнил Долби и, вручив мне прозрачный стакан с хересом, добавил: — Я попрошу сделать для вас сандвич. Я знаю, что херес вы пьете, когда голодны.

Я запротестовал, но он все равно скрылся из комнаты. Все шло совсем не так, как я планировал. Я не хотел, чтобы у Долби было время подумать, не хотел, чтобы он выходил из комнаты. Он мог позвонить… взять оружие… Пока я размышлял, Долби вернулся с тарелкой холодной ветчины. Я вспомнил, как сильно проголодался. Принялся за ветчину и херес и разозлился, осознав, с какой легкостью Долби поставил меня в невыгодное положение.

— Меня чертовски ловко упрятали под замок, — наконец сказал я ему.

— И не говорите, — бодро согласился он.

— Вы знаете?

— Это был Сойка. Он пытался продать вас нам обратно.

— Почему вы не схватили его?

— Ну, вы же знаете Сойку, его трудно ухватить, да и вообще мы не хотели давать им повод «убрать» вас.

Долби употреблял выражения типа «убрать», когда разговаривал со мной. Он думал, что так я лучше понимал его.

Я ничего не сказал.

— Он хотел за вас сорок тысяч фунтов. Мы полагаем, что у него может быть и Чико. На Сойку работает кто-то из Военно-санитарного управления США. Вот каким образом он забрал вас с Токве. Это могло быть серьезно.

— Могло? — переспросил я. — Да они едва не убили меня.

— О, за вас я не беспокоился. Они и мухи не обидят, и все такое.

— Да что вы? Вы к ним не попадали, чтобы беспокоиться, и все такое.

— Вы не видели там Чико?

— Нет, и это единственное смягчающее обстоятельство во всей истории.

— Еще выпьете? — Долби был идеальным хозяином.

— Нет, мне пора. Мне нужны ключи от конторы.

Он и бровью не повел. Эти английские частные школы стоят каждого потраченного на них пенни.

— Убедительно прошу вас поужинать с нами, — сказал Долби.

Я отказался, и мы какое-то время вели светский разговор. Для меня опасность еще не миновала. Чарли был мертв, а Долби не знал об этом либо не хотел говорить. Когда я уже собрался сказать ему, Долби извлек из-за абстрактной картины, за которой скрывался вмонтированный в стену сейф, пару папок по платежам агентам, работающим в странах Южной Америки[30]. Он отдал мне обе папки и ключи, и я пообещал ему что-нибудь придумать к десяти утра следующего дня на Шарлотт-стрит. Я посмотрел на свои часы. Было 7.50 вечера. Я очень стремился уйти, потому что, по инструкции, Уотерман должен был поспешить ко мне ровно через час. Пока что, исходя из его действий, рассчитывать на задержку не стоило. Я откланялся, так и не упомянув о Чарли Кавендише. Я решил вернуться к этому при встрече в конторе.

На полпути к машине я сообразил, что между нынешним моментом и завтрашним утром у меня полно времени, чтобы подвергнуться аресту по обвинению в убийстве. Возможно, мне следует вернуться и сказать: «О, есть еще кое-что. Меня разыскивают за убийство».

Я завел «остин» и легко покатил по дороге к большому пабу. Я проехал примерно четверть мили, прежде чем Уотерман включил свои фары. Он все больше рос в моих глазах. Когда мы добрались до автостоянки у «Сердитой совы», я подошел к Уотерману и расплатился с ним наличными.

— Значит, все прошло хорошо? Я рад этому. — Усы сыщика, пожелтевшие от никотина, приподнялись, когда он улыбнулся. Я поблагодарил его, и он, включив двигатель, сказал: — Я подумал, что мы здорово влипли, когда этот рослый чинк вышел из дома, чтобы посмотреть на вас через окно.

На луну набегали большие дождевые облака, из салуна-бара вышла, яростно споря, претенциозного вида парочка. Пересекла парковку.

— Подождите минутку, — попросил я, положив ладонь на край влажного стекла машины. — Чинк? Китаец? Вы уверены?

— Уверен ли я? Послушай, друг! Я пять лет провел среди них, мне ли не знать, как выглядит узкоглазый.

Я сел в машину рядом с ним и попросил повторить помедленнее. Он откликнулся на мою просьбу, но мог бы и не откликаться, учитывая все вытекающие из этого дополнительные сведения.

— Мы немедленно возвращаемся туда, — сказал я ему.

— Только не я, друг, я выполнил работу, на которую подрядился.

— Хорошо, я снова вам заплачу.

— Послушай, друг, ты там был, свое слово сказал… пусть все будет как есть.

— Нет, я должен вернуться туда, пойдете вы или нет. Мне, может, только и нужно, что глянуть в окно, — настаивал я.

— Это не имеет никакого отношения к твоей жене, друг. Ты затеваешь что-то нехорошее. Я это вижу. Я с первого взгляда понял, что ты пришел не с разводом.

— Хорошо, — согласился я, — но деньги-то у меня нормальные, а? — Я не сделал паузы, сочтя, что вряд ли он возразит на сей счет. — Я из Брайтона… особый отдел. — Я показал фальшивое полицейское удостоверение. При плохом освещении внутри автомобиля оно сошло, но мне бы крайне не хотелось полагаться на него при свете дня.

— Ты — коп? Да ни в жизни, друг!

Я стоял на своем, и он почти поверил мне.

— Я знаю, что некоторые новые полицейские и на полицейских-то не похожи. Те еще раздолбаи.

— Это важное дело, — сказал я. — И сейчас мне нужна ваша помощь.

Размеренно хлюпали и жужжали стеклоочистители, пока он размышлял. «Зачем он мне понадобился?» — подумал я, но почему-то решил, что это обойдется мне всего в восемь гиней. Не самое удачное из моих предположений.

— Почему вы не взяли с собой своего констебля? — вдруг спросил он.

— Это было невозможно: не наш район. У меня особые полномочия.

— Это не мошенничество какое-нибудь, друг, нет? Я не могу позволить себе вляпаться в подозрительное дело.

Наконец-то! Наконец-то я стал втолковывать ему, что я полицейский, улаживающий дело о взятке в высоких сферах. Когда он усвоил это, ему очень понравилась мысль о высокопоставленном друге в полиции, но Уотерман добавил:

— Это будет стоить тебе еще двенадцать гиней.

Уладив вопрос с гонораром, мы двинулись в путь, на сей раз оба в его машине. Мне не хотелось, чтобы Долби увидел возвращающийся синий «остин-7». Вот только папки были некстати. Я не знал, как должен распорядиться ими Уотерман, если что-нибудь случится, поэтому положил их на заднее сиденье, надеясь, что не случится ничего.

Глава 29

Все получилось очень гладко: подъехали с выключенными фарами и пешком дошли до дома. Уже совсем стемнело, но свет, пробивавшийся между неплотно задвинутыми шторами, падал на клумбы. Может, эти узкие щелки имел в виду Уотерман, подумалось мне. Я начинал приобретать определенную сноровку в преодолении в ночное время полосы растительных препятствий. Не слишком шурша по гравию, я приблизился к окну комнаты, где разговаривал с Долби. Мне стало немного не по себе, когда я увидел Долби очень близко от окна с другой стороны, словно кино на 21-дюймовом экране. Однако моего начальника не слишком беспокоили рыскающие в его саду люди, он наливал выпивку в том треклятом баре. На диване сидел Мюррей, слушая Долби, который, наливая, говорил. Беседа шла у них с кем-то еще, кто был вне поля моего зрения; должно быть, Долби спросил, что им налить, потому что третий участник подошел к бару. Я наблюдал за ними с расстояния всего в три фута. Иногда я разбирал отдельные слова даже через двойные рамы. Моя догадка оказалась правильной: другого такого лица, как у К.Х., не было, и каждая его черта врезалась в мое сознание. Это был «чинк» Уотермана. К.Х. и Долби. Я увидел достаточно и собирался ретироваться — но Долби и К.Х. оба разговаривали с кем-то еще в другом конце комнаты. Не с Мюрреем, я видел, как тот ушел на кухню. А затем в поле моего зрения — как злая волшебница на крестинах принцессы — появился Сойка.

Я едва не рухнул на ландыши. После всех часов, проведенных в кинозале, ошибиться я не мог. Неуловимый Сойка. По пальцам перечесть, кто из всего отдела когда-либо видел его, а вот я постоянно на него натыкаюсь — у «Ледса», на улице, в кабаре, — и вот теперь князь тьмы наконец беседует с начальником отдела. Как описать, какое это произвело на меня впечатление? Это все равно как если бы из бумажника мистера Макмиллана выпал билет члена коммунистической партии; как если бы Эдгар Гувер оказался переодетым «Счастливчиком» Лучано. Я стоял, наблюдая эту сцену, как мальчишка на фабрике леденцов. Бог знает, сколько я простоял, остолбенев от изумления. Присутствие К.Х. потрясло меня, но появление Сойки заставило забыть о К.Х.! Как-то раз Долби сказал мне: «Мы движемся с разных концов к одному и тому же выводу». До какой степени можно ошибаться? Я вспомнил двух мужчин, которых увидел из окна ресторана «Террацца». Сомнений нет, это были Сойка и Долби.

Уотерман последовал за мной по дорожке, и я, протянув руку, помог ему не наступить на ландыши. После яркоосвещенной комнаты, куда я таращился, темнота накрыла меня сбивающим с толку покровом пустоты. Из него высунулась пахнувшая мылом рука и зажала мне рот, а что-то очень острое проткнуло «цельнокроеную» спинку моего пиджака. Я оцепенел и замер.

— Это Мюррей, сэр, — произнес мне на ухо голос, и я подумал: «Сэр? Самое подходящее время для соблюдения формальностей».

Я вспомнил Ворона, похищенного нами неподалеку от сирийской границы, и о том, как озадачили меня слова Долби: «Простите, сэр», когда он сделал ему укол. Возможно, когда тебя хотят — как там выразился Долби — «убрать», всегда говорят «сэр».

— Сейчас я убираю ладонь, сэр. Не кричите, иначе мы оба пропадем.

Я кивнул, но Мюррей принял это за попытку вырваться и, инстинктивно вывернув мне руку, крепче зажал рот. Где же, черт бы его побрал, Уотерман? Давай зарабатывай свои двенадцать гиней, не переставал думать я, — но он как сквозь землю провалился. Мюррей потихоньку отвел меня от дома и наконец совсем отпустил. Первым заговорил он:

— Вы ходили по инфракрасной сигнализации.

— Я должен был предположить, что дом не настолько доступен, как это кажется, — сказал я.

— Сейчас мне нужно вернуться туда, но… — Он колебался.

Я много чего хотел узнать, но был не в том положении, чтобы добывать признание, однако наклонился к нему и проговорил:

— Послушайте, Мюррей, какие бы странные вещи тут ни происходили, вы знаете, что все люди в этом доме подпадают под закон о государственной измене. С этого момента вы будете выполнять мои и только мои приказы, иначе станете врагом правительства ее величества. — Мюррей молчал. — Вы что, не видите, дружище? Долби продался, а может, много лет был двойным агентом. В мою задачу входила проверка этой информации. В Хаслмере у меня пять отрядов полиции — что бы ни случилось, игра окончена. Я даю вам шанс, Мюррей, потому что знаю: вы завязли в этом не так глубоко, как остальные. Идемте со мной сейчас и помогите мне собрать необходимые данные. Со всей этой братией покончено.

Я умолк, мое воображение иссякло: я уже готов был сказать, что карта бита.

— Моя фамилия Харриман, — сказал Мюррей. — И я подполковник особого отдела разведки, и это вы должны временно подчиняться моим приказам. — Его голос отличался от голоса того сержанта Мюррея, которого я знал. Он продолжал: — Сожалею, что вам пришлось столько перенести, но сейчас вы должны уехать отсюда. Мы отнюдь не вне опасности. Взять Долби — ничего…

Именно в этот момент Уотерман хватил его гаечным ключом.

Я посмотрел на Мюррея, или Харримана, или кто уж он там был, и ясно понял, что должен делать. Я должен убраться отсюда. Трудно сказать, что предпримут Долби и компания, когда обнаружат своего бесчувственного друга, лежащего головой в петуниях. Уотерман, простая душа, был теперь связан со мной соучастием в моих деяниях.

— Я правильно поступил, шеф? — спросил он три раза.

Я ответил, что он действовал блистательно, но изобразить энтузиазм было трудновато. Хотя Уотерман сделал именно то, к чему подготовился по моей просьбе. Мы оттащили Мюррея в цветы повыше.

Я приготовился просидеть в машине Уотермана не один час, но не прошло и десяти минут, как мы увидели: открылась входная дверь и включились фары автомобиля. Это был большой автомобиль, и когда он ровно покатил по дорожке, фары чиркнули по бесчувственному Мюррею. Мы оба затаили дыхание, но, полагаю, увидели его только потому, что знали, где он лежит. Долби вернулся в дом, а большой «роллс» выехал на дорогу и двинулся в сторону Лондона.

— Догоните его, — велел я Уотерману. — Я хочу увидеть водителя.

В Милфорде уличное освещение позволило мне разглядеть машину. Это был черный «роллс-фантом-IV», рядная восьмерка, которую господа Роллс-Ройс продают только членам королевских фамилий и главам государств. Как типично, что Сойка владел таким. Уотерман открыл отделение для перчаток и достал призменный бинокль. С его помощью я разглядел Сойку, который откинулся на сиденье с превосходной обивкой, произведенной в Западной Англии, и потягивал напиток из бара. Периодически в зеленых тонированных зеркалах я ловил отражение лица шофера. Теперь мы ехали с устойчивой скоростью сорок пять миль в час. Такой водитель, как Уотерман, был один на миллион. Создавалось впечатление, что управление автомобилем осуществлялось у него через кончики пальцев, и это с ним не вязалось, поскольку вне машины он был нескладен и неловок. Важно было, чтобы «роллс» не знал о «хвосте», и Уотерман прибег к довольно тонкой уловке, выражавшейся в попытке обогнать его, но при этом всегда отставал. «Роллс» не воспользовался преимуществами своей мощности, чтобы умчаться вперед, как я сначала боялся. Хотя таким образом он от нас не отделался бы. Маленький, модифицированный, двухкарбюраторный автомобиль Уотермана был его гордостью и радостью. Оснащенный десятками приспособлений, температурными датчиками, тахометрами, часами и подсветкой. Но всю дорогу до Лондона мы держались на сорока пяти. Сойка, похоже, никуда не спешил.

Глава 30

Водолей (20 января — 19 февраля). Хорошая неделя для ваших увлечений и романтических отношений, но могут возникнуть сложности с договоренностями на вечер. Откровенный разговор может положить конец недоразумениям.

Мягко урча, «роллс» Сойки ехал по Кромвел-роуд, пока не свернул у Бромптонской молельни. На нас пристально смотрели гигантские викторианские здания, выстроенные во время Всемирной выставки 1851 года. Вдоль тротуара теснились машины — спортивного класса, автомобили снобов и автомобили, укрытые кусками серебристой ткани. Мы свернули с дороги, когда Сойка остановился перед большим перепланированным зданием. Тихо закрыв дверцы, мы быстро переместились и увидели, как дородная фигура Сойки скрылась в парадной двери. Это был «со вкусом сделанный» образец современной отделки: двери с покрытием из натурального дерева, рамы из нержавеющей стали и повсюду жалюзи. Мы с Уотерманом всмотрелись в список имен и кнопки звонков.

— Вы тоже можете войти, — произнес позади нас высокий, в очках, городской джентльмен, открывая дверь ключом. Мы вошли, отчасти потому, что нам это было кстати, отчасти потому, что за нами стояли еще два городских джентльмена, а еще потому, что все они держали маленькие автоматические 9-миллиметровые итальянские пистолеты «беретта» модель 34.

Обратившийся к нам мужчина нажал на верхнюю кнопку и проговорил в маленький металлический микрофон:

— Да. Их двое. Один из них может быть полицейским.

Они шли у нас на «хвосте» и, словно мало было этого унижения, обсуждали нас, переговариваясь в машинах по радиотелефонам.

Затем я услышал голос Сойки:

— Проведите джентльменов через детектор и доставьте сюда, Морис.

Я посмотрел на Уотермана — кончики его пятнистых усов опустились: пара простофиль. Всю дорогу они нас вели! Мне следовало догадаться, что на встречу с Долби Сойка возьмет с собой нескольких «качков». Интересно, позвонил ли Долби Сойке насчет Мюррея, найденного без сознания в его цветах?

Отделанный черным мрамором холл, свежие цветы и люстры из настоящего хрусталя. Нас поставили перед зеркалом в полный рост. Что-то тихонько прожужжало, и Морис, держась строго вне линии огня своих коллег, избавил меня от моего оружия. Морис вел себя очень профессионально. Если ты можешь позволить себе «фантом-IV», то можешь позволить и лучших бандитов. Нас доставили наверх.

Гостиную площадью сорок квадратных футов устилал кремовый, с длинным ворсом ковер, в котором нога утопала по щиколотку. На белых стенах яркими акцентами висели большие абстрактные картины: Ротко, Мазервелл и Хитченс. В дальнем конце комнаты круглый, высотой по колено стол с черной мраморной столешницей и в окружении низких черных кожаных кресел с высокими спинками образовывал уютный уголок вместе с громадной стереосистемой и телевизором, снова и снова сообщавшим нам, что ««Трилл» заставляет волнистых попугайчиков прыгать от радости».

Через открытую дверь в «наш» конец комнаты вплыл голос Сойки, весьма звучный голос, каким рекламируют моющие средства:

— Пожалуйста, садитесь.

Три городских джентльмена исчезли, как сестры Беверли, выходившие на аплодисменты, но все мы знали, что разделяет нас только дверь.

— Это мистер Уотерман, — громко сообщил я невидимому Сойке, — из Детективного агентства Уотермана. Я нанял его сегодня днем. — Стояла тишина, поэтому я снова заговорил еще громче, отчетливо произнося слова, как при разговоре с богатым глухим дядюшкой. — Не думаю, что услуги мистера Уотермана могут еще понадобиться. Теперь он вполне может отправиться домой.

Молчание, потом голос Сойки спросил:

— Вы должны мистеру Уотерману деньги?

— Пятнадцать гиней, но я подумал, что вы захотите их выплатить.

Должно быть, Сойка нажал кнопку, потому что я услышал тихий звонок. Дверь открылась очень быстро: видимо, Морис стоял, держась за ручку двери.

— Что вас задержало, Морис? — поинтересовался я.

Я ненавидел Мориса, такого вежливого и сдержанного. Он стоял молча. Очки у него были прозрачные и эффектные — они подчеркивали безжалостность маленьких глаз, которыми он бесстрастно смотрел на мир, часть коего в настоящее время составлял и я. Снова последовало указание Сойки:

— Морис, выпишите присутствующему здесь мистеру Уотерману чек на пятнадцать гиней. Счет номер три, Морис. Затем проводите мистера Уотермана до выхода.

Морис кивнул, хотя Сойка не мог его видеть.

Мистер Уотерман крутил свои усики, почти целиком захватив их большими и указательными пальцами, и крутил до боли. Мистер Уотерман тоже кивнул. Мистер Уотерман должен идти. Мистер Уотерман чувствовал себя несколько лишним. Деньги деньгами, но, даже получив пятнадцать гиней за вечер, он ощущал, что должен идти.

— До свидания, — попрощался я, и мистер Уотерман покинул нас.

Мне захотелось увидеть, что делал Сойка в маленьком закутке без двери. Я слышал, как он там передвигается. Мне были знакомы эти большие кенсингтонские дома, где гости всегда отделены от хозяев. Я пошел к дверному проему, не зная, за каким занятием застану Сойку. Сидящим перед булькающими пробирками, как в фильме с Белой Лугоши, за просмотром передачи «Это твоя жизнь», а может, за выращиванием оранжерейных орхидей.

— Кулинарией интересуетесь?

Сойка выглядел гораздо старше, чем я запомнил его, и на фоне поварского фартука, с лямкой через одно плечо на французский манер, лицо у него было румяное, как у алкоголика. В руке он держал трехфунтового омара. Кухня была залита безжалостным сиянием ламп дневного света. Медь, нержавеющая сталь и острые ножи были разложены с тщательной продуманностью, как в операционной. По сравнению с кухней, оснащенной таким количеством технических средств, мыс Канаверал показался бы квадратным колесом. Сойка положил свежего, в черную и зеленовато-голубоватую крапинку омара на белый стол и взял из ведерка со льдом, который при этом весело звякнул, бутылку «Моэт и Шандон». Налил доверху два немаленьких бокала.

— Мог бы заинтересоваться, — ответил я.

— Это правильно, — одобрил Сойка, и я принялся за прохладный, прозрачный, игристый напиток.

— Лао-цзы, кажется, сказал: «Управляй империей, как готовил бы мелкую рыбу».

Джей смягчился по отношению ко мне. Под его огромными усами проглянула улыбка.

— Монтень сказал: «Великие люди гордятся своим умением готовить рыбу к столу», — подхватил он.

— Но было ли это в его устах комплиментом? — спросил я.

Сойка не ответил, он протыкал омара длинным металлическим стержнем. Я потягивал холодное шампанское.

— Ну вот, он умер, — констатировал Сойка. Я видел, что это трудная работа. — Терпеть не могу умерщвлять живые существа, — сообщил он мне, заканчивая насаживать омара на вертел. — Знаете, стоило попросить торговца рыбой убить его.

— Да, — согласился я. — Я знаю, что некоторые люди так относятся к этому.

— Еще немного шампанского, — предложил Сойка. — Для этого рецепта нужно всего полбутылки, а я не люблю пить слишком много.

— Спасибо, — вполне искренне ответил я. В этой кухне было жарко.

Остатки вина он вылил в металлический лоток и бросил туда немного соли.

— А вы хладнокровный молодой человек, — заметил он. — Вам безразличен ваш друг Кавендиш?

Сойка положил в шампанское большой кусок сливочного масла. Не знаю почему, но я не ожидал, что масло останется на поверхности. Помню, я смотрел и думал: «Оно так ведет себя только потому, что его положил туда Сойка». И снова сделал глоток шампанского.

Сойка взял свой бокал и отпил — он внимательно наблюдал за мной своими крохотными глазками.

— Я управляю очень большими делами.

— Знаю, — согласился я, но Сойка взмахнул большой красной ладонью.

— Больше, — сказал он. — Больше, чем вам известно.

Я промолчал. Сойка снял с полки банку и бросил несколько зернышек перца в шампанское. Осторожно взял лоток, прихрамывая, пересек кухню и поставил его в сияющий гриль с вертикальным жаром. Взял омара, которого ему невыносимо было убивать, и помахал им мне.

— Торговец рыбой продает рыбу. Так? — спросил он и вставил его в гриль. — Виноторговец продает шампанское. Французы не возражают против того, что их шампанское покидает Францию. Так?

— Так, — согласился я, начиная постигать распределение реплик.

— Вы. — Интересно, что продавал я? Сойка включил гриль, и омар, освещенный с одной стороны ярко-красным светом электрического элемента, начал очень-очень медленно поворачиваться. — Вы, — повторил Сойка, — продаете лояльность. — Он уставился на меня. — Я этого не делаю, не стал бы этого делать. — На мгновение я подумал, что даже Сойка считает меня переметнувшимся на другую сторону, но сообразил, что у него такая манера разговора. Он продолжал: — Я торгую людьми.

— Как Эйхман? — спросил я.

— Не люблю подобного рода шуток, — произнес Сойка тоном учителя воскресной школы из кабаре «Фоли-Бержер». Затем его лицо прорезала усмешка. — Давайте скажем, скорее как Айхельхеар.

Так звучало по-немецки его кодовое имя. Сойка, подумал я. Garrulus glandarius rufitergum[31]. Сойка, ворующая яйца, запугивающая птиц и уничтожающая посевы, хитрая, осторожная сойка, летающая тяжелыми волнообразными рывками.

— Я занимаюсь талантливыми людьми, меняющими место работы по доброй воле.

— Вы кремлевский охотник за талантами? — спросил я.

Сойка начал поливать омара, которого ему не нравилось убивать, шампанским, которое ему не нравилось пить. Он обдумывал мои слова. Я понимал, почему Сойка пользовался таким большим успехом. Он брал все по номинальной стоимости. Я так и не узнал, считал ли себя Сойка кремлевским охотником за талантами, потому что зазвонил телефон на кухонной стене. Сойка перестал поливать омара, вытер руки. Снял трубку, послушал.

— Соедините его. — Пауза. — Тогда скажите, что я дома. — Он повернулся и вперил в меня взгляд василиска, характерный для людей, разговаривающих по телефону. Внезапно обратился ко мне: — У нас на кухне не курят. — Потом, снимая ладонь с микрофона: — Это говорит Максимилиан. Мой дорогой Генри. — Его лицо расплылось в широкой улыбке. — Я ни слова не скажу, мой дорогой друг, просто продолжайте. Да, очень хорошо. — Я увидел, как Сойка нажал кнопку шифрования. Он только слушал, но лицо его менялось, как у Гилгуда, произносящего монолог о семи возрастах человека [32]. Наконец Сойка сказал: — Спасибо.

Задумчиво повесил трубку и снова начал поливать омара.

Я выпустил облако дыма. Сойка посмотрел на меня, но промолчал. Я решил, что инициатива в этом разговоре перешла ко мне.

— Не пора ли побеседовать об этой психиатрической фабрике в Вуд-Грине? — спросил я.

— Психиатрической? — переспросил Сойка.

— Акционерное общество «Промывка мозгов», место, откуда я вырвался. Разве мы не к этому ведем?

— Вы считаете, что я имею к нему какое-то отношение? — Его лицо приняло скорбное выражение, как в День поминовения.

Раздался стук в дверь, и Морис принес Сойке листочек бумаги. Я попытался прочесть, но это было невозможно. Там было примерно пятьдесят отпечатанных слов. Морис вышел. Затем я проследовал за Сойкой в большую гостиную. Рядом с радиоприемником и телевизором стояло небольшое устройство, похожее на каретку пишущей машинки. Это был уничтожитель бумаги. Сойка заправил листок и нажал на кнопку. Листок исчез. Сойка сел.

— С вами плохо обращались в Вуд-Грине? — спросил он.

— Мне уже начало нравиться, — ответил я, — но просто было не по карману.

— Вы считаете это ужасным. — Это не был ни вопрос, ни утверждение.

— Я об этом не думаю. Мне платят за столкновение с вещами всякого рода. Полагаю, что некоторые из них ужасны.

— В Средние века, — продолжал Сойка, будто не слыша моих слов, — считали, что самая ужасная вещь — арбалет.

— Дело было не в оружии как таковом, а в том, что оно угрожало их системе.

— Совершенно верно, — согласился Сойка. — Поэтому пусть себе используют это ужасное оружие, но только против мусульман. Так?

— Да, так, — подтвердил я, теперь пользуясь его репликами.

— То, что можно назвать политикой ограниченной войны против подрывных элементов, — сказал мне Сойка. — Да, а теперь у нас есть другое ужасное оружие, более ужасное, чем ядерные взрывы, более ужасное, чем нервно-паралитический газ, более ужасное, чем бомба из антивещества. Но это ужасное оружие никому не причинит вреда, неужели это так ужасно?

— Оружие не ужасно, — ответил я. — Самолеты, набитые пассажирами, летящими в Париж, бомбы с инсектицидами, цирковые пушки с человеком внутри — это не ужасно. Но ваза с розами в руках злоумышленника — смертельное оружие.

— Мой мальчик, — проговорил Сойка, — если бы промывка мозгов появилась в мире до суда над Жанной д’Арк, она дожила бы до счастливой старости.

— Да, и Франция до сих пор была бы наводнена наемными солдатами.

— Думаю, вам это понравилось бы. Вы английский патриот.

Я молчал. Сойка подался ко мне из большого черного кожаного кресла.

— Вы же не верите всерьез в то, что коммунистические страны падут, а эта странная капиталистическая система будет гордо шествовать дальше. — Он похлопал меня по колену. — Мы оба разумные, непредвзято судящие люди, обладающие, полагаю, широким политическим опытом. Никто из нас не станет отрицать комфорта всего этого, — он погладил дорогую кожу, — но что способен предложить капитализм? Его колонии, которые некогда были курицей, снесшей золотое яйцо, ныне исчезают. Курица узнала, куда можно яйцо продать. В некоторых местах, где реакционные правительства подавили социалистическое движение, что ж, в тех местах правительства держатся просто-напросто на фашистской силе, оплачиваемой западным золотом.

За голосом Сойки я слышал очень тихо работающее радио. Как раз сейчас какой-то английский джазовый певец издавал, захлебываясь от восторга, совершенно идиотские звуки. Сойка заметил, что я слушаю, и изменил направление своей атаки. А что сами капиталистические страны? Как быть с ними, сотрясаемыми забастовками, с их ментальным нездоровьем, предвзятым пренебрежением к своим собратьям? Они стоят на грани анархии, их полиция продажна и не способна справиться со слоняющимися бандами обожравшихся трусов, которые ищут выхода садизму, характерному для капитализма и в любом случае представляющему собой разрешенный эгоизм. Кому платят большое вознаграждение? Музыкантам, авиаторам, поэтам, математикам? Нет! Вырождающимся молодым людям, обретающим славу не благодаря пониманию музыки или певческому таланту. Сойка хорошо рассчитал свою речь, либо ему повезло, потому что он переключил радио на программу «Внутреннее вещание» как раз к выпуску новостей. Он продолжал говорить, но я не слушал его. Я слышал только объявление, сообщавшее: «Полиция хотела бы побеседовать с человеком, которого видели рядом с местом преступления». Затем последовало довольно точное описание моей внешности.

— Оставим все это, — сказал я Сойке. — Кто убил Чарли Кавендиша?

Сойка поднялся из кресла и подошел к окну. Поманил меня, и я тоже подошел к окну. На другой стороне улицы стояли два такси. В конце ее запарковался одноэтажный автобус. Сойка включил FM-радиоприемник и настроился на полицейскую частоту. Полицейские рядом с музеем Альберта координировали свои действия.

— Мы все это сделали, — сказал Сойка. — Вы, я и они.

Один из трех мужчин на другой стороне улицы наклонился к такси, и мы услышали его голос:

— Сейчас я иду туда… обратите особое внимание на черный ход и крыши. Уличные патрули! Задерживайте всех до дальнейшего распоряжения.

Это был голос Росса. Трое мужчин пересекли дорогу.

Сойка повернулся ко мне.

— Недалек тот день, когда промывка мозгов станет признанным методом борьбы с антисоциальными элементами. Преступникам можно промыть мозги. Я доказал это. Я обработал почти триста человек: грандиознейший шаг вперед в этом веке. — Он снял трубку. — Морис, к нам посетители. — Сойка широко, спокойно улыбнулся мне. — Проводите их наверх, но скажите, что я уже арестован.

И я вспомнил, что еще пишут про garrulus glandarius rufitergum — бдительная, не знающая устали, легковозбудимая, шумная, создает пару на всю жизнь, общительна весной, но держится обособленно во все другое время.

Морис ввел в комнату Росса и двух полицейских, и все пожали друг другу руки. Прежде я никогда не радовался встрече с Россом. Они все предусмотрели, и патрули на улице оставались на своих местах еще в течение часа. Росс держался с Сойкой весьма холодно. Его обыскали и увезли в Каршелтон, в дом, которым отдел Росса владел для неизвестных целей. Когда Сойка вошел попрощаться, я заметил, что он переоделся в очень дорогой серо-зеленый мохеровый костюм. Меня немного удивило, что у него на лацкане значок ядерного разоружения. Увидев, что я смотрю на него, Сойка, не говоря ни слова, сунул значок мне в руку. Сойка знал, куда направляется, поэтому мог бы отдать мне телевизор.

Когда вся эта суета улеглась, Росс сказал, несколько покровительственно, как подумалось мне:

— А теперь, полагаю, у вас есть нечто, что больше не может ждать.

— Есть, — ответил я, — если вы любите homard а la broche[33].

И повел его на кухню.

Тут Росс пошутил:

— Вы часто здесь бываете?

— Да, — ответил я. — Шеф-повар мой знакомый.

Глава 31

Водолей (20 января — 19 февраля). Счастливое возобновление старых знакомств. Целиком отдайтесь своей работе.

На Шарлотт-стрит я попал только в полночь. Там кипела работа. Элис в зеленых чулках из тончайшего хлопка попросила у меня разрешения воспользоваться IBM. Джин надела новое, сшитое на заказ платье из оранжевого льна — с круглым вырезом, без рукавов и с застежкой сверху донизу, — одну маленькую золотую сережку, которую не потеряла, а волосы разделила на прямой пробор. Я дал Элис список фамилий, и когда она ушла, размазал губную помаду Джин.

Всех арестованных доставляли в Каршелтон, и в 3.30 утра помещение трещало по швам, как сообщила Россу Элис, и он договорился о дополнительном центре для содержания под стражей задержанных, потому что было очень важно держать их всех по отдельности[34]. IBM продолжала жужжать и пощелкивать, и в 6 утра состоялась встреча в Скотленд-Ярде. Полиция была очень встревожена, к тому же Росс привел с собой одного из четвертых секретарей министерства внутренних дел, и полиция встревожилась еще больше. К 8 часам худшая часть миновала. В 8.09 утра позвонил из Липхука Мюррей, арестовавший Долби вскоре после того, как получил по голове. Он сказал, что задержал человека по имени Свенсон, и попросил прислать машину. Свенсон, похоже, было настоящее имя К.Х. Я послал машину, которая заодно отвезла нас с Джин позавтракать.

— План промыть мозги целой нации, — сказала Джин за кофе с круассаном. — Это маловероятно.

— Еще как вероятно, — возразил я, — и мы не полностью искоренили это зло! Даже сейчас не знаю, что более удивительно: Долби, работающий на другую сторону, или Росс, организовавший всю операцию по его захвату.

— Росс знал, что происходило, когда перевел тебя в УООК(П)? — спросила Джин.

— Отчасти догадывался, — сказал я. — Поэтому и направил Мюррея разведать обстановку. Узнав о том, что меня едва не арестовали в стрип-клубе, он дал понять Долби, что подозревает его. Очень опасный ход. В данном случае он оправдал себя, потому что Долби, стремясь доказать свою лояльность, очень эффективно выполнил работу в Ливане. Я помню, что видел Росса в аэропорту, когда он вернулся из Бейрута после встречи с Долби. До какой степени действия Долби в Ливане шли вразрез с желаниями Сойки, мы никогда не узнаем, так как Долби постарался застрелить всех людей, сидевших в машине с Вороном, помнишь?

— Значит, Карсуэлл не был таким тупицей? — спросила Джин.

— Нет. Даже «концентры», которые включали переболевших лихорадкой и придерживающихся правых взглядов — те и другие склонны перейти к коммунизму путем реформ. Конечно, сначала заговор стал вырисовываться через статистику Карсуэлла чисто случайно. Но Росс очень быстро спрятал Карсуэлла. Вот почему Чарли не удалось найти для меня в ОСИКП и следа его существования. Росс боялся за безопасность Карсуэлла.

— Не говоря уже о том, что при нынешнем положении дел, если Сойка ничего не скажет, только Карсуэлл может провести по пространству операции ИПУРУСС. Кстати, а ИПУРУСС — это персонаж из греческой мифологии, аллюзия, которую я должна немедленно уловить?

— Нет, это придуманная одним из людей Росса аббревиатура «Индукция психоневрозов с помощью условного рефлекса в условиях стресса», а это представляет собой клиническое описание того, чем они занимались в доме с привидениями.

— И что начали делать с тобой в Вуд-Грине, — подхватила Джин.

— Совершенно верно. У них были три основных системы. Система «дома с привидениями», за неимением лучшего названия, зависела от умственной изоляции. Они использовали фальшивых послов, стремясь убедить человека, что он совершенно один, или фальшивых полицейских, но отказались от идеи с полицейскими после того, как мы случайно взяли того парня в Шордиче, — цивильная одежда была безопаснее. В Вуд-Грине у них даже имелись установки лучистого тепла и охлаждения, чтобы менять температуру по желанию. Включать и выключать свет, чтобы создать день продолжительностью в один час или ночь длиной в тридцать шесть часов. Все это было направлено на то, чтобы сбить разум с толку, и, как открыл Павлов, это гораздо легче проделать с физически слабым существом.

— Что они сделали бы с тобой, если бы ты не сбежал? — спросила Джин. Приятно было узнать, что кто-то волновался.

— Сбежал — это слишком сильно сказано. К счастью, у меня было достаточно информации об их методах, чтобы сделать обоснованное предположение. Большинство предыдущих узников и помыслить не могли, что они по-прежнему находятся в Англии. Какой смысл выбираться из дома, чтобы очутиться за тысячи миль за «железным занавесом». Что касается следующих этапов: начало — это обрубание связей, чувство изолированности, физической и психической усталости, неуверенности, — так они начинали со мной. Напряжение и неуверенность в том, что вызовет удовольствие, а что — неудовольствие. Любой вид юмора опасен для их метода. Ты увидишь, что обращение со мной американцев после моего ареста на Токве имело те же основные характеристики. Ну, останься я в Вуд-Грине, следующей стадией скорее всего стало бы заучивание длинных фрагментов на диалекте. Вероятно, они велели бы мне выучить тот длинный документ о суде надо мной.

Джин налила нам еще кофе. Я очень устал, и даже от разговора о том, как близок был к тому, чтобы изменить своим убеждениям, у меня на нервной почве пересохло в горле.

— А потом? — спросила Джин. Она закурила сигарету «Галуаз» и передала ее мне.

— Групповая терапия. Мы знаем, что одновременно со мной у них содержалось еще пять человек. Может, даже больше. Магнитофонные записи со стонами, охами и разговорами во сне на иностранном языке, должно быть, довели всех до крайней степени возбуждения, но поскольку они были идентичны записи, найденной Найтли, меня это лишь ободрило. Вскоре состоялись бы групповые встречи, и нам, чтобы усилить напряжение, позволили бы обнаружить, что один является осведомителем. Затем — признание и стадия автобиографии. Это уже во всех подробностях. Например, почему вы курили, заводили романы, пили, общались с определенными людьми.

— Заводили романы? — переспросила Джин.

— Я сбежал до этой стадии.

— Теперь я знаю почему, — заявила Джин. — Это было очень мило с твоей стороны.

Я выпил свой кофе. Солнце ярко освещало лежавшую внизу улицу Сохо. Большие глыбы льда высились у ресторанов и таяли в канавах. Мужчина в соломенном канотье выложил на влажный мраморный прилавок большую семгу из Северна. Вокруг он аккуратно разместил камбалу, тюрбо, гребешки, плоские устрицы и устрицы португальские, похожие на камни, сельдь и макрель, и над ними била из фонтанчика вода, и Джин разговаривала со мной. Я повернулся и полностью сосредоточился на ней.

— Что происходит после стадии взаимного признания?

— У тебя нет скрытого мотива? — спросил я.

— О, каждая женщина понимает, что такое «промывание мозгов». Это значит позволить мужу прийти в бешенство из-за новой шляпки, а затем в нужный момент попросить, чтобы он заплатил за нее. Как раз в тот момент, когда муж начнет чувствовать себя виноватым.

— Ты не представляешь, насколько права. Весь этот процесс направлен на то, чтобы выявить слабые места, предпочтительно, чтобы люди нашли свои слабости. Самокритичность и так далее. Затем, на третьей стадии, используют добытую информацию, стремясь создать то, что технически называется «абреакцией». Это достигается интенсивной умственной работой, обработкой через встречи. По сути, перенапряжением и стрессом, и это — кульминация всего «промывания мозгов». После абреакции процесс приобретает необратимый характер.

— Как ты узнаешь, что достиг ее? — спросила Джин.

— Не волнуйся, не пропустишь — это полный нервный упадок. Расширенные зрачки, напряженное тело, кожа липкая от пота. Тебе кажется, что ты не можешь вздохнуть, делаешь быстрые вдохи и выдохи, но совсем не глубокие. Это только начало. После этого приходят истерические рыдания, полная потеря самоконтроля. Во время Первой мировой войны это называлось «военный невроз», во время Второй мировой — «боевая психическая травма». Вскоре после того, как абреакция поражает одного из твоей группы, ломаются и остальные — один за другим они оказываются на крючке.

— Ты сказал, что было три основных системы, а рассказал только об одной, — заметила Джин.

— Правда? Я не имел в виду, что системы различны — только способ осуществления. Дом с привидениями был первым способом. Затем Сойка придумал использовать маленькие частные лечебницы — не так бросается в глаза, понимаешь, и нет нужды во всех тех перестройках, да и в возвращении дому прежнего вида перед выездом из него. Именно использование частных лечебниц и выявил Карсуэлл со своими «концентрами». Помнишь представленное им описание? Процент случаев лихорадки был высоким, потому что это наилучшая разновидность физической слабости, позволяющей подготовить объект к «промыванию мозгов».

— То есть людей целенаправленно заражали лихорадкой, а затем сгоняли в такую частную лечебницу?

— Наоборот. Их привозили туда, затем заражали лихорадкой.

— Инъекцией? — спросила Джин.

— Медицинская наука до сих пор, по-видимому, использует комаров. Прикрепляют стеклянную чашечку к коже, и комары кусают, когда нужно привить пациенту лихорадку; в наши дни это крайне редко.

Джин не наморщила нос и не сказала «какой ужас», когда я дошел до комаров. Я оценил это.

— Лихорадка ускоряет процесс, — проговорила Джин.

— Без сомнения, это ведет к третьей системе. А именно — вызвать этот срыв…

— Абреакцию?

— Да, абреакцию. Вызвать ее только одними лекарствами, врачи называют это фармакологическим шоком. Достигается путем введения в кровоток больших доз инсулина. Это понижает сахар в крови, и скоро у вас развиваются такие же судороги, какие наблюдаются у человека при абреакции, — крики, рыдания и, наконец, глубокая кома. Позднее они вводят внутривенно сахар.

— Почему они не поступили так с тобой? Почему ты не попал в одну из их частных лечебниц?

— Вижу, ты до сих пор сомневаешься во мне. — Джин нервно рассмеялась, но удар попал в цель. — Могу сказать тебе, что и я очень тревожился на этот счет, но тут возникла сложность: им требовался опытный человек, но он был очень занят в одном месте в Шотландии. К счастью, он не мог находиться в двух местах сразу. Плюс тот факт, что старая система более совершенна, а меня считали трудным.

— Слово «трудный» можешь повторить, но до сих пор не уверена, понимаю ли я даже сейчас. Ты хочешь сказать, что после «промывания мозгов» эти люди, эти «концентры», возвращались на работу, но на самом деле действовали как русские агенты, их убеждения были изменены на полностью противоположные?

— Нет, это гораздо сложнее. На самом деле все вертится вокруг Сойки. Чтобы понять ИПУРУСС, ты должна понять Сойку. Сойка прожил свою жизнь среди меняющихся политических сцен. Здесь, в Англии, нам легко сохранять верность правительству, которое остается вполне постоянным со времен реставрации Стюартов, но Сойка слишком часто видел, как приходят и уходят правительства, чтобы надеяться на них. Он помнит царей — невежественное правление, Падеревского — правление мягкого пианиста, Пилсудского, генерала, который в тысяча девятьсот двадцатом году выиграл блестящее сражение за Варшаву и разбил новую советскую армию, возглавляемую Ворошиловым. Он помнит диктатора, который захватил власть, крича парламенту: «Это публичный дом, все убирайтесь!» Он помнит правительство, которое последовало примеру Гитлера, силой отхватив у Чехословакии кусок территории в тридцать восьмом году. Он помнит нацистов, а затем, после войны, протеже Лондона и Москвы, дравшихся между собой за власть. Сойка прошел через все эти испытания, как пластмассовая уточка преодолела Ниагару — плывя по течению. Он продавал информацию. Информацию от Клауса Фукса в Британии, от Алана Нанна Мэя в Канаде и от Розенбергов в США. Затем он опустился до похищений и организовал переправку на восток Отто Джона из Западной Германии, итальянского физика Бруно Понтекорво и Бергесса, и Маклина. Но всегда за деньги. С той же готовностью он отправил бы их к любому, кто назвал бы нужную цену. Затем однажды, возможно, во время бритья, его осенила идея: путем «промывания мозгов» он создаст сеть из людей, занимающих высокое положение, и все они станут сливать свою информацию через Сойку. Они будут верны лично Сойке. Сойка неплохо разбирался в психиатрии и знал, что это возможно. Не нужно забывать, что почти год ему это очень хорошо удавалось. И он знал, что это сделает всех нас «готовыми в любой момент нажать на курок», тотально подозрительными, как только мы поймем, в чем дело.

Я заказал еще кофе и позвонил на Шарлотт-стрит, чтобы узнать, нет ли телеграмм на мое имя, но ничего свежего не поступило. Потом вернулся к Джин.

— А что это был за резервуар с водой, о котором ты упомянул в отчете о «доме с привидениями»? — спросила она.

— Да, резервуар с водой. Возможно, мне следовало сказать, что было четыре способа, потому что он предназначался для другой системы. Ты надеваешь подопечному маску на глаза и подсоединяешь его к дыхательному аппарату, затем погружаешь его лицом вниз в резервуар с водой, подогретой до температуры тела. Он засыпает, а просыпается полностью дезориентированным, подверженным тревоге и галлюцинациям. Ты выбираешь нужный момент и начинаешь скармливать ему информацию…

— Отсюда — магнитофон.

— Совершенно верно…

— Значит, это быстрый способ «промывки мозгов»?

— Да, но они отказались от него, значит, он, вероятно, не столь эффективен.

— И ТАП[35] они тоже не использовали, — заметила Джин.

— Нет, и я не знал, что ты читала этот отчет.

— Читала, Элис дала мне его вчера вечером. В некоторых норвежских журналах содержались упоминания, которые я для нее перевела.

— О, тогда ладно, — успокоился я.

— Элис не сомневалась, что ты так и скажешь. — Не успел я ничего вставить, как Джин продолжила: — Это «промывание мозгов»…

— Говори «реформирование мышления». В наши дни никто не говорит «промывание мозгов».

— Это «реформирование мышления», — повторила Джин, — оно?..

— Хватит о реформировании мышления. Что ты делаешь сегодня вечером?

Джин потеребила одинокую золотую сережку и посмотрела на меня из-под низко опущенных век.

— Я думала, не стоит ли дать тебе возможность подобрать пару для моей сережки.

Внезапно стало очень тихо, и Джин взяла «Гардиан», а я постарался справиться с мурашками.

Газеты не слишком усердствовали, но на лондонские убийства всегда есть спрос. Под заголовком «Убийство в лондонском клубе» пространно рассказывалось о том, что полиция проверяет членские книги в клубе «Тин-Тэк», где Чарли подрабатывал барменом.

— По словам Мюррея, он был твоим близким другом, — проговорила Джин.

Я сказал ей, что он предупредил меня, когда мне грозила опасность, но не сообщил, что так же поступил еще один человек.

— Но зачем кому-то было его убивать? За то, что помог тебе?

— О нет. Все гораздо трагичнее. Он одолжил мне кое-что из одежды, включая светло-синий плащ. Я вернул Чарли его плащ, когда мы сидели в «Фортсе», и тот был на нем, когда мы расстались, и он вернулся домой. Его просто-напросто приняли за меня.

— Кто это организовал? — спросила Джин.

— Бандит, работавший на сеть Сойки. Мы схватим его.

— Не сам Сойка?

— Нет, конечно, нет. Напротив. Пронюхав о связи Чарли с ОСИКП, он поспешил переговорить с Долби, и тут на сцену вышел я.

— Он надеялся, что Долби это уладит?

— Да, но с ОСИКП у Долби не было ни малейшего шанса. Там слишком много прямых связей с правительством через промышленность, а еще учти, что это объединенная служба.

— С ними, наверное, удар случился, когда появился ты, — заметила Джин.

— Ну, Сойка тогда еще не приехал, но Долби знал, что он в пути. Его инфракрасные детекторы дали ему несколько минут на подготовку для встречи со мной. И я так все и оставил бы, если бы частный детектив, который находился со мной, не упомянул о китайце. Предположение было смелым, но я сделал его, и это оправдало себя. Мюррей, проходя по кабинету Долби, услышал жужжание датчиков и, выключив их, пошел искать меня. Найдя меня в саду, Мюррей заволновался, что я все ему испорчу неосмотрительными действиями.

— Как же так? — удивилась Джин.

— Вот и я так думал, но в любом случае он знал, что мне практически нечего терять, поэтому позвонил Россу.

— Когда пришел в себя? — уточнила Джин.

— Да.

— Мюррей — человек Росса?

— В обычных условиях — нет, но в деле об ИПУРУСС был. Переговорив с Россом, он собрался, вернулся в дом и арестовал Долби. Китаец…

— Который на самом деле литовец, дорогой, — уточнила Джин.

— Так мне сказали, — подтвердил я. — Именно по этому поводу и звонил Мюррей. Он взял его рядом с Липхуком. Подробностей не знаю.

— Росс после звонка Мюррея, должно быть, действовал быстро.

— Ну уж это точно, но не забывай, что он не один день обрабатывал министра внутренних дел. Было известно, что все случится внезапно.

— Почему Сойка так легко сдался, когда приехал Росс? — поинтересовалась Джин. — На него это как-то не похоже.

— Не знаю точно. Либо предположил, что Долби вытащит его из огня, несмотря на борьбу за власть, которая явно шла между ними…

— Либо? — подтолкнула меня Джин.

— Либо это как-то связано с телефонным звонком от человека по имени Генри. Время покажет.

— Новые вопросы, — сказала Джин.

— Очень хорошо, — отозвался я.

— Почему Сойка позволил тебе найти Ворона в клубе в тот день, когда тебя едва не арестовали?

— Это просто. К тому времени «реформа мышления» шла у Сойки и Долби полным ходом, но им требовалась аккуратная отбивка, чтобы отчитаться за серию похищений. Если б они сумели найти козла отпущения, дело закрыли бы и они радостно двинулись бы дальше, осуществляя свои новые планы.

— Пока не поссорились бы.

— Возможно, но они могли никогда не поссориться. Во всяком случае, Долби и Сойка устроили так, чтобы во время полицейской облавы меня обнаружили рядом с Вороном, со шприцем для подкожных инъекций в кармане и все такое прочее.

— Но…

— Но вместо того чтобы подождать еще несколько минут, когда меня препроводили бы в игровую комнату, я потерял терпение…

— Потрясающе! — восхитилась Джин. — Как это нехарактерно. Значит, тот человек из военно-морской разведки США всего лишь пытался помочь?

— Боюсь, что так.

— Мы должны вернуться, а то Элис будет ворчать, — спохватилась Джин.

— К черту Элис. Разве я не начальник?

— Нет, когда приказы отдает Элис, — возразила Джин.

— Знаешь, в последнее время в этой конторе что-то изменилось, — заметил я, и мы оба вернулись туда, хотя я все еще думал о сережке.

Глава 32

Водолей (20 января — 19 февраля). К концу недели у вас появится возможность заняться чем-то новым. Неожиданный поступок осчастливит всех.

Когда мы вернулись в контору, хлынули телеграммы из Вашингтона, Калькутты и Гонконга. Элис справлялась очень хорошо, и лишь несколько сообщений потребовали моего вмешательства. Мюррей полетел в маленький сельский городок рядом с Грэнтемом и доставил оттуда на армейском вертолете Чико. Он выглядел очень больным, когда я увидел его в Миллбенкском военном госпитале. Росс выделил двух человек для круглосуточного дежурства у постели Чико, но они ничего от него не узнали, кроме того, что в фильме, который он посмотрел в ВМ, фигурировал в одном фрагменте друг его кузена. Вместо того чтобы сказать об этом Россу, он поехал к этому человеку. Незачем и говорить, что тот принадлежал к сети ИПУРУСС, и Чико находился теперь в Миллбенке, а его друг — в руках Росса.

Пейнтер, высокий тип с худым лицом, тот, что участвовал с нами в той операции в Ливане, оказался весьма уважаемым психиатром. Он вернул нашего пленного Ворона, которому уже наполовину «промыли мозги», в более или менее нормальное состояние. Я предоставил им с Карсуэллом комнату на верхнем этаже в здании на Шарлотт-стрит. Если мы не сломим Сойку, все будет зависеть от этих двоих.

К четвергу мне удалось поспать целую ночь. До этого я держался в основном на кофе, сигаретах и сандвичах с аспирином, но в четверг принял какое-то снотворное, выданное мне Пейнтером, и проснулся только в полдень. С кофе я на пару дней завязал и встал под холодный душ. Надел костюм из ирландского твида, к нему ботинки, хлопковую сорочку и шерстяной галстук. К трем часам меня вызвали к высокопоставленному военному чину в ВМ.

Я опоздал примерно на минуту; Росс и Элис прибыли раньше меня. Росс был в очень жесткой новой форме, с короной и звездой на плече. Его портупея сияла, как голова швейцара, и на груди красовался ярко-красный знак ордена Британской империи на военной ленточке, медаль за службу в Индии и памятная медаль в честь коронации Георга VI, не говоря уже о Звезде за участие в военных действиях 1939–1943 годов и в кампании в Западной пустыне. Я начал жалеть, что не надел пуловер с пришитой к нему медалью за оборону.

ВВЧ довольно величественно пожал нам руки и назвал меня «героем часа». Я отпраздновал это, угостившись сигарой и сделав вид, что у меня нет спичек, дабы ВВЧ поднес мне огонь. Он поблагодарил меня, Росса и Элис, но я знал, что этим дело не ограничится. Когда он начал пудрить мозги словами: «Мистер Росс крайне озабочен тем, что вам придется услышать это от меня…», я понял, о чем он скажет. Росс наконец прибрал к рукам Шарлотт-стрит. Как здорово он выбрал время! Никто не усомнился бы в компетентности Росса после провала ИПУРУСС. Я слышал, как ВВЧ продолжает распространяться насчет повышения Росса до «подполковника» и о «старшинстве». На стенах висели фотографии ВВЧ — стоит с Черчиллем, сидит с Эйзенхауэром, получает медаль, восседает на коне и совершает смотр танковой бригады, стоя в джипе. Фотографий, на которых он запечатлен неопытным младшим офицером, попавшим одной ногой в дренажную трубу, не было. Возможно, такие люди, как он, рождаются генералами.

Но сейчас беседа приобретала новый оборот. Росс, похоже, не прибирал к рукам Шарлотт-стрит. Меня вызвали, чтобы объяснить это мне!

Как я уразумел потом, все началось с Росса, который пожелал убедиться, что я не работаю в системе Сойки и Долби. Поэтому он попросил разрешения предложить мне досье «Аль-Джумхурии». Они прикинули, что если я передавал информацию через Сойку, то ухвачусь за него. Я не ухватился. Сказал Россу, чтобы оставил его себе. С того момента «мое будущее было обеспечено», как гласит старая армейская поговорка. Теперь Росс хотел, чтобы я полностью убедился в чистоте его рук, поэтому попросил высокое начальство сказать мне об этом лично.

Высокопоставленному военному чину не терпелось услышать, как я выбрался из дома в Гринвуде, и на каком-то этапе он снова сказал: «Здорово!», а после этого — то, что я по-прежнему считаю серьезной глупостью для человека с его опытом. Он спросил:

— А теперь не могу ли я что-нибудь сказать вам?

Я сообщил ему, что мне почти полтора года задерживают выплаты по загранкомандировкам и спецзаданиям. Он был несколько удивлен, а Росс не знал, куда глаза деть от смущения. Но ВВЧ избрал подход «мы тут все свои люди» и пообещал утрясти для меня этот вопрос, если я в письменном виде подам эти сведения его адъютанту. Росс уже открыл дверь, и Элис собиралась выйти, когда я наклонился над громадным, отполированным до зеркального блеска столом и сказал:

— Когда вы арестуете Генри?

Росс закрыл дверь и вернулся к столу. ВВЧ вышел из-за него. Оба они посмотрели на меня так, будто я не пользовался дезодорантом.

Наконец ВВЧ заговорил, приблизив свое коричневое морщинистое лицо вплотную к моему:

— Мне бы разгневаться на вас. Вы намекаете на то, что я не желаю преследовать врагов королевы?

— Я ни на что не намекаю, но рад слышать, что такое предположение разозлило бы вас, — ответил я.

ВВЧ отомкнул лоток на своем столе и достал тощую зеленую папку, на обложке стояло «ГЕНРИ», выведенное маркером. Практически только это и было известно нам о человеке, позвонившем Сойке в ту ночь. Внутри находилась записка, написанная рукой ПМ, мой отчет и длинная бумага от Росса. ВВЧ сказал:

— Мы не меньше любого другого хотим прояснить данное дело, но для этого нам нужно больше фактов.

— Тогда, при всем уважении, сэр, я предлагаю вам передать его соответствующим органам, — сказал я ему.

— Что греха таить… — начал Росс, но я не позволил перебить себя.

Я смотрел прямо в глаза ВВЧ.

— Этот мой отчет был направлен кабинету министров. Ни вы, ни полковник Росс не имеете права ни открывать папку, ни прорабатывать дело, ни комментировать каким-либо образом. Сфера действий ясно определена кабинетом. Я заберу эту папку с собой и должен попросить вас обращаться с ней, как с документом высшей секретности, дожидаясь подачи кабинету моих дальнейших отчетов.

Нет, у меня не было причин подозревать ВВЧ в том, что он пытается прикрыть неуловимого Генри. Однако мне не хотелось, чтобы это дело пошло по неверному пути. В тот момент я решил, что однажды выслежу высокопоставленного друга Сойки. Должно быть, что-то такое отразилось на моем лице, несмотря на мою выучку.

— Мой дорогой друг, — произнес ВВЧ, — у меня и в мыслях не было обращаться с вами высокомерно.

Я победил. Я победил настолько серьезно, что ВВЧ достал бренди «ХО». Я позволил умилостивить себя, но не так быстро. Оно великолепно, это бренди «Хеннесси ХО».

Нас с Элис дожидался автомобиль, чтобы доставить назад, на Шарлотт-стрит. Почти всю дорогу мы ехали молча, но перед самой Гудж-стрит Элис проговорила:

— Даже Долби не сделал бы такой попытки.

Элис не могла бы более откровенно выразить свое восхищение. Я отдал ей зеленую папку и беспечно произнес:

— Присвойте ей номер, Элис.

Но мой триумф был недолог, ибо позднее в тот день она принесла две папки, которые я забыл в машине Уотермана. Превзойти Элис невозможно.

В тот вечер Росс позвонил и сказал, что ему нужно увидеться со мной в связи с делом Сойки. И у нас с Карсуэллом, Пейнтером и Россом состоялась встреча. Конец был неизбежен, и наступил он в субботу. Сойке заплатили 160 тысяч фунтов стерлингов за то, чтобы он создал отдел, работающий непосредственно между Россом и мной. В тот же самый день спортивный автомобиль «дженсен-541S» слетел с мейдстоунской развязки, двигаясь на неразумной скорости. В машине находился один человек, некий мистер Долби, смерть, сказали, наступила мгновенно.

На Шарлотт-стрит тем не менее оставалось много работы. К.Х., последний из Гринвуда, хотел заявить о дипломатическом иммунитете, но это ему не удалось. Я поместил во «Франс-суар» рекламное объявление, в котором благодарил Берта за предложенную помощь и сообщал об отмене тура.

Элис купила для конторы электрическую кофемолку, поэтому мы начали пить настоящий кофе, а мне выплатили всю задержанную зарплату и командировочные. Я вернул пианисту из «Тин-Тэка» тридцать шиллингов и послал Альфу Китингу масляный нагреватель. Диспетчерская принимала ставки на Открытый чемпионат; я поставил пять шиллингов на духовой оркестр «Манн энд Фелтонс» (производство обуви). В маленькой записке Чико поблагодарил меня за то, что в тот вечер, когда он поехал в Грэнтем, я составил заявки на фильмы. А Джин положила заплату на мои коричневые шерстяные брюки.

Во вторник я принимал посетителя, американского бригадного генерала с Токве. Он привез с собой две большие картонные коробки, и после ленча в «Плюще» мы вернулись в контору, чтобы присутствовать на демонстрации.

Из картонных коробок он извлек хитрое деревянное приспособление с облетевшей и поблекшей краской. В собранном виде оно достигало около шести футов в длину, к обоим концам были прикреплены красные автомобильные фары. Только когда он показал мне фотографии побитого мотоцикла, который достали со дна океана, мне стал ясен изобретательный план Долби.

В ночь своего ареста я следовал по всему Токве за этой деревянной планкой, прикрепленной к задку мотоцикла. Мотоцикл был слишком мал, чтобы отразиться на экране радара. Долби поставил поперек дороги заграждение и подсоединил провода высокого напряжения, чтобы убить единственного свидетеля. Он воспользовался высокоскоростным телепередатчиком, затем бросил его в море в непосредственной близости от моего автомобиля, зная, что его обнаружат с помощью эхолотов и я окажусь впутанным, так как находился совсем рядом. Затем Долби уехал, полагаясь на ветер, хороший глушитель и смятение. Мотоцикл он выбросил в море в другой части острова, свернув с дороги и проехав по открытой местности. Два человека из сети Сойки, работавшие на Военно-санитарное управление США, сообщили британским властям, что американцы держат меня, а американцам — что британцы попросили о моем возвращении. После этого в игру вступил Сойка и доставил меня в Соединенное Королевство как стационарного больного.

Я оценил работу, проделанную этим офицером. Он чувствовал, что в долгу передо мной. Я рассказал ему об убийстве Долби, и он отнесся к этому без удивления и цинизма, поэтому я не стал распространяться дальше. Он спросил:

— Этот парень, Долби, красные промыли ему мозги, да?

Я ответил, что мы не уверены, но, возможно, в наше время мы не там ищем мотивацию. Мы постоянно забываем, что есть люди, которые просто стремятся к деньгам и власти и не имеют вообще никаких психологических сложностей. Я сказал, что, по моему мнению, Долби и Сойка были оба такие, и ссора была не за горами, и в этот момент все стало рушиться.

— Деньги и власть, говорите? — отозвался генерал. — Да просто самое обычное дело о двух хорошо информированных сукиных сынках.

— Возможно, проблема в этом, — согласился я.

— На Токве я просил вас у Долби, — сказал он, и я ответил, что знаю.

— Просто я подозревал, что вы понимаете, о чем я.

Я знал, о чем он.

— Могу я задать вам еще только один вопрос? — спросил генерал.

— Да, — ответил я.

— Как ваши люди могли быть настолько уверены, что полковник Росс и мисс Блум (это другое имя Элис)… прошу воспринять без обиды, вы понимаете?..

Я сказал, что понимаю.

— Но как они были настолько уверены, что Росс и мисс Блум не могли быть… ну, обработаны?

Я заметил, что бывают люди, которым очень трудно «промыть мозги».

— Так ли? — недоверчиво произнес он.

— Да, — подтвердил я. — Одержимые невротики, люди, которые дважды возвращаются, чтобы проверить, заперта ли дверь, которые идут по улице, избегая швов в тротуаре, затем убеждают себя, что забыли выключить чайник. Их трудно загипнотизировать и трудно промыть им мозги.

— Без дураков, — откликнулся он. — Тогда удивительно, что у нас так много проблем в США.

— Да, — согласился я. — Не цитируйте мои слова о Россе и Элис.

— Само собой, — пообещал он. Но, судя по нескольким фразам Элис на следующий день, думаю, он проговорился.

Досье «Генри»? Оно такое же тощее, как и в тот день, когда я привез его из Военного министерства. Разумеется, у всех в отделе есть на этот счет теории, но кто бы ни предупредил Сойку, он очень хорошо прячется. Имейте в виду, как сказала на днях Джин, когда мы его таки вычислим, наверняка он окажется каким-нибудь родственником Чико.

Осталась еще одна деталь, так до конца нами и не выясненная: как Долби получил мои отпечатки на высокоскоростном телепередатчике, но думаю, он скорее всего открутил от чего-то ручки (скажем, от двери) на Шарлотт-стрит, затем взял их с собой на Токве и прикрепил к камере, прежде чем утопить ее.

Джин снова побывала в японском бункере на следующий день после моего ареста, но катодная трубка, листочек с информацией и пистолет исчезли. Тогда она села с картой местности и догадалась о трюке Долби с мотоциклом простым усилием мысли. Услышав рассказ Джин, генерал приказал прочесать три отмеченных ею места. Безрезультатно. Она сказала мне, что это был ужасный момент, но они не учли низовое подводное течение. Мотоцикл в итоге нашли довольно далеко[36]. К счастью, хитрую деревянную штуку Долби не отвинтил (он не мог рисковать, чтобы она всплыла), и к тому времени американцы по-настоящему поверили. Скакуна Хендерсона вызвали на Токве (похоже, смерть Барни была действительно случайной), а Росс полетел в Пентагон. С того момента Долби был обречен на провал, но мне от этого проку было мало.

Вот почти и все про ИПУРУСС. С тех пор на Шарлотт-стрит проделано много работы, частью интересной, но в основном скучной. Пейнтер возглавляет целую медицинскую исследовательскую лабораторию, но пока им не удалось найти способ возвращать в норму людей, прошедших «промывку», и многие из первоначальной сети до сих пор находятся под угрозой применения к ним закона о государственной измене: они по-прежнему направляют сообщения в полной уверенности, что те через Сойку уходят в какие-то иностранные державы. Разумеется, к Сойке эти сведения не попадают, мало ли какие идеи родятся у него в голове. С Сойкой я вижусь на ежемесячной встрече у Росса, когда мы готовим общий отчет военной разведки. Он кажется вполне довольным и, безусловно, работает эффективно. О сойках я помню еще одно — они заготавливают пищу на зиму. «Мы движемся с противоположных концов к одному и тому же выводу», — как-то сказал Долби, и каждый раз в присутствии Сойки я об этом думаю. Но сомневаюсь, что Долби имел в виду именно это.

Всякий раз, когда мне нужен Сойка, я знаю, что найду его в «Мирабелле», а в прошлую субботу утром я столкнулся с ним в «Ледсе». Он хочет, чтобы мы с Джин пришли к нему на ужин. Он сказал, что будет готовить сам. Мне бы хотелось пойти, но думаю, что не пойду. В нашем деле неразумно обзаводиться слишком большим числом близких друзей.

Глава 33

Эпилог

Абсолютно верный способ нажить неприятности — это доверить слишком много информации бумаге, но, полагаю, если уж я зашел так далеко, лучше рассказать вам об истинном завершении фиаско ИПУРУСС.

Как и все министры, министр хотел знать одно: как уйти от вопросов? Он поинтересовался некоторыми подробностями, например: «Есть ли в Ливане хорошая рыбалка?», «Выпьете еще?», «Вы знаете молодого Чилкотт-Оукса?» Выйдя от министра, я поехал в дом неподалеку от Стейнза. Постучал в дверь, воспроизводя довольно странный ритмический рисунок, и мне открыла женщина с усиками. В дальней комнате среди трех наполовину уложенных чемоданов стоял старик. Я дал ему шестьдесят мятых пятифунтовых банкнот — настоящих, и два среднего качества поддельных паспорта Великобритании.

Мужчина поблагодарил меня, а женщина прибавила еще два «спасибо». Когда я повернулся к выходу, он сказал:

— Я буду в доме номер девятнадцать[37], если когда-нибудь вам понадоблюсь.

Я поблагодарил и поехал в Лондон, а маленький старик, который был моим тюремщиком в доме в Гринвуде, сел в самолет до Праги. Это тоже было страховым полисом шпиона.

Приложение

Мидуэй II

В мрачные дни войны в Средиземном море, когда казалось, что вермахт завершил то, что начал Дарий, Бейрут был базой подводных лодок, получившей название «Мидуэй II» и ставшей местом выполнения совершенно секретной миссии. Подводная лодка U.307 была затоплена не так далеко оттуда на глубине тридцати восьми фатомов. Аппаратная на затопленной U.307 была оснащена новым инфракрасным визиром ночного видения над водой. Для водолаза глубоко, но не слишком. Визир был еще влажным, когда мы подняли его на борт самолета, и он капал мне на колени всю дорогу до Лондона, где я впервые встретился с Россом.

Выдержка из «Руководства по обращению с пистолетами незнакомых систем» (глава 5). Документ 237. HGF. 1960 год. При обращении с револьверами «смит-и-вессон» следует соблюдать следующие правила. При условии, что (i) цилиндр имеет шесть камор и (ii) вращается против часовой стрелки. (Обратите внимание, что цилиндры «кольта» вращаются по часовой стрелке.) Существуют 4 категории:

1. Калибр.445. Только британские или американские патроны с маркировкой.445.

2. Калибр.45. Осторожно. Не применять патроны с маркировкой.45 авто.

3. Калибр.45 DA. В этой категории могут быть использованы патроны с маркировкой.45 авто, но извлекаются они с помощью двух специальных патронных пачек на три патрона. Однако извлечь их можно и с помощью, например, карандаша. Осторожно. Не использовать патроны с выступающей закраиной.

4. 38. Любой британский боеприпас или боеприпас США, за исключением автобоеприпаса, подходит для любого пистолета с каморой длиннее 1,5 дюйма.

Эти правила представляют собой лишь общее руководство, и существуют исключения.

Конопля индийская (марихуана)

Цены на момент написания:

Рангун: 10 шиллингов за фунт оптом.

Соединенное Королевство (в доках): 30 фунтов стерлингов за фунт.

Оптом: 50 фунтов стерлингов за фунт.

Клубы и тому подобное: 6 фунтов стерлингов за унцию или 10 шиллингов 6 пенсов за сигарету. (Из 1 фунта получается приблизительно 500 сигарет.)

В 1939 году Британская военная разведка использовала тюрьму Вормвуд-Скрабс в качестве своей штаб-квартиры. Всех заключенных вывезли, и камеры служили кабинетами, каждую камеру, покидая, запирали в целях безопасности. Однако когда бомба разрушила часть здания, было решено переехать в офисное здание на Сент-Джеймс-стрит, где служба и оставалась до конца войны.

Джо-1

Неподалеку от острова Холо, где воды моря Сулу разбавляют море Целебес, а пальцы филиппинских островов нащупывают Северное Борнео, самолет Б-29, принадлежавший Военно-воздушным силам Соединенных Штатов, вел за собой быстро двигавшуюся тень под жарким дневным солнцем в августе 1949 года.

Фотопластинки особых устройств впитывали космические лучи. В течение нескольких месяцев это подразделение наносило на карту и испытывало тщательно высчитанные маршруты через Тихий океан. Работа была утомительной, и экипажи радовались, когда заканчивался ежедневный длинный полет и их ждал холодный душ, чтобы восстановить затекшие мышцы, а кино под открытым небом помогало перевести мозг в нейтральное положение. Но в этот день все было не так: не успели члены этого экипажа прийти в себя, как их срочно вызвали в комнату для предполетного инструктажа.

К этому времени проявка этих пластинок стала для техников фотолаборатории рутинным делом. Изображение обычно представало в виде длинных, похожих на червей полосок света и часто нуждалось в небольшой дополнительной проявке для получения хорошего контрастного изображения, которое позволяло с большей легкостью фиксировать результаты. Но эти пластинки были совершенно другими, они оказались засвечены. Засвечены не дневным светом, а пропитаны черным цветом из-за насыщенной концентрации космической радиации. Иначе называется «зоной высокой радиоактивности». Как сказал тогда командующий генерал:

— Если атмосфера настолько пропускает космические лучи, нам, пожалуй, стоит подумать о свинцовых костюмах.

Но мир этому не поверил. Это был атомный взрыв.

В той комнате для инструктажа на той тихоокеанской базе ВВС США грандиозная правда медленно приобретала очертания в головах тех летчиков. Американцы в том году бомбу не взрывали.

Вся база пришла в движение. Один за другим тяжелые Б-29 катились по дорожке, идущей по периметру аэродрома, и уходили с конца взлетно-посадочной полосы в густой ночной воздух тропиков. Однако на сей раз это были самолеты из подразделения по обнаружению атомной бомбы, сформированного лишь за год до этого. Специальные самолеты собирали частички пыли из воздуха, восстанавливая маршрут своего дневного полета. Две лаборатории Комиссии по атомной энергии были подняты по тревоге в ожидании образцов пыли.

Через пять дней Вашингтон получил подробный доклад. Этот взрыв, говорилось в нем, почти с уверенностью можно называть взрывом бомбы. (До 23 сентября утверждалось: шанс того, что это не бомба, равняется одной двадцатой.) Кроме того, частицы указали на плутониевое устройство. Это был взрыв в шесть раз мощнее произведенного над Хиросимой и не шел ни в какое сравнение с первым американским взрывом в Аламогордо.

В это время организация, называемая «Манхэттенский проект» (кодовое название «Почтовый ящик 1663»), которая включала Военную лабораторию Лос-Аламос рядом с Санта-Фе, штат Нью-Мексико, заводы по разделению изотопов в Окридже, штат Теннесси, и плутониевые реакторы в Хэнфорде, штат Вашингтон, были переданы Комиссии по атомной энергии. КАЭ проделывала всю работу: получение руд расщепляемых тяжелых металлов — урана и тория, превращение их в концентрацию чистого металла, а также надзор за производством радиоактивных изотопов для силовых установок кораблей и подводных лодок и электрических генераторов.

Поступивший в Вашингтон доклад о частицах пыли имел гриф «совершенно секретно» и был доставлен Уильяму Вебстеру, председателю комитета по атомным связям министерства обороны США, который передал его министру обороны Луису Джонсону.

Вместе они тщательно изучили предположения своих отделов разведки. В США основанием для ожидания советской бомбы был прогноз, сделанный в 1945 году военным руководителем «Манхэттенского проекта» генерал-майором Л.Р. Гровсом, который сказал, что русским понадобится пятнадцать — двадцать лет. Директор Бюро научных исследований и развития доктор Вэнивар Буш назвал срок «десять лет» в своей книге «Современное оружие и свободные люди», печатавшейся в тот момент (печатные станки были остановлены, а предсказание удалено). Военно-морская разведка США рекомендовала министерству обороны ожидать ее в 1965 году, Военная разведка обозначила срок — 1960 год. Доклад разведки Военно-воздушных сил США, назвавшей 1952 год, сочли паникерским. И однако наступил сентябрь 1949 года — и взрыв прогремел.

Министерство обороны США запросило у Лондона подтверждение взрыва в Сибири[38], и Росс, сторонник пессимистического прогноза, в одночасье сделал себе имя. Он не только знал о взрыве (за два года до взрыва Росс приказал оснастить все самолеты «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн» зондами), но и через нескольких высокопоставленных чиновников КАЭ имел доступ к докладу Вашингтона в течение почти суток к тому времени, как он поступил по трансатлантическому кабелю шифрованной связи. Желая ткнуть американцев носом, Росс послал им сводку по физикам, работающим над этим проектом (Петр Капица, Ферсман, Френкель, Иоффе), и предсказал со сверхъестественной точностью награды, которые получат советские ученые, до того как об этом узнали они сами[39].

После «Джо-1» Росс просто не мог допускать ошибок.

Нижеследующие рецепты воспроизведены с любезного разрешения мастер-сержанта армии США

Дж. Б. Ревелли.

«Токве твист»: Размешайте и процедите на лед 2 унции бурбона, 1/2 унции «Бенедиктина». Добавьте кусочек лимонной корки. Подавайте.

«Манхэттенский проект»: К «Манхэттену» (2 унции виски, 1/2 унции сладкого вермута, чуточку ангостуры и вишенка) добавьте 1/2 унции шерри-бренди.

«Гринбек» (или «Бабки», или «Капуста»): встряхните или размешайте 1 1/2 унции виски, 1 унцию сухого вермута, немного зеленого шартреза и зеленого crиme de menthe. Добавьте зеленую оливку, украсьте веточкой мяты.

Граната

Я так и вижу перед собой маленькие черные глаза и длинные жирные волосы Гранаты, строгое неулыбчивое лицо, которое раз в год освещалось улыбкой. До войны он был радиолюбителем и держал маленькую радиомастерскую в Жуаньи, отмеченном звездами Мишлена городе в ста километрах к югу от Парижа.

Граната работал в Сопротивлении в 1940 году, когда активно действовать против немцев было настолько немодно, что существовал реальный риск быть выданным им ничего не соображающим патриотом. Граната был голлистом, когда все остальные во Франции поддерживали маршала Петена. Он был голлистом, когда даже союзные правительства сотрудничали с Дарланом и Жиро, помогая им преследовать агентов, действовавших против держав Оси, и предоставив де Голлю узнать о вторжении в Северную Африку из его же газеты. Граната никогда не колебался и никогда не покидал своих позиций.

Он создал группу по подрыву железнодорожных составов, которая действовала, пока в нее не проникли предатели, и уцелевшие бежали. Граната перебрался на север, в Париж, без друзей, работы и документов. В Париже он познакомился с несколькими безработными печатниками. Щедро суля деньги, он получил доступ к печатному станку, и они начали изготовлять фальшивые паспорта и документы.

Нарушать закон и порядок было признаком патриотизма, и тот факт, что они заработали уйму денег, ни в коей мере их патриотизма не умалял. Некоторые из них вступили в политические и антигерманские организации, и если бы не доходы Гранаты от печатания карточек на еду, одежду и бензин, один из каналов, по которому уходили в Пиренеи, прекратил бы свое существование до того, как это в конце концов случилось. Через квартиру Гранаты прошли более тридцати летчиков союзных армий, и это лишь те, кого негде больше было разместить. После войны такие группы старались держаться друг друга и адаптироваться к новым условиям. Они изготовляли паспорта и документы для перемещенных лиц, достаточно богатых, чтобы покупать их, а одно время даже печатали фальшивую упаковку для сигарет «Кэмел».

В июне 1947 года Граната спутался с бандой Перье, вершившей свои дела из кафе «Аксюэль» на Левом берегу, и завершил свою доходную деятельность, напечатав стодолларовые дорожные чеки «Американ экспресс». Если не считать того, что красные номера серий были несколько темноваты, а водяные знаки — напечатаны, а не выдавлены, выполнены чеки были весьма неплохо. Принесли они около трети их стоимости на черном рынке, и к тому же быстро. Часть их была обнаружена при пересечении границы в дипломатическом багаже. Граната оказался замешанным в эту историю, потому что нашел способ микрофильмировать определенную дипломатическую почту. Когда под давлением «Американ экспресс» французская полиция стала вести наблюдение за курьерскими маршрутами, она обнаружила Гранату с 50 тысячами долларов в виде фальшивых подписанных дорожных чеков. Французская разведка, на которую Граната работал со времени своих первых сеансов радиосвязи в сентябре 1940 года, не могла теперь вызволить его, поскольку дело приобрело политическую окраску. Я знал Гранату около двух лет, и он мне нравился. Почти без всякого риска для себя я решил, что он может быть полезен в качестве близкого друга. Я знал, что у моего личного агента, имевшего доступ к документам армии США, был брат, который в 1944 году выбирался по парижскому каналу. Я убедил его, что это был канал Гранаты. Хотя точно сказать никак нельзя, мне и самому нравится думать, что это правда. Он сочинил документ, в котором представил Гранату агентом, расследующим подделки денег, выпущенных военными оккупационными властями США, и вложил его в досье. Затем я организовал утечку этой информации одному из детективов «Американ экспресс» и второму секретарю некоего сенатора. После снятия с Гранаты обвинений фальшивые документы были уничтожены при первой же возможности. Теперь Граната оказывал ответную услугу.

«Юлий Цезарь»

Сцена 3

Улица. Близ Капитолия.

Входит Артемидор, читая.

«Цезарь, остерегайся Брута, берегись Кассия, держись подальше от Каски, присматривай за Цинной, не доверяй Требонию, следи за Метеллом Цимбром; Деций Брут тебе не друг; ты обидел Кая Лигария. Одна мысль одушевляет их всех, и эта мысль направлена против Цезаря. Если ты не бессмертен, будь на страже: беспечность благоприятствует заговору. Да хранят тебя великие боги. Твой доброжелатель Артемидор»[40].

Нейтронная бомба

Даже обычная водородная бомба производит бомбардировку нейтронами, но прежде чем они куда-либо доберутся, их в основном поглощает ядерное облако. В нейтронной же бомбе используется реакция деления, и триггера деления в ней нет. Свой «толчок» она получает от температуры в 1 000 000 градусов по Цельсию, генерируемой извне. Взрыв высвобождает нейтроны, не имеющие электрического заряда (следовательно, атомы их не подавляют) и разлетающиеся далеко и быстро, пока их не поглощает воздух.

Эти нейтроны проникают сквозь стены зданий, воду и тому подобное, но уничтожают только живую материю, оставляя технику в идеальном рабочем состоянии. На Токве была взорвана маленькая, тактического размера нейтронная бомба, хотя, по соображениям безопасности, она была изолирована, чтобы создать впечатление взрыва огромной водородной бомбы. В нейтронных бомбах не используются дорогие или редкие материалы, а значит, информацию о ней активно ищут как крупные державы, так и маленькие страны.

Рэдж Кавендиш

Я взглянул на фото цвета сепии Рэджа Кавендиша, сына Чарли. Он смотрел с высоты секретера в одной из тех больших, похожих на лодки пилоток, в которых у всех у нас был такой дурацкий вид. Я помню тот день, когда Рэдж получил эту пилотку. Он был высоким неуклюжим парнем с рыжими волосами, которые он приминал из сочувствия к более низкорослым представителям человеческой расы. Самый блестящий ученик шестого класса, Рэдж никогда не был идеальным, потому что «…существует такая вещь, как быть слишком мягким, Кавендиш, и это называется слабостью». Рэдж лишь чуть улыбался, особой разговорчивостью он не отличался. Поэтому, полагаю, мы и стали такими неразлучными друзьями… я был там самым говорливым… когда Рэдж находился со мной, ему не требовалось много говорить.

В деревне Рэдж чувствовал себя как дома, он знал о кучево-дождевых облаках и изобарах и мог за пятьдесят ярдов отличить певчего дрозда от дрозда-рябинника, что производит весьма сильное впечатление на человека, неспособного отличить сипуху от канюка. Рэдж знал о кротах и лисицах и латинские названия диких цветов. Рэдж примирился с жизнью в армии, он тихо делал все лучше всех остальных. Лидерский стиль Рэджа заключался в том, чтобы быть впереди в наиболее трудных и опасных ситуациях, и огневую мощь он использовал так же экономно, как и слова. Рэджа не требовалось обращать в сторонника ведения военных действий с использованием воздушно-десантных войск, он никогда не знал никаких других. Десантироваться из самолета в качестве увертюры к сражению было для него так же естественно, как для других солдат в другие времена отбеленные глиной бриджи, начищенное кремневое ружье и натертые черной смазкой патронные ящики.

Он стал полковым старшиной Кавендишем: одним из самых молодых ПС в британской армии в ходе Тунисской кампании, когда парашютная бригада использовалась в качестве пехоты. Именно здесь он получил прозвище «Прыгун».

Во время сражения вокруг Лонгстопа, обошедшегося дороже всего в той кампании, Рэдж находился в 15-центнеровом грузовике, который потерял управление, следуя в колонне автотранспорта, сошел с дороги и напоролся на мину. Немецкие саперы насажали вокруг больших мин много выпрыгивающих мин. Когда солдаты спрыгивали на землю, те взлетали высоко в воздух, взрывая свои контейнеры, набитые металлическими шариками. С рассветом Африканский корпус направил огонь минометов на вспышки и крики.

В Тунисе жарко даже в мае, а на высоте Лонгстоп-Хилл окопались обладатели тысячи зорких немецких глаз. Разрывы и хлопки гранат и мин катились по склонам, как и сладкий запах мертвой плоти. Большие черные сытые мухи вились и ждали мин фон Арнима, выслеживающих людей и превращавших их в падаль. Люди умирали весь день. Одни умерли очень быстро, другим потребовалась бесконечность, третьи погрузились в печаль невосприимчивости и достигли очень личной договоренности со смертью. Поморщиться, скорчиться или расправить затекшую ногу, взять галету, унять кровь, прибить дюжину мух на твоем веке, дотронуться до горячего металла твоего автомата — все это судорожно проделывали люди, прежде чем умереть.

— Мы зарылись в землю, как кроты, — сказал Рэдж.

Медленно, постепенно наступила ночь. Человек двигался, но не умирал. Поредевшая группа вытащила свои иссушенные тела из углублений, которые они выдавили в грязном песке, и потащилась прочь, не имея достаточно слюны, чтобы сплюнуть. Всем выжившим предстояло вернуться на свои позиции по минному полю. Удалось это только Рэджу и двум младшим капралам. Они получили повышение и увольнительную на 48 часов.

К июлю 1943 года в Рэдже произошла перемена. Его взгляд устремлялся поверх твоего плеча, и он слишком долго смотрел на землю. Рэдж пережил очень много боев. Он принимал участие в десантной высадке в Катании в июле того года. Из-за ошибки флота союзников их расстреляли в воздухе. Парашют в ту ночь ему не понадобился, его самолет «Дакота» разбился. Еще до наступления утра Рэдж получил два незначительных ранения, медаль «За безупречную службу» и подергивание мышцы у левого глаза. Той осенью его отправили в отпуск в Тунис. К тому времени он выглядел скорее на 40 лет, чем на 20, редко улыбался и весь отпуск писал письма ближайшим родственникам.

В час ночи в день D[41] Рэдж в полном снаряжении прыгнул в реку Див. По грудь в воде он провел пятьдесят солдат и офицера через болото и подлесок, ударами подгоняя самых медлительных. Теперь с ним было не слишком-то весело. Напряженный и раздражительный, он каждую свободную минуту отдавал посещениям родственников погибших. Я говорил ему, что никакой пользы это не приносит. У него развилось заикание, и координация оставляла желать лучшего.

— Не лезь не в свое дело, — ответил он, поэтому мы поехали навестить тех родственников.

Прыгун Кавендиш по-прежнему оставался в живых, солдаты по-прежнему тянули жребий, чтобы попасть в его самолет, в его операцию, в его «обойму». Прыгун, вот кто был Рэдж, понимаете? Прыгун всегда оставался в живых и, более того, приводил назад остальных, как в тот раз, когда принес с собой певчую птицу в почти расплющенной клетке. Они оба насвистывали.

Когда через несколько недель после окончания боев в Арнеме Рэдж и четверо других солдат-десантников переплыли на надувной лодке вермахта Нижний Рейн, было известно, что 1-я Воздушно-десантная дивизия потеряла 7605 солдат из состоявших в ней 10 тысяч. Казалось, Рэдж неуничтожим. Но нет. Грузовик с продуктами сбил Рэджа, когда он выходил из клуба «Монтгомери» в Брюсселе. Это случилось за четыре дня до победы.

Мне позвонил адъютант полка, в котором служил Рэдж. Что ему сказать отцу Рэджа? Передать все как есть? Сам он с трудом этому верил. Он сказал, что Рэдж был с ним, когда он в первый раз прыгал. В тот вечер я собирался в Лондон. И сказал, что сообщу его отцу.

Центры для содержания под стражей задержанных правонарушителей

В последний раз мы видели что-либо подобное в таких масштабах, когда министерство внутренних дел задержало всех иностранцев во время войны. Тогда их прибежищем стала «Олимпия»[42], прежде чем этих людей переправили на остров Мэн. Но тогда не было необходимости держать их отдельно друг от друга, а численность сдерживали, переводя в лагеря для интернированных. Эта работа была гораздо сложнее.

ТАП

Работа доктора Хольгера Хайдена, профессора гистологии из Готеберга, показала, что трикаяндаминопропен[43], вещество, получаемое путем манипуляций с молекулярной структурой серии химикалий, может изменить нервные клетки мозга и клеточные мембраны.

Количество жирного вещества и белка в нервных клетках увеличивается на 25 процентов.

Количество молекул РНК в клеточных мембранах уменьшается почти на 50 процентов.

Такая перемена вызывает функциональные изменения в этих важных веществах, что повышает внушаемость субъекта.

Кровавый круг

(роман)

Сюжет основывается на реальных исторических событиях.

Ключ

1. Разговор

2. Панацея

3. Воздух

4. Я

5. Пистолет

6. «Гиб»

7. Кратко

8. Дорога

9. Пистолет

10. Тип «U»

11. Подмога

12. Лягушка

13. Читать

14. Согласие

15. Одобрение

16. Счета

17. Сведения

18. Фадо

19. Краска

20. Недруг

21. Грех

22. Секс

23. Лодка

24. Пряжа

25. Да

26. Шарик

27. Все

28. Плата

29. Молитва

30. Просьба

31. Помощь

32. Старый

33. Намеки

34. Грубо

35. Охрана

36. Черное

37. Перечитать

38. Газ

39. Два «Д»

40. Зелья

41. Пленка

42. Причина

43. Секс

44. ООН

45. Глубоко

46. Жизнь

47. Отход

48. Песни

49. Эхо

50. Досье

51. Башмаки

52. Прибор

53. Бей

54. Да

55. Джем

56. Писк

57. Беспокойство

58. Наметка

Как было по правде, я знаю едва ли;

Скажу вам лишь то, что мне рассказали.

Скотт

Пожалуй, самое плохое для судна — это оказаться во время шторма подветренным бортом к берегу. Посему следует соблюдать следующее правило:

1. Никогда не допускать, чтобы ваше судно оказалось в таком положении…

Каллингэм. Искусство мореплавания. Наставление молодому моряку

ЦЕНТРАЛЬНАЯ РЕГИСТРАТУРА

Прилагаемый подлинный документ № 1 вк/649/1942 включен в личное досье Смита Генри.

НЕ ИЗВЛЕКАТЬ. НЕ КОПИРОВАТЬ. НЕ УНИЧТОЖАТЬ. НЕ ПЕРЕДАВАТЬ. НЕ ВЫЧЕРКИВАТЬ ССЫЛКИ В КАКОМ-ЛИБО ДРУГОМ ДОКУМЕНТЕ.

Этот документ требует — первоочередности изъятия из этого досье.

«Палата общин

Лондон

Воскресенье,

26 января 1941 г.

Дорогой Вальтер!

Я прошу тебя сжечь это сразу, как только прочтешь. Скажи К.И.Ф., что он должен поставлять с фабрики в Лионе все, что ты попросишь. Напомни ему, что жалованье последние десять месяцев ему платило не французское Сопротивление. Я хочу, чтобы трубы как можно скорее задымили снова, или я продам предприятие.

Не заинтересуются ли люди из вермахта приобретением завода? Если хочешь, я назначу тебя посредником на обычных условиях. Уверен, фабрика в свободной зоне Виши может оказаться полезной в свете «Списка узаконенной торговли с противником».

Я думаю, что обыватели здесь начинают понимать, куда дует ветер, и шумная бравада поутихла. Запомни мои слова: если ваши ребята действительно вступят в конфликт с Советами, мы, англичане, не станем долго раздумывать, как следует поступить.

Наш завод в Латвии после того, как его прибрали к рукам большевики, пропал, и я могу только радоваться, что планы по Буковине не осуществились.

Теперь создаю «Мозговой трест» (как они это называют) из моих единомышленников, и, когда страна наконец опомнится, мы сможем что-нибудь предпринять.

Ты прав относительно окружения Рузвельта; после того, как он благополучно засел на третий срок, приспешники станут разжигать злобную истерию среди здешних социалистов. Однако, как тебе известно, Рузвельт — это еще не вся Америка. И если твои люди не совершат какой-нибудь глупости (например, бросят бомбу на Нью-Йорк), только незначительное число американцев захочет взять в руки оружие при условии, что им придется отказаться от банковского счета!

Сожги это письмо!

Твой Генри».

Секретное досье № 2 СНЕГ ПОД ВОДОЙ

Глава 1

Сладкая беседа

Марракеш, вторник

Марракеш в точности такой, каким его описывают туристические справочники — древний город, огражденный стенами, окруженный оливковыми рощами и пальмовыми деревьями. За ним возвышаются Атласские горы, а городской базар у Джемаа-эль-Фна кишит фокусниками, танцовщиками, магами, рассказчиками, заклинателями змей и музыкантами. Марракеш — сказочный город, но во время этой поездки мне не привелось увидеть в нем ничего, кроме полного мухами номера отеля и непроницаемых лиц трех португальских политиков.

Мой отель находился в старом городе — Медине, на стенах комнаты, выкрашенных в коричневый и кремовый цвета, висели многочисленные таблички на французском языке с перечислением того, что я не должен делать. Из соседнего номера слышались звуки воды, капающей в ржавую ванну, и призывная песнь неутомимого сверчка. Сквозь окно, прикрытое сломанными ставнями, проникала музыка торгового арабского города.

Я снял галстук и повесил его на спинку стула. Мокрая рубашка холодила кожу на спине. По носу медленно поползла капля пота, задержалась на кончике и наконец шлепнулась на «Лист 128. Передача стерлинговых активов правительства Португалии, хранящихся в Соединенном Королевстве, мандатов и имущества правительству-преемнику».

Мы потягивали переслащенный мятный напиток, грызли миндаль, жевали пропитанные медом пирожные, и меня утешала мысль о том, что через двадцать четыре часа я снова буду в Лондоне. Может, Марракеш — это и спортивная площадка для миллионеров, но ни один уважающий себя миллионер не станет умирать здесь от жары летом.

Было десять минут пятого. Гул голосов ожившего города сливался с равномерным жужжанием мух. В переполненных кафе, ресторанах и борделях посетители могли уже только стоять; карманники трудились согласно расписанию.

— Хорошо, — сказал я, — как только британский посол в Лиссабоне убедится, что вы действительно контролируете положение в столице, получите тридцать процентов ваших стерлинговых активов.

Они согласились. Без восторга, но согласились. Эти революционеры всегда очень жестки в переговорах.

Глава 2

Старое решение

Лондон, четверг

Наша контора с труднопроизносимой аббревиатурой ВООС (П) занимала небольшое мрачноватое помещение на немытой стороне Шарлотт-стрит. Мой кабинет выглядел как иллюстрация Крукшенка к «Давиду Копперфильду», а в двери имелось отверстие в форме равнобедренного треугольника, которое делало ненужной внутреннюю телефонную связь.

Когда я вручил отчет о моих переговорах в Марракеше Доулишу, моему начальнику, он положил его на стол, будто закладной камень в фундамент Национального театра, и сказал:

— Министерство иностранных дел собирается предложить несколько новых идей, как продвинуть переговоры с португальской революционной партией.

— Чтобы мы их продвинули, — поправил его я.

— Правильное замечание, мой мальчик, — кивнул Доулиш, — ты разгадал их маленькую хитрость.

— Я по горло сыт замечательными идеями О'Брайена.

— Ну, эта лучше многих.

Доулиш, высокий седой чиновник с темными, глубоко посаженными глазами, всегда старался ублажить другие департаменты, когда они стремились переложить на нас какое-нибудь трудное или нелепое дело. Я же рассматривал каждое поручение с точки зрения тех людей, которым придется выполнять всю черновую работу. Именно таким представлялось мне и это дело, но Доулиш был моим начальником.

На маленьком антикварном столике, которые он привез с собой, когда его назначили руководить отделом, лежала пачка официальных бумаг с розовой ленточкой. Он быстро перелистал их.

— Португальское революционное движение… — начал Доулиш и сделал паузу.

— «Vos nao vedes», — подсказал я.

— Да, ВНВ. Это значит: «Они не видят», — не так ли?

— «Vos» — то же самое, что по-французски — «vous», — поправил я. — Это значит: «Вы не видите».

— Правильно, — согласился он. — Итак, это ВНВ хочет, чтобы министерство иностранных дел выдало им довольно крупную сумму вперед.

— Да, — подтвердил я. — Сложность заключается в том, как осуществить такие выплаты.

Доулиш задумался.

— А если бы мы сделали им подарок? — Я не ответил. Он продолжал: — У берегов Португалии затоплена подводная лодка, полная денег. Это фальшивая валюта, которую нацисты изготовили во время войны. Английские и американские бумажные деньги.

— Идея, значит, заключается в том, — уточнил я, — чтобы ребята из ВНВ достали деньги из затонувшей лодки и использовали их для финансирования своей революции.

— Не совсем так. — Доулиш потыкал спичкой тлеющие в трубке угольки. — Идея в том, чтобы мы достали для них деньги из затонувшей лодки.

— О нет. Вы, конечно, не согласились на такое! За что же тогда получает деньги разведывательный отдел министерства иностранных дел?[44]

— Да, я и сам иногда удивляюсь, — усмехнулся он, — но, думаю, что у министерства иностранных дел все же есть кое-какие проблемы.

— Не говорите мне о них, — ответил я, — а не то я зарыдаю!

Доулиш кивнул, снял очки и приложил свежий платок к глазам. За его спиной, на подоконнике, солнце листало пыльные бумаги.

На улице машина с сиреной выражала неудовольствие по поводу транспортного затора.

— ВНВ утверждают, что у берегов Португалии лежит затонувшая подводная лодка. — Доулиш никогда не говорил ничего, не нарисовав предварительно схему. На листе блокнота золотым пером он набросал маленькую лодку. — Это немецкая подводная лодка, направлявшаяся в Южную Америку в марте 1945 года. Она везла большую партию прекрасно изготовленной фальшивой валюты — банкноты по пять фунтов стерлингов, пятидесятидолларовые купюры и некоторое количество настоящих шведских денег. Груз предназначался для высших нацистских чинов, которые, конечно, предполагали скрыться. — Я промолчал. Доулиш протер глаза, и до меня донеслось, как машины за углом начали двигаться. — ВНВ хотят, чтобы мы помогли им заполучить эти деньги. Под словами «помочь получить» нужно понимать «подарить им». Так рассматривает ситуацию министерство иностранных дел и надеется таким способом поддержать смену власти, которую оно считает неизбежной, не втягиваясь слишком глубоко в сам процесс и не расходуя денег, понимаешь?

— Вы полагаете, что, пустив фальшивые американские доллары и подлинные шведские кроны на закупку пушек и финансирование своих политических афер, португальские революционеры не смогут использовать английские деньги, поскольку рисунок на пятифунтовых банкнотах изменился? — воскликнул я.

— Именно, — подтвердил Доулиш.

— Ну что же. Я — циник. А вы уже получили из исторического отдела военно-морского министерства какую-либо информацию — название лодки, карту расположения ее обломков и германские документы о погрузке?

— Пока еще нет, — опустил глаза Доулиш. — Но у меня есть подтверждение, что в этом районе в ходу много фальшивых пятерок. Они явно с этой лодки. Кроме того, ВНВ знают местного рыбака, который уверен, что может показать, где находится лодка.

— Пункт второй, — продолжил я. — Идея заключается в том, что мы организуем подрывную операцию в Португалии, где, с какой стороны ни смотри, царит диктатура. Само по себе это хитрое дело, но мы будем его выполнять в сотрудничестве или от имени группы граждан, открытая цель которых — сбросить правительство. Это, как вы говорите, вызовет у британского правительства меньше затруднений, чем помещение на счет означенных граждан нескольких сотен тысяч. — Доулиш состроил гримасу. — Хорошо, — закипал я, — но пусть у нас не будет ложных представлений относительно мотивов, которыми оно руководствуется. Это способ сэкономить деньги за счет некоторого риска, которому будем подвергаться мы.

Доулиш нетерпеливо заерзал в кресле:

— Конечно, ты знаешь, что эти старые фальшивые пятерки не являются законным платежным средством, но рисунок долларовых купюр не изменился…

— О, я улавливаю работу жадного умишки секретаря министерства финансов. Он собирается организовать революцию, но только так, чтобы ее финансировали американцы, потому что в мире слишком много фальшивых долларов. Но министерство финансов заблуждается.

Доулиш взглянул на меня пытливо и начал стучать карандашом по ежедневнику на столе. Похоже, что автомобиль с сиреной достиг почти Оксфорд-стрит.

— Ты так думаешь?

— Я просто знаю это, — ответил я. — Португальцы — крутые ребята. Они ездят повсюду и быстро избавятся от английской валюты. Тогда министерство финансов будет иметь бледный вид — оно получит много маленьких дипломатических протестов.

Мы молча сидели несколько минут. Доулиш рисовал под изображением лодки бурное море. Он повернул свое вращающееся кресло так, чтобы можно было смотреть в окно, выпятил нижнюю губу и постучал по ней карандашом. За это время он четыре раза произнес «Хм-м-м».

Наконец, повернувшись ко мне спиной, он заговорил:

— Шесть месяцев тому назад О'Брайен сказал, что знает сто пятьдесят человек — знатоков иностранной валюты и семерых, которые могут ответить на любые вопросы о ее циркулировании, но, чтобы пересылать ее или менять нелегально, он выбрал бы только тебя.

— Весьма польщен, — откланялся я спине начальника.

— Может быть, — произнес Доулиш, считавший талант к незаконным действиям сомнительным достоинством, — но у министерства финансов появится иная точка зрения, если они узнают, насколько ты настроен против их идеи.

— Не рассчитывайте на это, — успокоил его я. — Неужели министр финансов упустит возможность сэкономить миллион фунтов стерлингов? Геральдическая палата уже готовит ему за удачную операцию Гербовый шит.

Я оказался прав. Через десять дней пришла повестка, где мне предлагалось явиться в Легководолазную школу военно-морского флота (Курсы неглубокого погружения № 549) на корабль «Вернон». Министр финансов, который имеет дело непосредственно с премьер-министром и поручает казначейству выполнять решения правительства, получит титул графа, а я свидетельство военно-морского министерства об окончании курсов неглубокого погружения.

Когда я пожаловался, Доулиш сказал:

— Но ты — единственный достойный. — Он начертал цифру «I» в своем блокноте и изрек: — Первое, Лиссабон, 1940, много связей, знаешь чуть-чуть язык. Второе, — он написал цифру «2», — ты специалист в вопросах валюты, и, третье, — он написал «3», — ты первый, у кого был контакт с ВНВ в Марокко в прошлом месяце.

— Но неужели мне надо идти на эти лягушачьи курсы? — взмолился я. — Там сыро и холодно и занятия проводятся рано утром.

— Физический комфорт, мой мальчик, всего лишь состояние ума. Это подготовит тебя к борьбе. Кроме того, — Доулиш доверительно наклонился вперед, — ты будешь командовать. И, понимаешь, тебе же не захочется, чтобы эти бездельники ныряли впустую.

Затем Доулиш издал своеобразный полифонический звук, сначала высокий, потом гортанный, и туча табачного пепла разлетелась по комнате. Я недоверчиво взглянул на него — мой начальник смеялся.

Глава 3

Объект «Вернон-С»

В квадрате А-3 недалеко от Кохема есть место, где взору внезапно открывается вся гавань Портсмута. Поверхность залива — большой серый треугольник с вершиной, обращенной к Соленту. По сторонам его — острые зазубренные края доков, дамб и песчаных отмелей для высадки на берег. Все это окружает бесцветную воду.

Когда я прибыл в шесть часов сорок пять минут утра в А-3 Кингстон-Вейл, низкие облака затянули небо и моросил мелкий, пронизывающий дождик. Я миновал толпы фабричных рабочих и докеров, въехал в красные кирпичные ворота объекта «Вернон-С» и припарковал машину. Старшина в блестящем черном дождевике стоял у входа, а перед ним, сгрудившись, сидело, держа руки в карманах, полдюжины моряков в обвисших мокрых плащах. Вахтенному поступил сигнал. Я постучался. Молодой старшина поднял голову от стола, на котором лежали разобранные части велосипедного звонка.

— Чем могу быть полезен, сэр?

Я ответил.

— Отдел инструктирования ныряльщиков? Курсы 549? — спросил он.

— Да — кивнул я.

Он с сомнением осмотрел мой гражданский плащ. Прозвучал один удар колокола. Высокий бездельник с одной нашивкой обменял мне на сигарету «Голуаз» полчашки темно-коричневого чая, и я согрел руки о стенки эмалированной кружки. Я предвидел, что все будет происходить спозаранку. Так оно и вышло. И в течение целой недели!

Глава 4

«Хвост»

Несколько тяжелых грузовиков, дымивших в Хорндине, резкий проливной дождь над Хиндхэдом и, наконец, трава, зеленая, как крем-де-мент, и яркое солнце, когда я свернул на боковую дорогу в Гилдфорд. Взглянув в зеркало заднего вида, я настроил радиоприемник на третий канал Франции.

Мост Путни и дальше — на Кингс-роуд, покрытую льдом и глубоко промерзшую.

Лысые мужчины в свитерах с круглыми воротниками, девчонки с накрученными волосами, в штанах, не оставляющих места для воображения.

Налево, вверх на Бефорт-стрит мимо кинотеатра «Форум» и дальше на Глочестер-роуд. Мужчины в грязных шоферских перчатках и чистые экземпляры «Автоспорта», домохозяйки, отягощенные шиллингами для ненасытных газовых счетчиков. Снова налево, на Кромвель-роуд-Клируэй. Теперь я не сомневался. Черный автомобиль «Англия» следовал за мной.

Я снова свернул и остановился у телефонной будки. Пока искал трехпенсовую монету, «Англия» медленно проехала мимо. Я следил краем глаза, пока она остановилась примерно в семидесяти ярдах на улице с односторонним движением, потом быстро сел в машину и завернул за угол, снова выехав на Кромвель-роуд. Интересно посмотреть, что они сделают?

Я ехал дальше вдоль викторианских террас, за которыми ютились некрашеные ночлежки, эти отдаленные колонии одиночества, притворявшиеся одной большой империей.

Я остановился. Извлек из-под переднего сиденья бинокль сорок на сорок, который всегда держал там, завернул его в газету «Стейтсмен», запер машину и направился в квартиру Джин.

Дом номер 23 украшали персиковые занавески, и он представлял собой лабиринт из коридоров, по которым гулял сквозняк, проникая под плохо пригнанные двери. Я вошел.

Вентиляторный обогреватель создавал жужжащий фон, а Джин гремела на кухне, ставя большой кофейник. Я смотрел на нее из дверей кухни. На ней был темно-коричневый шерстяной костюм; загар ее еще не сошел, а по сторонам низкого лба свисали все еще золотые, выцветшие на летнем солнце волосы. Она подняла глаза — спокойно, ясно и тихо, как три четверти таблетки нембутала.

— Ну что, навел порядок на флоте? — улыбнулась она.

— Ты заставляешь меня быть прагматиком.

— А разве это не так? — Она разлила кофе в большие коричневые чашки. — За тобой здесь следили, ты знаешь?

— Не думаю, — возразил я спокойно.

— Не говори глупостей! — рассердилась Джин.

— А что?

— Ты прекрасно знаешь. Оставь этот свой тон Оресто Пинто, ты говоришь так, чтобы получить от меня побольше информации.

— Ну хорошо, хорошо. Расслабься.

— Не хочешь, не говори…

— За мной следовала черная «Англия» БГТ 803, скорее всего от самого Портсмута и точно от Хиндхэда. Я не имею представления о том, кто это. Может, компания «Электролюкс»?

— Расплатись с ними, — сказала Джин. Она стояла довольно далеко от окна, продолжая при этом смотреть на улицу.

— Они могут быть и от компании, поставляющей холодильники. Один из них держал в руке палочку для льда.

— Очень смешно!

— У тебя обширный круг друзей. Джентльмены на той стороне улицы имеют «Бристоль-407». Довольно шикарная машина.

— Ты, конечно, шутишь?

— Подойди и посмотри, дитя Нептуна.

Я подошел к окну. Там стоял «Бристоль-407» ярко-синего цвета, весьма запыленный, по-видимому совершивший быструю поездку по А-3. Он был нелепо припаркован посреди тесно прижавшихся друг к другу автомобилей. На тротуаре стоял высокий человек в плоской кепке с козырьком и коротком экстравагантном пальто, похожий на обеспеченного букмекера. Я настроил свой цейсовский бинокль и внимательно осмотрел мужчин и их автомобиль.

— Судя по их финансовым возможностям — я имею в виду «Бристоль-407», — они не работают ни в одном из известных нам департаментов.

— Уж не завидуешь ли ты? — спросила Джин, беря бинокль и рассматривая моих будущих компаньонов.

— Да, — сказал я.

— Но ты ведь не присоединился бы к врагам демократии и не стал угрожать существованию свободного западного капиталистического общества за «Бристоль-407», не так ли?

— Смотря какого цвета!

Джин выглянула в высокое узкое окно.

— Он снова садится в машину. Они хотят припарковаться у дома номер 26. — Она повернулась ко мне. — Как ты думаешь, это спецотдел?

— Нет, только полицейские из центрального Вест-Энда имеют большие машины.

— Так ты уверен, что это «друзья»?[45]

— Нет, человека в таком пальто не пропустили бы через парадный вход министерства иностранных дел.

Джин положила полевой бинокль и молча разлила кофе.

— Продолжай, — кивнул я. — Существует еще очень много служб безопасности.

Джин передала мне большую чашку черного кофе. Я понюхал.

— Это кофе континентального изготовления?

— Ты ведь любишь континентальный, да?

— Иногда.

— Что ты собираешься делать?

— Я выпью его.

— Я об этих людях.

— Выясню, кто они такие.

— Каким образом? — спросила Джин.

— А вот так. Я поднимусь наверх, пролезу по крыше, найду застекленный люк и спущусь через него вниз. Ты тем временем наденешь мой плащ и будешь ходить мимо окна, чтобы они видели тебя и думали, что это — я. Через некоторое время, скажем через двадцать минут, ты выйдешь и заведешь мой «Воксхолл-В». Они будут вынуждены вывести свой «Бристоль», чтобы поймать мою машину до того, как она исчезнет из виду. Поняла?

— Да, — ответила Джин, очень медленно и неуверенно.

— К этому времени я буду у ворот, скажем, дома номер 29. Когда их машина двинется, я возьму картофелину, которую выну сейчас из твоей корзины с овощами, и, забежав вперед, нагнувшись очень низко, воткну эту сырую неочищенную картофелину в их выхлопную трубу и буду держать ее там. Это дело лишь нескольких мгновений, пока давление станет достаточно сильным, чтобы сорвать крышку цилиндра с оглушительным треском. — Джин рассмеялась. — И они окажутся со сломанной машиной, дорогой машиной. В это время дня на Глочестер-роуд они ни за что не поймают такси, и им придется попросить, чтобы их подбросил «воксхолл», отопление в котором будет работать уже достаточно долго, чтобы в машине стало тепло и уютно. По пути туда, куда они захотят ехать, я скажу, заметь, совершенно небрежно: «Что вы, ребята, делали в этом лесном уголке в субботний полдень?» И, так или иначе, я скоро выясню, на кого они работают.

— Да, это морское заведение неважно повлияло на тебя, — заключила Джин.

Я набрал номер своего связного. Пульт ответил. Я прикрыл трубку рукой и спросил Джин:

— Какой код для этой субботы?

— Что бы ты без меня делал? — ответила она из кухни.

— Не придирайся, девочка. Я уже неделю не посещал офис.

— Лелеять, — сказала Джин.

— Лелеять, — повторил я оператору пульта, и он соединил меня с дежурным офицером.

— Колокольчик слушает.

— Колокольчик, лелеять, — назвал я пароль.

— Да, — ответил Колокольчик. До меня донеслось, как щелкнула записывающая аппаратура, включенная в сеть. — Слушаю.

— За мной «хвост». Есть что-нибудь в недельной сводке?

Колокольчик отправился взглянуть записи за неделю, которые содержали сведения, поступавшие из объединенного разведывательного управления министерства обороны. Потом большие тяжелые башмаки Колокольчика протопали назад к пульту.

— Ни хрена, старик.

— Сделай мне одолжение, Колокольчик.

— Все, что скажешь, старик.

— Ты мог бы оставить кого-нибудь вместо себя и кое-что для меня выполнить?

— Конечно, старик, с удовольствием.

— Я бы не стал беспокоить тебя в субботу, если бы это не было важно.

— Конечно, старик, я знаю.

— Поднимись на третий этаж к миссис Уэлч, УЭЛЧ, и скажи ей, что тебе нужно одно из досье клиринговой палаты ОИС[46]. Любое. Лучше пусть это будет досье, которое у нас уже есть. Понял?

— Доходит, старик.

— Попроси у нее какое-нибудь досье, которое у нас уже есть, и она скажет, что мы его уже брали. И покажет тебе регистрационный журнал. Если она не предложит тебе это сама, устрой скандал и потребуй, чтобы показала. Внимательно просмотри все подписи в правой колонке. Меня интересует, кто брал досье 20 ВООС (П)287?

— Это одно из наших персональных досье, — заметил Колокольчик.

— Точнее — мое. — Если я буду знать, кто просматривал недавно мое досье, мне будет легче представить себе, кто за мной следит.

— Правильно, — согласился Колокольчик.

— И, Колокольчик, — добавил я, — проверь-ка быстро регистрационные номера двух машин: черной «Англии» и «Бристоль-407». — Я подождал, пока Колокольчик повторил номера. — Спасибо, Колокольчик, и позвони мне к Джин.

— Хорошо, — ответил он.

Джин налила мне третью чашку кофе и испекла несколько оладий с сахаром и сметаной.

— Тебе не кажется, что ты поступаешь неосторожно, говоря по открытой линии? Называешь КП ОИС, номера досье…

— Если подслушивает тот, кто в этом не замешан, ему будет непонятно, а если тот, кто замешан, то ему все объяснили на площади Дзержинского.

— Пока ты говорил по телефону, подъехала твоя черная «Англия».

Я подошел к окну. На дороге стояли и разговаривали четверо мужчин. Вскоре двое из них сели в «Бристоль» и уехали, а «Англия» осталась на месте.

Джин и я провели тихий субботний вечер. Она вымыла голову, а я сварил много кофе и прочитал приложение к «Обсервер». По телевизору говорили: «Военная партия Блэкфута не стала бы использовать медицинскую сестру, Бетси…» — и в этот момент зазвонил телефон.

— Это был начальник службы военно-морской разведки? — спросил я еще до того, как он раскрыл рот.

— Блими, — сказал Колокольчик. — Откуда ты узнал?

— Я подумал, что начальник службы военно-морской разведки захочет проверить гражданское лицо, прежде чем допустить его в свою школу ныряльщиков.

— Здорово соображаешь, старик, — усмехнулся Колокольчик. — Центральная регистратура[47] и КП ОИС обе выдавали твое досье начальнику разведки первого сентября.

— А что с машинами, Колокольчик?

— «Англия» принадлежит некоему Батчеру, его инициалы А.Х. а «Бристоль» — министру кабинета Смиту. Знаешь их?

— Я слышал эти имена раньше. Может быть, ты составишь на обоих справку С6 и оставишь ее запертой в «ящике»?

— О'кей! — пообещал Колокольчик и повесил трубку.

— Что он сказал? — спросила Джин.

— Я езжу на дробовике под открытым небом, — ответил я. Джин вздохнула и продолжала красить ногти в ярко-оранжевый цвет. Наконец я «раскололся»:

— Машины принадлежат министру кабинета по имени Генри Смит и маленькому жулику по имени Батчер, который выполняет мелкую работу по коммерческому шпионажу по системе «соблазнение секретарш».

— Какая милая система, — заметила Джин.

— Ты не помнишь Батчера? Мое досье, кстати, было выдано начальнику разведки первого сентября.

— Батчер? — задумалась Джин. — Знакомое имя. Батчер… — Она покрасила следующий ноготь. — Ну конечно! Отчет о таянии льда! — воскликнула она внезапно.

Какая же у нее память! Батчер продал нам устаревший отчет германской лаборатории, в котором описывалась машина для таяния льда, работающая с поразительной скоростью.

— Что ты помнишь об этом отчете? — спросил я Джин.

— Я не совсем разобралась, — ответила она, — но, грубо говоря, идея заключалась в том, что путем восстановления молекулярной структуры льда его можно мгновенно превратить снова в воду. И наоборот. Нечто подобное военно-морской флот применяет на подводных лодках. Эти лодки должны находить отверстия в глыбах льда прежде, чем расстреливать их.

В течение минуты она держала руку вытянутой и рассматривала свои оранжевые ногти.

— Да, — сказал я, — выходит, отчет Батчера пригодился флоту. Вот какая тут связь. Я просто гений!

— Почему это ты гений? — спросила Джин.

— Потому, что у меня такой секретарь, как ты!

Джин послала мне воздушный поцелуй.

— А мистер Смит — министр кабинета? — спросила она.

— Он просто одолжил свой автомобиль, — предположил я, но не был в этом уверен. Я взглянул на Джин и погасил сигарету.

— Не надо, — остановила меня Джин, — у меня еще не высохли ногти!

Глава 5

Не игрушка

Две недели, которые я провел в Портсмуте, пролетели быстро, и я вернулся домой с маленьким удостоверением мелководного ныряльщика, выданным военно-морским министерством. Теперь осталось только повесить его в рамку на стену. Я приобрел также начинающуюся пневмонию, хотя Джин утверждала, что это просто горловая простуда.

Весь понедельник я провел в постели. Во вторник, холодным сентябрьским утром, как бы предупреждавшим, что приближается зима, поступило уведомление из военно-морского министерства, где мне предписывалось принять из школы подводное снаряжение, а также возлагались на меня связанные с этим расходы. С той же почтой пришел счет за ремонт холодильника и последнее напоминание о квартирной плате. Бреясь, я порезал подбородок, кровь лила вовсю. Переодев рубашку, я отправился на Шарлотт-стрит, где застал Доулиша в сильнейшем раздражении, потому что из-за меня он опаздывал на главную конференцию разведки, которая проводится в первый вторник каждого месяца в странной квадратной комнате главного разведывательного управления.

Словом, день выдался ужасный, а он ведь практически еще не начался. Доулиш изложил весь вздор о моем новом назначении, повторил шифр радиокода и подчеркнул важность первоочередной связи с ним.

— Я убедил их дать тебе полномочия постоянного заместителя секретаря, так что не урони своего звания. Поддерживай связь с Макафи[48] или посольством в Лиссабоне. Ты помнишь, в позапрошлом году они клялись, что никогда не дадут нам снова поста выше помощника секретаря?

— Большое дело, — возразил я, глядя на газету, лежавшую на его столе. — Постоянный заместитель секретаря! И притом они отправляют меня ночным рейсом на туристическом самолете!

— Это все, что мы могли достать, — увещевал Доулиш. — Не придирайся к классу, мой мальчик, нельзя же было потребовать высадить какого-нибудь незадачливого налогоплательщика! Ты увидишь во всем блеске Гибралтар, будешь пить белое вино и… что там еще делают солдаты?

— Хорошо, — мрачно произнес я простуженным голосом, — но вам не следует так уж веселиться по этому поводу!

Доулиш перевернул страницу газеты «Оружие», лежавшей на столе. Я не дал ему прочесть статью до конца.

— Они повесили на меня лично стоимость принадлежащего военно-морскому министерству снаряжения на сумму в две тысячи фунтов стерлингов.

— Служба безопасности, старик, не хочет, чтобы эти помешанные на карьере люди из военно-морского министерства знали все наши маленькие секреты.

Я кивнул.

— Смотрите, — предупредил я с некоторым элементом злорадства, — если я беру из арсенала военно-морского министерства пистолет, мне требуется ваша подпись.

Последовало длительное молчание. Доулиш прищурился.

— Пистолет? — спросил он. — Ты что, свихнулся?

— Впадаю в детство, — ответил я.

— Действительно, — съязвил Доулиш, — это гадкие, шумные, опасные игрушки. Как я буду чувствовать себя, если ты вдруг сунешь палец или что-нибудь еще в механизм!

Я молча взял билет на самолет, инвентарную ведомость на подводное снаряжение и пошел к двери.

— Вест-Лондон, девять часов сорок минут, — бросил мне вдогонку Доулиш. — Постарайся, чтобы отчет по плану Страттона был готов до твоего отъезда. — Он снял очки и начал тщательно их протирать. — У тебя ведь есть свой пистолет, о котором, как предполагается, я не знаю. Не бери его с собой, будь хорошим мальчиком.

— Ни в коем случае. Боеприпасы мне не по карману.

* * *

В этот день я закончил свой отчет для кабинета министров по плану Страттона. План предусматривал создание для Лондона новой сети информаторов. Их следовало привлечь из операторов телефонной и кабельной связи или телексов, а также из инженеров-ремонтников, работающих в различных отделах иностранных посольств. Я предлагал создать агентства по трудоустройству за границей, которые занимались бы подбором, специалистов такого профиля. Помимо изложения новой идеи, мой отчет содержал описание оперативной части — планирование, связь, «обрывы»[49], «почтовые ящики»[50], систему контроля[51] и, что важнее всего для кабинета, предполагаемые расходы.

Джин закончила печатать отчет в восемь тридцать вечера. Я запер его в стальной «ящик доставки», включил инфракрасную систему защиты и установил телефон в положение «запись».

За соседней дверью находился наш собственный специальный телефонный аппарат «Привидение», который мог использоваться как правительственная связь. Тот, кто набрал наш номер даже по ошибке, через полминуты слышал сигнал вызова; ночной оператор беседовал с тем, кто звонил, и только после этого раздавался звонок нашего телефона.

В этом были свои преимущества: я, например, мог набрать номер «Привидения» с любого телефона, и оператор связал бы меня с кем угодно в мире, не привлекая внимания.

Джин убрала ленты пишущей машинки в сейф. Мы пожелали спокойной ночи Джону — ночному дежурному, и я положил билет на самолет БЕА — 062 в карман пальто.

Джин рассказала мне, что приобрела для своей квартиры ковер, и обещала приготовить к моему приезду обед. Я попросил ее не оставлять отчет по плану Страттона у О'Брайена и подсказал ей три способа, как избежать этого, извинившись перед ним. Она попросила поискать в Испании для нее зеленый замшевый пиджак тридцать шестого размера.

Глава 6

Гибралтар

Автобус аэропорта протискивался сквозь скопление машин, натриевые лампы освещали путь к зданию вокзала. Замерзшие пассажиры держали в руках свои пятишиллинговые билеты, а один или два из них пытались читать газеты при мутном свете. Сверкающие огнями автомобили с раскачивающимися на лобовых стеклах игрушками проскакивали мимо. За машинами следовали призрачные тени из белых брызг.

В здании аэропорта все оказалось закрыто, и в целях экономии половина электрического освещения выключена. А ведь мы заплатили за него в аэропорту налог! Длинная узкая очередь пассажиров медленно проползала таможню, расположенную в центре зала. Иммиграционные служащие, с беспристрастной неприязнью к иностранцам, сравнивали лица с фотографиями в паспортах. Блондинка с размазанной косметикой исполняла для нас с помощью шариковой ручки веселую мелодию на своих зубах. Затем нас запечатали в большом алюминиевом брюхе самолета.

В первом ряду салона сидел коренастый человек в пластмассовом дождевике. Его красное лицо показалось мне знакомым, и я попытался вспомнить, в какой связи? Он громко возмущался плохим кондиционированием воздуха в самолете.

Вокруг нас аэропорт поблескивал цветными огнями и знаками. В салоне те, кто посильнее, боролись за места у окон и завоевывали их. Лежали наготове пакеты для тех, кому могло стать плохо; на температурном табло стрелка стояла на отметке «жарко». Стартеры включились, освещение из-за этого стало вдвое слабее, начали проворачиваться лопасти пропеллера. Большие двигатели разогнали влажный воздух, взревели и подняли нас в черное пространство ночи.

Включился автопилот; белые пластиковые чашечки плясали и содрогались на маленьком откидном столике перед моим креслом, толкая и роняя пластмассовые ложки и большие, завернутые в бумагу куски сахара.

Я видел спину коренастого мужчины. Он что-то кричал. Пытаясь вспомнить всех, кто имел отношение к картотеке материалов по таянию льда, я подумал: а проверил ли Доулиш этого человека?

Высота восемь тысяч футов. Под нами зеленые вены улиц, освещенных в ночи неоновыми лучами. Затем только темное море.

Тонкие сырые ломтики хлеба беспомощно цеплялись за столик. Я съел один. В знак поощрения стюард налил горячего кофе из нагретого металлического кофейника. Плеяда огней смешивалась с льдинками звезд, разбросанных в пещерах неба.

Я дремал, пока не раздался звук «плонк-плонк» — шасси коснулись земли. Лампы в салоне зажглись в полную мощность, заставляя пассажиров открыть сонные глаза. Пока самолет приземлялся и подруливал к стоянке, возбужденные туристы хватали прошлогодние соломенные шляпы и бросались к выходу.

— Доброй ночи, сэр, спасибо, доброй ночи, сэр, спасибо, доброй ночи, сэр, спасибо. — Этими словами стюардесса провожала всех выходивших пассажиров.

Коренастый человек протолкался через весь самолет и подошел ко мне.

— Вы номер двадцать четыре? — крикнул он.

— Что? — нервно спросил я.

— Вы номер двадцать четыре. Я никогда не забываю лиц.

— Кто вы?

Его лицо сморщилось в разочарованной улыбке.

— Вы меня знаете, — прокричал он. — Вы живете в квартире номер двадцать четыре, а я — Чарли, молочник.

— О да, — пробормотал я. Это был молочник с глухой лошадью. — Отдыхай хорошо, Чарли! Когда вернешься, мы все уладим.

«Машины на Коста-дель-Соль», — сообщили из громкоговорителя.

Таможенники и иммиграционные чиновники сонно кивнули и поставили в паспорте штамп: «Тридцать дней».

Я опять увидел квадратную, плотную спину англичанина, пробивавшегося к автобусам на Коста-дель-Соль.

— Добро пожаловать в Гибралтар, — приветствовал меня Джо Макинтош, наш человек в Иберии.

Глава 7

Краткая беседа

По почти пустым улицам Джо повез меня в гостиницу для семейных морских офицеров. Было три часа сорок пять минут утра. Мы ехали по Еуропа-роуд, мимо военного госпиталя. На набережной два офицера, агонизируя, выташнивали свой путь к пристани, а третий сидел на тротуаре возле отеля «Куин».

— Кровь, рвота и алкоголь — вот что следовало бы изобразить на мундирах военных, — поморщился я, обращаясь к Джо.

— Так почти везде, — ответил он кисло.

После того как мы выпили по рюмке, Джо обещал приехать снова утром прежде, чем отправится дальше. Я лег спать.

Мы позавтракали в столовой, и вода не показалась мне такой соленой, как я запомнил ее. Джо уточнил некоторые детали.

— Об этих фальшивках я слышал уже несколько лет тому назад; время от времени их выносит море.

Я кивнул. Джо набросал маленькую карту. Он открыл бумажник и вынул листок, вырванный из школьной тетради. На нем изображался некий намек на юго-западную часть Иберийского полуострова. Гибралтарский пролив находился в нижнем правом углу, а Лиссабон — наверху слева. Вдоль побережья тянулись мелкие крестики, нарисованные чернильным карандашом. Стокилометровая дорога между Сагришем и Фару извивалась вдоль залива. Маленькие пометки Джо напоминали пузырьки, образующие кривую линию.

Джо начал рассказывать мне о проведенной им подготовке.

— Самый близкий от затонувшей лодки город — Албуфейра, вот здесь…

Джо не очень сильно изменился с тех пор, когда он, высокий мускулистый лейтенант разведки, прибыл в Лиссабон в качестве моего помощника в 1942 году.

— …Вот список всех подводных лодок, потерпевших крушение между Сагришем и Уэльвой и… — Много молодых разведчиков стремившихся за неделю поставить на колени Ось появлялось в Лиссабоне в 1941–1942 годах. Большинство из них пало жертвой простейших ловушек, расставленных службой безопасности, или они вступали в перебранку с немцами в кафе. Такое было время: мы вылавливали их новичков, а они — наших.

Старики же, те, кто удержался там более трех месяцев, обменивались со своими противниками, выполнявшими такую же миссию, сардоническими улыбками над чашечками черного кофе… — …и я использовал итальянского гражданского подводника, с которым работал раньше. Сейчас он, пожалуй, лучший водолаз в Европе. Если ты проведешь эту ночь в городе, который я здесь пометил, то позвоню ему и попрошу встретиться там с тобой. Пароль: «Беседа». Я поеду другим путем.

Сквозь прозрачный воздух, за залитыми солнцем водами пролива, я видел вершину горы Ако на территории Северной Африки.

— Джо, что тебе сказали об этой операции? — спросил я.

Он медленно вынул из кармана пачку сигарет, взял одну и предложил закурить мне.

— Нет, спасибо, — отказался я.

Он закурил сигарету и спрятал спички. Руки его двигались очень медленно, но я знал, что мозг его действует подобно молнии.

— Ты знаешь эту Рэн, с довольно большой?.. — начал он.

— Знаю.

— Она клерк, шифровальщик. Недавно я болтал с ней и заметил на всех депешах, которые посылал в Лондон последние два месяца, в углу пометку — «Би-Экс-Джи». Я никогда не слыхал о таких порядках и спросил ее, что это означает? — Он затянулся сигаретой. — Они направляют копии всех наших сообщений кому-то в Лондоне, по-видимому для анализа.

— Кому? — спросил я.

— Видишь ли, она всего лишь клерк, — пожал плечами Джо. — Их пересылает офицер, которому поручено сигнализировать, но она…

— Продолжай!

— Она не уверена…

— Итак, она не уверена…

— Но она думает, что это направляется для сведения кому-то в палате общин.

Я попросил еще кофе, и официантка, испанка, принесла нам большой кофейник.

— Выпей еще кофе, — предложил я, — и расслабься. Все уладится.

Он застенчиво улыбнулся.

— Я хотел рассказать тебе, — начал он, — но это звучит так неправдоподобно.

Мы отправились в компанию «Андалузские автомобили» в Сити-Мил-Лейн, чтобы взять «Воксхолл-Виктор» для меня и «симку» для Джо. Он выехал в Албуфейру и должен был приехать туда к вечеру. Я собирался посетить еще кое-какие места в Гибралтаре, и моя поездка состояла из двух этапов.

Это был все тот же убогий город, запомнившийся мне со времен войны. Большие, похожие на казармы бары, откуда давно уже вынесли все, что можно вынести, и сломали все, что ломается. Звуки аккордеонов, пьяное пение, военные полицейские с красными шеями, распугивавшие толстых солдат, тонкогубые жены военных, лавировавшие среди расположенных на освещенных ярким солнцем тротуарах лавок жадных индусов… Один судовой врач сказал мне как-то, что секрет удовольствия от посещения Гибралтара заключается в том, чтобы суметь не сойти на берег.

Глава 8

Игра в угадайку

Среда, утро

В конце главной улицы Гибралтара — Испания. Пограничники в серой форме кивнули, проверили транзисторные приемники и часы, снова кинули. Я проехал несколько ярдов по нейтральной земле, потом миновал второй контрольный пост. Дорога вилась вдоль залива Альхесирас. Если посмотреть через залив, можно увидеть весь Гибралтар, распростершийся как кусок засохшего сыра от высот, откуда обезьяны глазеют на аэропорт, до юга, где Понта-де-Еуропа впадает в море.

После Альхесираса дорога поползла вверх. Сначала она была сухой, как подгоревший кусок хлеба, но скоро белые кучевые облака начали усаживаться маленькими стайками прямо на асфальт, попадая под колеса машины. Налево, как брошенная после пикника смятая консервная банка, торчала вершина утеса. Дорога снова пошла вниз и вдоль залива на север. Было три часа дня. Голубое небо напомнило мне диптих Уилтона, а теплый воздух выгонял остатки смога из моих легких.

Снабжаемый из Севильи, Лос-Паласьос представлял собой большую деревню, которая могла бы считаться городом, если бы ее жители раскошелились и вымостили улицы. Когда я въехал в деревню, электрические лампы, горевшие вполнакала, пялились своими рыбьими глазами в сумерках.

Перед одним кафе стоял новенький «Фиат-1400». На темной двери длинными буквами было вырезано имя — Эль Десембарко. Я притормозил. Большой дизельный грузовик последовал за мной, когда я съехал с дороги. Грузовик припарковался там же, и водитель вместе со своим сменщиком вошел внутрь. Я запер машину и последовал за ними.

В просторной, похожей на сарай комнате находилось около тридцати посетителей. Над стойкой висели копченые свиные окорока, в обширной витрине стояли бутылки. Большие зеркала в золоченых рамах, размещенные по стенам, забавно искажали отражения людей. Сверкавшая машина для варки кофе — «Эспрессо» — ревела и стучала. Мальчишки с влажными бледными лицами, сновавшие между гигантскими бочками, останавливались только для того, чтобы жестами отчаяния выжать свои фартуки и жалобно выкрикнуть названия блюд заказа на кухню, произнося слова на пробивавшемся сквозь клубы дыма и шум разговоров языке официантов. Стоимость блюд записывалась и подсчитывалась на большой черной доске.

Я приготовился к беседе.

— Тарелку креветок!

И официант принес мне бутылку пива, стакан и маленькую овальную тарелку свежесваренных креветок, влажных и восхитительных. Я спросил его о комнатах. Он стащил через голову свой белый фартук и повесил его на крючок под календарем с фотографией Джейн Менсфилд. Мне не хотелось думать о том, что рекламируется в этом календаре. Мальчик вывел меня через заднюю дверь. Справа я видел пламя в кухонной печи и улавливал пикантный запах испанского оливкового масла. Стало уже почти совсем темно.

За домом находился песчаный двор, частично укрытый бамбуковым навесом, с которого свисали поржавевшие неоновые лампы. С одной стороны двора каменный застекленный коридор вел к маленьким, как клетки, комнаткам. Я договорился о ночлеге, о скутере «Ламбетта» и вошел в помещение. В комнате стояли железная кровать с чистыми хрустящими простынями, стол и шкафчик для ночного горшка.

— Двадцать пять песет за сутки, — предупредил официант.

Цена устраивала меня. Я бросил сумку, протянул официанту сигарету «Голуаз», дал ему прикурить, закурил сам и вернулся в шумный ресторан.

Официанты, как только могли быстро, подавали вино, кофе, шерри и пиво, выплескивая содовую в стакан с расстояния в два фута, бросали на столы тарелочки с копченой свининой, солеными бисквитами или креветками, спорили с пьяными, одновременно ловко и любезно обслуживая трезвых. Гул голосов разбивался о стропила потолка и отдавался эхом.

Пока ел рыбный суп и омлет, я все время ждал, что ко мне подойдут. Я спросил, кому принадлежит новый автомобиль, стоящий перед домом. Хозяину. Я попросил еще креветок и наблюдал за водителем автобуса, который обогнал меня, сделав ловкий трюк.

В десять тридцать я вышел на улицу. Три человека в комбинезонах сидели на голой земле и пили из фляги красное вино, двое босоногих мальчишек бросались камнями в большой дизельный грузовик, и несколько человек тихо обсуждали рыночные цены на использованные велосипедные покрышки.

Я открыл дверцу автомобиля, чтобы достать свой «смит-и-вессон» 38-го калибра, производящий бесшумно шесть выстрелов, с ручкой из мощного магнита. Я вытащил револьвер, завернул вместе с автомобильными документами и вернулся в свою комнату. На моей сумке по-прежнему лежала обгоревшая спичка, которую я оставил там специально. Однако прежде, чем лечь спать, я все же открыл дверцу маленького шкафчика и сунул свою пушку под ночной горшок.

Глава 9

Я сижу на этом

В четверг во дворе, где я завтракал, солнце палило вовсю. Вокруг колодца в горшках стояли герани, и розовые конволвулосы вились вверх по бамбуковому навесу. Полускрытый сушившимся бельем большой рекламный щит «Кока-колы», выгоревший до бледно-розового цвета, церковная башня, откуда раздались девять глухих ударов колокола, — все казалось игрушечным.

— Друг мистера Макинтоша, не так ли?

Рядом с моим медным кофейником стоял приземистый мускулистый человек примерно шести футов ростом, с большой головой и вьющимися темными волосами. Лицо его, сильно загорелое, оттеняло белизну улыбки. Он держал руки перед собой и время от времени одергивал манжеты своей рубашки. В левой руке он держал зеленый носовой платок, а тремя пальцами правой постукивал себя по лбу.

— У меня к вам разговор. Ваш друг просил меня передать вам лично послание.

Его манера говорить отличалась странным отрывистым ритмом, и голос, понижаясь в конце фразы, заставлял как бы ожидать, что в любой момент он может произнести еще несколько слов.

«Разговор», сказал он. Я знал, что настоящее кодовое слово «беседа».

Он сунул руку в карман своего полосатого пиджака, вынул бумажник, тонкий, как лезвие бритвы, и вытащил из него визитную карточку. Положив бумажник на место, одернул темную рубашку и медленно пробежал пальцами по серебристому галстуку. У него были короткие пальцы, мощные и странно бледные. Он протянул мне карточку тщательно наманикюренной рукой. Я прочел:

«С. Джорджо Оливеттини

Инспектор подводного плавания

Милан

Венеция»

Я несколько раз помахал карточкой, и он сел.

— Вы завтракали?

— Спасибо, с вашего позволения, я уже завтракал.

Сеньор Оливеттини вынул маленькую пачку сигарет. Я кивнул и несколько раз покачал головой. Он закурил и положил пачку назад в карман.

— «Беседа», — произнес он внезапно и широко улыбнулся.

По-видимому, он поедет со мной в Албуфейру.

Я сходил в свою комнату, сунул пистолет в карман брюк, взял сумку, оплатил счет. Сеньор Оливеттини ждал у моего «Виктора», начищая свои двухцветные ботинки яркой желтой тряпкой.

Около тридцати километров я вел машину молча, а сеньор Оливеттини курил и сосредоточенно подпиливал и полировал ногти.

Пистолет натер мне бедро. Вообще, надо сказать, что сидеть на пистолете неудобно. Я сбросил скорость.

— Вы собираетесь остановиться? — спросил сеньор Оливеттини.

— Да, я сижу на моей пушке, — ответил я.

Сеньор Оливеттини вежливо улыбнулся.

— Я знаю.

Глава 10

Подводная лодка типа «U»

Это был тот самый Джорджо Оливеттини, человек, который поверг в панику весь Гибралтар, когда, будучи итальянским боевым подводником (военным легководолазом), действовал в заливе Альхесирас с секретной базы, расположенной на старом корабле[52].

— Мы должны взять груз с подводной лодки, да? — уточнил Джорджо.

— Не с подводной лодки, а из нее, — мягко поправил я его.

— Да, — конфиденциально заявил Джорджо. — Ваш мистер Макинтош послал мне эхо-карты затонувшей подводной лодки, сделанные Кэлвином Хью. Это подводная лодка серии «U».

— Вы уверены в этом?

— МС-29 — очень точная система эхо-записи. Я работал с ней раньше. Говорю вам, это большая подводная лодка типа «U». Вот увидите.

Я действительно очень надеялся, что все станет для меня более ясным.

Меня заставили пройти элементарный курс подводного плавания и послали извлечь фальшивые деньги союзников, которые нацисты напечатали во время войны. Затем я должен передать эти деньги португальским революционерам, чтобы они могли устроить путч. Здесь все ясно, но почему за мной ехали «Англия» и «Бристоль»? Это что-то серьезное или они просто хотели нагнать на меня страху? Почему Генри Смит, член правительства, оказывается замешан в такое дело? И действительно ли он замешан? Правда ли, что Батчер, который, как мне известно, выполнял для Смита какое-то поручение два года тому назад, продолжает на него работать? Имеет ли это какое-либо отношение к нацистскому досье с документами, касающимися опытов по таянию льдов, которое Батчер продал моему агентству?

— Да, — сказал я, — посмотрим.

Впереди в секторе Севильи виднелись крыши домов. Река Гвадиана служит границей между Испанией и Португалией. На испанском берегу расположен городок Ямонте.

Моя машина двигалась по булыжной мостовой, пока медленное течение реки не преградило дорогу. Я повернул и поехал вдоль набережной, минуя разбросанные сети, груды сломанных коробок и ржавых масляных банок.

Сеньор Оливеттини достал паспорт ООН, и мы оба вошли в старое безликое здание, где размещались чиновники. Они взглянули на наши паспорта и поставили в них печати. На стене в причудливой раме висела фотография офицера в черной рубашке. На фото стояла длинная витиеватая подпись и дата — за год до начала гражданской войны. Один из служащих заглянул в мою машину, и я заволновался из-за пистолета. Это как раз то, что доставило бы Доулишу удовольствие. Гвардеец сказал что-то, обращаясь к Джорджо, и подтянул свой автомат немного выше. Джорджо быстро ответил что-то по-испански, и гвардеец громко рассмеялся. К тому времени, когда я подошел к автомобилю, гвардеец затягивался одной из сигарет, предложенных ему Джорджо.

Я поехал дальше по извилистой дамбе к большой широкой лодке, плескавшейся в маслянистой серой воде. Под тяжестью машины веревки самодельного причала натянулись, и вода просочилась через щели между досками.

Для того чтобы переправить автомобиль на берег Португалии, нужна помощь по меньшей мере двенадцати человек, которые кричали бы «Назад, налево, еще немножко…» на беглом португальском. Я попросил Джорджо, чтобы он вышел и проверил, правильно ли подложены доски под колеса. Я недостаточно хорошо знал португальский, чтобы сказать «слишком далеко». Машина стояла недостаточно твердо, и, когда колеса покатились, одна из досок отлетела в сторону. Я отпустил сцепление и нажал на акселератор. Автомобиль рванулся вперед и с грохотом натолкнулся на крутые рифленые борта лодки. Звук был такой, будто по стиральной доске провели десятью пальцами в наперстках. Я подождал Джорджо. Он поднялся на борт, стряхивая воображаемую пыль со своих безупречно чистых брюк, заглянул в окошко машины, нервно крутя на пальцах золотые кольца, бегло улыбнулся, вынул из-под мышки свой новый портфель и положил его на сиденье. Я не заметил раньше, как он его вынул.

— Ценность, — сказал он.

Португалия — субтропическая страна; ухоженная, культивированная и разбитая на геометрические участки. Это не Испания с ее гражданскими гвардейцами в кожаных шляпах, размахивающими на каждом шагу хорошо смазанными автоматами. Это изящная страна без единого следа Салазара, который смотрел бы на вас с плакатов или почтовых марок.

— А как со снаряжением? — спросил я. — Если вы собираетесь посмотреть на эту подводную лодку, то неужели думаете, что сможете без него действовать на глубине сорок метров?

— Во-первых, мистер Макинтош доставит мне кое-что на корабле; во-вторых, да, я могу работать на глубине сорок метров. Я буду использовать сжатый воздух. Это просто. Я большой специалист по работе под водой и могу погружаться на шестьдесят метров.

* * *

Эстакада Принсипаль, номер 125, шла из Лула на запад, продолжая заброшенную дорогу, которая прокладывалась еще во времена С. Браза. Маленький полицейский автобус дважды просигналил и обогнал нас. Дорога от перекрестка вела только к небольшому рыболовецкому городку Албуфейре; мы повернули налево и проехали мимо консервной фабрики.

Албуфейра — город, построенный на склоне горы. Улицы поднимаются круто вверх. Дома, расположенные вдоль улицы, прижимаются своими белыми стенами к склону восьмидесятифутовой отвесной скалы.

Дом номер 12 на Прака-Мигель-Бомбарда — один из немногих домов, имеющих собственный спуск к берегу моря. С большого патио позади дома на пару сотен ярдов открывается вид на запад, а в другую сторону — на две мили, вплоть до мыса Санта-Мария, где ночью сверкает маяк. В передней части дома маленькие окна, врезанные глубоко в стену, как шкафчики, глядят на треугольник глинистого пространства между согнутым деревом и высоким фонарным столбом.

Когда я припарковал машину под деревом, Джо Макинтош выглянул из двери. Церковный колокол пробил девять часов вечера. Был четверг. Ночной воздух влажно прижимался к оконному стеклу. Океанский песок и вода непрерывно смешивались, бесконечно перемещаясь, и где-то на глубине, там, внизу, находилась затонувшая посудина, из-за которой мы здесь обосновались.

Глава 11

Помощь

В пятницу утром черный «ситроен» прибыл из посольства в Лиссабоне. Его вел коротко стриженный белокурый парень в шортах до колен и кремовой рубашке фирмы «Эртекс». Он постучал в дверь. Я открыл.

— Лейтенант Клив Синглтон. Помощник военно-морского атташе, британское посольство, Лиссабон.

— О'кей, — сказал я, — не нужно так кричать, я всего лишь на расстоянии восемнадцати дюймов. Какая муха их там укусила?

— У меня сообщение для вашего начальника.

— А у меня новости для вас, Эррол Флинн. Я — мой собственный начальник. Теперь поднимай якорь и отчаливай. — Я начал закрывать дверь.

— Послушайте, сэр, — проговорил он в оставшуюся щель, при этом его большие голубые глаза повлажнели от волнения. — Это по поводу… — Он помолчал и затем шепотом произнес: — Подводной лодки.

К этому моменту дверь уже закрылась настолько, что он говорил через нее, будто играл на деревянном духовом инструменте.

— Вы должны найти вахтенный журнал.

— Входите.

Я пропустил его в холл, где пол был выложен плитками. Сквозь двойную толщину тюлевых занавесок проникало достаточно света, чтобы я мог рассмотреть его. Около двадцати шести лет, прямые светлые волосы, крепкая фигура, пять футов и одиннадцать дюймов, кожаные сандалеты, синие носки «Остин Рид», черный кейс с кодовым замком. Этот мальчик принадлежал к числу тех, кто носит синие блейзеры с этикетками.

— О'кей, вы здесь. В чем заключается сообщение?

Он заговорил очень быстро:

— Я направлен работать с вами, поскольку у меня есть опыт ныряльщика, в машине мое снаряжение.

— Я вижу. — В машине сидела молодая блондинка.

— Да, сэр. — Он пригладил рукой волосы и нервно улыбнулся. — Шарлотта Лукас Маунтфорд, дочь адмирала Лукаса Маунтфорда.

Я промолчал.

— Лондон сообщил нам, что мы должны направить сюда человека с опытом подводной работы и кого-то, кто мог бы заниматься хозяйством. Шарлотта бегло говорит по-португальски, а я…

Закрыв дверь, я взглядом заставил его замолчать. Не торопясь закурил сигарету, но ему закурить не предложил.

— Сядь, сынок, — сказал я, — сядь и остынь, проветри свои мозги. Ты думаешь, что это милая увеселительная прогулка? Не так ли?

— У меня есть удостоверение ныряльщика, выданное военно-морским флотом Великобритании. Для этой работы вам необходим эксперт-подводник.

— Нужен, конечно, — подтвердил я. — Не знаю, что ты имеешь в виду под наименованием «эксперт-подводник», но человек, которого мы уже пригласили, провел почти четыре года, работая в качестве боевого легководолаза на итальянском флоте. Однажды он провел ночь, стоя в кромешной темноте на дне гавани Гибралтара, занимаясь починкой таймера в то время, как с кораблей все время бросали гранаты. Они прекратили это только утром, потому что сочли, что там, внизу, никто уже не мог остаться в живых. Затем этот человек поднялся на поверхность около Северной дамбы, прикрепил груз весом в пятьсот пятьдесят фунтов к танкеру и уплыл назад в Альхесирас. Он сделал это двадцать лет тому назад, когда ты еще играл с Микки Маусом в противогазе и собирал купоны для бара «Марс». Если ты намерен работать с нами, то тебе придется действовать серьезнее, чем до сих пор. И для леди тоже не будет никаких поблажек. Почему, ты думаешь, Лондон послал это сообщение в посольство зашифрованным? Почему, ты думаешь, Лиссабон не мог послать мне, телеграфное сообщение? Они передали его с тобой, так как хотели быть уверенными, что его не перехватят. И однако, как только я позволю себе послабление в отношении тебя, ты тут же раззвонишь о нем. — Я отмахнулся от его возражений. — Иди и приведи свое «снаряжение», — приказал я.

Джорджо сделал несколько спокойных замечаний по поводу ярко-зеленого водолазного костюма Клива, но его экипировка оказалась значительно более профессиональной, чем я ожидал. Что касается Шарлотты, то я никогда не встречал ее раньше, а всякому, кто видел ее впервые, бросились бы в глаза две детали, которые забыть нельзя. Как бы то ни было, она взялась за работу на кухне и вскоре удивила меня. Они оба старались изо всех сил доказать, какие они высококвалифицированные и крутые.

После завтрака мы провели совещание. Джо расстелил карту морского министерства на столе и показал нам, как лежит затонувшая подводная лодка. Карты записи эхолотов представляли собой полоски электролитной бумаги шириной примерно шесть дюймов. В нижней части каждой проходила неровная толстая черная линия — дно океана, — разделенная белыми, шириной в четверть дюйма полосками, обозначавшими косяки рыбы или различные предметы, лежащие на дне. На одной карте можно было различить очертания какого-то предмета. Я был готов услышать от эксперта, что это похоже на подводную лодку серии «U».

По словам Синглтона, военно-морская разведка очень хотела бы получить лаг с вахтенным журналом, поскольку эта лодка принадлежит серии «U», о которой у них очень мало сведений.

Я спросил Джо и Джорджо, каковы наши шансы.

— Если лаг с вахтенным журналом не выкинули за борт еще до того, как лодка затонула, это легко сделать, — заметил Джо.

— Ты знаешь, где найти лаг с вахтенным журналом? Я могу запросить Лондон о порядке хранения…

— Думаю, что это не потребуется, — решил Джорджо. — Я имею некоторое представление о жизни экипажа на немецкой подводной лодке.

Мы обменялись незаметными улыбками.

— А если они выбросили его за борт?

— В этом случае все будет зависеть от: первое, — Джорджо загнул указательный палец, — насколько далеко лодка отплыла с момента, когда лаг был выброшен за борт, и до момента, когда она затонула; второе — сумеет ли эхолот обнаружить такой маленький плоский предмет, который скорее всего засосало в ил; и, наконец, третье, — золотое кольцо на его пальце блеснуло на солнце, — если лодку отнесло на значительное расстояние подводными течениями, которые, я полагаю, здесь довольно сильные.

Затем Джорджо спросил Джо о приливах и отливах, о длительности перерывов между ними, о времени абсолютного штиля, и они обсудили вопрос о составлении графика погружений с учетом вышеуказанных факторов.

Шарлотта принесла большой кофейник и тарелку черного инжира.

— После кофе я пойду и подготовлю спальню, — сказала она.

Некоторое время мы оставались наедине с нашими мыслями.

Не было никакого смысла начинать установление местонахождения лодки так поздно. Я попросил всех пойти отдохнуть, а вечером принять участие еще в одном совещании, чтобы утром отправиться на разведку.

Доулиш очень умно придумал: для того чтобы помешать человеку сбежать от необходимости решать сложную задачу, надо поручить ему возглавить это решение.

Море лениво плескалось о берег в этот послеобеденный час. Была пятница. Шарлотта в своем белом купальном костюме хлопала в ладошки и ойкала, когда Синглтон делал стойку на руках и выпрыгивал из воды как попрыгунчик. Я попросил Джорджо поплыть в море с Синглтоном и проверить, насколько он вынослив.

— Проплывите примерно двести пятьдесят ярдов, а потом еще столько же. Не торопи его, но пусть он видит, что за ним наблюдают.

— Хорошо. Понял, — кивнул Джорджо и пошел звать Синглтона.

Я наблюдал за тем, как они пробежали по мягкому влажному песку, оставляя извилистые арабески следов. Потом Джо заговорил об эхолоте.

— Я включил эхолот, когда мы впервые обсудили с тобой это дело, три, нет, почти четыре недели тому назад. До тех пор мы пользовались им во время рыбной ловли. Он чертовски здорово устроен, и некоторые рыбаки поговаривали о том, чтобы приобрести такие для себя.

— А не случится, что они последуют за нами, чтобы определить, где рыба?

— Нет, я отключил его вчера и попросил старика сказать, что он сломался.

Он замолчал, тщательно составляя фразу, чтобы она не прозвучала дерзко.

— Почему Лондон не проводит эту операцию по официальным каналам и не ищет сотрудничества со стороны местных?

— Понимаешь, Джо, вся эта история дурно пахнет. По правде говоря, у меня такое неприятное чувство, будто мы сидим здесь и блеем как овцы в западне для тигра. Послание, которое Синглтон привез по поводу вахтенного журнала, звучит не очень правдоподобно. Нацистскими подводными лодками серии «U» теперь может интересоваться разве только исторический департамент. Как это может представлять интерес для современной разведывательной службы?

Я рассказал Джо, как меня преследовали две автомашины и что одна из них принадлежит Генри Смиту — министру кабинета; я сообщил ему о Батчере, который в свое время продал нам документы о таянии льда и теперь исполнял для Смита грязную работу. И заметил, что, по моему мнению, все это связано между собой.

— А что этот Джорджо? — закончил я. — Почему он должен был встретить меня в таком пустынном местечке, как Лос-Паласьос?

— Он выполняет подводные работы внутри газометра в Севилье.

— А где его снаряжение? — сейчас же спросил я.

— Он оставил комплект там, — ответил Джо. — Это работа по контракту. Он, правда, в порядке. Его проверяли и перепроверяли, но здесь в деревне живет один американец, в отношении которого я совсем не уверен, что он…

Когда он говорил это, Джорджо и Синглтон вышли из воды. Джорджо, темно-коричневый от загара, двигался так, будто он только что побывал под душем. Он поглаживал свою грудь тем же движением, что и серебристый галстук. Синглтон же широко открытым ртом большими глотками хватал воздух, откидывая голову и приглаживая рукой свои белокурые волосы. Они медленно направлялись туда, где сидели мы с Джо, в ожидании похвалы.

— Как вы себя чувствуете, Синглтон? — спросил я.

Его незагорелая грудь вздымалась.

— О'кей, сэр, абсолютно… первоклассно, сэр.

— Тогда я хочу, чтобы вы совершили еще один заплыв, в половину короче первого, но под водой — туда и обратно. Вынырните, когда вам это потребуется, я вовсе не жажду, чтобы появилась полоса пены и пузырьки. Если почувствуете затруднение, немедленно скажите Джорджо. Я не коллекционирую мертвых героев, а предпочитаю живых трусов. И, Джорджо, держись близко.

Они оба кивнули.

— Джо и я поднимемся наверх, чтобы наблюдать оттуда за вами и сосчитать, сколько раз вы будете выныривать, чтобы набрать воздух. И еще одно, Синглтон, ты не на параде, поэтому постарайся выглядеть как английский турист. — Они повернули к морю. — То есть немного несчастным! — крикнул я им вслед.

— Вам не кажется, сэр, что вы слишком суровы с Синглтоном? — спросил Джо; Мы поднялись по белым ступеням в патио.

— Возможно, — согласился я. — Он напоминает мне одного из тех, кто поет на вечеринках в Челси «В моем букете чего-то нет».

Мы помолчали. Затем Джо произнес:

— По-моему, вы зря беспокоитесь, сэр, все может оказаться и на самом деле так легко и просто, как кажется.

Я так не думал.

Глава 12

Первое погружение

Огромная серая атлантическая волна пригнала деревянную лодку. Старый рыбак с помощью весел старался держать ее под правильным углом к берегу. Джо стал тянуть за стропы двигателя, который находился за бортом. Следующая волна подняла нас высоко вверх, подержала некоторое время на своей открытой ладони, а затем швырнула назад, на песок. Меня подняло высоко, а Джо оказался подо мной, я увидел, как он выбросил руку, и тут же услышал шум мотора, напоминавший звук швейной машинки. Мы вышли в Атлантический океан. Винт рассекал морскую воду.

Рыбаку с лицом орехового цвета было лет восемьдесят. Он улыбнулся мне, показав свои темные зубы, когда я стал помогать ему грести, и поковылял к эхолоту, чтобы подсоединить его. Из больших сумок для пикников Джорджо и Синглтон вынули прозрачные полиэтиленовые пакеты, извлекли сложенные резиновые костюмы и начали одеваться. Мы, пыхтя, двигались на запад.

Зеленое полотно моря прерывалось у желтых скал пышными оборками, как у гофрированной юбочки. Скалы таили опасность, и каждая имела свое название — «Замок», «Свинья».

Длинная череда вертикальных столбов называлась «Библиотека». Когда мы проплывали мимо, старик выкрикивал эти названия, указывая, где что. Палец его напоминал согнутую сигару. Я повторял названия, и он улыбался мне широкой темнозубой улыбкой. Самые опасные — это скалы, совершенно скрытые под водой: большой плоский камень «Татарин» или два похожих на пальцы монолита — «Волки».

Я прислушался к эхолоту. Он потрескивал, царапая дугообразные линии на полоске бумаги, воспроизводя картину океанского дна. Джорджо курил одну из своих любимых сигар с обрезанным концом. Старик тоже курил, улыбаясь и подергивая себя за мочку уха, что означало выражение удовольствия. Он направлял лодку так, что на севере все время виднелась вершина горы Пенья-де-Альте, а на востоке вдалеке — пролив Санта-Мария.

Джо, наблюдавший за царапавшей иглой эхолота и за компасом, что-то крикнул, обращаясь к Джорджо, который пожал плечами, и Джо пошел по лодке ко мне, а мы развернулись на 180 градусов.

— Боюсь, что мы потеряли ее, — покачал головой Джо. — Пройдем там еще раз. Я мог установить буй для маркировки, но…

— Нет, ты поступил правильно. Будем осторожными.

Джо услышал, как изменился звук записывающего устройства, и ржавый многозубчатый якорь — большая роскошь в районе, где большинство лодок используют в качестве якоря просто кусок бетона, — шлепнулся за борт. Старик стоял, держа якорь за канат, пока он не коснулся корпуса подводной лодки, и установил нас в положении над ней. Джорджо прикрепил свои баллоны со сжатым воздухом. Я похлопал его по руке. Под резиновым костюмом мускулы его были твердыми как камень. Неравномерные пятна талька, оставшиеся от упаковки, подчеркивали странность этого нечеловеческого одеяния.

— Сразу как спустишься, проверь якорный канат. — Джорджо внимательно выслушал и кивнул. Я продолжал: — Синглтон должен подчиняться твоим командам; он спустится, только если тебе это потребуется.

— Парень хороший. Говорю тебе искренне, очень хороший, — сказал Джорджо. И передал свою выкуренную наполовину сигару старику, который с удовольствием задымил ею.

Он натянул круглую маску, сунул ноги в гигантские резиновые ласты и осторожно перекинул одну ногу через борт лодки. Несмотря на яркое солнце, Атлантический океан в октябре бывает очень холодным. Джорджо стряхнул тальк с руки и мягко скользнул вниз. Вода сомкнулась над его плечами, и он оттолкнулся от голубого бока лодки, взмахнув своими черными ногами. Его плотный силуэт рассыпался на дюжину черных движущихся кусочков. По мере того как он погружался, поток белых пузырьков поднимался на поверхность.

В некоторых частях Тихого океана можно легко видеть сквозь воду на глубину до двухсот футов, а в Средиземном море нередко видимость бывает до стометровой глубины. Но Джорджо быстро исчез.

Старик выключил мотор. Он погас как свеча, и наступила короткая тишина прежде, чем стала слышна музыка моря. Маленькая лодка перелетала с волны на волну, как богатый пациент от специалиста к специалисту. При самом высоком положении я различил на горизонте сильно дымивший танкер.

Синглтон попытался закурить сигарету, но ветер и движение лодки каждый раз не позволяли ему сделать это и в конце концов он отбросил длинную белую трубочку, заставив ее кувыркнуться в воде. Старик наблюдал за ним с молчаливым недоверием. Множество пузырьков продолжало подниматься вверх, лопаться и исчезать. Старик осматривал места скопления устриц, на которые он трижды просил Джо совершить для него налет. Я видел, что он примеривается к Синглтону с тем, чтобы поговорить об этом с ним.

Я позвал Джо.

— Если Джорджо получит определенное представление о том, что за лодка там лежит, хорошо бы дать сегодня ночью сообщение Лондону: «Контакт установлен». Ты в порядке?

Джо выглядел сегодня несколько возбужденным.

— Я не очень доволен нашей связью, — заметил он.

— Прибор в порядке?

— О да. Я легко соединяюсь с Гибралтаром, но между Гибралтаром и Лондоном существует какая-то задержка. Вчера, например, я попросил о чеке для Синглтона и девушки, как вы сказали, но сегодня утром мне пришлось ждать, пока связь установится. Дело не в том, что мы переговаривались через воду, но такие вещи…

— Ты прав, Джо. Следующий раз прерви сообщение.

— Ну, сегодня вечером я собираюсь выйти в эфир на час раньше. Я подумал, что, может быть, лучше вести передачу через посольство в Лиссабоне, потому что Гибралтар, возможно, оставляет для нас время в самом конце?

— Не надо. Между нашей деревней и Лиссабоном слишком много ушей — пограничная застава республики, полицейское радио, вооруженные силы. Рискованно. Будет безумием загреметь из-за этой дурацкой работенки. Продолжай поддерживать связь через Гибралтар, и мы устроим Лондону скандал, если у нас будут какие-нибудь осложнения. Передай сегодня депешу срочности ТА-8 и сообщи: «Одна чашка кофе девять сорок. Желтый».

Джо поднял бровь.

— Я вызову их в семь из автомобиля…

— Быстрее, быстрее! — позвал старик.

И я увидел, что канат якоря дергается вверх и вниз. Черные контуры в волнах вырисовались в один силуэт — чернорезиновая голова Джорджо прорезала поверхность воды. Он отстегнул большой фонарь, висевший у него на груди, и передал его Джо, стащил свои темно-зеленые ласты под водой и тоже бросил их в лодку. Они упали с мокрым шлепком. Затем Джорджо ухватился за планшир своими белыми опухшими руками, одним сильным рывком вырвался из волн и перевалился через борт. Джо держал наготове термос с горячим красным вином. Джорджо осушил кружку залпом и протянул, чтобы налили еще порцию, затем достал из пакетика антисептик и высыпал его на свои распухшие руки. Из его сильно порезанной левой руки текла кровь, и он потоптался по дну лодки от боли, когда антисептик попал в рану и коричневая жидкость потекла с его пальцев.

Стянув резиновый костюм, он обтер себя камфарным маслом, потом растерся жестким полотенцем, аккуратно расчесал волосы перед маленьким карманным зеркальцем, натянул тщательно отутюженные синие хлопчатобумажные штаны, белую рубашку и кашемировый свитер и только после всего этого повернулся ко мне, чтобы сказать:

— Это не очень трудно.

Далее он объяснил, что в погружении Синглтона необходимости не возникло, и достал свои черные сигары. Старик включил мотор, втащил якорь, и мы начали гадать, что же Шарлотта приготовила на обед.

После обеда Джорджо извлек маркировочный карандаш и начал рассказывать о расположении и состоянии подводной лодки.

— Это обрыв скалы. Я полагаю, что там течение в пять узлов, оно и прижимает к скале корпус лодки… — Джорджо гораздо лучше говорил по-английски, когда делал такого рода доклад. Он нарисовал стрелки на белой бумаге и продолжил: — Вот лодка серии «U» XXI. К счастью, я знаю ее по чертежам, хотя вижу впервые. В длину она метров восемьдесят, в ширину около семи, — словом, большая подводная лодка. Но все это… — На рисунке, изображавшем субмарину, Джорджо провел теперь линию посредине и подчеркнул участок под этой линией. — Заполнено снарядами — ящиками с боеприпасами и баллонами со сжатым воздухом. В кормовой части — кубрик и камбуз. Далее там двигатели и моторы. Перед рулевой рубкой помещение для экипажа. На борту такой лодки почти шестьдесят матросов. За этой переборкой заканчивается помещение, где находятся снаряды. Следующий отсек — очень большой, во всю глубину корпуса — это склад торпед. Передвигаясь по нему, нужно соблюдать осторожность. Там полно заряженных торпед, и в корпусе в этом месте большая дыра. — Он показал на заднюю часть отсека, где размещались торпеды. — Здесь три цилиндра. Все крышки закрыты. — Я заметил, что порезы на тыльной стороне руки Джорджо начали снова кровоточить. — Лодка лежит слегка наклонно. Этот участок совершенно разрушен. Главные двигатели выпали из корпуса лодки под давлением и прилипли вместе со сломанным гидропланом к трещине в скале. К счастью, нас не интересует отсек с двигателем — самая задняя часть совершенно разорвана и открыта. Внутри множество разлагающихся трупов. Корпус в этом месте имеет острые края, и из-за трупов здесь существует опасность заражения. Каждый, кто будет здесь погружаться, должен немедленно обрабатывать малейший порез.

Отсек с пультом управления можно обыскать за двадцать часов погружения, если только не обвалится пол. Пол может обрушиться, и тогда искать под ним будет невозможно без подъемного механизма. Другая опасность заключается в том, что корпус перекатывался по дну океана из-за разрушения пола в отсеке управления. Это хуже всего. Завтра, если сохранится хорошая погода, я проникну внутрь корпуса.

Глава 13

Еще работа

Лондон, вторник

В аэропорту западного Лондона стояли электрические автоматы для бритья. Стоило только опустить монету. У меня оставалось достаточно времени, чтобы побриться, прежде чем подъехала Джин в старом «рилее» Доулиша, чтобы встретить меня. Было девять тридцать утра.

— Какой подвиг ты совершила для Доулиша, что он позволяет тебе пользоваться своим английским средством для космического полета?

— Он повредил бампер моей малолитражки вчера утром, — ответила Джин. — Не говори только, что ты знаешь, он ведь очень обидчивый.

— Удивительно, что он не заставил тебя обратиться в общий гараж!

— У нас возникло небольшое недоразумение с общим гаражом, когда ты отправился в южные края.

— Лучше не говори об этом! Во сколько обошелся за год один Бернард из Центрального разведывательного управления? А недоразумения возникают у нас!

— Ничего, — вздохнула она, обгоняя автомобиль с почтой и протискиваясь перед приближавшимся омнибусом. Джин включила радио и закурила сигарету.

— Как дела в Португалии? — Она взглянула на меня. — Ты что-то не выглядишь как после отдыха.

— Я чувствовал себя хорошо, пока не сел в эту машину; как бы там ни было, я на ногах с трех утра!

Дождь заливал окна. У магазина «Вулворт» женщина в пластмассовом дождевике успокаивала ребенка в нагруднике. Скоро мы остановились у морского министерства.

— Библиотека морского министерства, — указала Джин. — Ты должен выехать отсюда самое позднее в три сорок пять, если хочешь попасть на рейс БЕА — 062, который возвращается в Лиссабон сегодня вечером.

В библиотеке все было по-старому. Девушка читала «Дейли экспресс» с редакционной статьей «Тур по странам Британского Содружества Наций для Тони». Все помещение пропахло сырой шерстяной верхней одеждой.

— Вы помните все, что я отбирал в прошлом году для Комитета координации вооружений? — спросил я.

— Да, сэр, — ответила она, сложила «Вумманз риэлм» и «Дейли экспресс» и, засунув их под розовый джемпер, поставила бутылочку лосьона для рук на маленькую потайную полочку под столом.

— Кое-что мне понадобится снова. Я пытаюсь найти подробности научного открытия, которое сделал один высокопоставленный офицер или ученый, уехавший из Германии в марте — апреле 1945 года. Кроме того, я хочу просмотреть отчеты налогового ведомства[53] за тот же период.

Мне пришлось много поработать, но я все успел на обратный рейс в Лиссабон.

Глава 14

Зовите меня просто Гэрри

Албуфейра, среда

Джорджо строго придерживался графика. Корпус сильно засосало в ил, и Джорджо решил, что беглый осмотр ничего не даст. Он начал с первого отсека со стороны гавани, где располагался пульт управления. Я просил его искать любую валюту, любые документы, вахтенный журнал или металлические ящики, в которых на немецких судах хранились документы.

В течение нескольких дней продолжался спокойный рутинный процесс. Мы вставали в семь тридцать, наблюдали восход солнца и пили кофе. Затем выходили в море на лодке. Джорджо погружался в океан и работал сорок минут. За ним спускался Синглтон на двадцать, затем еще раз Джорджо на такой же срок. Потом они возвращались. К этому времени ил так взбаламучивался, что даже луч света не мог проникнуть сквозь воду. К полудню мы приплывали домой обедать. Шарлотта же успевала сходить на рынок, прибраться в доме и приготовить еду.

Синглтон настаивал еще на одном погружении во второй половине дня, но я счел, что это будет выглядеть слишком странно, а Джорджо заметил, что потребление сжатого воздуха в течение более двадцати четырех часов грозит кессонной болезнью. Чтобы избежать ее, придется всплывать на поверхность очень медленно. Итак, во второй половине дня, как было приказано, все загорали на берегу. Однако в следующую субботу вокруг солнца сгрудились облака, как мотыльки вокруг свечи, и когда оно скрывалось совсем, воздух становился прохладным.

Шарлотта сказала, что она пойдет в дом и приготовит чай. И тут я заметил, что по берегу к нам приближается мускулистый, пожалуй, немного полноватый человек, загорелый до цвета старинной деревянной мебели, как и местные рыбаки. Его черные волосы были коротко подстрижены, а на груди волос казалось определенно больше, чем на голове. Маленький крестик висел на тонкой цепочке на шее. Только желтые шорты и полотенце указывали на то, что он приезжий.

Гость прокричал:

— Не кусочек ли старой доброй Англии я вижу здесь?

— Кусочек? — сказала Шарлотта, сморщив свой носик и надув губы.

— Кондит, — представился он и протянул Джорджо большую волосатую руку.

Тот переспросил:

— Кондит?

— Да, Гэрри Кондит. — Он засмеялся. — Я из США. Услышал, что в Албуфейре объявилось несколько зимних отдыхающих. Смотрите, солнце на сегодня кончилось, почему бы вам, милые мои, не пойти со мной выпить? Я зайду домой, оденусь и заскочу за вами через полчаса. «Заскочу через полчаса» — в Англии, кажется, так говорят? Ха-ха-ха!

Шарлотта высказалась за это предложение, и Джорджо, казалось, тоже не возражал нарушить монотонность своих занятий.

— Он словно бульдозер, этот человек, — усмехнулся Джо. — Как я понял, Гэрри — американец.

— Он очень славный. Наведи о нем справки, — попросил я.

* * *

«Джул-бар» — самый современный бар в Албуфейре. Он весь отделан хромированными деталями и украшен мозаикой, в нем есть холодильник, огромный, как телефонная будка, и машина «Эспрессо» для приготовления кофе. Бар находится на полпути по широкой лестнице, ведущей к так называемым «Садам», представляющим собой центральный рынок и главную площадь. По дороге Гэрри Кондит («зовите меня просто Гэрри») все нам объяснил.

На рынке стоял большой автобус, принадлежавший Транспортному коллективу, который привозил в город фермеров и их продукцию. Они сидели тут же около маленьких кучек розового сладкого картофеля, зеленых лимонов, коричневых в крапинку бобов и помидоров.

Сверху крестьяне выглядели как черная масса. Хотя в черное целиком одевался редко кто, но почти у всех на головах красовались черные фетровые шляпы. Пожилые женщины носили их поверх головных платков. Лошадь со сбруей, украшенной осколками зеркала и позванивающими колокольчиками, протопала мимо нас, как тамбурин Армии спасения. Под деревьями местные парни заводили свои «Перфекты» и «Дианы», и те, издав сердитый рев, проносились в злой браваде по ступеням булыжной мостовой. Один промчался мимо нас с таким шумом, будто участвовал в финале гонок на кубок, и Гэрри Кондит, который, казалось, знал всех в городе, крикнул ему:

— Джорджи-Порджи, как насчет выпивки, парень?

Маленький мотоцикл остановился. На нем сидел белолицый человек с большими усами и очень светлыми глазами, в непременной черной фетровой шляпе с загнутыми сзади полями и серой куртке испанского стиля с длинными рукавами и расшитой грудью.

Мотоцикл не успел еще остановиться, а он уже сорвал шляпу с головы и прижал ее к груди как щит.

— Позвольте мне представить вам, — произнес Гэрри Кондит, — сеньор Джорджо Фернандес Томас. Я могу так отрекомендовать тебя, Ферни?

— Конечно, — кивнул Ферни, худой, невротического типа человек лет сорока.

Хотя встретились мы в поздний послеобеденный час, Ферни выглядел свежепобритым, как это принято в Южной Европе. Его длинные волосы, зачесанные на сторону, закрывали маленький шрам около уха.

— Мы направляемся в «Джул-бар», Ферни. — И Гэрри Кондит двинулся дальше, уверенный, что тот последует за нами.

Ферни прислонил свой мотоцикл к стене пекарни. Через стекло я видел разгоряченных людей, нарезанные буханки хлеба и пылающую печь.

Мы поднялись по каменной ступенчатой дороге в маленькое сверкающее кафе. Ярко раскрашенные металлические стулья протестующе визжали, когда Гэрри Кондит выставлял их на тротуар. К этому времени Гэрри Кондит взял под свое крыло Шарлотту. Он быстро выяснил, что школьные друзья называют ее Чарли. И теперь уже никто больше не называл ее иначе.

Гэрри Кондит не страдал скромностью, рассказывая о себе:

— Я сказал себе: Гэрри тебе скоро стукнет пятьдесят, а что ты собой представляешь? Мелкий издательский работник, зарабатывающий двадцать пять тысяч в год, и у тебя очень мало шансов, что эта цифра перевалит за тридцать. Что ты имеешь за это? Три недели во Флориде в год и, если повезет, поездку на охоту в Канаду, повторяю, если повезет. Итак, что я сделал?

Я заметил, что Чарли старается пересчитать в уме двадцать пять тысяч долларов в год на фунты в неделю.

— Вы что, служили здесь в армии, мистер Кондит? — прервала она его рассказ с женским невниманием.

— Нет, не здесь. Вы помните, как генерал Макартур сказал жителям Филиппин: «Я вернусь!» Так я вернулся на восемь часов раньше, чем он. Они ждали на берегу с сухими штанами, пока я справлялся с прибоем. Ну что же, сэр, вы не пьете! Я закажу еще вина! Шеф!..

Я видел, как молодой официант удивленно взглянул на Ферни, который со странным произношением изрек помпезную книжную фразу по-португальски. Нам принесли вина.

Мы отправились к Гэрри Кондиту, чтобы выпить еще перед обедом. Он жил довольно далеко на Прака-Мигель-Бомбарда в простом доме с холлом, выложенным красной и белой плиткой. Темная мебель плясала, когда мы проходили по неровному дощатому полу. От входа прямо насквозь через дом виднелось светло-серое море, темные облака и выбеленный балкон, который висел как национальный флаг над задней дверью. Из кухни доносился аромат оливкового масла, лука, красного перца и сепии. Там хлопотала высохшая женщина лет шестидесяти, по-видимому служившая у Гэрри Кондита. Женская рука чувствовалась в том, что вокруг в терракотовых горшках стояли гортензии.

— Привет, Мария! Проходите сюда, — обращаясь к нам, пригласил Гэрри. — Я единственный американец в мире, у которого нет холодильника.

Патио в его доме украшали зеленые растения, и на нем стоял зонт. С балкона открывался вид на строившийся отель. Гэрри Кондит с грустью покрутил свой стакан с напитком и заметил:

— Боюсь, что, когда эту крошку достроят, она будет мне не по карману.

Ферни, молчавший до сих пор, попросил у Джорджо сигарету, и тот протянул ему черную сигару. Те несколько слов, которые мы услышали от Ферни, были произнесены на четком беглом итальянском, и Гэрри Кондит заметил, что я прислушиваюсь.

— Этот парень говорит по-немецки и по-испански так же, как ты и я говорим на своем родном языке, правда, Ферни? — Гэрри любовно похлопал его по плечу. — Он имел три собственные лодки, но власти отобрали их у него. Однажды утром отправляется на причал и видит на дверях своего офиса замок, и два человека в сером стоят у его лодок. Никакого решения суда, ничего — просто взяли и отобрали.

— А как они это объяснили? — спросил Синглтон.

— Никак, — усмехнулся Гэрри.

— Но они должны были что-то сказать!

Гэрри Кондит рассмеялся.

— Ты, сынок, не жил долго в Португалии. Здесь правительство будет давать объяснения, лишь когда мужья начнут рассказывать своим женам, где они провели ночь. Нет, сэр, в этой стране ничего подобного не бывает.

— Но какая-то причина все же существовала, как ты думаешь? — спросил Синглтон.

— Я? Ну, это совсем другое дело. Я уверен, что все произошло потому, что Ферни воевал в Испании против сукиного сына Франко. Он участвовал в осаде Малаги.

— Да? — вклинился я в разговор. — В Испании воевало очень немного португальцев.

— Они воевали везде, эти португальцы, — уточнил Гэрри Кондит. — Знаешь, что мне кто-то сказал? Бог дал португальцам маленькую страну в качестве колыбели и весь мир в качестве могилы.

Ферни Томас не подал виду, что понимает, о чем идет речь.

— Если он воевал в Испании, это, пожалуй, может послужить объяснением, — согласился Синглтон, заинтересованный беседой.

— Объяснением? — воскликнул Гэрри. — Ты хочешь сказать, что тогда это понятно?

— В какой-то мере понятно, — уточнил Синглтон.

— Позволь мне возразить тебе, мальчик, — начал мягко Гэрри Кондит. — Очень много моих друзей сражалось в бригаде Авраама Линкольна но они не были коммунистами. Эти простые парни шли на смерть, чтобы ты не носил черную рубашку и не бил стекол в еврейской кондитерской по пути в школу. «Наша война» — так говорят в Испании, но это не только их война. Это была его война, моя война и, знаешь ли ты или нет, твоя война, война тех, кто стоял на стороне государства и вдруг обнаружил, что есть люди, которые хотят поступить с ними так, как соотечественники Ферни поступили со своим народом или еще хуже. Но им это не удалось, к счастью для всех, потому что те, кто в 1942 году готовил гробы для фашистов, снова вышли на арену. Поэтому нельзя быть таким терпимым и понимающим; кто знает, когда придется сойти со сцены.

Гэрри Кондит продолжал говорить тихо и спокойно, но все прочие разговоры прекратились. Вечерний северный ветер начал шевелить листья маленького пальмового дерева. Гэрри покровительственно дотронулся до плеча Синглтона и произнес уже шутливым тоном:

— Мы становимся чересчур серьезными, не так ли? Что, если нам еще выпить? Идем, Чарли, помоги мне приготовить выпивку.

Они исчезли на кухне. Ферни беседовал с Джорджо по-итальянски в дальней части балкона.

— Что думаешь об этом? — спросил Джо.

— Запроси Лондон, досье С.8 на него, и еще раз проверь Синглтона. Осторожность не помешает. А Синглтон вызывает некоторое сомнение.

Я смотрел, как волны набегают на берег. Тень каждой из них темнела, пока одна, потеряв равновесие, не вырывалась вперед. Она прорывала белую брешь в зелени океана и, падая, сбивала следующую, а та — следующую, пока белая пена моря не вырывалась из образовавшейся прорези.

Чарли и Гэрри появились из кухни с большим подносом, на котором стояли стаканы и кувшин, украшенный изображением девушек, танцующих канкан, и золотой надписью: «Да здравствует неравенство!»

Когда они проходили через дверь, Гэрри Кондит говорил:

— …это единственное, чего мне не хватает из нью-йоркской жизни.

— Но я сделаю это для тебя, — пообещала Чарли.

— Правда, золотко? Я буду тебе очень признателен. Один раз в неделю было бы чудесно! Моя девушка может хорошо гладить хлопчатобумажные, но синтетическое волокно плавится. У них здесь слишком горячие утюги.

Затем Чарли громко произнесла:

— Мистер Кондит, я хочу сказать, Гэрри, приготовил для нас мартини, и, кроме того, у него все же есть холодильник!

— Ты же обещала, что это будет наш маленький секрет, — шутливо упрекнул ее Гэрри и ущипнул за зад.

— А вот это не по-американски! — воскликнула она.

— Конечно нет! — засмеялся Гэрри. — Увы, так мало осталось того, что приходится делать руками!

Волны катились, опрокидывались и обрушивались на пенистые гребни своих погибающих предшественниц. Я подумал — а скоро ли нам предстоит то же самое?

Глава 15

Реакция на рынке

Понедельник выдался жарким и солнечным. Я оставался в доме, который Чарли называла «уютным». Я заметил ей, что, по-моему, у нее все руки заняты только Гэрри Кондитом, а Джорджо и она ответили — откуда мне известно, что не наоборот? Я не знал. Чарли попросила мою расческу, за полторы минуты привела в порядок свои волосы и вернула ее. Мы отправились на рынок. Она установила простые, фамильярные отношения с мужчинами, не вызывая вражды со стороны женщин.

Чарли говорила по-португальски очень бегло и знала даже местные названия некоторых овощей и рыб. Женщины видели в ней воплощение эмансипации, к которой они так стремились, а мужчины разглядывали ее, думая о том, можно ли иметь с ней дело за столом или в постели.

Бледно-розовое платье без рукавов особенно оттеняло ее загорелые руки. Светло-пепельные от природы, цвета портлендского цемента, некрашеные волосы обрамляли смуглое лицо. Она остановилась, чтобы потрепать пса, сидевшего посреди раскаленной дороги, свистнула вслед газовщику, а мальчик, торговавший овощами, позволил ей поработать на резательной машине, превращавшей капусту в груду проволочных нитей и добавлявшей тонкие полоски моркови и тыквы к булавочным головкам бобов.

Она разрезала желтые связки бананов ударом ножа, критиковала чеснок и помидоры и пробовала ногтем бобы. Она нравилась людям.

Мы прошли через рыбный рынок. На плоских бетонных скамьях блестели лещи, сардины и макрель. Солнце отражалось в море, сверкая миллионом маленьких блестящих огоньков, как будто там, на волнах океана, сидели различные птицы, сердито взмахивавшие своими белыми крыльями.

Ярко раскрашенные лодки рыбаков, вытащенные подальше от воды, тесно прижались друг к другу, будто на конвейере Форда. Снаружи светло-зеленые, выгоревшие розовые, черные и белые с изображением глаз, головы лошади или просто названием на носовой части, внутри большинство их было выкрашено в яркий ультрамариновый цвет. У некоторых развевались на ветру большие пучки шерсти животных — на счастье. В воскресенье лодки провели в море дождливую ночь, и теперь их слегка приподнятые носы напоминали сохнувшие паруса. Тут и там рыбаки проверяли сети — нет ли в них дыр — и чинили их под палящим солнцем.

Когда мы уходили с рынка, зазвенел маленький колокольчик, он известил о прибытии сборщика налогов. На солнце сушился морской угорь, а на булыжниках мужчина в рубашке то ли темно-синего цвета со светло-голубыми полосками, то ли наоборот скоблил большие весы для рыбы. Чарли спросила его, распродал ли он свой товар. Он сказал «да» и, когда она грубовато выругала его по-португальски, побежал, чтобы принести крабов, сделав вид, что оставил их для нее.

Даже полицейский подтянул свой кожаный ремень и улыбнулся ей. Рейтинг Чарли поднялся еще выше. Никто раньше не видел, чтобы он улыбался.

Каждый год здание с колоколом красят в горчичный цвет, а дверь соседнего бара — в ярко-оранжевый, но на солнце они день за днем выгорают, пока цвет не исчезает совсем. Внутри бара пол и стены выложены плитками в форме звезд. Солнечный свет, который проникает внутрь, как два белых коврика, холодно отражается от столиков с мраморными столешницами и сломанных голубых стульев. Цветные репродукции Глами, фотографии в рамках лондонского Тауэра и королевы, жены Салазара, украшают стены. В благодушном сосуществовании здесь находятся большая рыжая кошка и петушок Франсуа. Матросы говорили: «Спой, Франсуа!», чтобы заставить его прокукарекать для Чарли.

Вошел Джо Макинтош.

— Мы подняли одну канистру, вы пойдете?

Ферни вошел в бар в тот момент, когда мы выходили. Он пристально посмотрел на нас.

Глава 16

Один лишний

Ставни на окнах были закрыты. В передней темной комнате сидел Джорджо и ждал нас. Синглтон чистил лодку и различные принадлежности. Он мог вернуться в любой момент.

— Мы решили подождать вас, сэр, — сказал Джо.

— Спасибо, — произнес я, будто принимая шлем королевы Елизаветы.

На столе, покрытом газетой, шестидесятиваттовая лампа освещала зеленую стальную канистру с закругленными краями и углами, две ее половины одинаковой формы соединялись намертво.

Я попросил Джо принести «Поляроид». Он принес аппарат вместе со вспышкой и зеленым фильтром, чтобы как можно лучше рассмотреть детали на зеленой окраске, и сделал шесть снимков. Они вышли вполне удовлетворительными.

Джо взял маленькие плоскогубцы и начал расковыривать канистру, пока ее древние петли не поддались и она не раскрылась.

Никто из нас, я думаю, не ожидал многого, но все же мы надеялись, что усилия наши увенчаются чем-то большим.

Увы, там оказались пара пригоршней белых хлопковых нитей не очень хорошего качества, старый кусок ткани размером с мужской носовой платок, несколько клочков белой бумаги и двадцатидолларовый банкнот, смятый и грязный.

Чарли протянула руку за купюрой, но, когда она взяла ее в руки, раздался шум двигателя мотоцикла. Он нарастал и заглох прямо под нашими закрытыми ставнями окнами.

— Ферни! — произнесла Чарли и нахмурилась.

Конечно, это ничего не значило. Мы просто убрали канистру, прежде чем впустить Ферни, а затем повели его на кухню, чтобы предложить кофе. Он принял чашку в своей вежливой сдержанной манере, приветливо улыбнулся и заявил, что он привез сообщение конфиденциального характера от первого человека в районе.

— Кто же этот «первый человек»? — спросил я Ферни. Он ответил:

— Сеньор Мануэль Гамбета до Росарио да Кунья, с вашего позволения, очень важный господин.

Я услышал с балкона голос Синглтона:

— Ну и что же это за сообщение?

— У меня, сеньор Фернандес Томас, принцип: позволять любому сообщать мне все что угодно в любое время.

— У меня тоже, сэр. — Он не подал виду, что слышал вопрос Синглтона, и вручил мне адрес, по которому я приглашался в пять часов пополудни, «чтобы узнать что-то полезное». — Мы встретимся там с вами, — сказал он, взял фетровую шляпу с мраморной стойки, вскочил на мотоцикл и загрохотал по узкой булыжной мостовой, по сторонам которой стояли выбеленные известью дома. Он не оглядывался.

* * *

В доме все сидели вокруг стола, уставившись на две двадцатидолларовые купюры. На каждой стоял номер серии из двадцати трех цифр.

— Две? — спросил я. — Мне показалось, что в контейнере лежала только одна.

— Так и есть, — кивнул Джо. — Чарли извлекла этого близнеца из корзины с грязным бельем.

Я взглянул на Чарли.

— Она лежала в кармане одной из грязных рубашек Гэрри Кондита, — сообщила девушка несколько смущенно. — Я предложила ему постирать их. — Я молча смотрел на нее. — Не все его рубашки, только синтетические…

— О'кей, — ответил я ей. — Но вы становитесь слишком близкими друзьями. Тебе его станет не хватать, когда он внезапно исчезнет.

Глава 17

Да Кунья выкладывает

К западу от Албуфейры открывается вид на расстилающиеся в трех километрах от моря поля пепельно-серых смоковниц и виноградников.

Патио звенело голосами рыбаков и торговцев Албуфейры. На выгоревших на солнце столах стояли тарелки с черными каракатицами, угрями, высушенными на солнце, и жареными хрустящими сухариками. Посетители пили вино нового урожая, обсуждали его качество, снова пили и снова обсуждали. Слитое по старой мавританской моде в бурдюки оно брало за душу, как фадо[54]. Белые ветряные мельницы с их вертящимися крыльями, живописно расположившиеся на соседней горе, казались звездочками на фоне яркого неба. Дальше за ними находилась железнодорожная станция, откуда дорога из Лиссабона поворачивала на Албуфейру и тянулась всего шесть километров.

Проходя мимо, Ферни пожимал руки людям, отламывавшим хлеб и поднимавшим стаканы с вином. Он потянул ручку тугой двери, и она запела как хор, многоголосо вибрируя. За ней в темноте стояли бочки, из которых для посетителей вино разливалось по бутылкам, кадки с маслинами и бадьи с зелеными оливками, ящики, переполненные инжиром. Ферни сунул руку в один из них и протянул мне горсть ягод. Мы вышли наружу через заднюю дверь.

Слева и справа низкие белые стены обрамляли красную глинистую землю. Дальше между оливковыми деревьями выделялась выложенная светлыми плитами дорожка, которая вела к бледно-голубому зданию со сложными белыми украшениями. Все это смотрелось как пейзаж Веджвуда на чайнике.

Это было одно из старинных баронских владений, или монтесов, которым принадлежали плантации пробковых дубов, оливковых деревьев и инжира.

Черные свиньи рылись под оливковыми деревьями, а за домом одиноко и безответно лаяла собака.

Ферни толкнул кованую железную калитку и, придерживая ее для меня, спросил на очень правильном изысканном английском:

— Вы имеете контакт с мистером Смитом?

— Конечно, — быстро солгал я.

Он молча кивнул и оставил меня одного около дома сеньора Мануэля Гамбеты до Росарио да Куньи, самого важного лица в районе.

К пяти часам вечера в октябре солнце опускается уже довольно низко. К северу горы окрасились насыщенным розовато-лиловым цветом, а белые дома стали такими же розовыми, как герани в горшках, стоявшие вдоль стен.

Последние лучи освещали с одной стороны костлявый череп да Куньи и за его спиной на книжных полках высвечивали золотые тиснения «Истории Древнего Рима» Моммзена и полного собрания сочинений Бальзака.

Дом был обставлен богато, и меня не стоило приглашать к обеду, чтобы я убедился в том, что сервиз на столе будет не пластмассовым.

На простом письменном столе да Куньи из красного дерева стоял и чернильный прибор из фарфора, отделанный золотом, и элегантная подставка для разогревания воска, использовавшегося при запечатывании конвертов, лежал и золотой ножик для разрезания страниц, печать и полдюжины листов, исписанных мелким почерком. Их придерживали тоже не крышки от кока-колы.

— Как я понимаю, взбаламучивая морское дно, вы пытаетесь установить, где находится утерянный предмет.

Это не было точное описание, но звучало вполне понятно. Я промолчал.

Да Кунья снял свои очки в золотой оправе. На его тонкой переносице от них остался красный след. Я подумал, каким же снобом нужно быть, чтобы держать такое на носу!

— На протяжении длительного времени это побережье притягивало авантюристов разный мастей. Не все они находили потерянные сокровища, и в большинстве своем они терпели неудачу. Город Олхао был построен исключительно на доходы, полученные от продажи товаров обеим сторонам во время битвы при Кадиксе[55]. — Он произнес «битва при Кадиксе» так, как будто это произошло на прошлой неделе, а не в XVI веке. — Что касается вашей компании, я полагаю, мотивы, которыми вы руководствуетесь, не вполне благородны. — Он помолчал и затем добавил: — Я надеюсь получить от вас разъяснения.

— Вы блестяще владеете английским языком, — сделал я ему комплимент.

— Я провел 1934-й и 1935 годы в колледже Питерхауз; но вы не ответили на мой вопрос.

— Я не уверен, что ваши представления о благородстве вполне совпадут с моими, — уклонился я. — Вы могли бы купить по паре башмаков каждому босоногому мальчишке в Албуфейре за один этот письменный прибор.

— Десять лет тому назад мне захотелось бы объяснить вам, почему вы заблуждаетесь, однако сейчас…

Солнце исчезло за горой, оставив освещенными только несколько деревьев как бы для того, чтобы отметить свой путь. Да Кунья зацепил свои очки за одно ухо и затем натянул их на нос.

— Сейчас нет необходимости в дискуссии. Я могу дать вам то, что вы ищете. Надеюсь, что после этого вы покинете Албуфейру и ее людей и не станете возвращаться.

Он медленно пересек угол комнаты. Роскошный персидский ковер поглотил звук его шагов. Сунув руку в полку, где книги стояли не очень плотно, вынул сразу между двумя ладонями штук шесть из них. В открывшемся пространстве за книгами лежал пакет в коричневой бумаге размером примерно в половину коробки для сигар. Он потянул за красную ленточку и, поднеся пакет ко мне, положил его на свой стул красного дерева.

Я не прикоснулся к пакету.

— Мне претит, — напрягся да Кунья, — вся эта манера, мне она претит. Скажите об этом мистеру Смиту. Мне она очень не нравится.

Я подумал: «Скажу ему непременно, если когда-нибудь встречусь с ним».

Пока я думал о том, кто же этот загадочный мистер Смит и каким образом он связан с этой шайкой португальских пиратов, да Кунья предложил мне кофе.

Кофе был подан тем единственным способом, которым он мог быть подан в таком доме, — серебряный кофейник в сопровождении чашек из лиможского фарфора. Рядом на тарелочке лежали мягкие марципановые пирожные с начинкой из заварного крема. Да Кунья быстро, одно за другим, положил мне три из них.

— Я считаю, что наш Алгарв — тайный сад Европы, — сменил он тему. Наливая мне кофе, снова указал пальцем на опустошаемую тарелку с пирожными. — Миндаль, инжир, лучший в Европе виноград, приличное шампанское. Прекрасные оливки, орехи, апельсины, мандарины, померанцы и омары, сепия, крабы, угри, сардины, креветки и осьминоги. Я просто не в состоянии перечислить все. Над перевернутыми карнизами домов (перевернутыми, как средство от дурного глаза, — это вывезли португальские моряки из Китая) гнезда маленького соловья, так любимого арабскими поэтами.

— Правда, — согласился я, потягивая кофе.

Я предложил ему местную дешевую сигарету «Хай лайф». Он отказался и закурил свою — овальную турецкую, которую вынул из резной коробочки слоновой кости.

— Существует одна местная история, — продолжал да Кунья, — в ней говорится, что мавританский принц женился на русской царевне. Она таяла, тоскуя о своей окутанной снегом северной родине, пока однажды февральским утром, проснувшись, не выглянула из окна и не увидела, что все вокруг покрыто цветущим миндалем. Вам понравился бы наш Алгарв в феврале.

— Мне нравится он и сейчас, в моем буржуазном понимании. — Я взял еще одно миндальное пирожное. Он кивнул.

За второй чашкой кофе он рассказал мне о празднике Святого Марка, во время которого монахи бичуют на ступенях церкви теленка, чтобы болезни и беды всего скота в течение года перешли на этого беднягу. Я пил кофе и наслаждался.

Мистер Смит, несомненно, связан каким-то образом со следовавшей за мной по А-3 машиной. Он принимает сигналы британского флота из Гибралтара, перехватывая таким образом мои сообщения. Когда я приехал сюда, его имя возникает на каждом шагу, а теперь кто-то делает мне подарок, потому что думает, что мы с ним друзья.

Я представил себе, каково бывает несчастному теленку.

Угощая меня копченой свининой под соусом из паприки, да Кунья поведал о том, как в День святого Винсента люди поднимаются на гору. Если ветер задует горящий факел, значит, можно готовиться к хорошему году. Если факел будет продолжать гореть, значит, фермерам что-то помешает.

Позднее, после полдюжины кружек холодного пива, он сообщил мне о шабаше ведьм в субботнюю ночь на День святого Иоанна, когда девушки и парни, держась за руки, прыгают через костры. Девушка сжигает цветок красного татарника и затем сажает стебель в землю. Только истинная любовь может заставить этот стебель зацвести.

— Великолепно! — вполне искренне воскликнул я.

Сеньор Мануэль Гамбета до Росарио да Кунья встал из-за стола и подошел к двери, где пошептался с кем-то, а затем коротко описал мне, как важно в полночь накануне Нового года, пока бьют барабаны и звучат трубы на каждой площади Португалии, съесть двенадцать виноградин. Только тогда вы можете быть уверены, что будете счастливы двенадцать месяцев.

Дверь открылась.

Снаружи стало совсем темно, и сеньор да Кунья зажег маленькую медную лампу с зеленым абажуром и очистил место на столе. Горничная, в форменном черном платье и белой наколке, поставила на стол поднос с нарезанным с одной стороны португальским хлебом, маслом, красным крабом, раскрытым и разделанным так, что его можно было прямо есть, и миской с протертым рыбным супом, в котором плавали розовые креветки.

— Местный коньяк достаточно хорош для такой маленькой закуски, — рекомендовал да Кунья с португальским гостеприимством. — И, может быть, капельку сладкого анисового ликера со свежей чашкой кофе.

Когда я уходил, он, прощаясь, щелкнул каблуками и заметил, что ему доставило удовольствие разговаривать с таким образованным и культурным человеком. Он хотел послать Марию, чтобы она проводила меня через сад и подержала фонарь, но я настоял на том, что возьму его сам. На полпути к железной калитке порыв ветра погасил колеблющийся огонек. Тонкий серпик выглядывал из-за облаков, и собака за домом снова начала лаять. За цветами гортензии и высокой стеной, серо-голубой в свете луны, раздался звук двухтактного двигателя мотоцикла.

Я вошел в тень от стены и оглянулся на дом. Свет горел только в окне кабинета. Я перескочил через низкую стену и, опустившись на мягкую землю, тряхнул головой, стараясь рассеять эффект от алкоголя. Под мышкой я ощутил прикосновение моего пистолета. Вокруг не было никого. Я осторожно прошел по мягкой земле, радуясь мысли, что на следующее утро будут обнаружены мои следы. За калиткой, где еще виднелись свежие полосы от колес мотоцикла, я обнаружил ров длиной почти в семь футов. Я заглянул в него. Глубиной он оказался в три фута. Пройдя еще несколько футов, я наконец догадался, что это хорошо подготовленная могила.

В головах ее стояла простая деревянная дощечка с надписью: «Здесь покоится тело неизвестного унтер-офицера германского флота. Оно было прибито к берегу второго мая 1945 года. Мир праху его».

Я вернулся назад, туда, где высоко на обочине стоял мой автомобиль, нащупал ключ в кармане, полном миндаля и грецких орехов, и сел за руль. Машина спокойно двинулась в путь. Как звучала эта народная пословица, которую привел да Кунья: «Италия, это место, где нужно родиться, во Франции надо жить, а здесь — умереть».

Вернувшись домой, я выпил четыре маленькие чашечки кофе прежде, чем немного протрезвел, и прежде, чем кто-нибудь набрался смелости спросить меня, что же полезного я узнал.

— Мне еще не все ясно… — беззаботно ответил я. И даже не мог сказать им, что забыл принести это с собой. — Завтра, — сказал я Джо Макинтошу, — ты и я возвращаемся в Лондон.

Когда я лег спать, перед моими глазами живо стояла большая могила, но еще ярче виделись вырезанные на доске стамеской слова.

Глава 18

Печальная песня

Я отправился к да Кунье на следующий день рано утром. Его горничная открыла дверь.

— Доброе утро, — улыбнулась она и подала мне визитную карточку да Куньи с выгравированными буквами. На обороте ее было написано мелким почерком:

«Ваш маленький сверток в полной сохранности. Пожалуйста, окажите мне честь и посетите меня в десять часов вечера, чтобы забрать его. Искренне Ваш Мануэль Гамбета до Росарио да Кунья».

Она протянула руку, чтобы я вернул карточку. Я отдал ее, поблагодарил и направился к машине.

В то утро погружения пришлось отменить. Промозглый ветер ломал гребни волн, и тучи белых брызг обрушивались на большие прибрежные скалы. Мы сидели ничего не делая, пока не зашел Гэрри Кондит, чтобы пригласить нас выпить кофе. Мы отправились.

Стеклянная кофеварка разбрызгивала капли по бело-голубой плите, и Чарли в своих бронзового цвета брючках тореадора сидела, скрестив ноги как некий Будда, окруженная яркими магнитофонными лентами с записями народной музыки и музыки нового мира.

На стенах в живописном беспорядке висели местные яркие полосатые одеяла и фотографии Гэрри Кондита с ружьем под мышкой. На одной из них он попирал ногой головы различных поверженных им крупных четвероногих.

Синглтон и Джо слушали Гэрри Кондита, который излагал краткие сведения о Португалии (Джо жил в Португалии более пятнадцати лет). Джорджо смотрел с балкона на серое море. Слушая записи странных печальных напевов, я рассматривал современные литографии и книги Гэрри Кондита, его эспандер, спортивное семимиллиметровое ружье системы «Маузер» и великолепный четырехкратный цейсовский бинокль в кожаном футляре.

— Мария Тереза де Норонья, самая известная исполнительница народных песен в Португалии, — комментировал Гэрри Кондит. — Это песня о девушке, которая снимает комнату в доме на скалах, откуда она видит, как возвращается с моря ее возлюбленный. Однажды приходит весть о том, что он утонул и никогда больше не вернется. И тогда она поет, обращаясь к старой женщине, хозяйке дома: «Не будешь ли ты брать с меня дешевле, если я буду жить дольше?» — Гэрри Кондит произнес эти слова голосом, полным страсти и печали.

Синглтон как кукла закивал головой, Джорджо даже не оглянулся, но Чарли захлопала в ладоши и улыбнулась, явно думая как ее улыбка выглядит.

— Вы поняли, — спросила Чарли, — что значит «Разве цена не будет меньше, если я буду жить дольше?» Это фраза, которую все время произносят в Лиссабоне туристы. Вы ужасный соблазнитель, мистер Кондит.

Гэрри рассмеялся. Он налил полные чашки кофе, и я, взяв свою, снова отошел к книжным полкам.

На них стояли «Испания и Португалия» Федора, почти все изданные книги Д.Х. Лоуренса, включая олимпийское издание «Леди Чаттерлей» и книгу издательства «Пингвин», в которой излагалась суть процесса, посвященного «Леди Чаттерлей». Там был испанский Новый Завет Кэстлера, путеводитель по собраниям величайших художественных сокровищ мира для детей, «Искусство с 1945 года» и целая коллекция книжек с цветными репродукциями картин современных художников.

Мы с удовольствием пили кофе, как вдруг Синглтон спросил:

— Что же заставило вас переселиться в Европу, мистер Кондит?

— Видите ли, — сказал Гэрри. — Я принимал снотворное, дексамил, чтобы заснуть, и секонал, чтобы прожить день. Здесь я пью шампанское, и, что примечательно, это обходится дешевле! — С этими словами он добавил в кофе португальского коньяка. Джо отказался. — Да. — Он сделал глоток коньяка прежде, чем закупорить бутылку. — Там я тонул в кредитных карточках и лекарствах и беспокоился о том, какой сезон будет в этом году у янки. Как вырваться из всего этого? Я знал, что для американцев за рубежом имеется работа, но я был уже слишком стар для больших корпораций, а для такого безграмотного бездельника, как я, у дядюшки Сэма нет никакой другой работы, кроме той, где надо применять винтовку «М-1». И вот однажды, стоя в вагоне поезда, отправившегося с Центральной станции в пять одиннадцать, и глядя на всех этих бедняг, совершающих регулярные поездки на работу и обратно, я вдруг проникся нестерпимым желанием, чтобы эта дорога, Нью-Хейвен-роуд, многие годы составлявшая часть моей жизни, навсегда выпала из нее, исчезла. Я подумал: что нужно этим узколобым болванам, что я мог бы предложить им в обмен на деньги? — Он оглядел свою аудиторию и налил снова кофе, наслаждаясь паузой прежде, чем ответить на свой вопрос. — Культуру. — Разлив кофе, Гэрри протянул каждому сахарницу. — Ну конечно, это вызвало бы смех у каждого коротко подстриженного пресмыкающегося во Флэтбуше, где я вырос, потому что культура — это не то, куда можно засунуть руки, как в карманы пальто от Аберкромби энд Фитч. Но у меня есть старый дружок по имени Лео Уильямс-Коен будущий беженец, который работал в сомнительном предприятии по выпуску музыкальных произведений и в начале Корейской войны обогатил эту организацию парой патриотических песен. Я сказал ему: Вилко, дорогой (все зовут его Вилко), мы должны вырваться из числа никчемных людей. Теперь или никогда. Мы должны прорваться в число тех, чьи фото будут в 1975 году печататься на обложках журнала «Тайм».

Было одиннадцать тридцать утра.

Я подошел к Джорджо, который стоял, глядя через стекло балконной двери. Капли теплого дождя падали на плиты пола. На берегу две длинные цепочки рыбаков растягивали сеть в форме латинской буквы «U».

Гэрри Кондит говорил:

— Сейчас не время для большого искусства. Я всегда за вкус середняка. И вот мы создали компанию «Искусство для рядового человека, Инк.» Сначала это была маленькая контора на Восточной улице, двенадцать. Вилко занял у свояка грузовичок для еженедельных поставок…

— Гэрри, ты просто чудо! — воскликнула Чарли. — И что же вы поставляли?

— Ну, мы напечатали небольшой плакатик, где было написано: «Искусство для рядового человека». Мы установили его в кафетериях магазинов — в Мак-Доугле и Бликере, и поместили несколько рекламных объявлений в дешевых еженедельниках. Мы поступили правильно. Но в один прекрасный день мой приятель Лео Уильямс-Коен говорит мне: «Хватит заниматься этими обывателями. Они просто тупые негодники. Нужно создать что-нибудь классное»; и он начал думать и потом предложил: «Искусство для ценителей».

Гэрри Кондит перешел к книжной полке и вынул светло-голубую кожаную папку.

— И что, сработало? — спросил Джо Макинтош. Он все еще сидел развалясь на софе, держа на колене пустую кофейную чашку.

Гэрри Кондит открыл номер журнала «Эсквайр» и продемонстрировал цветную репродукцию «Обнаженной» Модильяни. Текст рядом гласил:

«Клуб ценителей искусства имеет честь представить вам в январе как гвоздь сезона эту прекрасную цветную репродукцию одного из мировых шедевров. Вступите в клуб в этом месяце, и вы станете обладателем знаменитых «ню» кисти величайших художников мира, каждую из которых можно окантовать и использовать как изысканное украшение вашего офиса, мастерской или жилья.

Получайте ежемесячно прекрасное изображение обнаженной женской красоты, выбранное комиссией, в которую входят художники, искусствоведы и просветители, сопровождаемое пояснениями, критическими высказываниями и описаниями, подготовленными Генри Цаном».

Чарли снова начала хлопать в ладоши, а Синглтон, Джорджо, Джо и я — присоединились. Гэрри Кондит не обиделся.

— Но, — поинтересовался Джо, — как же ты можешь заниматься этим, живя в Албуфейре?

— Очень просто. Я просматриваю книги, — Гэрри вытащил с полки три больших альбома репродукций, — и выбираю «гвоздь сезона».

Когда он достал с полки книги по искусству, там показались три другие маленькие книжки, завалившиеся за первый ряд.

— Но, — сказал Джо, — здесь говорится… — Лицо его покраснело от возбуждения; я быстро выхватил маленькие книжки у него из рук.

— Ведь здесь говорится, что существует целая группа художников и других специалистов, — ты это хочешь сказать? — перебил его Гэрри.

Одна книжка называлась «Физические формулы», другая — «Как оснастить лабораторию», третья — «Структура молекул». Я не мог не вспомнить о теории таяния льда. Для получения льда нужно восстанавливать структуру молекул.

— Но ведь это Генри Цан подбирает их, — засмеялся Гэрри Кондит. При этом он хлопнул себя по ляжке большим волосатым кулаком, будто боялся, что, если не ударит себя быстро и так сильно, с ним может начаться истерика.

* * *

Когда я оглядываюсь назад, мне становится ясно, что среда была пустым, потерянным днем. Джорджо и Синглтон пытались погружаться во второй половине дня, но редуктор Джорджо оказался неисправен, в результате чего воздух попадал в клапан вдоха, а не выдоха. Они вернулись, опустившись всего лишь на несколько ярдов.

Проклиная себя за то, что позабыл накануне вечером пакет, я испытал раздражение и отнесся критически даже к «барбиго», блюду из моллюсков, которое Чарли сварила к обеду в соусе из паприки и копченой ветчины. После обеда она снова исчезла у Гэрри Кондита, а я обсуждал с Джо Макинтошем расходы и вопрос о найме автомобиля. Джо вел книгу расходов и отвечал за водолазные работы. Меня несколько беспокоил вид Джорджо. Он был таким шумным и энергичным, пока мы не приступили к погружениям. Джо объяснил, что так бывает со всеми водолазами, когда они начинают работать.

— Они хандрят и беспокоятся по поводу течений, а он еще и о том, надо ли открывать дверь переборки. Он придет в себя, когда мы закончим погружения.

Я взглянул на чертеж подводной лодки. Джорджо зачеркнул участки, которые он уже осмотрел, а там, где нашел пустую канистру, под полом в отсеке, где находился пульт управления, стояла маленькая красная точка.

Отмеченная часть казалась очень незначительной в сравнении с размерами всей лодки. Я подумал, сколько времени еще пройдет прежде, чем мы обнаружим валюту или вахтенный журнал, или пока Лондон не отдаст распоряжение прекратить работы, или на горизонте появится мистер Смит.

Это произошло в тот момент, когда Джо убирал чертеж субмарины назад в ящик письменного стола. Именно тогда он заметил это. Мы снова все проверили. Сели и стали думать, но Джо обнаружил повреждение в деревянной части ящика, и сомнения рассеялись. Пустая канистра стояла в том же виде, в каком мы ее оставили, все еще завинченная, но кто-то похитил фотографии.

В подобной ситуации нет альтернативы. С точки зрения любого молодого разведчика в этом не было ничего увлекательного. Просто довольно грязная работа, из которой, впрочем, состоит большая часть нашей деятельности. Джо и я начали обыскивать все комнаты.

Кроме некоторых личных черт характера, которые такие обыски обычно обнаруживают, удивительным оказалось только одно: среди прочих предметов в спальне Чарли находилось двадцать пять обойм с патронами для «парабеллума» калибра 7,65. Одинокой девушке не полагалось даже знать, где и как их приобретают.

Джо позвонил в Лондон, и за мной в Алгарв прислали маленький гражданский самолет.

Была чудесная ясная ночь, когда я отправился на аэродром мимо дома да Куньи.

Там горел свет, и перед парадным входом стояли черный «мерседес» и «ситроен». На каждой машине висела табличка с мадридским регистрационным номером. Дальше под миндальным деревом стоял мотоцикл с двухтактным двигателем. Я знал наверняка, что так же, как за носорогом следует повсюду маленькая птичка, знакомый мотоцикл должен быть где-то поблизости. Он и был там. Я вспомнил португальскую пословицу: «Из Испании ни попутного ветра, ни хорошей жены».

Звонок раздался далеко в глубине дома и отдался эхом. Я позвонил еще раз. Наконец дверь открыл сам да Кунья. Золотой зуб сверкнул в свете лампы, и он протянул мне сверток, вынув его из-под своего бархатного пиджака. Он был по-прежнему завернут в коричневую бумагу и завязан так же крепко, как хороший совет. Когда я вернулся к машине, Джо уже включил мотор.

За окном автомобиля мелькали маленькие деревушки, погруженные в темноту. В домах освещались только входные двери. Тусклые лампочки излучали желтый свет, озаряя темную мебель и грубые выбеленные стены. Там и тут яркий блик света отражался от бутылки.

По дороге то и дело встречались ослики, велосипеды и неосвещенные повозки. Я отъехал от места, обозначенного на моей карте. Пальмовые листья казались просто темными пятнами между звездами. Деревья сгибались под оливками, и теплый ночной воздух был напоен их ароматом. Самолет, уже выведенный на стартовую полосу, гудел как рассерженный шмель. Я достал из багажника зеленую канистру и бросил ее в открытую дверь салона.

Мы пересекли зону воздушного транспорта Бильбао, и в этот момент я обнаружил записку, которую да Кунья сунул в пакет. Я показал ее Джо.

«Дорогой Смит,

В апреле 1945 года в нескольких километрах к западу отсюда к берегу прибило тело немецкого моряка. Я позаботился о том, чтобы его похоронили по-христиански, и пакет, единственный предмет, найденный на теле, был похоронен вместе с ним. С тех пор рыбаки, которые обнаружили это тело первыми, все время настаивали, чтобы я передал пакет Вам. И поскольку, по-моему, британское правительство может претендовать на него, я с удовольствием препровождаю его Вам.

Ваш покорный слуга да Кунья».

К трем часам утра аэропорт Гатвик неохотно освобождал место, чтобы мы могли приземлиться среди прочих больших самолетов. В нашей маленькой кабине засветились цифры приборов, а на земле сквозь зимнюю изморозь внезапно возникли посадочные огни. Я подумал о том, будет ли в отеле «Браун» свободная комната для Джо.

Глава 19

«Не говорите о ней ни слова»

Доулиш поднял его и стал рассматривать под лампой дневного света. Полированный металл поблескивал под жестким искусственным освещением.

— Просто так взял и отдал тебе? — Доулиш бросил мне свежую пачку сигарет «Голуаз». — Очень хорошо. Удача!

Зазвонил телефон. Элис спросила, сойдет ли растворимый кофе, поскольку у нее кончился другой. Было шесть двадцать пять утра, и Доулиш сказал ей, чтобы она лучше шла домой и поспала немного. Но она принесла нам кофе.

— Новые чашки и молочник, Элис, да? — отметил я.

Ее улыбка была как луч вечернего солнца на Рождество. Доулиш передал ей привезенный мной металлический предмет. Он имел восемь дюймов в длину, шесть в ширину и толщиной два с половиной дюйма. Следы фрезы сверкнули, когда она повернула его в своих худых руках. В куске углеродистой стали находилось большое отверстие. В него точно по размеру были вставлены три диска. Два из них толщиной больше дюйма.

Элис вытряхнула их в ладонь. Это оказались штемпели с негативным изображением. На одном — всадник на коне, а на другом — портрет королевы Виктории. Между ними находился блестящий соверен.

Элис тщательно осмотрела каждый диск и затем перевела взгляд на меня, потом на Доулиша. — Как я и говорила, мистер Доулиш?

— Да, вы правы, Элис, — кивнул Доулиш. — Великолепный штемпель для изготовления иностранных монет.

— Но я ведь знала, что там будет изображена королева Виктория, — торжествующе посмотрела она на Доулиша.

— Хорошо, Элис, я ошибался. — Ей доставило удовольствие мое признание. Но ведь водолазные работы еще не закончены.

Элис отправилась домой в шесть сорок пять утра, а мы, Доулиш и я, сидели, пили кофе и говорили об изменении в штатном расписании, о зарубежных финансах, о том, сколько дней осталось до Рождества. И хотя нас это не особенно интересовало, но, похоже, весьма волновало детей Доулиша. И мы долго обсуждали предстоящие расходы, пока Доулиш внезапно не заявил:

— Ты никогда не расслабляешься! Тебя так захватывает работа?

Это не означало, что он собирается что-то изменить. Просто ему хотелось все знать.

— Я не могу совмещать то и другое, — ответил я. — Кроме того, это удобно.

— Удобство — всего лишь состояние ума, — пустился в рассуждения Доулиш. — Важно понимание. Понимая симптомы, с которыми вы сталкиваетесь, вы видите только одну болезнь. Например, у человека болит палец на руке и нога. Вы задумаетесь, в чем причина таких неприятных симптомов? И тут до вас доходит, что, вбивая гвоздь, он ударил себя по пальцу молотком, а затем, уронив его, угодил себе на ногу.

— О'кей, — согласился я, — вот так и с аварийной службой 10. Теперь послушайте о моих проблемах. Сначала я подписал договор с заговорщиками, которые готовятся захватить власть в Португалии, и, поскольку министерство иностранных дел хочет им немного помочь, я должен начать нырять, чтобы достать из старой нацистской подводной лодки фальшивые деньги. Пока все выглядит нормально. Но в то время, когда я прохожу эти проклятые курсы ныряльщиков, за мной следуют два автомобиля по А-3. Чьи это автомобили? Таинственного мистера Смита — министра британского кабинета. Мне, естественно, не терпится взглянуть на его досье, однако оно не приходит…

— Оно придет. — Доулиш взял карандаш и повертел его в руке. — Просто задерживается.

Я криво улыбнулся.

— О'кей. Затем возникает Батчер, который продает нам отчет по таянию льда.

— И там достаточно много чепухи, — утвердительно кивнул Доулиш.

— В то время так никто не думал, — возразил я, — и департамент заплатил за него больше шести тысяч фунтов.

— Пять тысяч семьсот, — уточнил Доулиш.

— Ага, значит, вы поинтересовались и тоже считаете, что это ерунда.

— Я бы не стал так категорически утверждать, — ответил Доулиш.

— Нет, — согласился я, — вы бы не стали. Не очень похоже на обычные действия министерства иностранных дел. Но вы подумали, что это чушь.

— Продолжай. — Доулиш извлек носовой платок и высморкался, причем так, будто он прыгал с седьмого этажа на одеяло, которое держали восемь пожарников. Он сморкался очень громко.

— Итак, за мной следует ярко-синий автомобиль из Вернона и Батчер. Когда я приезжаю в Гибралтар, выясняется, что они просматривают нашу почту…

— Ну, я бы не стал этого утверждать…

— А я утверждаю, — повысил я голос. — И за спиной этих людей отечески опекающий их мистер Генри Смит. Наконец мы вытаскиваем что-то из подводной лодки. И оказывается — пустой контейнер. В нем только один денежный банкнот. А из кармана рубашки этого американского клоуна извлекается другой, с такими же номерами серии.

— Да, так им, наверное, было удобно, — произнес в раздумье Доулиш.

— Это называется удобным? — взвился я. — Это дурно пахнет.

— Это… — Доулиш слегка запнулся, — это — «крыша», — выговорил он очень гордо, — чтобы отвести глаза.

— Что это значит? — спросил я.

— Это американское выражение.

Увидев мою ухмылку, он нахмурился, а я продолжал:

— Затем наконец да Кунья читает мне длинную лекцию о старых португальских обычаях, будто он праздничный гид, и вручает мне подарок для господина Смита.

— Ну, и к какому же выводу ты приходишь? — спросил Доулиш.

— Я не делаю никаких выводов, но, когда вижу человека с английским флагом в петлице, носящего черную фетровую шляпу, начинаю думать, что он хочет убедить меня в своей национальной принадлежности, и я невольно задаю себе вопрос — а зачем?

— А что по поводу канистры и могилы? — спросил Доулиш.

— Я надеюсь, что канистра не так пуста, как кажется.

— А могила?

— В ней никогда никого не хоронили. Это просто яма.

— Я надеюсь, что ты можешь отличить могилу от ямы. — Доулиш сардонически улыбался. Он смотрел в окно. — Получена новая инструкция по поводу твоих водолазных дел, — сказал он, не оборачиваясь. Я не произнес ни слова. — Министерство иностранных дел больше не интересуется валютой. — На подоконнике воробей набирал полные легкие дизельных паров. — О'Брайена уже не заботят деньги. Он вертится и колеблется там, где речь идет о знаках препинания, но он продолжает гнуть главную линию. — Доулиш попытался достать языком до кончика своего носа. — Если будут обнаружены контейнеры с научными бумагами, вы должны отправлять их в посольство, не открывая.

— Как же я могу узнать, что находится внутри контейнеров, не открывая их? Они вам объяснили?

— Не открывая, — повторил Доулиш.

— Значит, их все же интересуют исследования о таянии льда.

— Таяние льда? — пожал плечами Доулиш. — Кто говорит о таянии льда? Ты просто свихнулся на этом таянии льда. Их интересует только стакан «Джонни Уокер».

— Хорошо, — сказал я. — Теперь попытайтесь взглянуть на все это с моей точки зрения. Политические деятели в Лиссабоне говорят нам, что выполнению этой работы придают первостепенное значение — шифр ВВ 8[56]. Они утверждают, что выбрали именно нас, потому что все должно быть сделано совершенно тайно от португальского правительства; это означает, что я не могу как следует проверить всех этих людей — да Кунью, Гэрри Кондита и его постоянную тень — Ферни Томаса, не рискуя тут же засветиться. Вы знаете, что случится в ту минуту, когда я запрошу 37[57] о какой-либо информации? В Лиссабоне зазвонят все телефоны.

— Я понимаю их позицию; они не хотят никого беспокоить. — Доулиш опять что-то разглядывал за окном.

— Да, именно, — продолжал я. — Это, как правило, позиция посольства, не так ли? Никого не беспокоить. Не принимать во внимание всю работу, которую мы делаем, — все эти деньги. Ну, не поражает ли вас, что работники посольства в Лиссабоне не только подстрекают нас впутаться в эту историю и при этом, заметьте, говорят нам, что нельзя допустить, чтобы португальцы узнали, чем мы занимаемся на дне, но они еще широко улыбаются и совершают какие-то странные поступки в связи со всем этим. Посылают нам Синглтона и девицу…

— Ладно, что ты хочешь, чтобы я сделал с Синглтоном?

— Отправили его туда, откуда он взялся.

— Послушай, — Доулиш слабо махнул рукой, — не начинай снова этот разговор. Я знаю, что у тебя сомнения, но я проверил все данные сам. Абсолютно ничего. Синглтон, возможно, то, что ты называешь «дергунчик», но он просто младший помощник морского атташе и такой же нормальный, как подоходный налог. Подготовительная школа, Дартмут, везде хорошие отметки. Служба на Средиземном море во флоте. Что ты еще от меня хочешь?

— Только одного, — попросил я, — попридержите сведения о нашей находке. Просто не говорите о ней никому ни слова без моего ведома. Пусть она останется маленьким секретом между работающими в этом офисе.

— И сеньором да Кунья, — добавил Доулиш. И я понял, что он согласен. Он никогда не стал бы многословно обещать нарушить правила. Он продолжил так, будто я ничего не просил: — Девица — дочь адмирала, училась в хороших школах, живет в Лиссабоне, за исключением того времени, когда отправляется с отцом в Неаполь. Каникулы на Средиземном море. Ты должен считать, что тебе повезло, и признать, что это была неплохая идея. Вы не смогли бы использовать в доме местную прислугу из-за конспирации. Ну, и сидели бы постоянно с грязными скатертями.

Кажется, я фыркнул.

Глава 20

Враг

В моей квартире в Саутуорке, когда я вернулся туда в восемь часов утра, пробеседовав всю ночь с Доулишем, оказалось чуть теплее, чем на улице. Я расплатился с таксистом и сразу столкнулся с трудностями — входная дверь не открывалась из-за груды почты, скопившейся снаружи на коврике. Там валялись обычные вещи: напечатанные красным, очень терпеливые по форме извещения из налоговой службы, напоминание из компании «Электролюкс» о тринадцати фунтах задолженности. Казалось, что я просто слышал, как они вздыхают. Рекламные объявления, почтовая открытка из Мюнхена, где выражалось сожаление, что меня там нет, и пожелание, чтобы я был там, различные счета. Почтовый ящик периодически переполнялся…

Я включил обогреватель, вскипятил воду, смолол кофе. Пока ждал, что кофе начнет капать из носика кофеварки, позвонил по специальному номеру и, сообщив кодовое слово, сказал оператору:

— Если позвонит господин Макинтош, передайте ему, чтобы он нанял машину и заехал за мной около пяти часов. Нам надо поехать и забрать мой автомобиль из аэропорта. Если он не позвонит, найдите его в отеле «Браун» и передайте мое сообщение.

Я налил в сладкий черный кофе хорошую порцию виски «Тичерс» и медленно выпил его. Бессонная ночь начала тихонько стучать мне по черепу. В восемь сорок пять я улегся в постель, как раз в тот момент, когда радио за стеной начало передачу для домохозяек. Наверху пылесос приступил к своей ожесточенной работе. Я задремал.

* * *

Я взглянул в темноте на свои часы. В дверь звонили. Я проспал восемь часов, и вот теперь у дверей стоял Джо Макинтош, которому хотелось соприкоснуться с ночной жизнью столицы. Он получил машину из нашего общего гаража. Машины оттуда могли развивать скорость более девяноста миль в час, и Макинтоша интересовало, а насколько более.

Я принял прохладный душ. Это был мой специальный способ возвращаться в нормальное состояние. Потом оделся так, чтобы это подходило для турне по низменной жизни Сохо надел темные шерстяные брюки, черную рубашку и пиджак защитного цвета, на котором брызги алкоголя не оставляют заметных пятен.

Мне доставило наслаждение наблюдать, как Джо управлял этой непростой машиной. Казалось, что его большие, осторожные руки просто поглаживают руль. Мы проскользнули среди прочих машин с элегантностью, которую Джо никогда раньше не проявлял.

— Нигде, — отметил Джо, когда мы поднимались по эстакаде Чисуик, — англичане не демонстрируют в большей мере свою способность к компромиссам, чем при лавировании на дорогах. — Он посигналил, перескочил на скоростную полосу и прибавил газу, причем сделал это так быстро, что я чуть не слетел с сиденья. Он промчался между всеми машинами, которые тоже двигались с большой скоростью и не менее искусно.

Когда мы приехали в лондонский аэропорт, он припарковался к длинной веренице машин. Мой «воксхолл» стоял прочно зажатый между машинами министерства авиации. Я попросил Джо вывести его для меня.

Было всего шесть тридцать вечера, но уже стемнело, и я почувствовал, что капли дождя упали на мой плащ. Я отдал ему ключи и отошел на пять минут к стенду с печатью, чтобы просмотреть заголовки. Я прочел: «Налоги в этом году не приносят больших доходов. Официальное сообщение». Американцы планировали отправить на Луну обезьян, новый вермахт хочет получить атомное оружие, леди Левишэм высказывает возмущение по поводу грязных чашек, а министр заявил, что пенсии по старости просто не могут быть повышены. Я купил «Эсквайр» и вышел под моросящий дождик. Стоянка машин освещалась, и я увидел, что Джо продвинулся уже достаточно и скоро выведет машину.

Огромный «вайкаунт» выехал на главную дорожку. Замелькали его белые, красные и зеленые фонари, отражаясь на мокром асфальте. Большая черная тень со скрежетом на полной скорости промчалась вперед. Колеса ударились об обочину шоссе, и автоматически управляемая машина врезалась во что-то. Джо находился далеко от образовавшейся пробки; он открыл дверцу моего «воксхолла», влез в него и зажег задние фары. Дождь пробивал маленькие полоски в длинных лучах света.

Вдруг внутри автомобиля что-то вспыхнуло. Каждое окно в машине мгновенно стало ярко-белым прямоугольником. Дверь со стороны, где сидел Джо, быстро распахнулась. Взрыв отбросил меня на мокрый тротуар как фишку в игре в «блошки».

«Иди спокойно, не беги», — подумал я, поправил на носу очки и встал на ноги. Холодный поток воздуха уведомил меня о том, что на моей штанине образовалась восьмидюймовая дыра. Люди бежали к стоянке автомобилей. Взрыв задел невоспламеняющуюся часть ближайшей машины. Огонь осветил все вокруг. Рядом завыла сирена. Я услышал крик: «Двое перевернулись там, двое!» К этому времени я уже держал в руках ключи и вернулся к стоявшим в ряд машинам. Я выбрал два ключа. Первым отключил противоугонное устройство на коробке передач, второй сунул в зажигание, нажал на акселератор и выехал из ряда. Со стороны стоянки автомобилей я услышал звук нового взрыва и увидел вспышку от взорвавшегося бензобака. Я проехал по объездной дороге.

— По другой дороге, водитель, — указал полицейский аэропорта.

Мои руки с содранной кожей дрожали, и руль был влажным от крови и пота. Я включил радио, чтобы нагреть лампы передатчика.

— Что происходит, приятель? — спросил я.

— Не останавливайся, — ответил полицейский.

Я проехал туннель и помчался дальше, чтобы быть в безопасности, потом повернул налево от главной дороги, прежде чем включить дуплексную связь. Мне ответили мгновенно:

«Продолжай ехать по Гобою 7. Вперед!» — скомандовал оператор.

«Гобой 7 — Временному. Сообщение. Черный. Лондон аэропорт. Стоянка министерства авиации. Один студент. Макинтош. Плоский. Ножницы[58]. Конец передачи».

«Временный — Гобою 7. По какому пути продвигаетесь?»

«Гобой 7. А4, приближаюсь к пустырю. Конец».

«Спасибо, Гобой 7. Роджер. Выключаюсь. Временный на связи».

Когда в связь по радио включился Доулиш, он проявил обо мне трогательное беспокойство, но не забыл в первую очередь осведомиться о названии моей страховой компании. Он сказал:

— Мы не можем позволить им выяснить, как это произошло, пока сами не дадим сообщение «Д»[59].

Я скоро освоил искусство двойного отключения неисправной коробки передач.

Глава 21

Таких ли денег это стоит?

Прекрасный солнечный день в Лондоне. Пятница. Полицейские стоят повсюду, как туристы. На Джермин-стрит два старика, ползущие как крабы, огибают «Холодные сыры» Пэкстона и Уитфилда. На пятиструнном банджо и аккордеоне они вытягивают сквозь хрупкий зимний воздух звуки песенки «Жизнь в розовом свете».

Джин ждала меня в ресторане «Уилтон». На ней был темно-коричневый костюм от Шанель. Как она могла позволить себе такое на свою зарплату? Меня ждал светлый шерри и новости об отчете Страттона. В устах Джин они прозвучали следующим образом:

— О'Брайен формирует один из своих знаменитых маленьких комитетов.

— Боже мой, — застонал я, — мне известно, что это значит!

— Ты туда не входишь, — успокоила Джин. — Доулиш сам занимается этим. Они обсудят командную цепочку.

— Власть, — сказал я, — это не шутка.

— Даже министерство обороны пытается принять участие.

— Вряд ли это имеет к ним отношение, — заметил я.

— Ты знаешь, как все бывает. — Джин поправила волосы. — Если они не сделают по крайней мере вид, что участвуют в том, в чем не хотят, у них не будет возможности выторговать то, что они хотят на самом деле.

— Ты очень хорошо осведомлена о том, над чем трудится межпарламентский комитет.

Джин улыбнулась.

— Я просто говорю тебе то, что знает каждая женщина.

Официантка принесла знаменитое меню «Уилтона», в котором не указываются цены. Я никогда не был настолько безрассудным, чтобы заказывать что-либо за исключением того, что рекомендует шеф, а в этот день мне вообще не хотелось напрягаться.

Принесли дыню, потом свежую лососину. Только после этого Джин заговорила о пакете, который мне дал да Кунья.

— Элис даже предсказала, что штемпель для изготовления соверенов будет украшать портрет королевы Виктории. Правда, блестяще?

— Блестяще.

— Как же, ты думаешь, она догадалась?

— Понятия не имею.

— Имеешь. Пожалуйста, скажи мне.

— По той простой причине, что королева Виктория — женщина.

— Была женщиной, — поправила Джин.

— Не придирайся. Я говорю женщина, когда речь идет о подделке соверенов.

— Ну и?

— Арабские, а также мусульманские страны вообще имеют на рынке очень много соверенов, так?

— Правильно.

— Мусульмане против женщин с открытым лицом, поэтому на большинстве поддельных соверенов изображен король. Следовательно, будет считаться, что соверен с изображением королевы Виктории вряд ли фальшивый. Вот почему нацисты и решили изготовить свою суперхитрую подделку с изображением королевы Виктории.

— И это срабатывает?

— Когда идея пришла им в голову, это было нечто из ряда вон выходящее, а сейчас такое используется уже годами, но поскольку цена подделки и подлинной монеты одинакова, кого это волнует?

— И Элис догадалась, что эта монета нацистского происхождения?

— Я сообщил по радио Доулишу и получил разрешение на вывоз пакета такого-то размера и веса. Элис выскочила с пробной попыткой сделать правильный вывод.

— Попыткой? — Джин налила мне еще немного кофе.

— Ну, пока это правильно. Но не будем делать скоропалительных выводов. На штемпеле нет никаких пометок, ничего, что указывало бы на его связь с подводной лодкой, нацистами или еще с чем-нибудь таким, понимаешь?

— Да, — кивнула Джин. — Ты хочешь сказать, что люди из Албуфейры могли подсунуть тебе все это только ради того, чтобы от тебя отделаться? Попросту говоря, откровенная взятка. Они не ожидали, что ты поверишь в их байку о появлении находки со дна моря. — Джин помолчала. — Или, если они думали, что ты послан Смитом, то взятка могла предназначаться для Смита. — Она снова помолчала. — Чтобы он предпринял что-нибудь.

— Или ничего бы не предпринимал, — возразил я.

Она взглянула на меня.

— Да, — сказала она, раздельно произнося каждое слово, — чтобы он прекратил расследование.

— Здорово! — воскликнул я. — Ты поняла это быстрее, чем Доулиш.

— Подожди. Ты утверждаешь, будто да Кунья сказал тебе, что пакет найден на теле моряка, выловленного рыбацкой сетью, но ведь они, «чтобы не баламутить дно», не рыбачат вблизи подводной лодки. Они рыбачат по-американски, в замкнутом пространстве, да?

— Это называется ловить «кошельком», да, ты все правильно поняла. И находка вовсе не найдена на каком-то немецком трупе.

— Если это взятка, то достаточно хорошая, правда? — оценила Джин. — Я думаю, что это значительная сумма?

— Да, с помощью хорошего штемпеля можно получить около пятидесяти тысяч монет, а это хороший штемпель. Он, безусловно, стоит больших денег, особенно если кто-то связан с незаконным перемещением золота.

— Итак, когда ты вернулся в Лондон, твои люди там продолжали нырять и обыскивать затонувшую подводную лодку. И тогда эти поняли, что взятка не сработала, и подложили динамит в твою машину?

— Нет, — возразил я. — Взрыв — тщательно спланированная акция. Они выяснили, что я всегда ставлю свою машину на стоянку лондонского аэропорта, установили, где она припаркована, купили динамит, наняли специалиста, чтобы он выполнил сложную работу с протягиванием проводов. Не думаю, что существует непосредственная связь между привезенным мною пакетом от да Куньи и бомбой, убившей Джо. Эти два события могут не иметь прямого отношения друг к другу.

— Тогда кто же такой да Кунья? — спросила Джин.

— Попробуй сообразить сама, — ответил я. — Он говорит по-португальски великолепно — синтаксис и ударения безупречны! Он одет так, как должен одеваться португальский аристократ. Я сидел у него за столом. Еда, могу тебя заверить, несравненна! Что же касается истории и фольклора Португалии, то он один из крупнейших знатоков этого в Западной Европе.

— Ты собираешься доказать, что он не португалец? — недоверчиво посмотрела на меня Джин. — Именно потому, что он настойчиво доказывает, что он португалец.

— У меня есть такое предположение.

— Что у тебя точно есть, так это заскок в голове, — грубо заявила она. — Но скажи мне, что я должна делать?

— Я хотел бы, чтобы какой-нибудь киноактер отправился отдыхать в Южную Португалию, — и набросал ей план в деталях.

— Пусть, пожалуй, поедет Виктор. У него настоящий швейцарский паспорт, и он умеет избегать осложнений.

— Хорошо. У нас сейчас и так достаточно осложнений. — Джин помолчала несколько мгновений, затем тихо сказала: — Я хотела бы прикончить того, кто убил Джо.

— Я забуду твои слова. — Строго посмотрев на нее, я добавил: — Если хочешь продолжать работать в отделе, ты никогда не должна даже думать о подобных вещах, не только говорить о них. В нашем деле нет места героизму, вендеттам и тому подобным мелодрамам. Ты встаешь, в тебя стреляют, и ты спокойно продолжаешь свое дело. Представь себе, что я, переполненный эмоциями, бросился бы прошлой ночью к Джо и сам бы оказался в гуще дыма, репортеров, вспышек и полицейских. Веди себя по-взрослому, или я поставлю вопрос о твоем понижении в должности в органах безопасности.

— Прости, — пробормотала она тихо.

— О'кей. И никогда не рассчитывай на порядочность. Никогда не думай и не надейся, что расследование, которое мы ведем, внезапно закончится в последней главе ответом на то, «кто это совершил», и сценой: «я собрал вас всех в комнате, где было совершено убийство». Когда мы все умрем и исчезнем, служба безопасности будет продолжать существовать со всеми своими манильскими ловушками, перевязанными розовой ленточкой. Поэтому сойди спокойно со сцены и будь благодарна, если у тебя останутся разные носки или даже обвисший пиджак с одним рукавом. Не жажди мести и не думай, что, если завтра кто-нибудь убьет тебя, кого-нибудь станут безжалостно преследовать. Они не станут этого делать. Все мы должны строго придерживаться правила: не попадаться на страницы «Ньюс оф зе уорлд» и «Полис газетт».

Джин хотела продемонстрировать, как она умеет справляться со своими эмоциями.

— Офицер связи из Скотланд-Ярда прислал фото твоей машины, ты видел?

— Да, вчера я получил набор еще влажных отпечатков, спасибо Кейтли за хорошую работу; в прессе нет ни слова о случившемся.

— Они направили сообщение в виде доклада начальнику транспортного отдела. Там говорится о четырех автомобилях. Если деятели Скотланд-Ярда правильно восстановили картину расположения взрывных устройств, похоже, что те, кто устроил взрыв, хотели, чтобы пламя распространилось.

— Да? А где находились эти устройства?

— Под верхом, в самом центре, за задним сиденьем и между передними сиденьями.

Черная краска, которой Джин подвела глаза, слегка растеклась. Она взбила свои темные волосы и улыбнулась.

— Он привез мне зеленый замшевый пиджак, — шмыгнула она носом.

Я оплатил счет, и мы вместе пошли по направлению к Пикадилли.

— Ты всегда заставляешь меня встряхнуться, когда я начинаю клевать носом после еды и напитков, — поддразнивал я Джин.

Она слабо улыбнулась мне, и я взял ее под руку.

— Сегодня я возвращаюсь в Лиссабон и хочу, чтобы ты отправила этот пустой металлический контейнер в СМЛ[60]. Они там большие специалисты, в Кардиффе. Ты подала мне мысль, Джинни. Мне кажется, я знаю, почему была взорвана моя машина. — Я предложил нанять для нее автомобиль, но она отказалась. Я сжал ее руку: — Это должно было произойти совершенно мгновенно.

Джин высморкалась и продолжала рассматривать свои туфли.

Глава 22

Лисичка поднимает голову

«Ту-ту-ту». Высокая нота сигнала машины «континенталь» прорезала утренний воздух. Автомобиль Гэрри Кондита стоял у станции Албуфейра.

— Хай, Эйс, залезай. Я пообещал твоим, что встречу тебя. Они ныряют, а Чарли занята покупками.

Я подумал, каким дедуктивным методом Гэрри Кондит так быстро высчитал, что мы ныряем. Могли ли мы сохранить все в тайне в таком маленьком городке? Это делало нашу работу несколько более опасной.

Мы отправились по освещенной солнцем дороге. Фиговые деревья сбросили уже почти все листья. Они стояли голыми и серебряными посреди красных полей.

— Ну, что хорошего, Гэрри? — спросил я.

Пожалуй, надо будет попросить Лондон подготовить для нас новую «крышу», если возникнут осложнения.

Мы пересекли главную дорогу, проехав мимо консервных фабрик.

— У меня есть несколько новых пластинок с джазом из Штатов, Эйс. Довольно забавные. Приходи вечером выпить. Только заткни предварительно уши, ха-ха-ха!

Мы подъехали к дому номер 12. Я поблагодарил Гэрри, и он направился вниз к себе по булыжной дороге. Я вошел в дом.

К несчастью, Чарли оказалась первой, кто мне попался навстречу. В микроскопическом костюме — бикини — она чистила на кухне рыбу.

— О, здравствуй, дорогой! — воскликнула она, ставя подчеркнутое ударение на последнем слоге каждого слова.

— Прошу, пожалуйста, помолчи! — остановил ее я.

— Какая искусная аллитерация, дорогой, — ответила она и покрутила носом. — Чем начальник недоволен?

— Во-первых, зачем нужно было кого-то затруднять, чтобы меня встретить? Во-вторых, мне не нравится, что меня привозит Гэрри Кондит и рассказывает о том, как идут водолазные работы.

— Как идут ныряния? Признайся, милый, что он не сказал тебе, как идут водолазные работы.

— Нет, но он сказал, что ребята продолжают нырять. Как у нас здесь обстоит дело с безопасностью? Сколько информации он еще из тебя выкачал?

— Он просто сделал для нас то, что сделал и для тебя: упомянул слово «нырять», чтобы посмотреть, какая будет реакция. А ты предпочел бы, чтобы мы взяли его с собой и начали игру в «Что мы делаем»?

— Мне это не нравится.

— Ну, знаешь, мы маленькие люди и не можем действовать без большого начальника. Не надо было оставлять нас одних, дорогой.

— Сбавь тон, Шарлотта, и пойди оденься. Такое количество голого тела на кухне отвратительно!

— Больше ко мне нет претензий? — спросила Чарли, прошла мимо меня к двери и приостановилась, задев меня своим обнаженным телом. — Пока, — бросила она и потянулась, чтобы задеть кончик моего носа своим острым язычком. — Ты тяжело дышишь, шеф, — произнесла она хрипло почти за дюйм от моего рта.

— Уйди, Чарли, у меня уже и так достаточно неприятностей.

Однако я действительно дышал тяжело.

— Я слышала, у тебя соблазнительная милашка-секретарша там, в Лондоне, дорогой?

— Я бы не назвал ее соблазнительной, — ответил я, — у нее двое детей и три подбородка и еще пять процентов лишнего веса. Она пьет, как рыба, и готовит только то, что рекламируется по телевидению.

Чарли хихикнула.

— Ах ты, паршивый старый лгун, ты же оставил ее фото в кармане рубашки на прошлой неделе. Я знаю, какая она.

— Ты что, стираешь и наши рубашки? — спросил я.

— Ну конечно. А кто, ты думаешь, стирает белье? Но не уходи от разговора. Я достала фото твоей секс-бомбы — секретарши, и более того я вижу матримониальную опасность в пятидесяти шагах!

— Пятьдесят шагов от тебя — это достаточно близко!

— Тогда перестань рассматривать мой купальник!

— А где здесь, собственно говоря, купальник?

В дверь постучали. Я отпрянул от нее. Это был местный мальчишка, который иногда бегал для Чарли на рыбный рынок. Он спросил — не надо ли помыть мою машину. Да, согласился я и отправился вместе с ним к «Виктору».

Похоже, что мы уже наездили порядочную сумму, которую придется заплатить компании, сдавшей мне машину. Он достал неизвестно откуда ведро, тряпку и начал поливать водой ветровое стекло.

Я сел в машину и постарался завести разговор с этим четырнадцатилетним парнишкой. Знает ли он Гэрри Кондита, да Кунью, Ферни Томаса? Да, он знает их всех. Хорош ли в этом месяце улов тунца? Хорош, но не такой, как в июле. Выполнял ли он какие-нибудь поручения для этих людей? Нет, они слишком важные особы. Может ли он оказать маленькую услугу мне? Ну конечно. И никому об этом не говорить. Будет нем как могила. Хорошо, кивнул я. Знает ли он, к какому парикмахеру ходит сеньор Томас? Аугусто знал. Знать все, что происходит в городе, было его досугом и заработком. Он должен достать маленький клочок волос сеньора Томаса. Маленький клочок. Но так, чтобы никто не видел. Это будет наш секрет, и потом он получит награду в пять эскудо.

— Вы хотите послать его колдунье?

Я подумал о Шарлотт-стрит.

— Да, — согласился я, — чтобы послать в страну колдунов.

Я стал думать о том, как сказать своим про Джо.

Глава 23

«Смотрите, он входит в залив!»

Джорджо и Синглтон вернулись в три тридцать, к позднему обеду, на который нам подали жареную красную триглу[61] в масляном соусе по-португальски.

Я не хотел изображать строгого папашу, но все же заметил, что, с моей точки зрения, Гэрри Кондит слишком приближается к нашему семейному кругу.

— Но вы же не подозреваете его в том, что он шпион из полиции Салазара, сэр? — спросил Синглтон.

— Я подозреваю даже вас, мистер Синглтон, — ответил я. Пока мы ели рыбу, никто не улыбнулся. Они знали, что я не шучу.

Мы продолжали есть молча. Потом, собрав тарелки, Чарли сообщила:

— Гэрри Кондит купил или нанял катер с салоном в сорок четыре фута.

— Не надо шутить, — сказал я.

Чарли отнесла грязные тарелки на кухню и позвала нас:

— Смотрите, он как раз входит в залив!

Мы вышли на балкон и стали смотреть. Внизу, бороздя воду, большой красно-белый моторный катер отбрасывал тень под лучами послеобеденного солнца. Высоко в рубке, над закрытым ветровым стеклом, виднелась синяя морская фуражка. Бронзовое от загара лицо Гэрри Кондита расплылось в улыбке, и губы его зашевелились. Чарли приложила руку к уху рупором. Гэрри Кондит снова прокричал что-то, но ветер с моря унес его слова. Он исчез в глубине катера, мощность которого казалась достаточной, чтобы удерживаться на мертвой зыби без поворотов руля. Он вернулся с электронным рупором.

— Эй, вы, сухопутные моряки! — Металлический звук голоса прогремел над водой. — Поднимите свои задницы и давайте сюда, ребята!

— Он просто ужасно вульгарен, — заметила Чарли.

— Он невыносим, — произнес Синглтон.

— Я только сказала, что он вульгарен, — заявила Чарли, — но я не говорила, что мне это не нравится!

Джорджо погасил свою сигару. Все спустились в маленькую лодку, стартер поплевался, двигатель взревел, и мы вылетели навстречу катеру.

— Вы уверены, что мы с вами в безопасности, мистер Кондит? — спросила Чарли.

— Святая корова, сколько раз надо говорить!..

— Гэрри.

— Ладно, я скажу тебе, Чарли. Этим ребятам ничто не грозит, а вот ты не в такой уж безопасности! — Он сдвинул на затылок свою фуражку яхтсмена и разразился хохотом.

В салоне, отделанном красным деревом, висели светлые занавески и звучала музыка. Здесь были нарушены все морские обычаи. Вдоль стен тянулась подставка из нержавеющей стали, и стоял холодильник. В углу помещался телевизор с экраном в семнадцать дюймов. Мы опустились в большие кресла, а Гэрри Кондит с ритуальным благоговением начал смешивать водку с вермутом.

— Для чего это, Гэрри? — Чарли показала на висевшие на стене сигнальные флажки.

— Для своего рода беседы. Ты, например, берешь их…

— Да, я знаю функцию флажков. Я имела в виду, применяешь ли их ты?

— Конечно, дорогуша. Мои флажки международного иностранного кода: «k», «u», «z», «I», и «g», «u». Они специально для моряков. — Гэрри Кондит низко наклонился к Чарли. — Разрешите продолжать ход?

— О, это очень по-моряцки. Надо попытаться запомнить, Гэрри.

Я заметил, что губы Синглтона искривились, но было ли это реакцией на осведомленность Гэрри в мореходстве или на что-то другое, я сказать не мог.

— Поднимайтесь на мостик, — пригласил Гэрри Кондит.

Пластинка кончилась. Стереоплейер крутился в ожидании нового диска. Волны совершенно по-дурацки рокотали и хихикали.

Я услышал, как Синглтон спросил:

— Значит, это место рулевого?

— Да.

Я подумал, сколько же еще ерунды изречет Гэрри Кондит и сколько же скрывается под его кожей американских блох. Голос Майкла Дэвиса начал заполнять салон.

Потом до меня донеслось с бака, как не очень правдоподобно кричала Чарли: «Я падаю, я падаю!» — и затем, как Джорджо, якобы спасая, схватил ее в объятия, что, по-видимому, нравилось им обоим. За моей спиной Синглтон с восхищением рассматривал радиопеленгатор и электронный прибор измерения глубины.

— Взгляните, сэр, — указал Гэрри Кондит, — вот здесь управляемый якорь. — Он нажал одну из ярких кнопок. Раздался легкий шелест, и я почувствовал, как, несмотря на начавшийся отлив, катер стал покачиваться на брошенном якоре как поплавок. — Автоматический завод. Небольшой дроссель.

Мощный двигатель внезапно загрохотал в тихом заливе. Гэрри повысил обороты, и винт начал проворачивать воду. Мы заскользили вперед. Гэрри Кондит стоял у руля, держа его твердо и правильно. При этом он курил большую сигару и с сияющей улыбкой взирал на нас с высоты своего пьедестала.

— Вы, британцы, достаточно долго были монополистами на флоте; вот теперь у руля кто-то другой, — гордо произнес он и налил нам еще по порции коктейля из большого сосуда, украшенного вокруг горла изображением пиратов, отплясывающих под звуки волынки, и надписью «Сплеснивайте главные брасы, морячки!»

Мы представляли собой такую мирную домашнюю сцену, прямо как на рекламе пива.

Глава 24

Нити истории

В этот день, после обеда, Джорджо показал мне на чертеже корпуса подводной лодки ту часть, которую он уже осмотрел. Чарли приготовила кофе, и мы сидели, потягивая дешевый местный бренди.

Океанская подводная лодка — очень большое судно. Ее водоизмещение превышает тысячу тонн, в длину она более трехсот футов. Не удивительно, что крестиками была зачеркнута, как уже осмотренная, только незначительная часть изображенного на чертеже. Джорджо поднял на поверхность немного: пару очков с красными линзами[62], коробку с надписью «Первитин» — немецкий аналог таблеток дезоксифедрина и три карты Испанского побережья, составленные германским адмиралтейством.

Они заинтересовали меня больше всего, поскольку на одной из них стандартного образца, принятого германским адмиралтейством, в углу чья-то рука написала шариковой ручкой цифры: число 127342 умножалось на 9748, внизу стоял правильный ответ.

Карты выцвели, порвались и смялись от долгого нахождения под водой; датировались они 1940 годом и с тех пор по логике не могли видеть света, а надписи были сделаны шариковой ручкой!

Джорджо закончил осмотр левого борта отсека пульта управления и далее, вдоль левого борта, офицерских кают. Потом шел кубрик, но прежде, чем приступить к осмотру этой части, мы решили проверить правый борт отсека пульта управления и только затем двигаться дальше.

Джорджо предсказывал, что правый борт будет более сложным. Переборка, отделявшая отсек пульта управления от офицерских кают, сместилась, что привело к разрушению пола у входа по обе стороны переборки. Под полом виднелись брошенные в беспорядке сломанные ящики из-под артиллерийских снарядов, раздавленные баллоны со сжатым воздухом и толстый слой масла, все еще различимый в разбитых емкостях с горючим. Полный осмотр должен включать проверку документов, очистку грязных обломков железа голыми распухшими руками, мягкими от длительного пребывания под водой. Не удивительно, что Джорджо оставил это на самый конец в надежде, что мы найдем то, что нам нужно раньше, чем придется переходить к правому борту.

Дни совместной работы сблизили этих троих, и я почувствовал себя до некоторой степени посторонним, когда они стали травить разные байки и поддразнивать Чарли, которая умела удерживать их на расстоянии.

— …Этот человек — миллионер, — рассказывал Джорджо. — Я учу его плавать под водой. «Вам не нужно все это», — говорю я ему, но бесполезно. Он покупает американское снаряжение, резиновый костюм ярко-красного цвета, ласты, лампу для подводного освещения и великолепные наручные часы, тоже для подводного плавания. Покупает ружье со стрелой для подводной охоты, которое, я должен вам сказать, очень меня пугает, и притаскивает все это с собой, так же, как и очень хорошенькую маленькую доску и специальный карандаш, которым можно писать по мокрому. Он погружается в воду с многочисленными вдохами и выдохами, и, когда достигает дна, к нему присоединяется еще один человек. Все, что надето на другом человеке, — это вот такие крошечные плавки. — Джорджо показал размер плавок руками и взглянул при этом на Чарли. — Очень маленькие. И ничего больше. Ни баллона, ни маски, ни ружья, ни ярко-красного резинового костюма, ни специального шерстяного свитера с Шетландских островов. Ничего, кроме маленьких трусиков. Мой миллионер направляется к нему и пишет на своей маленькой грифельной доске: «Эй, что ты тут делаешь? У меня специальное снаряжение, которое стоило шестьсот долларов, а ты ныряешь без всего; как ты рискнул?»

Аудитория напряглась.

— И что же он ответил? — спросила Чарли.

— Он ничего не сказал, — продолжал Джорджо, — в воде нельзя говорить. Он взял маленькую доску со специальным карандашом, для того чтобы писать под водой, прочел то, что там было написано моим приятелем-миллионером, и нацарапал:

«Мама, я утонул!»

— Больше не получишь кофе, — отрезала Чарли.

Однако я начал замечать, что Джорджо не очень беспокоился о кофе, он нажимал на бренди. Ныряльщику нельзя много пить. Термос с горячим вином или бренди для восстановления нормального кровообращения после того, как вы длительное время пробыли под водой, это одно дело, допиваться же до того, что засыпаешь, совсем другое.

Разговор за кофе продолжался. Джорджо рассказал нам о своем дяде.

— Дядя не любил нырять. И никогда не принимал ванну, потому что боялся поскользнуться и упасть, пока однажды все же не решил выкупаться. Он взял большой терракотовый горшок, в который сажают лимонные деревья, заткнул отверстие в дне, налил туда воды, залез и стал мыться. При этом в одной руке держал молоток на тот случай, если все же поскользнется. Тогда он рассчитывал разбить терракотовый горшок, чтобы не утонуть.

Затем Джорджо рассказал нам о водолазном судне «Артильо», о том, как они пытались вывезти золото с корабля «Египет» и как дважды в день устраивали парады и пели фашистский гимн «Джовинецца». Но Джорджо как-то быстро перескочил через описание военных лет, и мы выпили еще кофе, а потом он взялся за вторую бутылку местного бренди и стал обсуждать с Синглтоном технику ныряния. В этот момент в дверь постучали.

Я догадался, что пришел мальчишка с пакетом. Так оно и оказалось. В руках парень держал небольшой сверток из газетной бумаги. В нем находился клочок волос Ферни. Я поблагодарил его и послал на сей раз за пачкой сигарет.

Чарли спросила:

— Кто там?

— Мальчик, — ответил я. — Сегодня утром попросил его принести мне сигареты. Наконец он вспомнил про это, но купил сигареты с фильтром.

— Возьми сигару, — предложил Джорджо.

— Нет, я предпочитаю сигареты. Наверно, схитрил малыш, чтобы я дал ему еще какое-нибудь поручение.

— Я видела, что вы болтаете, как некогда потерявшие друг друга братья, — усмехнулась Чарли. — Этот мальчишка постоянно крутится возле ужасного Ферни.

— Вертится вокруг Ферни, — повторил я, сдерживая истерику. Из всех мальчишек в городе надо же мне было выбрать именно этого!

Джорджо снова заговорил о нырянии. Он и Синглтон пришли к заключению, что нарушение системы подачи воздуха делает сложную работу практически невозможной.

— Это как пуповина, — объяснил Джорджо. — Мой дядя говорил, что богиня Атропа постоянно держит свои ножницы на шланге подачи воздуха.

— Кто это Атропа? — спросила Чарли.

— Одна из трех парок в греческой мифологии, — напомнил Синглтон. — У нее в руках ножницы, и она перерезает нить жизни, решая судьбу человека.

— Да, — улыбнулся Джорджо, — если металлические края затонувшей лодки — ножницы Атропы, то тонкий шланг там, внизу, по которому ныряльщику подается воздух, это тоже нить жизни.

К тому времени, когда мы отправились спать, за окнами уже бесновался штормовой ветер и внизу воздух, вода и песок — все смешалось. Иногда можно было различить отдельную волну; рокот, удар, небольшая пауза и вновь откат волны. Часто, однако, смешиваясь и вибрируя, звуки превращались в единый протяжный вой, который, колотясь о ставни, ударяясь о металлическое ведро, хлопая полотнищами шезлонгов, стуча по голове и забивая уши, закручивал вихрем мысли.

Дверь в моей комнате открывалась на балкон. На расстоянии двух-трех миль на горизонте в черном океане мерцали огни лодок рыбаков, ловивших каракатиц. Я представил себе, как ужасно работать ночью в пустынной Атлантике и получать при этом всего один процент от улова. Прежде чем лечь спать, я долго наблюдал за темными облаками, скользившими по поверхности луны.

Я пытался заснуть, но выпитый кофе мешал мне. В три тридцать утра я услышал, как открылась дверь кухни. Еще кто-то не мог спать. Может, встать и выпить чашечку кофе? Шаги прошуршали по плиткам пола на кухне. До меня донеслось, как открылась входная дверь и раздались шаги на балконе. Натягивая одежду, я услышал, как скрипнули ржавые петли калитки. И все смолкло.

Лунный свет был достаточно ярким, чтобы, глядя с балкона, я мог различить удаляющуюся фигуру. Фигура повернула от калитки и двинулась вдоль берега на запад. Я спустился как только мог быстро с лестницы. Ледяной ветер струей ударил в меня, и тонкие иголки брызг пронзили мои брюки и свитер. Металл пистолета холодно касался моего бедра.

В двадцати ярдах впереди меня ночной путешественник не делал уже попытки спрятаться, и я узнал Джорджо. Он шел вдоль скал у подножия утеса, достиг основания широкой, похожей на сторожевую лестницы, извивавшейся как болтающаяся лента между берегом и высоко расположенной променадой, и стал по ней подниматься. Ему стоило только взглянуть вниз, чтобы заметить меня. Было бы глупо обнаружить свое присутствие до того, как он доберется до цели.

Я дал ему достаточно времени, чтобы оказаться на самом верху. Затем начал подниматься сам, внимательно следя за тем, чтобы не наступить на какой-либо камень, хотя рев океана поглотил бы всякий звук слабее грохота обвала.

Дойдя до конца лестницы, я приостановился, вынул из-за пояса «смит-и-вессон», сделал очень тихий вдох и выдох и направился к променаде. Если он ждал меня, то от громкого выдоха могло зависеть многое.

Однако меня никто не ждал. Направо узкая булыжная дорожка была свободна на расстоянии примерно мили, а слева раздавался только слабый звук двухтактного мотоциклетного двигателя и шум моря. Маленькое серое облачко, как палец, протирало усталое око луны. Похоже, что Джорджо совершал поездку на багажнике мотоцикла. Мы знали, кто ездил на мотоцикле с двухтактным двигателем. Похоже, что я терял друзей быстрее, чем мог заменить их.

Глава 25

Готова к прыжку?

Крупные капли дождя стучали по серо-голубым окнам. Плохая погода, как и предсказывали по радио, переместилась от Лиссабона. Не похоже, чтобы ветер и дождь прекратились бы до чая, и мы все сидели дома и хандрили.

Албуфейра — город, предназначенный для того, чтобы над ним сияло солнце. Когда шел дождь, он выглядел как бы смущенным и обманутым. На рыночной площади дождь капал с деревьев на влажные блестящие овощи и фрукты, а владелец кафе скучал, играя в шашки с сыном и дочерью, и пил свой собственный кофе.

В доме номер 12 был поздний завтрак. Внимание разделилось между поглощением большого количества кофе с блинчиками и наблюдением за тем, как Джорджо в шестой раз укладывал в тальк свой резиновый костюм. Он почти уложил его в полиэтиленовый пакет и стряхивал со своего кашемирового свитера пыль.

Каждый день, независимо от того, погружался он в воду или нет, Джорджо проверял свой резиновый костюм, тщательно разглаживая швы на рукавах и брючинах, там, где костюм больше всего вынашивался. Чарли говорила мне, что он всегда делает это с одинаковой аккуратностью и профессиональным вниманием и с каждым днем руки его дрожат немного больше, чем накануне.

Джорджо не приветствовал мою идею спуститься под воду, как я решил, когда стихнет погода.

— Будет слишком темно. Ничего не увидишь, — пожал он плечами.

Синглтон не согласился. Он сказал, что, поскольку они пользуются большими подводными лампами, питающимися от батареек в лодке, ночью видно не хуже, чем днем.

Мы можем пройти по берегу уже одетыми в костюмы. Никто не заметит, во что мы одеты, даже если и увидит нас.

Я обратил внимание на то, что он смотрит на Джорджо, — не запретит ли тот погружение с технической точки зрения. Я предчувствовал такое.

— Я не хочу облекать это в форму приказа, — произнес я, — но мы спустимся под воду, если погода улучшится и шторм утихнет.

— Здорово! — протянула Чарли, и это звучало так же искренне, как коммерческое пение, но все же указывало на то, что Чарли, по крайней мере, если я скажу «прыгай», действительно прыгнет.

Я продолжил:

— Первыми будут погружаться я и Джорджо. Затем Синглтон. Потом снова я и Джорджо.

— Вы думаете, что так разумно? Ведь это довольно опасно… — Синглтон посмотрел на меня с недоумением.

Я остановил его суровым взглядом.

— Да, сэр, — подчинился он.

— Я был очень мягким последнее время, сынок, — сказал я, обращаясь к Синглтону, — но я просто раздумывал и еще не принял решения.

Глава 26

Точка, поставленная шариковой ручкой

Представьте себе Атлантический океан в холодную ноябрьскую ночь, с резким ледяным северным ветром. Поставьте четырнадцатифутовую шлюпку где-то между вздымающимися волнами и опустите в воду неисправный эхолот, лампу подводного освещения, приготовьте бутылки с крепкими напитками и пять термосов с горячим вином. Кроме того, возьмите португальского рыбака с руками, ободранными оттого, что он пытался удержать болтающуюся лодку, чтобы она не натолкнулась на обломки судна. И стоящих людей в черных резиновых костюмах с оборудованием для подачи воздуха.

Нас было трое — профессиональный морской офицер, сделавший карьеру, который стремился продемонстрировать, что он прав, сомневаясь в состоятельности гражданской разведывательной организации; профессиональный спасатель-ныряльщик, который хотел заработать и обмануть притом своего работодателя, вроде как бы и не обманывая его, и, наконец, третий, который, думая о каракулях на карте, обнаруженной в подводной лодке, не мог забыть, что до конца войны шариковых ручек просто не существовало.

Глава 27

Выиграй или потеряй

Огромная масса воды сбросила нас в пучину между волнами под угрожающим углом.

Я видел, как береговая линия к северу от нас показывается при каждом откате волны. В лунном свете все стало голубым и нереальным, как на сцене, — по морю, словно статисты, пробегали фосфоресцирующие полоски. Эхолот отметил какой-то шум, а его игла начала медленно, как метроном, царапать по рулону бумаги. На носу возникали короткие вспышки красного цвета — Джорджо проверял подводные лампы, закрывая рукой толстое стекло каждой из них.

Я уже начал ощущать, как стягивается на мне резиновый костюм, и стал думать о том, следует ли Синглтону одеваться за целый час до погружения.

В последние минуты Джорджо дал мне совет:

— Дельфин — держи колени вместе, вот в чем его секрет. (Дельфин — это стиль плавания, такой, как, скажем, кроль, только ноги при плавании этим стилем движутся вместе, а не по очереди.) Я сказал, что запомню. Он потрепал меня по руке.

После того как водонепроницаемые лампы опустили за борт на кабелях, Джорджо перешагнул борт лодки и я последовал за ним. По мере того как я погружался, ледяная вода пронизывала меня до костей. Я зажал неприятный на вкус резиновый шланг зубами и натянул прямоугольную маску. Ручеек соленой воды стек с указательного пальца в угол моего рта, и мне долго не удавалось отделаться от соленого привкуса. Я прижался ладонями к мягкому расплющенному борту лодки. Волна накрыла мои плечи, и я обнаружил, что держу лодку, как Атлант небесный свод.

Я прорвался сквозь мутную воду. Поглубже она стала зеленой и неподвижной. Каскад белых микроскопических пузырьков поднялся по моим ногам, и я поплыл вниз, на свет ламп, который по мере моего приближения становился все более красным. Было спокойно и тихо. Вода совсем не шевелилась. Верхний ее зеленый слой, освещенный луной, уступил место пурпурному.

Направо от меня и слегка над моей головой Джорджо оставлял за собой фосфоресцирующий след. Он приспосабливал скорость, с которой плыл, к моим неуклюжим движениям. Я видел, как он перекувырнулся и слегка коснулся ногами дна, взбаламутив ил. Я попытался сделать то же самое, но вокруг моих ласт взмыл целый столб грязи. Джорджо протянул мне одну из водонепроницаемых ламп, и, когда мои глаза привыкли к пурпурной мгле, я увидел, что одна, значительная часть дна темнее, чем все остальное.

Огромное брюхо затонувшей подводной лодки высотой в пять футов нависло над нами. Джорджо подал свободной рукой знак и полез по невидимой лестнице на фордек. Я последовал за ним, минуя гладкие выступы, где находились главные цистерны.

Там и здесь первоначальная окраска еще сохранилась в хорошем состоянии. Несмотря на известное описание, легко было представить себе, что эта лодка с полным экипажем в данный момент просто отдыхает на дне, готовая возобновить военное патрулирование.

Мы миновали написанный большими цифрами на боевой рубке номер, и в красном свете лампы я увидел силуэт Джорджо в тот момент, когда он открывал крышку люка. Яркий свет его лампы на какое-то мгновение превратился в диск, став очень резким. Я последовал за ним. Размякшая окраска слезала под моей рукой, и куски ее медленно поднимались вверх, как перевернутые семена.

Я легко опустился на палубу боевой рубки, ударившись лодыжкой о крышку люка. Держась одной рукой за трап, осторожно спустился в маленькое овальное помещение внизу, осветив его большой лампой. Красные круги вспыхнули на стенах, отражаясь в стеклах лампы, которая освещала люк над моей головой. Между трубами и перископом висел мягкий мешок в костюме машиниста и спасательный круг.

Я подтянул шнур лампы и осторожно прополз мимо трупа старшины, который в такт моему движению медленно стукался головой о большое колесо руля глубины. Рядом с ним в вечности пребывал рулевой, следя за мертвым циферблатом мертвого подводного компаса, в ожидании команды, которая никогда уже не последует. Я придерживался левого борта помятого интерьера. Эту часть Джорджо уже расчистил и обыскал. Носовая часть была завалена узлами постельного белья, койками и одеждой. Среди всего этого беспорядка слабо различались тела людей.

Над моей головой свисали сломанные трубы, напоминавшие сталактиты, а по потолку плясали белые стулья и деревянные табуретки.

Мне представилась финальная сцена в этом маленьком пространстве, битком набитом людьми, как вагон подземки в часы пик.

Я наполовину шел, наполовину плыл мимо каких-то кусков провизии и разбитых бутылок. Луч моей лампы упал на металлический термос и фотографию женщины, все еще прочно прикрепленную в отделении кондиционирования воздуха, но почти выцветшую. Мне стало трудно дышать. Один баллон был пуст. Я повернул кран, чтобы выровнять давление в обоих баллонах. Дыхание наладилось.

Свет лампы Джорджо виднелся через дверь в следующем отсеке. Я продолжал продвигаться, ощущая давление. Корпус толщиной более дюйма мог выдерживать давление воды более чем в пятьсот футов. Я похлопал обшивку, и она завибрировала, издавая лязг.

В отдаленной носовой части размещались торпеды. Помещение напоминало зал в замке с галереей, где находятся менестрели. Пол темнел подо мной на глубине примерно в десять футов. Туда вела лестница. По обе ее стороны выстроились друг за другом торпеды — грязные и серебристые, как консервированные сардины. Грязь потихоньку, год за годом, намывалась приливами через склад торпед. Некоторые из них, помещавшиеся в нижнем ряду, вместе с несколькими телами почти утонули в иле.

Я начал осматривать каждую боеголовку. Джорджо стоял позади меня, держа обе лампы. Мы сознавали, что это небезопасное занятие. В конце войны немцы экспериментировали со многими видами огнестрельных механизмов, или «триггерами» (спусковыми устройствами). Были акустические, магнитные, с электрическим ушком, отражающие эхо. Совсем не редко на подводных лодках устанавливали смешанное вооружение, и мы оба знали, что это одна из наиболее совершенных подводных лодок серии «U», построенных в нацистскую эру.

«Четырнадцать, — отметил я про себя. — Вот сколько их». Я провел пальцем по горлу и показал вверх. Джорджо кивнул. Четырнадцать торпед проверено. Ни одна из боеголовок не хранила никаких свертков. Ракеты не были полыми и полными денег. Все они оказались прочно закрытыми и смертоносными. Я испытал разочарование; моя догадка просуществовала недолго.

Джорджо дал мне свою электрическую лампу, когда мы вернулись в носовую часть. Он пролез назад через орудия, торчавшие на наружную палубу. Его последняя задача заключалась в том, чтобы обойти корпус лодки снаружи и проверить согнутые трубки. Мне, чтобы не запутать провода ламп, предстояло выйти наружу тем же путем, которым вошел. Я взглянул на мои подводные часы.

Через люк боевой рубки и над платформой с тридцатисемимиллиметровыми пушками океан казался огромным после ограниченного пространства внутреннего помещения подводной лодки.

Я осторожно плыл вниз, держа обе лампы одной рукой, а когда оглянулся назад на махину лодки, меня внезапно охватило отвращение к ее таинственной форме. Джорджо все еще не появлялся. Планируя сквозь темную воду, я использовал только одну ногу, чтобы управлять. Лампы держал впереди себя, освещая путь.

Дельфин: колени вместе.

Находиться на дне океана в одиночестве ночью — ощущение не из приятных. Корпус лодки навис надо мной, и мне представилось, что он движется вместе с течением. Я опять открыл кран, чтобы выровнять давление, но теперь пустой баллон заполнился только наполовину. Время быстро иссякало. Где же Джорджо?

Электрическая лампа освещала серый металл. Рыбы и какие-то мелкие ползающие существа появлялись из разодранного шва. Я оттолкнулся ногой и скользнул вперед мимо трех согнутых крышек люков правого борта. Три трубки на левом борту были закрыты. Я ступил на палубу. Над моей головой висели пучки водорослей и оборванных проводов. Опустив большие лампы в грязь, чтобы взглянуть на часы и на компас, я увидел на расстоянии нескольких дюймов от моей ноги плоский предмет прямоугольной формы. Ил взбаламутился, когда я его поднял. Это оказался большой, переплетенный в кожу вахтенный журнал. Именно то, что, согласно указаниям Лондона, нам больше всего требовалось. Я стал искать якорную цепь, которая должна находиться недалеко от кормовой части. Сунув журнал под костюм, я нагнулся, чтобы поднять лампы.

Подошвы резиновых ласт Джорджо зависли на расстоянии всего лишь трех-четырех футов от ламп. Маска и загубник болтались на его груди. Один рукав резинового костюма оказался разорван в клочья, а вверх над ним поднималось тонкое серое облачко крови.

Глава 28

Лодка забирает одного

Прежде чем мне стало совсем не хватать дыхания, я в последний раз выровнял давление в баллонах и оставил кран открытым. Больше предупреждений о недостатке воздуха не будет, но мне понадобятся обе руки. В этот момент обе лампы погасли, а еще через несколько секунд около меня упали оборвавшиеся провода.

Это означало, что надо принимать быстрое решение. Я повернул голову Джорджо и сунул ему в рот загубник; он был без сознания, и трубка упала ему на грудь. Обхватив его рукой, я сильно оттолкнулся от дна ногой и потянул шнур на его костюме, чтобы сбросить свинцовые грузы, и сделал то же самое с моими. Наши головы поднялись на поверхность вместе. Ветер полоснул меня по лицу, как острая бритва. Плеск волн нарушал тишину, а прикосновение холода к моей голове и плечам внезапно дало мне почувствовать, насколько я замерз, несмотря на шерстяной свитер, надетый под костюмом. Я нащупал журнал. Только серьезная причина могла заставить их отключить лампы. Но вахтенный журнал у меня. А это стоило всего, чего угодно.

Ручейки грязной белой пены срывались с волн; волны черной массой наваливались на нас, подбрасывая затем на гребни. Я повернул Джорджо на спину и поплыл к почти неразличимой береговой линии. Небо было ясным и звездным. Большая Медведица указывала мне направление надежнее, чем взгляд на берег с высоты случайной большой волны.

— Атропа! — внезапно закричал Джорджо и сильно ударил меня по шее ребром ладони.

Волна большая, чем предыдущая, накрыла нас, и Джорджо оторвался от меня. Он поплыл резко на юг, сделал пять или шесть гребков, затем ослаб внезапно и, когда я подплыл к нему, тонул без всякой попытки спастись.

Я вытащил его с глубины в шесть футов и, когда мы снова оказались вместе, не знаю, кто был ближе к тому, чтобы утонуть. Мы тряслись и плевались, и наконец я снова обхватил его. Еще два раза он бил меня по голове, крича «Атропа! Атропа!» и извергая ругательства по-итальянски, которые я даже не пытался перевести. Его нападение на меня совершило чудо с его дыханием. Если бы он не наглотался своим открытым ртом такой массы морской воды, его дыхание, возможно, стало бы нормальным, но потеря крови делала его с каждым ярдом нашего продвижения все слабее.

Верхушки волн разбрызгивались под резким ветром и проносились над нашими головами, непрерывно шипя. Мы были в Атлантике примерно полтора часа. Все части моего тела болели. В первый раз я стал сомневаться, что мы достигнем берега. Остановившись и крепко держа Джорджо, я попытался разглядеть лодку. Волны подбрасывали нас вверх и вниз, как на трамплине. Я окликнул Джорджо. Он повернул ко мне свое коричневое лицо с широко открытыми глазами и перекошенным ртом.

— Атропа, — прошептал он слабо. — Она гасит звезды.

Глава 29

Мольба

Голова Джорджо лежала на моей груди.

— Благодатная Мария… — слабо стонал он, — Благодатная Мария… — Море плеснуло пену на его лицо, как из бутылки пива. — Господь с тобой… — Он захлебнулся, закашлялся и проглотил соленую воду. — С тобой. Благословенна ты в женах… — Джорджо погрузился в воду, — благословенен плод чрева твоего, — так, что я едва мог удерживать его голову на поверхности, — Иисус, Дева Мария, Богородица, молитесь за нас… — впереди темнел берег, — грешных сейчас и… — волны снова прервали его слова, — в час нашей кончины.

Мы оба погрузились в воду. Я почувствовал под ногами дно, потерял его, снова встал на ноги. Волна швырнула нас на песок. Я поднялся с трудом, подхватил Джорджо под мышки и потащил его дюйм за дюймом на берег, пока он не оказался достаточно далеко от моря. Я был таким тяжелым! Джорджо был таким тяжелым! Я буквально засыпал, но, зная, что должен накачать воздух в эти наполненные водой легкие я перевернул его лицом вниз. Его зубной протез выпал в морскую пену. Все оказалось бесполезно. Совершенно бессмысленно.

Глава 30

Трудности с могилой

Они все были дома и сидели в столовой, низко опустив головы глядя на пол и сконцентрировав все свое внимание на том, чтобы глубже дышать, болезненно наполняя легкие воздухом. Когда я вошел, никто не поднял головы. Чарли приготовила кофе и закутала их в одеяла, но проявила здравый смысл, ничего не сказав.

— Джорджо на берегу, — с трудом выговорил я, вдыхая воздух после каждого слога.

Старый рыбак медленно поднялся на ноги.

— Я помогу тебе, — произнес он по-португальски.

— Сначала выпей кофе. Джорджо некуда торопиться. Он умер, когда мы выбрались на берег.

— Кто опрокинул лодку? — спросил через некоторое время Синглтон.

— Это ты скажи мне, — ответил я.

— Но нас опрокинул либо ты, либо Джорджо. — Я с трудом сдержался. Он добавил: — Я видел человека в костюме водолаза.

— Ни Джорджо, ни я не поднимались на поверхность до того, как вы опрокинулись.

Все молчали. Я вынул кожаную книжку из-под одежды. Ручеек воды потек на пол. «Журнал посещений», — было написано по-немецки на обложке. Я нашел журнал, где регистрировались посетители подводной лодки, а не вахтенный журнал. Эта книга никого не интересовала. Я швырнул ее через комнату.

Мне понадобилось десять минут, чтобы обсушиться и переодеться. Я смешал в равных долях кофе и бренди, опрокинул себе в горло и велел, чтобы старик и Синглтон доставили с берега тело Джорджо, очистили его от грязи и положили на балкон. После этого я сел в машину.

* * *

Я сильно и непрерывно нажимал звонок, пока да Кунья полностью одетый не появился сам.

— Я войду, — сказал я и вошел. Да Кунья не протестовал. — Один из моих друзей погиб.

— Да что вы! — спокойно произнес да Кунья, но лампа, которую он держал в руке, слегка дрогнула.

— Умер под водой, — уточнил я.

— Утонул? — спросил да Кунья.

— Не думаю, — пожал я плечами, — но меня устроило бы, чтобы в свидетельстве о смерти указали именно эту причину, чтобы мы его тихо похоронили.

Да Кунья кивнул, но не пошевелился.

— Вы просите, чтобы я как-то помог?

— Сделайте все так, как я скажу.

— Такая постановка вопроса не даст вам больших результатов.

Его слова звучали так, будто говорил Доулиш.

Я сказал:

— У меня в кармане бумажный пакетик. В нем прядь волос сеньора Фернандеса Томаса. — Да Кунья не моргнул. — Когда в Лондоне они положат ее под микроскоп, то обнаружат, что черные волосы Ферни на самом деле крашеные рыжие. Рыжеватые волосы и голубые глаза настолько же типичны для англичан, насколько редко встречаются у португальцев. Приказы, которые я получу, могут коснуться и вас. Труп убитого принесет вам столько же неприятностей, сколько и мне. И я не думаю, что мистер Смит вам чем-нибудь поможет.

— Вы правы, — кивнул он. — Я немедленно организую свидетельство о смерти. Вы хотите доставить это… его сюда?

— А почему бы и нет? У вас имеется неиспользованная пустая могила.

Да Кунья пошевелил губами и наконец согласился:

— Хорошо.

Глава 31

От друга

Я прибыл в Лондон с несколько опущенными крыльями. Джорджо убили под водой. Джо разорвало на куски. Я в обоих случаях находился всего в нескольких ярдах от случившегося. Не то чтобы я думал, что и то и другое неудавшиеся попытки прикончить меня, но дожить до пенсии большему числу агентов позволяет скорее осторожность, чем храбрость. Я решил сделать несколько запросов по моей частной сети, пусть даже в нарушение правил департамента.

Ледяной ветер корежил Кромвел-роуд. На бешеной скорости промчался на мотоцикле «космонавт», стремившийся, по-видимому к самоубийству. Я зашел в один из отелей аэропорта западного Лондона. Он был весь в ситце и пыльных цветах. Я записался в регистрационной книге под именем Говарда Краске. Администратор попросил мой паспорт.

— Я что, пересек границу? — спросил я.

Он отвел меня в комнату на третьем этаже. В ней стоял древний газовый обогреватель со счетчиком, выглядевшим явно голодным. Я бросил в него несколько монет по одному франку. Мне нравились эти монеты. Газовый обогреватель издал слабое шипение. Надев сухие носки, я согрелся настолько, чтобы вернуться к жизни, и затем отправился к телефонной будке за углом.

Я уже решил, что подожду несколько часов, прежде чем свяжусь с Доулишем, и набрал номер на Бейсуотер. Телефон издал звук местного вызова в Англии. Он прожужжал, щелкнул и промурлыкал. После двух-трех попыток наконец прозвонился.

— Могу ли я поговорить с мистером Девенпортом? — спросил я. Это было мое первое доверенное лицо.

— Этот телефон горячий, — ответил голос на другом конце, — а ты еще горячее. Уезжай из города. Отбой.

Он не отличался многословием, но прослушивающиеся телефоны действуют на людей таким образом[63].

Я позвонил другому, тоже весьма осведомленному лицу. На сей раз я проявил большую осторожность, подождав, пока Остин Баттерворт заговорит первым. Он ответил и тогда я произнес:

— Хэлло, Остин!

— Узнаю голос старого друга.

— Да, — сказал я прежде, чем он назвал мое имя.

— У тебя неприятности? — спросил он.

— Не знаю, Остин. Разве? — Я услышал, как он рассмеялся в ответ. — Не будем это обсуждать.

Он знал кое-что о телефонах.

— Как насчет «Ледса» через полчаса?

— О'кей, — ответил я.

«Ледс» — темно-коричневое кафе недалеко от Олд-Комптон-стрит. Чтобы войти в него, надо пробиться сквозь стенды с иностранными газетами и киножурналами. Внутри кафе напоминало «Бал искусств» в Челси. Я услышал, как кто-то говорил:

— …Спасибо за тот прекрасный прием. Был вечер. Я заказал:

— Маленький черный.

Голый череп Остина просвечивался сквозь редкие волосы из-за номера «Корьере делла серра».

— Привет, Осси, — тихо поздоровался я.

Он не поднял головы. Девушка за стойкой подала мне кофе. Я купил сигареты и спички. Она вручила мне сдачу; только после этого Осси пробурчал:

— Привел хвост?

— Конечно нет, — успокоил я.

Как я мог забыть о мании, которой страдал Осси!

Годы, проведенные им в тюрьме, оставили ему привычку скручивать сигареты тоньше спичек, манию преследования и пожизненное отвращение к каше.

— Иди вглубь, чтобы я мог посмотреть, кто входит.

Мы двинулись вглубь и сели за один из столиков со стеклянной столешницей.

— Ты обошел дом пару раз, чтобы удостовериться?

— Успокойся, Осси.

— Надо придерживаться правил, — ворчал он. — Только дураки не придерживаются их, вот их и ловят.

Я подумал, что забавно слышать это от Осси, который попадался по два раза в год.

— Правила? Я не знал, что ты их так строго соблюдаешь.

— Да, — настаивал Осси. — Правила. Надо знать, как поступать в любой ситуации, чтобы принимать меры еще до того, как тебя клюнет жареный петух.

— Ты говоришь как главный экзаменатор в колледже. Каких правил, Осси?

— Это зависит от обстоятельств. Но с тонущего корабля всегда надо прыгать с более высокой стороны. Это хорошее правило, и может тебе пригодиться.

— Но я не собираюсь в ближайшее время оказаться на борту тонущего корабля.

— Нет? — спросил Осси, наклонившись вперед. — Ну в этом я не вполне уверен, мой старый друг. — Он по-заговорщически подмигнул мне.

— Что же ты слышал. Осси?

Мне всегда верилось с трудом, что Осси, такой откровенный старый мошенник, умеет хранить тайны. Но он знал больше секретов, чем кто-либо другой в Лондоне[64]. Осси был архитипичным профессиональным ночным вором.

Я заказал себе и ему еще по одной маленькой чашке черного кофе.

— Что я слышал? — повторил Осси мой вопрос. — Понимаешь, повсюду только и говорят о тебе.

— Где, например?

— Ну, видишь ли, я не имею права раскрывать источник моей «входящей» информации, как они это называют в Ярде, но я могу, не опасаясь вызвать возражения, сказать, что для некоторых джентльменов ты — горячая картофелина.

Он замолчал, и я не давил на него, так как он принадлежал к тем людям, которые не терпят, чтобы их торопили. Я ждал.

— Мелкие людишки считают, что ты здорово мешаешь большой коммерческой шайке в деле, похожем на то, которым мы с тобой занимались в Цюрихе, — начал он. Важно знать, когда следует уклоняться и когда признавать правду. Я кивнул. Осси заерзал от удовольствия, поскольку оказался прав. — Ты выполняешь поручение правительства. Не имеет значения какое. Маленькое — проплыть сто ярдов вольным стилем в Уэмбли, или большое, о котором будут потом писать в учебнике истории… Ты должен знать, что у тебя прочные тылы.

— Да, — произнес я с сомнением.

— А если, подписав контракт в таком значительном мероприятии, что чувствуешь себя вправе поставить перед администрацией Бирмингема вопрос о смоге на ближайшие два года, ты вдруг видишь, что португальцы, подписавшие этот уже подшитый к делу контракт, собираются платить тебе деньгами монополии. Ты поступишь правильно, если откажешься от него.

— Ты хочешь сказать, если эти деньги монополии будут из старой лодки?

— Да, приятель, — кивнул Осси. — Люди, которые достают их из лодки для португальских убийц, внезапно становятся лишними свидетелями на свадьбе. Ты меня понимаешь? — Я понял его. Осси продолжал: — Мне не хотелось бы говорить о том, кто считает, что ты лишний, но я не стал бы искать его имя в большом телефонном справочнике, если бы не знал его инициалов.

Утверждать, что мне понравилась такая ситуация, было бы равносильно тому, чтобы совершить самую большую ошибку века. Я понял, что мне надо очень быстро связаться с Доулишем, или мой отдел начнет искать мое фото в «Правде».

Мне не очень понравилось, что Осси знает о ситуации больше, чем когда-либо говорили мне.

Осси подтвердил то, что я подозревал. На этом этапе у меня все еще не было ничего, что я мог бы предъявить мистеру Смиту, но я знал, где найти это.

* * *

Я расстался с Осси и отправился вдоль Комптон и Брюер, через Секвилл-стрит к Пикадилли и завернул выпить в бар «Риц». Айвор Батчер сидел там. Он всегда был там.

— Хай, приятель! — помахал он, увидев меня.

Мы имели с ним дело, когда требовалось, но у одного из нас всегда при этом оставалось чувство, что другой, стоит тебе отвести на минуту глаза, стащит что-нибудь с твоего стола.

Он подошел ко мне еще до того, как официант принял у меня заказ.

— Пошли вниз, приятель, — пригласил он, — внизу спокойнее.

Он говорил с легким акцентом, как у диктора на радио Люксембурга. Профессиональный инстинкт возобладал над личными эмоциями. Я спустился с ним в бар, где дал уговорить себя, чтобы меня угостили некоей смесью сладкого джина вместо шерри. В своем плаще с поднятым воротником этот парень выглядел как на картинке рекламы фирмы «Шеппертон-Б». Батчер держал одну руку в кармане, будто в любой момент мог сказать: «Отправляйтесь на небо, ребята!»

Обычно он вызывал у меня веселое чувство, но сегодня мне было далеко не до смеха.

Айвор Батчер выжал кусочек лимона в свой напиток, взял его за желтую кожуру, высосал середку и, улыбаясь, спросил:

— Хорошо отдохнул в Португалии? — Он всегда пытался зацепить какую-нибудь информацию, которую мог бы потом сбыть.

— Чему ты радуешься? Получил в наследство журнал Центральной регистратуры? — спросил я.

— Вот было бы здорово! — рассмеялся он и сунул вишню в свой маленький рот. Этот прохиндей имел миловидное лицо рок-певца с артистической прядью, опускавшейся на лоб, и его длинные блестящие волосы, отброшенные назад, каскадом ниспадали на воротник. — Ты здорово выглядишь, — сказал он. Айвор Батчер был гениальным лжецом. Все свободное время он врал.

Форма обращения друг к другу у работающих мужчин бывает разной: «сэр» или обозначение статуса между теми, кто не стремится к более близким отношениям; прозвище: для того чтобы скрыть симпатию или по крайней мере уважение; имя или фамилия для тех, кто считает себя все еще как бы в колледже. Только таких людей, как Айвор Батчер, зовут их полным именем.

— Что ты делаешь сегодня вечером? Не хочешь съездить со мной в Беркшир? Я недавно купил себе небольшой домик за городом. Сыграем в гольф, а? Парочка хорошеньких девочек. Вернемся вовремя — к позднему шоу в Мюррей-клубе.

— Ты здорово подрос с 1956 года, — заметил я, — здорово подрос![65]

— Да, — согласился он, — купил «Ягуар-Е» синего кембриджского цвета. Колеса со спицами, двигатель газовый.

За соседним столиком сидели какие-то служащие с высокими воротничками, маленькими подбородками и чрезмерными манжетами. Они заказывали напитки со щедростью, которую дает твердый счет в банке, хвастались и обсуждали свою продукцию — нарезанный, стерилизованный и завернутый в целлофан хлеб. Они говорили о нем тихо и уважительно, так, будто изобрели средство от рака. Я потягивал коктейль и предложил из него вишню цвета герани Батчеру.

— Спасибо большое. — Он взял вишню в рот, сосал ее и одновременно говорил: — Могу продать кусок военной секретной информации, которая, я думаю, представляет для тебя интерес.

— Номер телефона Военного музея?

— Брось, приятель! Это настоящая ценная информация.

— Ладно, — произнес я вкрадчивым голосом.

Он засмеялся громко, в один децибел, и победоносно посмотрел вокруг.

— С тебя причитается.

— Сначала скажи мне, о чем речь, — ответил я, — потом будем говорить о цене.

— Мне позвонили с одной вечеринки в Мейденхеде. Этот парень настоящий «В и В»[66] высокого класса. Все эти «В и В» у меня на жалованье. Обо всем необычном, что замечают они, быстро сообщают мне, понял?

— Понял.

— Этот негодяй «сделал» один хороший министерский дом в Мейденхеде; когда он осматривал письменный стол, то нашел там кожаный настольный еженедельник. Зная, что я коллекционер, он переслал его мне за полцены. Я предлагаю тебе всего одну страницу оттуда.

Я подозвал через плечо Айвора Батчера официанта, и меня позабавило, как он повернулся, будто ожидая, что мальчики из специального отдела собираются вытряхнуть его из плаща.

— Один «Тио Пепе» и один такой же, как пьет этот джентльмен, с двумя кусочками лимона и не менее чем с тремя вишнями, — сделал я заказ.

Айвор Батчер улыбнулся с облегчением и удивлением.

Он сказал:

— Минуточку…

— Да?

За соседним столиком один из служащих говорил: «Но большой, нарезанный кусками…»

— Так что же ты думаешь? — Айвор Батчер повел во рту языком, чтобы собрать кусочки лимона и вишен.

— Не думал я, что ты занялся черными делами.

— Но ведь жить-то надо, приятель, правда?

Он мог с таким же сознанием собственной правоты обобрать, улыбаясь, старого пенсионера.

— Хочешь мое мнение? — спросил я.

— Но ведь я еще не сказал, что на этой странице.

— Но ты собираешься довериться мне, не так ли?

— Ну, только первое и последнее слово.

— О'кей. Раз, два, три!.. Давай!

— Первое слово «Веневе», последнее — «ВООС (П)». Это, яду-маю, должно заставить тебя встать и запеть «Правь, Британия», приятель. — Он пососал свои зубы.

— Я не знаю, что такое «Веневе».

— ВНВ.

— Что это?

— Не дурачь меня, парень. Португальское подполье.

— У нас на них нет даже досье. — Я сделал вид, что сосредоточенно думаю. — В США, в госдепартаменте, есть человек по имени Джерри Хоскин. Он может знать больше, мне кажется.

— Но на этой странице указан твой департамент.

— Не кричи на меня, — сказал я раздраженно, — я ведь этого не писал.

— Хорошо. — Айвор Батчер несколько снизил тон. — Я только хотел просветить тебя.

— Очень мило с твоей стороны, но меня это не интересует.

Принесли выпивку. В стакане Айвора Батчера, осыпанном, как снегом, сахаром, лежали четыре большие вишни. На краю стакана висели две дольки лимона. Он засветился от радости.

— Я не думал, что они принесут это, — вымолвил он с придыханием, и, по правде говоря, я тоже не думал.

— Какого он размера?

Он поднял на меня глаза и лишь с трудом вспомнил, о чем шла речь.

— Какого размера? — повторил я вопрос.

— Дневник? Вот такой. — Он показал пальцами размер примерно в четыре дюйма на пять.

— А в толщину?

— Полдюйма.

— Боюсь, что это никого не заинтересует.

— Послушай, я ведь продаю всего одну страницу.

— Ты псих, — отрезал я.

— Ну, так что ты мне предложишь?

— Ничего. Я сказал тебе, что у нас нет такого досье, и у меня нет полномочий создавать его.

Айвор Батчер раздавил вишни палочкой из коктейля, предварительно покрутив их в желтом напитке.

— Принеси его ко мне около семи. У меня будет Диксон, эксперт по Португалии из министерства иностранных дел. Но я сразу предупреждаю тебя: шанс ничтожный, что они захотят получить это. Но даже если — да, то ты получишь из обычного ваучерного фонда, поэтому не жди, что тебе придется платить повышенный налог на сверхприбыль.

Служащий за соседним столиком произнес:

— Но хлеб ведь не роскошь!

Мистер Смит, известный во всем мире министр кабинета, жил в Мейденхеде. Айвор Батчер либо надувал своего босса, либо меня пытались «подловить».

* * *

Когда я вернулся в отель, пластмассовые цветы поникли от дневной копоти, а администратор обрабатывал щеточкой свой зубной протез. Я вспомнил имя, которым назвался. «Краске», — сказал я.

Он не глядя протянул назад руку и снял с крючка ключ от моей комнаты.

— Вас ждет посетитель, — предупредил он с резким центрально-европейским акцентом. Он поднял щеточку, которой чистил протез, вверх. — В вашей комнате.

Я наклонился так, что мое лицо почти коснулось его. Он был плохо побрит.

— Вы всегда позволяете посторонним входить в комнаты ваших постояльцев? — спросил я.

— Да, когда я думаю, что они вряд ли пожалуются в Ассоциацию владельцев отелей.

Я взял свой ключ и начал подниматься по лестнице.

— Да, — услышал я, как он повторил снова.

Я поднялся на третий этаж. В моей комнате горел свет. Я выключил свет в холле, приложил ухо к двери и ничего не услышал, потом вставил ключ в замочную скважину и, быстро повернув его, распахнул дверь и вошел внутрь.

Человек может всю жизнь стараться удостовериться, что за ним не следят, когда он входит в затемненную комнату, отвинчивать основание телефонного аппарата перед тем, как воспользоваться им, проверять проводку, прежде чем вести конфиденциальный разговор. Он может поступать так всю жизнь, и однажды выяснится, что так делать стоило. Однако в данном случае это было не так.

Распростершись во всю длину на розовом териленовом покрывале, лежала туша Колокольчика. Лицо его закрывала большая грязная фетровая шляпа.

Глава 32

Для этой игры

— Это я. — Слова раздались приглушенно из-под шляпы, которая закрывала лицо. Фраза закончилась грудным кашлем. Все фразы, которые произносил Колокольчик, сопровождались кашлем. Рука сдвинула с лица шляпу, и облако дыма как атомный гриб поднялось к потолку.

Я оцепенел, чувствуя себя несколько глупо.

— Послушай, что ты сделал с портье?

— Я показал ему старый пропуск, который сохранился у меня со времени войны.

Колокольчик поднялся и вынул из кармана полбутылки виски «Тичерс» и разлил в два пластмассовых стакана, стоявших на умывальнике.

— Будь здоров! — поднял он один из них.

— Спасибо, — ответил я.

Из-за странной подвижности суставов пальцев он мог держать стакан и курить практически одновременно. Он кашлял, курил и пил в течение нескольких минут.

— Удивлен, что я тебя нашел? — Он кашлянул. — Хотел схитрить? — Снова покашлял. — Нет, конечно, я знаю. Сегодня утром сообщили из Албуфейры. Просмотреть списки пассажиров, прибывших последними рейсами, не составило труда. Примерно год тому назад ты уже называл себя «Краске». — Он снова закашлялся. — Может быть, ты становишься староват для такой игры?

— Все мы стареем, Колокольчик, — развел я руками.

— Все. — Колокольчик кивнул, продолжая кашлять и выпивать. — Старик хочет видеть тебя завтра в десять часов утра, если ты сможешь, — сказал он.

— Да, он всегда вежлив, надо отдать ему должное, — ответил я.

— Он ничего — Доулиш. — Колокольчик налил нам еще по одной. — Да, и я должен тебе передать, что Джин ждет указаний. Может, ты позвонишь ей, когда выдастся минута. — Он взял свою шляпу и одним махом опрокинул в себя остатки виски. — Могу я чем-нибудь помочь тебе? — спросил он. — Я возвращаюсь в контору.

— Да, — ответил я. — Надо организовать «перехват почты». — Я дал ему имя и адрес Айвора Батчера.

— И телефона? — спросил Колокольчик.

— Да, — ответил я и улыбнулся при этой мысли. — Давай прослушивать его телефон.

— Ладно. До скорого, — откланялся он.

Упаковывая свою сумку, я слышал, как он кашлял, спускаясь по скрипучим ступеням и выходя на улицу.

До встречи с Доулишем в десять часов утра я надеялся еще кое-что выяснить.

Глава 33

Джин, когда я нашел ее

Я вернулся в свою квартиру примерно в пять тридцать, приготовил себе кофе и разжег камин. Снаружи цепочки забрызганных грязью машин двигались на юг города сквозь дымку дизельных паров. Прогноз погоды предупреждал о возможном снегопаде, и, похоже, в «Новостях» в шесть утра этот прогноз не изменился.

Я поставил ломберный столик в спальне, вытер пыль со своего аппарата «Никон», установил его на подставке, затем зарядил сверхчувствительной пленкой с высокой разрешающей способностью. Лампы-вспышки я направил вниз на рамку. Свет вольфрамовых ламп растекся по стенам. Я вышел из спальни и запер дверь.

Я пил вторую чашку кофе, когда приехала Джин. Ее губы были холодными. Мы потерлись носами и приветствовали друг друга словами: «Становится холодно, да?» Потом я рассказал ей о предложении Айвора Батчера.

— Купи это, — посоветовала Джин.

Но мне не улыбалось поступать так. Проявить какой-либо интерес — означало бы обнаружить больше, чем мне хотелось.

Джин назвала меня параноиком, но она еще не достаточно долго работала в нашей системе, чтобы у нее развилось шестое чувство, которое, как я полагал, наличествовало у меня.

Остановив свой синий «ягуар» на противоположной стороне улицы, Айвор Батчер посидел в нем прежде, чем войти в парадное. Это выглядело очень профессионально. Я взял у него пальто и налил выпивку. Мы болтали, ожидая появления моего вымышленного специалиста из министерства иностранных дел примерно двадцать минут. Айвор Батчер держал дневник в запечатанном бумажном конверте.

Когда напряжение несколько возросло, я спросил у него, можно ли мне взглянуть на дневник. Он протянул пакет через стол, и я, быстро вскрыв его, извлек тетрадь в кожаном переплете с золотым обрезом. Обложка была потертой, и дневник не выглядел очень новым. Айвор Батчер собирался открыть протестующе рот, но я крепко держал дневник закрытым, и он не открыл рта.

Я вложил дневник назад в конверт.

— Похоже, что все в порядке.

Айвор Батчер кивнул. Я медленно повернул дневник, пропуская его между указательным и большим пальцами. Батчер не спускал глаз с конверта. Я встал, подошел к нему, закрыл надорванную верхушку и сунул конверт в карман его блестящего синтетического костюма. Он глупо улыбнулся.

— Я позвоню этому типу из министерства иностранных дел, — предупредил я и пошел к отводной трубке в спальне.

Выронить дневник из надорванного конверта ничего не стоило, как и заменить его предметом такого же размера и формы. К счастью, Айвор Батчер дал достаточно точные описания дневника, и я на всякий случай заготовил две подделки, которые с успехом его могли бы заменить.

Я прикрепил дневник к столу, включил лампы и нажал затвор. Катушка слепо потащила пленку. Я повернул страницу и сфотографировал следующую. Теперь все зависело от того, сумеет ли Джин занять Айвора Батчера. Она, конечно, могла попросить его не подходить на расстояние, позволяющее услышать мой разговор с МИДом, но, если бы он вынул конверт из кармана и нашел вместо него шесть талонов на покупку мыла «Фейри» со скидкой в четыре пенса, мой фотопроцесс был бы скорее всего нарушен.

К двенадцати сорока пяти последний отпечаток высох, а Айвор Батчер уже давно отбыл со своим дневником, возвращенным в его карман.

Я отправился в спальню. Джин, сняв туфли, дремала перед гаснущим камином. Я склонился над спинкой большого кожаного кресла и поцеловал ее забавное опрокинутое лицо: Она сразу проснулась.

— Ты храпела.

— Я не храплю, — возразила она, глядя на мое отражение в зеркале.

— И ты сказала мне, что я единственный мужчина в Лондоне, который может знать об этом.

Джин провела своими длинными пальцами по волосам, высоко взбив их.

— Как тебе нравится такая прическа?

— Пусть лучше не будет никакой, — ответил я.

Мы смотрели друг на друга в зеркале.

— Ты страшно потолстел. Что ты собираешься с этим делать?

— Ничего, — ответил я. — Давай…

В этот момент раздался телефонный звонок. Джин засмеялась, и, хотя я некоторое время медлил, трубку все же пришлось поднять.

— Возможно, это твой мистер Батчер, решивший снизить цену до девятисот, — улыбнулась Джин. — Бедный мистер Батчер!

— Воры должны учиться плакать. — Я поднял трубку и услышал голос Элис, которая не сказала ни одного лишнего слова.

— Мистер Доулиш просит вас приехать сюда немедленно. Произошло нечто важное.

— О'кей, Элис.

Глава 34

Зайят — это я

Когда мы приехали на Шарлотт-стрит, шел мокрый снег с дождем. Мимо по почерневшей дороге пронесся какой-то мужчина, обдав нас брызгами. Мы поднялись в офис Доулиша на верхнем этаже. Похоже, что происходило нечто весьма волнующее.

Доулиш был без пиджака.

— Сними этот поднос с чаем со стула и садись, — предложил он, а Элис высунула голову из-за двери, потому что она не могла вспомнить, сколько кусков сахара мне нужно.

— Ужасная ночь, — посетовал Доулиш, — мне жаль, что я впутал тебя в эту историю. Я пропустил свой бридж по вторникам впервые почти за два года.

— Всем нам приходится чем-то жертвовать, — откликнулся я.

— Да, когда наши хозяева приказывают, приходится прыгать, — развел руками Доулиш.

— Понимаю, но я сегодня вечером ни во что играть не собирался.

Джин стрельнула глазами в мою сторону.

— План Страттона… Все твоя работа, — сказал Доулиш с насмешливой уверенностью. — Теперь нам дали распоряжение создать консультативный совет. — Он взглянул на бумаги, разложенные на столе, и прочел вслух: — «Консультативный совет плана Страттона», — поднял глаза и улыбнулся.

— Хитроумное название, — съязвил я.

— Да, — кивнул Доулиш с некоторым сомнением, но затем он погрузился в администрирование. В бюрократической игре он был мастак.

— И не вздумай считать, что это пустяки. Совет назначит четыре специализированных комитета: по связи, по финансам, по подготовке кадров и управлению. Конечно, мы не можем претендовать на руководство всеми комитетами, поэтому мы сделаем следующее. Пусть люди из министерства загребут что-нибудь, что им захочется. Собственно говоря, мы назначим кое-кого и выдадим щедрые комплименты относительно их профессионализма. Смотри только не переборщи случайно с комплиментами; они и так уже начинают тебя подозревать в сарказме.

— Нет, — взъерепенился я.

— Да, — продолжал Доулиш. — Когда же они погрязнут по уши, ты предложишь пятый комитет: комитет по совместимости… для координации.

— Очень ловко, — заметил я. — Это будет так же, как с отчетом Данди. Вы закончили тем, что стали его полностью контролировать. Я часто думал — как это вам удалось?

— Помалкивай, старик, — подмигнул Доулиш. — Я хочу сделать то же самое, до того как они разберутся.

— О'кей, — согласился я, — но когда все начнется?

— Значит так. Ты будешь в совете и я, право, не знаю, кого, кроме тебя, можно предложить на пост председателя финансового комитета…

— Да, слушаю внимательно. Между нами говоря, мы будем хорошо владеть ситуацией, но я имею в виду другое. Когда все это начнется?

Доулиш заглянул в дневник на своем столе.

— Назначено в четверг в пятнадцать тридцать, Стори-Гейт. По крайней мере для первого собрания.

— Нет, послушайте. Я не могу болтаться здесь до следующего четверга. Ситуация в Албуфейре слишком быстро меняется.

— Ах да, — хлопнул себя по лбу Доулиш, — я хотел с тобой об этом поговорить. — Доулиш подошел к автоматической картотеке, где хранились все необходимые ему данные. Он нервно перебирал кнопки управления. — Я хочу, чтобы ты закончил отчет об этом как можно скорее.

Он продолжал стоять ко мне спиной. Я знал, что разговор должен состояться именно об этом и что спешка с планом Страттона всего лишь маскировка. Доулиш вернулся к столу и нажал кнопку внутренней связи. Элис ответила. Он спросил:

— Кодовое название операции в Албуфейре?

— «Алфоррека», — прозвучал из маленького громкоговорителя голос Элис.

— Весьма эрудированно, — заметил я, обращаясь к Доулишу. Алфоррека — португальское название морского животного, которое у нас именуют «португальский кораблик».

Доулиш улыбнулся и снова нажал кнопку, чтобы передать Элис то, что я сказал. Потом он повернулся ко мне.

— Мы сворачиваем операцию «Алфоррека». Мне нужен твой отчет министру к утру. Специальное распоряжение правительства.

— Не выйдет, — отрезал я.

— Я что-то тебя не понимаю. — Доулиш глянул на меня поверх очков.

— Оно еще не закончено. Мне нужно очень многое сделать.

Доулиш демонстрировал явное раздражение.

— Возможно. Но от тебя не требуется продолжения. Завершенность — это просто состояние ума.

— Точно так же, как вмешательство на высоком уровне — тоже состояние ума. Я отправлюсь туда в свое личное время и проведу там свой отпуск.

— Будь же благоразумным! — воззвал мой начальник, изобразив упрек. — Что не так?

Я вынул из кармана пачку фотографий — двадцать три страницы из личного дневника мистера Смита. Большинство страниц заполняли неразборчивые записи, непререкаемое право занятых людей — плохой почерк; записи о встречах; аккуратные записи мелких доходов, подлежащих налогообложению. Ссылка на ВНВ касалась продажи каких-то неопределенных товаров. Упоминалось несколько счетов в швейцарских банках.

На одной странице, однако, значилось нечто более определенное:

«Скажи К., — писал он, — ПОСТРОЙКА ДОСТАВИТЬ ВСЕ СЕМЬ ОДИН ДОКУМЕНТЫ БАРОНЕССА ЗАЙЯТ РЫЧАГ».

Стояла подпись: «Ксист».

Я счел бы это бессмыслицей, если бы раньше не обратил внимание на слова «Моринг и Нил» на другой странице. Я попросил ребят разыскать коммерческий код «Моринг и Нил», пока сушил отпечатки. Теперь я сообщил об этом Доулишу.

— Это означает «организация химических опытов», затем «товары должны быть поставлены», потом «цена семь тысяч сто фунтов» и «доставь документы». «Баронесса» — не что иное, как «Опасайтесь», и дальше «не упоминать». «Зайят» и «Ксист» — пустые слова для частного употребления. «Ксист» явно подпись Смита.

Я подождал, пока Доулиш полностью осознал важность прочитанного. Он раскачивал своим кисетом для табака, как лассо.

— Смит послал К. (вероятно, это Кондит) на семь тысяч фунтов лабораторного оборудования, — продолжал я, — думаю, что для экспериментов по таянию льда. «Документы» относятся к штемпелю для изготовления соверенов (ближе никакого кодового слова нет). «Зайят» — это я. Смит пишет, чтобы меня остерегались.

— Догадываюсь, что он чувствует. — Доулиш торжественно снял очки, вытер лицо большим белым платком, снова надел очки и перечитал запись. — Элис, — позвал он наконец по внутренней связи, — зайди, пожалуйста, немедленно.

Как заключил Доулиш, все это могло быть случайным совпадением. Но все совпадало в не очень хорошую сторону. Зачем Смиту финансировать лабораторию в таком отдаленном месте? Было бы гораздо менее подозрительно сделать это в Лондоне. Доулиш, кроме того, считал, что я несколько перегибаю, читая слово «документы» как «штемпель».

Отдел Доулиша непосредственно подчинялся правительству.

Вот почему старику так не хотелось вступать в конфликт с членом кабинета, очень могущественным членом кабинета.

Наконец после четырех чашек растворимого кофе он откинулся на стуле и произнес:

— Я уверен, что ты полностью ошибаешься. — Старик смотрел в угол потолка. — Уверен, — повторил он. Элис поймала мой взгляд. — И поэтому, — он сделал паузу, — из этических соображений следует продолжить расследование, чтобы защитить доброе имя Смита.

Доулиш произнес это, обращаясь к потолку, и, когда он говорил, я покосился на Элис, и, знаете, у нее слегка приподнялись уголки рта в слабой улыбке.

Я встал.

— Не перебарщивай, — взволнованно замахал Доулиш рукой. — Я могу только на некоторое время оттянуть дела. — И вернулся к бумагам по плану Страттона. — Ты когда-нибудь перестараешься!

Уходя, я слышал, как он ворчал о поручениях правительства. Мне показалось, что ему надоело беседовать с потолком.

Глава 35

Самое секретное место

В подвале воздух подогревается и фильтруется. Два вооруженных полицейских в деревянной будке сфотографировали меня «Поляроидом» и подшили фотографии. Большие серые металлические кабины гудели от вибрации кондиционеров. Дальше у деревянных распахивающихся дверей находился еще один пост службы безопасности. Пожалуй, это было самое секретное место в мире. Я спросил мистера Касселя. Потребовалось некоторое время прежде, чем его нашли. Он приветствовал меня, расписался в журнале и провел внутрь святилища.

По обе стороны от нас возвышались шкафы высотой в десять футов, и через каждые несколько шагов мы обходили лестницы на колесиках или офицеров Архивного управления, работавших с серьезными лицами.

Потолок представлял собой сложное переплетение труб. В некоторых зияли маленькие отверстия, в других — более крупные; система пожарной безопасности была совершенной и всесторонней. Мы вошли в низкое помещение, похожее на машинописное бюро. Перед каждым работником стояла электрическая пишущая машинка, телефон с большим циферблатом вместо наборного диска и аппарат, похожий на каретку пишущей машинки.

Каждый документ, поступающий из сети коммерческого шпионажа, перепечатывается людьми в этой комнате. Документ печатается на специальной ленте и на тепло— и водостойкой бумаге. Старший служащий, следящий за работой, сравнивает оригинал с изготовленной копией, ставит в углу печать, и оператор вставляет его в маленькую машинку, которая режет его на мелкие кусочки. Уничтожение оригинала защищает источник информации.

Я видел, как один из печатающих остановился, взял телефонную трубку и поговорил по телефону. Начальник подошел к нему, и они вместе сличили копию с оригиналом. Оператор объяснил, что он поправил и почему не беспокоил начальника с другими документами. Эти «клерки» — высшие чины в службе разведки.

Контролер захватил угол бумаги инструментом вроде щипцов, и они отправили оригинал в резательную машину. Оба — оператор и контролер — держали бумагу над резательной машиной и вместе заправляли ее туда. Никакой спешки. Спокойная рутинная работа.

Офис Кевина Касселя представлял собой кабину со стеклянной стеной, куда пришлось подниматься по крутой деревянной лестнице. Оттуда виднелись груды сложенных документов. Там и тут возвышались кирпичные колонны, на которых висели ведра и огнетушители.

— Привет, моряк! — приветствовал меня Кевин.

— Слухи расползаются, — ответил я.

— Да, — кивнул Кевин. — Правительство обещало нам, что мы будем первыми людьми, получающими информацию после колонки Уильяма Хики. Ты поправился, старый сукин сын! — Он указал мне на потертое зеленое гражданское кресло и улыбнулся выжидающе. Лунообразное лицо Кевина казалось слишком велико для его короткого, тщедушного тела, и оно увеличивалось еще длинным пробором. — Ты к нам являешься первый раз с тех пор, как Чарли Кавендиш… — Он не закончил фразу. Мы оба любили Чарли.

Кевин молча поглядел на меня.

— Кто-то подложил гранату под «фольксваген», как я слыхал.

— Да, — ответил я. — Кто-то из группы Рутса.

— Будь осторожен, — предупредил Кевин, — они могут обозлиться.

— Они гнались за металлической канистрой, не за мной.

— Это похоже на последние слова! Я все же стал бы на твоем месте носить сейчас бронежилет.

Он сунул руку в свой зеленый твидовый пиджак, достал записную книжку и старую самопишущую ручку.

— Ты не можешь сказать мне кое-что и сразу забыть об этом?

В молчаливом согласии Кевин завернул ручку, закрыл записную книжку и положил ее назад.

— Что ты хочешь теперь? — спросил он. — Уж не собираешься ли ты поставить прослушивающее устройство на Даунинг-стрит, 12 или направить снайперскую винтовку на пресс-галерею?

— Нет, это будет в следующий раз. А пока я хочу… — Я замолчал.

— Это позволит тебе чувствовать себя удобнее. — Он опустил сверху с потолка большую неоновую трубку. Она зависла над столом. С ее помощью глушился всякий микропередатчик. Вот почему, если удается, агенты всегда пользуются телефонами в общественных местах вблизи неоновых вывесок. Он включил лампу. Она несколько раз мигнула и осветила лицо Кевина холодным голубоватым светом.

Кевину потребовалось всего несколько минут, чтобы достать нужный мне документ. Я просмотрел медицинские записи. Это было клиническое описание физического состояния: рост, вес, шрамы, особые приметы, родимые пятна, группа крови; рефлексы и описание одного за другим зубов и случаев обращения за медицинской помощью с одиннадцати лет.

Я взял карточку.

«СМИТ, Генри Дж. Б. Досье подлежит обновлению каждые шесть месяцев.

Происхождение: Родился в 1900 г., белый кавказец, англичанин по национальности и по происхождению. Паспорт ООН; британский паспорт.

Общие сведения: Итон (новый), Конная гвардия, игра на бирже. Женат на П.Ф. Гамильтон (см.), один ребенок.

Недвижимость: Мейденхед. Олбани, Эйршир.

Активы: Вестминстер-Грин-парк — девятнадцать тысяч четыре фунта стерлингов.

Текущий счет — семьсот восемьдесят три фунта.

Долевое участие: (см. Перечень 9).

Увлечения: Садоводство. Коллекционирует первые издания книг по садоводству, снимки цветов (карликовое гранатовое дерево с алыми цветами названо его именем).

Искусство. Имеет три Бонара, два Моне, пять Дега и пять Бретби.

Давление: Рх — 139, Ух — 12, Гх — 980.

Спорт: Стрельба шотландская — хорошие результаты. «Бентли-континенталь», мини-купе, аэропланы: «Цессна», «Скайнайт-320».

Личное: Любовница (см. Гх (980). Трезвенник. Вегетарианец.

Специальные сведения: Член общества «Канун», Нелл Гуин, под псевдонимом Мюррей. Имеет незначительный счет на имя Мюррея. Клуб «Белые путешественники».

В гомосексуальных наклонностях не замечен. В сентябре 1952 года (вычеркнуто) отдел (вычеркнуто) спровоцировал попытку гомосексуального покушения, чтобы получить свидетельства. (См. Случай 1952 (832) Реакция отрицательная. Путешествия: Многочисленные (см. Ах 40).

Фотографии аа (1424)77671».

Глава 36

Тайны тайн

Кевин подошел к календарю «Кантри лайф», взглянул на него и повернулся прежде, чем ответить на мой вопрос.

— Какой он? — повторил Кевин. — Трудно обрисовать в нескольких словах. Он стал членом общества «Все души» еще до тридцати лет. Это свидетельство того, что он не дурак. Говорят, что когда он принял участие в выборах… — Кевин помолчал. — Может быть, это неправда, но я все же скажу тебе. Кандидатов приглашают к Обеду, чтобы посмотреть, не закладывают ли они за воротник или пьют из наперстка. — Я кивнул. — Смиту подали вишневый пирог, чтобы видеть, как он освободится от косточек, но он обдурил всех, съев вишни вместе с косточками, и все. Не знаю, правда ли это, но характерно. Общество «Все души» входит в благотворительное общество Соунленда. Эти мальчики указывают правительству, что следует делать. По выходным дням все члены его и масса «бывших», которые прежде считались активными членами, собираются на большое совещание и уютную беседу. Они посвятили огромное количество времени и прошли дорогостоящее обучение ради того, чтобы устанавливать разницу между икрой из России и из Ирана. Доход Смита составляет около девяноста тысяч фунтов в год… — Я присвистнул. Кевин повторил, — девяносто тысяч фунтов в год. Налоги он платит только с части суммы, и, кроме того, он сидит в десяти или двенадцати советах, которым хочется иметь члена такого рода, со старыми связями. Большой вес Смита основан на том, что он может как оказывать влияние на дела как за границей, так и манипулировать ими здесь. Он в силах себе позволить загубить любую сделку, поддержав противоположную сторону. Он платил Германии и Италии за самолеты, танки и пушки, которые они отправляли в 1936 году Франко. Одновременно спокойно субсидировал лояльную сторону. Когда победил Франко, его вознаградили тем, что он получил долю акций испанских пивоваренных заводов и сталеплавильных предприятий. Когда в 1947 году он отправился в Испанию, в его честь в аэропорту выставили почетный караул из гвардейцев испанской армии. Смит был шокирован и попросил Франко никогда больше этого не повторять. В Южной Америке он всегда успевал вручить несколько тысяч очередному оппозиционному генералу. Принят Фиделем Кастро. Играет без риска.

Зазвонил красный телефон.

— Кассель. — Кевин ущипнул себя за нос. — Сложный чертеж? — Он снова сморщил переносицу. — Просто установи его нормально, покажи инженерам прежде, чем уничтожать оригинал. — Он снова выслушал то, что ему говорили. — Ну, покажи им ту часть, где не указано имя. — Он положил трубку и воскликнул возмущенно. — Черт-те что! Скоро станут у меня спрашивать разрешения пойти в туалет! О чем я говорил?

— Я хотел спросить тебя о капиталовложениях в торговый флот. Не на этом ли он заработал свои первые капиталы? Попытайся вспомнить и скажи, мой «банковский менеджер», — попросил я.

— Конечно, финансовая сторона; я всегда забываю, что ты специалист по деньгам.

Кевин прикурил для нас сигареты и некоторое время занимался тем, что смахивал табачные крошки со своей нижней губы.

— Государственное страхование транспортировки грузов во время войны. Ты знаешь об этом?

— Британское правительство страховало все суда, направлявшиеся во время войны с грузами в Соединенное Королевство. Так? — спросил я.

— Да, — кивнул Кевин, — заокеанские поставщики хотели получить деньги заранее, до того, как товары уходили с пристаней Сиднея или Галифакса; то, что происходило потом, — предмет частной договоренности между нами и Германией. — Он улыбнулся. — Как твой и мой страховой полис, страховка за доставку грузов в 1939 году состояла из шести пунктов. Там указывалось: «Все, кроме военных действий». Можно было застраховаться против нападения подводной лодки в Северной Атлантике, но статистики страховых обществ имели мало опыта, а податные чиновники склонялись к пессимизму. Итак, правительство Англии решило страховать самостоятельно. Владельцы торговых судов, поставлявших товары в Англию, застраховывались от потопления. Широкому кругу представителей индустрии торгового флота не потребовалось много времени, чтобы понять выгоду такой постановки вопроса. Кроме того, в этой отрасли в пространстве между Англией и Пиреем действовало несколько очень ловких ребят. Для того чтобы разбогатеть надо было только приобрести несколько ржавых, старых посудин, зарегистрировать их в Панаме, где страховалось все — экипаж, зарплата, морские расходы, и затем вытолкнуть их, чтобы они проковыляли конвоем через Северную Атлантику со скоростью шесть узлов, дымя достаточно сильно, чтобы привлечь любую подводную лодку в пределах досягаемости. Если судно доходило до Ливерпуля, вы становились богаты, если оно тонуло — еще богаче. — Кевин улыбнулся. — Вот так разбогател Смит.

Зазвонил телефон.

— Перезвоните, я занят, — отрезал Кевин и немедленно положил трубку. Он обратился к карточке.

— Ты понял, что означает «давление»?

— Ну, я не специалист, но мне кажется, что там перечислены человеческие слабости, такие, как пристрастие к спиртному, женщинам или стремление попасть в центральный комитет партии тори.

— Правильно, — сказал Кевин.

— Я знаю, например, что «Мх» относятся к сексу.

— Осложнения, связанные с женщинами, — поправил Кевин.

— Как это элегантно выражено, — заметил я.

— Но все же, если ты работаешь у нас, наводит на циничные предположения. — Кевин улыбнулся при этой мысли.

Я прочел дальше на карточке «Гх».

— Осложнения, связанные с последствиями незаконных действий, — ответил Кевин, как выстрелил.

— Означает ли это, что он привлекался в этой связи к судебной ответственности? — спросил я.

— Боже мой, нет! — воскликнул удивленно Кевин. — Он никогда не привлекался к суду. Нет, если речь шла бы о чем-то, что стало известно метам[67], карточка выглядела бы совершенно иначе. Это бы была карточка с буквой «Ю».

— Не надо подробностей, — успокоил его я. — А что означает «Ух»?

— Подкуп государственных служащих, — объяснил Кевин.

— Снова не привлекался?

— Нет. Я же сказал. Тогда на карточке была бы буква «Ю», если это стало бы достоянием гласности. Если бы ему предъявили обвинение в даче взятки государственному чиновнику, стояла бы пометка «Ую».

— А «Рх» что значит? — спросил я.

— Нелегальная торговля, — сказал Кевин.

Теперь я начал понимать систему и нашел нужный мне пункт.

Глава 37

Два прочтения

После того как Джин показала мне замечания по плану Страттона и я бросил их в корзину для ненужных бумаг, разорвав предварительно на мелкие клочки, которые упали, как хлопья снега, после того как мы снова просмотрели отчет и она отпечатала его, я вернулся к мыслям о Смите. Два вопроса, связанные с ним, оставались все еще неясными. Я позвонил Кевину, немного помялся и сказал:

— Дело, которое мы обсуждали утром…

— Да, — отозвался Кевин.

— Военная служба? — спросил я.

— А, — закряхтело в трубке, — его мамаша поступила очень здорово. Он был слишком молод для первого призыва и слишком стар для второго.

— О'кей. Второй вопрос: почему его карточка оказалась так быстро на твоем столе?

— Очень просто, старик, — ответил Кевин. — В это утро он посылал за твоей!

— Это здорово! — воскликнул я и услышал, как Кевин, кладя трубку, хихикнул. Он мог просто обманывать меня, подумал я. В хранилище этих досье не было карточек ни на одного сотрудника нашей конторы. Но я не смеялся.

Глава 38

Лик римского императора

Дворецкий провел меня по длинным, застеленным мягким покрытием коридорам. Люди в красных мантиях и тугих лосинах спокойно взирали с потемневших полотен в покрытых лаком рамах.

Мистер Смит сидел за огромным столом, отполированным, как сапог гвардейца.

Изящные часы XVIII века с хрупкими вставками маркетри нарушали тишину, и огонь, игравший в старинном камине, пробегал розовыми пальцами по лепному потолку.

Тень от большой лампы на столе Смита падала на кипы бумаг и подшивки газет. Виднелась только его макушка. Он не дал мне возможности испытать неловкость от того, что я врываюсь в его частную жизнь. Дворецкий указал мне на гостеприимное кресло стиля «Шератон».

Смит пробежал пальцами по открытой кожаной папке и нацарапал что-то золотым пером на полях одной из машинописных страниц. Он перевернул станицу, ногтем загнул ее и закрыл папку.

— Курите. — В его голосе не возникло и следа тревоги.

Он подтолкнул прямо через стол тыльной стороной руки большую коробку, надел на свою ручку колпачок и засунул ее в карман жилета взял смятую сигарету, сунул ее в рот, поправил, не выпуская из руки, а потом выбросил в пепельницу со сдержанным раздражением, стряхнув высыпавшиеся из разорванной бумаги табачные крошки своими длинными розовыми ногтями, и смахнул пепел со своего жилета.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он.

Я извлек смятую голубую пачку сигарет «Голуаз», прикурил одну из них спичкой «Сван» и подтолкнул сгоревшую спичку к пепельнице, позволив траектории ее полета пройти над бумагами Смита. Он аккуратно поднял спичку и бросил в пепельницу. Я затянулся крепким табаком.

— Нет, — произнес я, стараясь, чтобы в моем голосе не звучала заинтересованность, — не очень.

— Вы сдержанны — это хорошо.

Он достал маленькую смятую карточку из картотеки, поднес ее к свету и спокойно прочел мелко написанный на ней мой послужной список в разведке.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Хорошо, хорошо, — сказал Смит совсем не обескураженным тоном. — В вашей карточке отмечено: «Имеет склонность вести дела сверх необходимости, из любопытства». Следует обратить внимание, что любопытство — опасный порок для агента.

— Вы хотели мне это сообщить? Что любопытство опасно?

— Не опасно. — Смит нагнулся, чтобы извлечь новую жертву из своей сигаретницы слоновой кости.

Свет на мгновение упал ему на лицо — жесткое, твердое лицо. В электрическом свете оно смотрелось как бесстрастные лики римских императоров в Британском музее. Губы, брови и волосы на его висках казались одинаково бесцветными. Он поднял глаза.

— Это смертельно. — Выбрав белую сигарету, он взял ее в свои бесцветные губы и закурил. — Во время войны солдат, если они не подчиняются даже незначительному приказу, расстреливают, — заявил Смит своим твердым голосом.

— Возможно, их расстреливают, но этого не следовало бы делать.

— О, не следовало бы!

— «Международное право», Оппенгейм, шестое издание: «Выполнять следует только законные приказы».

Получив не тот ответ, которого ждал, Смит покраснел от гнева.

— Вы требуете, чтобы расследование в Португалии было продолжено. Правительство отдало распоряжение прекратить его. Во-первых, мы никогда бы не санкционировали подобную операцию. Ваш отказ — это дерзость, и, если вы не измените своего отношения, я буду рекомендовать применить к вам самые суровые дисциплинарные меры.

Он произнес личное местоимение с подчеркнутой вежливостью.

— Шпион не принадлежит никому, мистер, — спокойно заметил я, — ему только платят жалованье. Я работаю на правительство, поскольку считаю, что это хорошо для страны, для ее граждан, но это не означает, что меня может использовать как раба эгоцентричный миллионер. Более того, — подчеркнул я, — не стоит говорить мне о «смертельной опасности», потому что в этих делах я окончил аспирантуру.

Смит мигнул и откинулся на своем стуле стиля Людовика XIV.

— Так, — выдавил он наконец. — Значит, так. Вы считаете, что обладаете таким же могуществом, как член кабинета министров?

Он переставил на столе предметы своего письменного прибора.

— Власть что яичница, — усмехнулся я, — как бы вы не делили ее, кому-то все равно достанется большая часть.

— Вы думаете, — Смит наклонился вперед, — раз у меня контрольный пакет акций в компаниях, которые заняты производством реактивных двигателей и атомного оружия, это лишает меня слова в деле управления моей страной? — Он протянул руку в предостерегающем жесте. — Нет, теперь моя очередь прочитать вам лекцию. Вы — шпион. Я не берусь опровергать мотивы, по которым вы стали им, но вы считаете себя вправе опровергать мотивы, которыми руководствуюсь я как промышленник. Вы утверждаете, что работаете на правительство. Но что такое правительство, о котором вы говорите? Вы что, считаете, если какая-то политическая партия в результате выборов приходит к власти и начинает управлять страной, все разведывательные службы распускаются и создаются новые? Нет, вы так не думаете. Вы полагаете, что работаете для страны, для ее процветания, для ее мощи, ее влияния, для повышения ее уровня жизни, для ее системы здравоохранения, для высокой занятости рабочей силы. Вы работаете, чтобы поддержать все это и улучшить, точно так же, как это делает производитель автомобилей — промышленник. Если, например, я могу продать лишние пятнадцать тысяч автомобилей в будущем году, мой долг сделать это.

Вы можете сказать, что мой долг улучшить благосостояние каждого англичанина. Вот почему и ваш долг поступать в этих делах так, как скажу я. Приказы поступают к вам по законным каналам, и все, кто стоит над вами, понимают это. Если для того, чтобы я мог продать мои пятнадцать тысяч автомобилей, мне потребуется ваша помощь, вы окажете ее мне…

Он помолчал минуту прежде, чем добавить:

— Окажете, не задавая вопросов. Ваша работа — продолжение моей! Ваша работа в том, чтобы обеспечить успех мой любой ценой. С помощью взяток, воровства и даже убийства. Люди, подобные вам, находятся в темном, подсознательном углу мозга нации. Вы делаете свое дело, которое быстро забывается. То, о чем говорил я, это реалии нашего мира. Ни одному историку не предъявляют счет за злодеяния, совершенные в мире. Ни один автор медицинской энциклопедии не несет ответственности за болезни, которые он описывает. И так же с вами. Вы — нуль. Вы не более чем чернила, которыми пишется история.

— Я кочегар на государственном корабле? — спросил я смиренно.

Смит холодно улыбнулся.

— Вы стоите меньше реального иностранного контракта, а здесь сидите и разглагольствуете об этике, как будто вас наняли принимать этические решения. Вы в этой системе — ничто. Вы завершите ваше задание, как вам приказано. Не больше и не меньше. Вам соответственно заплатят. Обсуждать тут нечего.

Он снова откинулся на спинку стула. Стул скрипнул под его тяжестью. Его костлявая рука нащупала шелковый шнурок за занавеской.

Вместе с ключами и шестипенсовыми монетами для оплаты стоянки автомобиля я нащупал в кармане гладкую полированную поверхность. Мои пальцы сомкнулись на ней в тот момент, когда дворецкий открыл большие облицованные панелями двери.

— Проводите джентльмена, Лейкер, — приказал Смит.

Я не сделал никакого движения, кроме того, что поднял блестящий предмет — кусок серебристого металла — над его столом из красного дерева. Смит смотрел озадаченно и зачарованно. Металлический предмет ударился о поверхность стола.

— Что это означает? — спросил Смит.

— Это подарок от человека, у которого есть все, — ответил я, наблюдая за выражением его лица. — Это штемпель для изготовления золотых соверенов.

Углом глаза я наблюдал за дворецким, прислушивавшимся к каждому слову. Возможно, он составлял план своих мемуаров для воскресных газет.

Смит провел языком по пересохшим губам, как голодный питон.

— Подождите внизу, Лейкер, — сказал он, — я позвоню еще раз.

Дворецкий вышел, чтобы заняться своей записной книжкой. Смит заговорил снова:

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Сейчас объясню, — ответил я, закуривая еще одну «Голуаз», пока Смит суетливо перебирал предметы на своем столе. На этот раз он оставил погасшую спичку там, куда я ее бросил.

— Я знаю об оборудовании для добычи вольфрама, которое регулярно поставляет Индия. И должен заметить, что индусы довольно неквалифицированные люди. Они получили уже тонны этого оборудования, хотя на всем полуострове Индостан нет никакого вольфрама. Вряд ли их можно винить за то, что они стараются перепродать оборудование кому-то подальше на север.

Сигарета Смита неподвижно лежала в пепельнице и постепенно превращалась в пепел.

— В Чунцине есть люди, готовые приобрести этого оборудования столько, сколько Индия пришлет. Конечно, если компания во главе с членом британского парламента продавала бы стратегическое сырье красному Китаю, возник бы скандал, и Америка внесла бы ее в «черный список», но при такой неразберихе в Индии все обычно обходится благополучно.

Я помолчал. Часы тикали как механическое сердце.

— С точки зрения движения золота здесь нет никакого надувательства. Вы просто строите предположения, — пожал плечами Смит.

Я подумал о дневнике, который доверенное лицо Смита Батчер предоставил в мое распоряжение, и о том, как это упрощало мои дальнейшие предположения.

— Я просто предполагаю, — согласился я.

— Хорошо, — кивнул Смит, несколько сбавляя тон и переходя к делу.

— Сколько?

— Я пришел не шантажировать вас, — возразил я. — Мне необходимо продолжить мою работу кочегара, и чтобы никто не мешал, когда я вожусь у топки. Я не преследую вас и не заинтересован делать что-то помимо моей работы. Но хочу, чтобы вы запомнили: я несу ответственность за это расследование, не мой босс и никто другой в департаменте. Я буду нести ответственность за то, что произойдет с вами — плохое или хорошее. Теперь звоните и вызывайте Лейкера. Я ухожу прежде, чем меня стошнит на ваш роскошный казанский ковер.

Глава 39

В кабинете

Когда во вторник утром я приехал на Шарлотт-стрит, Элис сидела за пультом, попивая кофе и изучая выкройки для вязания. Увидев меня, она поманила пальцем, и я пошел за ней в кабинет, который недавно предоставил ей Доулиш. Он был до потолка забит директивными бумагами, официальными газетами, справочниками «Кто есть кто» и ящичками картотек с вырезками. Она села за маленький столик, который использовала в качестве письменного. Я помог ей убрать двухфунтовый пакет сахара, электрический чайник, два перевязанных шнурком и запечатанных пакета с секретными бумагами и банку из-под растворимого кофе с дыркой наверху, куда посетители конторы опускали деньги — свой взнос на покупку чая. Она перевернула страницу подшивки.

— Ты пил кофе? — спросила Элис.

— Да, — ответил я.

— «Алфоррека» продолжается, — сообщила Элис, — официально. Сверху пришло распоряжение.

— О, хорошо, — сказал я.

— Не пытайся обдурить меня своим «О, хорошо». Я знаю, чем ты занимался.

— Закуришь? — спросил я и предложил ей сигарету «Голуаз».

— Нет, — восстала Элис, — и не хочу, чтобы ты тоже распускал в этой комнате отвратительный дым.

— О'кей, Элис, — кивнул я и убрал сигареты в карман.

— От этого французского табака запах остается на несколько дней, — поморщилась Элис.

— Да, — согласился я, — действительно.

— Вот и все, — улыбнулась она.

Казалось странным, что Элис пригласила меня в свой кабинет впервые только для того, чтобы сообщить эту новость. Я поднялся. Она произнесла:

— Постарайся сделать несколько удивленный вид, когда Доулиш сообщит тебе об этом. Бедняга не знает тебя так, как я.

— Спасибо, Элис.

— Не благодари меня. Я просто хочу, чтобы он сохранил свои возвышенные иллюзии, вот и все.

— Да, но все равно спасибо.

Я повернулся, чтобы уйти, но Элис снова окликнула меня.

— Еще одно дело. Дженнифер, — сказала она.

— Дженнифер? — повторил я тупо, мысленно перебирая все известные мне кодовые имена.

— Дженнифер из кассового отдела; она выходит замуж.

Я не испытал ни чувства вины, ни ревности.

— Я даже не знаю, о ком ты говоришь, — уставился я на нее.

— Мы включили тебя в список. С тебя два фунта, — раздраженно произнесла Элис, — на подарок.

В офисе я увидел Джин, которая все же начесала волосы, тридцать писем, ожидавших подписи, и массу вырезок, с которыми надо было ознакомиться: американский государственный департамент, отчеты отдела контрразведки и обороны, а также розовые листы писчей бумаги с переводами из «Ред флэг», «Пиплз дейли» и информационных материалов МВД. Я сложил всю пачку в портфель.

Опасность, что пойдет снег, все еще сохранялась, и тяжелые серые облака висели на небе как фальшивый потолок. Контролеры облизывали свои карандаши, а полицейские с большими связками ключей отпирали дверцы машин, которые перестаивали время парковки, и оставляли на ветровом стекле уведомление о штрафе.

Я заглянул в офис Доулиша. Он вбивал в стену гвоздики.

— Привет, что ты скажешь об этом? — спросил он, показав на репродукцию в раме, изображавшую «Железного герцога» на толстом коне, одной рукой приподнимавшего в приветствии шляпу и другой рукой размахивавшего мечом.

Под изображением, на изящной медной табличке, было начертано:

«Надо пережить все ужасы войны и хитросплетения мирских дел, только тогда поймете: вы не знаете, что причиняете своими действиями».

— Очень красиво, — сказал я.

— Подарок от сына. Он очень любит цитировать Веллингтона. Каждый год в годовщину битвы при Ватерлоо мы устраиваем небольшой прием, и у всех гостей должны быть наготове анекдот или цитата.

— Да, я делаю то же самое: произношу цитату, когда натягиваю мои веллингтоновские сапоги.

Доулиш посмотрел на меня прищурившись. Чтобы снять напряжение, я предложил ему сигарету.

— Ты собираешься продолжать операцию «Алфоррека»?

— Хочу выяснить, почему Смит послал Гэрри Кондиту лабораторного оборудования на семь тысяч фунтов в захолустье Португалии.

— Ты считаешь, что это даст всему объяснение? — спросил Доулиш.

Он стукнул молотком по руке.

— Не знаю, — ответил я, — может, смогу рассказать вам кое-что после того, как поговорю с человеком, который обследовал контейнер. Я считаю, что взрывчатку заложили в мою машину скорее для уничтожения контейнера, чем для того, чтобы убить водителя.

Доулиш кивнул.

— Удачной тебе поездки в Кардифф, — бросил он, продолжая вбивать гвозди.

— Не ударьте себя по пальцу и не уроните молоток на ногу.

Он снова кивнул и продолжал колотить молотком.

* * *

В тот момент, когда поезд прополз мимо Паддингтона, я склонился над залитой подливками скатертью. Закопченные домишки стояли, прижавшись друг к другу тесно, как клавиатура концертино. Серое белье развевалось на ветру. За Ледброук-Гроув маленькие садики задыхались от подпиравших их груд строительного мусора, искореженное железо и ржавая проволока напоминали о разрушенных зданиях.

— Суп, — произнес официант и поставил передо мной чашку с отбитыми краями.

Девица, сидевшая через проход, разрисовывала лицо с помощью косметики в три основные цвета. Я написал в кроссворде слово «севрюга». В результате двадцать три по вертикали получалось «мате». Ключ для два по горизонтали был «простое решение» — «систрум». Я знал, что последние четыре буквы давали «трум».

Я заплыл уже далеко в глубокое море, балансируя на тонкой доске. Мне удалось блокировать Смита по крайней мере на данное время, но добился этого дорогой ценой, ценой приобретения врага в лице очень важной персоны. Так нельзя поступать часто, не рискуя вызвать неприятные последствия. Пожалуй, так не следовало поступать даже однажды, слишком велик риск. Написав «нострум» вместо «систрум», я начал приближаться к решению.

Здесь наверху снег собрался в светло-серые кучи в углах коричневых полей. Коровы обнюхивали эти снежные пуховики и сбивались в лощины, где голые и черные деревья казались вытравленными линиями и были усыпаны пятнами сбившихся в стаи птиц.

Я перечеркнул слово «севрюга» и написал «жеребец». Это дало мне «маке» вместо «мате».

Колеса вагона застучали на стыке, и моя теплая куриная ножка подверглась концентрическим колебаниям в жидкой подливке. Я подумал: «А сколько людей в Албуфейре связано со Смитом»? Кто украл фотографии и кому их переправили? Почему Ферни, или как его там, на мотоцикле с двухтактным двигателем возникал повсюду?»

Блондинка с раскрашенным лицом теперь покрывала розовым ацетатным лаком свои ногти. Едкий запах поразил мои вкусовые железы; я жевал в этот момент цыпленка — но это было лучше, чем просто безвкусная еда. Я надеялся, что меня ждет машина.

* * *

После городской ратуши движение в Кардиффе стало плотным, как уэльский гренок с сыром.

Часы пробили пять тридцать, когда мы повернули на А469. Поросшая вереском местность выглядела унылой; дул сильный ветер. В сумерках «наш человек в Кардиффе» поднял палец и указал на развалины замка Керфилли, мимо которых мы проезжали. Под темным небом каменные дома подмигивали желтыми огоньками сквозь кружева занавесок. Магазины оказались прочно закрыты с обеда. У меня кончились спички.

Человек из Кардиффа проговорил ироническим кельтским дискантом:

— Я думал, что вы, лондонцы, можете позволить себе иметь зажигалки.

— А я думал, что вы, в Кардиффе, могли бы иметь в машинах обогреватели.

Я подул на свои руки и получил прищуренный насмешливый взгляд из-под усыпанного пятнами котелка.

Уэльсцы — гурманы на пиршестве словесных «шпилек».

За руинами замка низкорослые деревья сгибались под порывами ветра.

Мы съехали с дороги. Под нами оседала рыхлая почва, и из-под колес раздавался треск льда, напоминавший треск яичной скорлупы. Радиоантенна машины свистела от ветра.

Лысый человек в свитере с круглым отвернутым воротником открыл дверь небольшого каменного дома. Внутри холодный зеленоватый свет масляной лампы рисовал круги на столе и на потолке. Сквозняк заставлял пламя вспыхивать, а закопченный котелок с кипящей водой шипел на огне, и, почти тотчас же, как мы уселись, большие чашки сладкого крепкого чая уже грела ладони наших рук. Я прикурил сигарету от щепки, вынутой из огня.

Наш человек из Кардиффа быстро допил горячий чай, натянул грязные бумажные перчатки и надел котелок.

— Я, пожалуй, двинусь, — сказал он. Я не хотел вовсе показывать, что доволен этим, однако он добавил: — Здесь, в Гламоргане, быстро чувствуют, когда ваше присутствие становится нежелательным. — Я ухмыльнулся, а он продолжал: — Позвоните, когда будет нужно, чтобы за вами заехали. Заказать вам номер в «Эйнджел»? Там американское телевидение и бар. Будете себя чувствовать, будто вы все еще в Лондоне.

Своими певучими голосами они обсуждали проблемы моего устройства, и наконец хозяин предложил, чтобы я остался у него переночевать.

— Могу просто предложить вам кров. Ничего особенного.

Я согласился и смотрел, как маленький неотапливаемый автомобиль скатывался вниз по неровной дороге, направляясь назад в Кардифф.

Мы спокойно сидели перед огнем, делали тосты, и Глинн время от времени вставал, чтобы прикрыть заднюю дверь, накачать насосом воды в чайник или приготовить что-нибудь для свиней. Наконец он закурил старую грязную трубку и спросил:

— Ты получил мой отчет? Молодая леди очень беспокоилась о том, чтобы он не попал не по адресу.

Человек в свитере получал небольшое жалованье от нашей конторы и еще меньше от министерства внутренних дел, работая в лаборатории судебной медицины в Кардиффе.

— Очень хороший отчет, — похвалил я, — но вот решил приехать к вам, так как мне очень мало известно об этих опасных зельях.

— А, хорошо. Я знаю о них все.

Он действительно знал все.

Глава 40

Грамм героина

— Я расскажу тебе все о наркотиках, — сказал Глинн, — как я рассказываю молодежи, которая приходит работать в лабораторию. Имеется три вида опасных наркотиков. Первый — кустарник кока, из которого приготовляют кокаин.

— Кокаин ведь не представляет особой проблемы, — спросил я, — да?

— Никогда не думай так. Все зависит от того, где ты находишься. В одном только Перу около полутора миллионов кокаинистов. В Южной Америке еще со времен, когда инки применяли его в виде подбадривающих таблеток, он входит как составная часть в рацион питания. Вы можете вдыхать его в слизистую оболочку. Бедняки принимают его потому, что он заглушает чувство голода, и потому, что это единственный способ, который дает им возможность выносить адски тяжелый труд в условиях, значительно худших, чем те, в которых живут мои поросята. Они жуют его в смеси с золой. Ты прав, конечно, с европейской точки зрения это наименьшая проблема. Второй — то, что мы называем каннабис.

— Гашиш, — уточнил я.

— Гашиш на Ближнем Востоке, кайф в Марокко, банг в Кении. Его называют и индийской коноплей, марихуаной.

Я перебил его.

— Это все одно и то же?

— Грубо говоря, да. Его легко выращивать, цветы и листья используют для сигарет, а сок сушат, и он превращается в пластины, которые затем курят в трубке. Это гашиш.

— Где он растет? — спросил я.

— Почти повсюду. Есть некоторые торговые пути из Иордании к Югу от Синайя через Негев в Египет. Есть еще путь и Сирии в Шарм-эль-Шейк в северной части Синайского полуострова через Саудовскую Аравию. И есть морской путь из Тира в Газу…

— О'кей, — кивнул я, — понял. А теперь про опий.

— Ну, это третий наркотик. Его история отличается от других.

— Расскажи мне про опий.

Котелок пел уже пять минут, и Глинн привернул фитиль масляной лампы, уменьшив его так, чтобы было только достаточно света для приготовления чая. Я завладел вилкой для тостов из гнутой проволоки и, поставил тарелочку с валлийским маслом ближе к огню, чтобы оно размякло.

Снаружи ветер стонал, стуча в маленькие окна.

— Опий, — сказал Глинн, согревая чайник, — основной продукт спекуляции наркотиками. Его трудно выращивать, поэтому за ним охотятся. Он растет повсюду до пятьдесят шестой параллели. Восточный или обычный мак не представляет интереса для торговцев наркотиками, только PSL (Papavar somniferum linnaeus) дает настоящий опий. Его сеют в мае, чтобы собрать урожай в августе, и в августе, чтобы собрать в апреле.

— Это как красить Четвертый мост? — заметил я.

— Да, как круглогодичная работа, — согласился Глинн. — Чтобы получить его… тебя это интересует?

— Конечно.

— До того как семена созреют, зеленые коробочки надрезают и в них вставляют небольшие соломинки. Примерно через десять — пятнадцать часов появляется белая жидкость (латекс). Она затвердевает и становится коричневой. В тот вечер, когда они делают это, аромат можно почувствовать на расстоянии нескольких километров.

— Существуют различные сорта мака?

— Да, от пурпурно-черного до белого, но я не знаю, какой лучше. — Глинн приготовил чай, а я сделал себе к нему толстый тост.

— А почему министерство внутренних дел проводит испытания образцов?

— О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Анализ позволяет установить, откуда пришла партия. Но это редко бывает нужно. Как правило, опий поступает в упаковке с торговыми знаками и даже надписями «Остерегайтесь подделки». Ты должен это знать.

— Да, я видел такие пакеты, — признался я, — но где он выращивается? Ты не сказал.

— Чианграй в Северном Сиаме, говорят, самый крупный центр, но я не могу утверждать, правда ли это. Мы считаем, что большие плантации есть в районе Юньнань, в Куанге. Американцы утверждают, что китайское правительство поддерживает эти поставки, чтобы подорвать моральный дух в США. Однако тенденция направлять опий туда будет существовать в любом случае, потому что там можно получить самую высокую цену. Учти, я говорю о незаконном выращивании. Югославия, Греция, Япония и Болгария выращивают его законно, так же, как Индия, Турция и Россия. Англия в год производит законно сорок пять килограммов.

— И перерабатывает тоже?

— О да, — кивнул Глинн. — Латекс, который получают из мака PSL не очень хорош. Его надо еще превратить в основу морфия, а затем переработать в диактилморфин, который представляет собой то, что вы называете «героин», или «эйч», или, как в некоторых кругах говорят, «снег».

— Процесс требует много места?

— Прежде всего, сушка, — объяснил Глинн. — Именно в этом заключается проблема. В сырье очень много уксусной кислоты, от которой надо избавиться. Если вы начнете выливать ее в обычную канализационную сеть, можно сразу привлечь внимание. Ты знаешь, что такое уксусная кислота?

— Да, в моем супермаркете ее продают как уксус.

— Су-пер-мар-кет. — Глинн произнес отдельно каждый слог. — Да, они делают это в Лондоне.

Мы проговорили всю тихую валлийскую ночь, поглощая бутерброды, которые запивали крепким чаем с козьим молоком, и закончили беседу, когда красная заря выползла над горизонтом. Глинн дремал в кресле с большими подлокотниками, я же никак не мог закончить решение кроссворда.

Осторожно подняв засов, я вышел наружу, в сырой валлийский туман.

Вдали голые ветки деревьев перечеркивали линию горизонта, как трещины в куске льда.

Сгрудившиеся вокруг холмов, местами покрытых снегом, большие стаи грачей шумели и трепыхали крыльями, пока мое появление не заставило их взмыть во влажном воздухе, и их черные крылья осветились ярко-розовым светом.

Я обдумывал свой разговор с Глинном, а мои ботинки обрастали тяжелой оправой из жирной глины.

Итак, зеленая канистра хранила следы твердого морфия. Теперь я понимал, почему в мою машину заложили столько взрывчатки. Кто-то был больше заинтересован в том, чтобы уничтожить вещественные доказательства, чем в том, чтобы убить водителя. Откуда этот наркотик, сколько его, кто перевозил его, куда? Мое расследование в Албуфейре продвинулось не дальше, чем кроссворд, где я написал «скворец» вместо «жеребец». Ключ к девятнадцати по вертикали был — «ярко-красный». Я вписал «Балас» — красный рубин.

«Ярко-красный, подумал я; может, стоило написать «Томас», ведь у него ярко-рыжая, почти красная шевелюра, которую он красил. Зачем он делает это? Гэрри Кондит сказал, что он воевал в Испании. Знает ли Гэрри правду и, если знает, расскажет ли мне? Поразительно, как мало людей говорили мне правду.

Сражался в Испании, подумал я. Интересно, сколько англичан сражались в Испании? В министерстве внутренних дел имеется список всех англичан, которые там воевали. Я попрошу Джин ознакомиться с ним.

Глава 41

Дело продвигается

Джин встретила меня на вокзале Паддингтон. Она все еще водила старый «рилей» Доулиша.

— Чем ты так угодила Доулишу, что он доверяет тебе эту свою гордость и радость?

— У тебя дурное направление мыслей. — Она по-девчоночьи улыбнулась мне.

— Я не шучу. Как ты сумела сделать так, что он доверил тебе машину? Он обычно посылает швейцара присмотреть, когда я ставлю свою машину рядом с его, и уж тем более не доверяет мне сесть в ней за руль.

— Хорошо. Я открою тебе тайну, — хихикнула Джин. — Я говорю ему по поводу этой машины комплименты. Ты, вероятно, не слыхал, но среди цивилизованных людей комплименты — предмет общего увлечения. Попробуй как-нибудь.

— У моих комплиментов слишком большая тенденция в известном направлении. В конце концов я окажусь выброшенным за борт.

— А ты попробуй слегка притормаживать прежде, чем менять направление.

— Ты выиграла, — признал я. Она всегда выигрывала.

* * *

Морское министерство находится рядом с «театром Уайтхолл»[68], где платят деньги за исполнение фарса.

Полицейский отметил автомобиль Доулиша и позволил нам проехать через Уайтхолл во двор и встать между автомобилями сотрудников. Гладкие черные кузова их машин блестели, будто натертые воском, и отражали все вокруг, как зеркала. Над входом висел старый фонарь, и медные детали дверей были начищены до невообразимого блеска. Внутри электрический свет разливался сквозь искусственные пластмассовые угольки. Швейцар в обшитом галунами сюртуке указал мне путь мимо статуи Нельсона в полный рост, который стоял в нише и смотрел оттуда своими двумя слепыми каменными глазами.

Кинопроектор и экран располагались в комнате наверху. Один из наших людей с Шарлотт-стрит устанавливал пленки и включал и выключал проектор. Когда мы приехали, там находилось еще три старших офицера, и все мы поздоровались за руку после того, как матросу в дверях разрешили впустить нас.

Первые минуты мне показались забавными. Там крутился этот Виктор из Швейцарского отдела, в длинных шортах, из-под которых виднелись его эластичные нижние трусы, подтягивающие животик. Но серьезная часть была выполнена хорошо.

…Старый черный «форд» прокладывал путь по неровной португальской булыжной мостовой. Он остановился, и оттуда вылез пожилой мужчина. Я узнал да Кунью. Высокая тонкая фигура сделала несколько шагов и исчезла в черной пасти церковного входа.

Другой снимок. Тот же мужчина, несколько ближе, движется по экрану. Он повернулся лицом к камере. Золотые очки сверкнули на солнце. Наш фотограф, по-видимому, сказал ему, что он закрывает вид. Да Кунья несколько прибавил шаг и исчез из кадра.

Пятнадцать минут мы смотрели пленку с да Куньей. С тем самым высокомерным сухопарым человеком, передавшим мне завернутый в коричневую бумагу сверток очень давно ночью.

Без предупреждения экран побелел, а катушка с пленкой издала вздох облегчения.

Три морских офицера поднялись, но Джин попросила подождать немного и взглянуть на кое-что еще.

Это был старый, мятый снимок. Группа морских и армейских офицеров сидела, сложив руки и держа головы прямо. Джин сказала:

— Снимок сделан в Портсмуте в 1938 году. Капитан третьего ранга Эндрюс выбрал его для нас. — Я кивнул Эндрюсу через темную комнату. Джин продолжала: — Капитан третьего ранга Эндрюс третий слева в первом ряду. В конце первого ряда германский морской офицер — лейтенант Кнобель.

— Да, — подтвердил я.

Оператор поменял кадр. На пластиковом экране возникла часть того же снимка, но увеличенная и очень светлая: большое близкое изображение молодого немецкого моряка. Оператор проектора подошел к экрану с маркировочным карандашом и нарисовал на лице лейтенанта Кнобеля очки, потом чуть-чуть изменил линию прически и подрисовал большие темные глазные впадины.

— О'кей, — сказал я. С экрана смотрел молодой да Кунья.

Глава 42

Оборотень

«Офицер морского флота обвиняется в серьезных преступлениях».

«Оружие против товарищей».

«Обвинение в предательстве».

Вырезки из газет 1945 года, которые Джин сфотокопировала для меня, лежали на пыльном столе библиотеки морского министерства. Даты на вырезках помогли мне найти серую папку, которую я искал, папку под соответствующим номером. Страницы были скреплены тремя большими, в форме звездочек зажимами и пронумерованы, чтобы ни одна из них не потерялась[69].

Из обычного конверта выпали карточки, листы папиросной бумаги и отчеты. Наконец вот главное:

«Бернард Томас Петерсон.

Рыжеволосый, цвет кожи — светлый; веснушки.

Глаза: светло-голубые, рост пять футов шесть дюймов, вес девять стоунов и десять фунтов. Вежливый. Возбудимый.

Особая примета: шрам справа над ушной раковиной.

Образован».

Это и был таинственный Ферни Томас. Во время поисков в документах о гражданской войне в Испании Джин натолкнулась на имя, удивительно похожее на Ферни Томаса, — Берни Томас, или иначе Бернард Томас Петерсон.

Итак, Ферни оказался специалистом по нырянию, офицером-перебежчиком из английского флота. Я вспомнил о мотоцикле с двухтактным двигателем, на котором Джорджо совершил ночную прогулку, опрокидывание лодки «водолазом» и слова Джорджо, когда он держался за меня, о том, что звезды меркнут.

Мои руки посерели от пыли. Я взял кусочек мыла из смятой консервной банки, вымыл руки и вытер их о маленькое жесткое полотенце, которое держали специально для посетителей библиотеки морского министерства.

— Не забудьте ваш паспорт, — окликнул меня кто-то, — без него вы не выйдете из здания.

Глава 43

Сквозь лабиринт догадок

Проснуться под солнцем Албуфейры — это равносильно тому, как родиться заново. Я лежал в «ничейной стране» полусна, укутавшись в одеяло, со страхом думая о том, что надо выходить под прицельный огонь полного пробуждения.

Звуки города проникали в мое сознание: звон и бряцание увешанных колокольчиками уздечек; топот копыт; грохот высоких колес по булыжникам; визг грузовых машин, поднимавшихся вверх и тормозивших при этом; плеск воды, вытекавшей на берег из переполненных труб, и пронзительные вопли кошек, обменивавшихся ударами и клочьями шерсти.

Я закурил «Голуаз», вылез из-под одеяла и опустил ноги в дневной свет. С берега ветер доносил певучие звуки людской речи. Рыбаки тянули сети с уловом сардин. Слышались хриплые крики чаек, набрасывавшихся на выброшенное на берег серебро рыб.

Я вышел на балкон. Каменный пол под ногами был раскален, а на серых деревянных стульях сидели, греясь на солнце, кошки, похожие на будд.

В расстегнутом спереди халатике Чарли варила в кухне кофе и жарила тосты. Я с удовольствием могу вам сообщить, что приготовление кофе занимало обе ее руки.

Она стояла у окна против света, и я впервые начал осознавать то, что понимал каждый мужчина в округе с тех пор, как она приехала: Чарли имела рост пять футов десять дюймов, и каждый дюйм ее тела был нежным и соблазнительным.

Смерть Джо и Джорджо несколько замедлила наши подводные операции. Синглтон каждый день нырял к затонувшей лодке и продолжал поиски, но я давно уже решил, что разгадка тайны находится на берегу.

После завтрака Синглтон сообщил, что ему нужно поехать в Лиссабон, чтобы зарядить баллоны сжатым воздухом, и спросил, сколько времени он может оставаться там. Я взглянул на Чарли, а она — на меня.

— Можешь провести там два-три дня.

Парень обрадовался.

Я прошел вдоль берега, пытаясь разобраться в фактах, которые оказались у меня в руках. Сейчас, оглянувшись назад, я считаю, что располагал достаточной информацией, чтобы прийти к определенным выводам. Но в то время еще не знал точно, что именно хочу понять. Я просто позволил моему чувству вести меня сквозь лабиринт догадок в определенном направлении.

Мне было ясно, что Смит в той или иной мере, законно или незаконно, связан с этим городом, Ферни — водолаз, а Джорджо убили под водой. В канистре, извлеченной из подводной лодки, хранился героин, и кто-то недавно опустошил ее (иначе как могла оказаться внутри надпись шариковой ручкой). Смит послал семь тысяч сто фунтов лабораторного оборудования Гэрри Кондиту. (Кондит начинается на «К», но так начинается и настоящее имя да Куньи — Кнобель.)

Имели ли Смит какое-либо отношение к смерти Джо или Джорджо? Хотел ли да Кунья, чтобы Смит действительно получил штемпель для изготовления соверенов, когда он передал его мне, и почему он придумал мифического погибшего моряка и приготовил могилу? Все дороги вели к Смиту, и больше всего мне хотелось понять, что руководило им, независимо от того, сколько времени потребуется, чтобы выяснить это.

Я встретил на главной площади Чарли. Старые дома отражали красными глазницами окон лучи заката. Два-три кафе — дома с открытой для публики передней комнатой — распахнули свои двери. Окрашенные в светло-зеленый цвет стены украшали картинки из календарей, а сломанные стулья были прислонены к стенам, чтобы они не падали. Вечером приходила молодежь и включала музыкальный ящик. Маленький человечек в замшевом пиджаке наливал напитки в крошечные стаканчики из больших медицинских бутылей без этикеток, которые стояли под прилавком. За его спиной виднелись покрытые пылью зеленые бутылки с газированной и фруктовой водой.

Темнело, и звуки пластинки, которая крутилась в музыкальном ящике, разрывали мягкую тишину ночи.

Вперемежку с рок-музыкой время от времени исполнялись португальские народные песни — фадо. Мелодии бразильских джунглей, переложенные для лиссабонских трущоб, на мавританской земле звучали поразительно уместно.

Я потягивал бренди и жевал острую закуску — сушеного тунца, тягучего как резина.

— «Мадронья», — пояснил человек за стойкой, указывая на мой стакан. Это вино делается из ягод мадроньи, которые растут в горах. — Хорошо? — спросил он, произнеся единственное английское слово, которое знал.

— «Мадонья», — сказал я, и он засмеялся. Я произнес португальскую шутку — «мадонья» означает «ужасно».

Мой желудок сжался от глотка напитка, как от страха. Сквозь шум Чарли спросила:

— Ты говоришь по-португальски?

— Немного, — ответил я.

— Ax ты, старый хитрющий негодяй! — закричала она своим звонким голосом. — Значит, ты понимал каждое слово, которое я произносила в течение этих недель!

— Нет, — успокоил я ее. — Мои знания языка весьма поверхностны.

Но ее трудно было обмануть.

Мы пошли обедать в «Джул-бар», где собралось полно людей, которых объединяли ставки для игры в футбол «тото-бол», а на семнадцатидюймовом экране телевизора рекламировались секреты «Тайда» и «Алка-Зельцера».

Наш стол накрыли скатертью, на нем лежали приборы и стояла фляга вина. Обед получился простым, вино пьянящим, и к одиннадцати вечера я захотел спать, но Чарли предложила поплавать.

Вода оказалась холодной, и лунный свет кромсал ее монотонность, как кремовая отделка на черном бархатном платье. Белокурые волосы Чарли светились в лунных лучах, а тело фосфоресцировало в прозрачной черной воде. Она подплыла ко мне и притворилась, что у нее судорога. Я сгреб ее в объятия, что, впрочем, и собирался сделать. Ее кожа была теплой, рот соленым, а прозрачный светлый бренди гулял в моей голове.

Как близок путь к спальне! Как трудно стаскивать мокрый купальник!

Она оказалась умелой и изобретательной любовницей. А потом мы разговаривали с нежной откровенностью, свойственной новым любовникам.

Ее низкий голос звучал рядом; вместе с одеждой она отбросила свою манеру поддразнивать.

— Женщина всегда хочет, чтобы любовь длилась вечно, — заметила Чарли. — Почему мы так глупы, что не можем довольствоваться тем, что есть сегодня?

— Любовь — это просто состояние ума, — процитировал я Доулиша, улыбаясь про себя в темноте.

В голосе Чарли прозвучала нотка тревоги.

— Нет, она что-то большое…

Я дал ей зажженную сигарету.

— Это попытка смертных остановить бесконечность.

Она затянулась, и красный отблеск на мгновение осветил ее лицо.

— Иногда двое видят друг друга только одно мгновение, может быть, из движущегося поезда, и возникает некое совпадение, — рассуждала Чарли. — Это не секс, не любовь, а какое-то четвертое магическое измерение жизни. Ты никогда не встречал того человека раньше, и никогда больше не увидишь, и не собираешься попытаться найти его, потому что это не имеет значения. Но понимание и глубина чувства между этими двумя становится на одно мгновение реальностью.

— Мой отец дал мне в свое время два совета, — сказал я, — не надо садиться на плохо выезженную лошадь, потерявшую чувствительность нижней части рта, и спать с женщиной, которая ведет дневник. Ты начинаешь изрекать слова, как пишущая дневник. Мне пора, пожалуй, исчезать. — Но при этом я не пошевелился.

— Я хотела бы знать только одно, — произнесла Чарли. Часы на церковной башне пробили час, и на балконе внезапно раздались кошачьи вопли. — Почему тебя все же так интересует эта подводная лодка? — Я, вероятно, сразу проснулся, так как она добавила: — Не говори, если это большой секрет и мне не полагается знать. — Я не ответил. — Что ты пытаешься выяснить? Почему остаешься здесь после того, как погибли два человека? Ты, так же, как и я, знаешь, что в лодке ничего нет. Что тебя интересует? Мне хотелось бы думать, что я, но знаю, что это не так.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть какая-то теория, — усмехнулся я. — Что же ты думаешь?

— Я думаю, что ты изучаешь самого себя. — Она подождала ответа, но я промолчал. — Так?

— У людей, с которыми я работаю, есть один непреложный закон: правда меняется обратно пропорционально положению человека, к которому она относится. Я собираюсь нарушить этот закон.

— Ты должен действовать обязательно один? — спросила Чарли.

— Послушай, — пожал я плечами, — каждый человек в конечном счете всегда один. Он рождается один, умирает один, все — один. Заниматься любовью — лишь способ притворяться, что мы не одиноки. Но каждый из нас все равно один, И по существу в любви даже еще более одинок, поэтому и страдает от массы вопросов и несовпадений, теснящихся в его черепной коробке.

Вы пробираетесь во мраке по лабиринту Хэмптон-Корт вместе с тысячью людей, которые указывают вам разные направления. Но вы продолжаете пробираться: чиркаете спичками, пожимаете в приветствии чьи-то руки, и время от времени на ваших коленях оказывается грязь. Ты одна, и я один. Просто постарайся привыкнуть к этому, или будешь потом говорить людям, что твой муж тебя не понимает.

— Я ведь все еще не замужем, — сказала Чарли, — а в тот день, когда я выйду замуж, многих сделаю несчастными.

— Не дразни, — усмехнулся я, — за скольких мужчин ты собираешься выходить замуж?

Она больно ткнула меня в бок и попыталась вызвать мою ревность, начав говорить о Гэрри Кондите.

— У Гэрри консервная фабрика, — заметила Чарли. Она зажгла сигареты и передала одну из них мне. — Он ею очень гордится, говорит, что практически построил ее сам.

Я хмыкнул. Мы покурили. Море, которое стало причиной того, что произошло, злобно колотилось о берег, как бы чувствуя себя виноватым.

— А что консервирует Гэрри Кондит на своей консервной фабрике? — спросил я.

— В зависимости от сезона и спроса — тунца, сардины, сардинки… Так действуют все консервные фабрики, постоянно меняя свою специализацию. По-моему Гэрри занимается также маринованием овощей.

— Да? — спросил я.

— О да, — ответила Чарли. — Когда мы проезжали мимо его фабрики сегодня вечером, оттуда шел сильнейший запах уксуса. Я просто была поражена.

…Чтобы избавиться от товара, нужно извлечь огромное количество уксусной кислоты… произвести химические работы…

Я задумался на минуту и заторопился.

— Одевайся, Чарли. Давай взглянем на лабораторию Гэрри Кондита прямо сейчас.

Ей не очень хотелось идти, но мы все же отправились.

Глава 44

На фабрике грез

Мы оставили старый «ситроен» на дороге и часть пути прошли пешком. Наши ноги вязли в красноватой почве, когда мы обходили низкое здание. Свет горел только в дальней его части, и в ночи громко раздавалось клокотание воды, стекавшей по дренажной трубе. Стену над нами украшали гортензии, а из окна слышалась резкая мелодия фадо.

Осторожно заглянув в окно над подоконником, я увидел грязную комнату с длинными рядами машин, уходившими во мрак. Поток горячего воздуха поступал из вентиляторов. Они воспринимались как странная роскошь в этой субтропической ночи.

Ближе ко мне возле окна мягко стучал вакуумный насос. Гэрри Кондит ходил по комнате в испачканной желтым белой рубашке. Запах уксуса казался просто невыносимым.

Я почувствовал руку Чарли на спине; она выглянула из-за моего плеча, и я услышал, как она сглотнула, чтобы не закашляться от паров уксусной кислоты.

Гэрри Кондит подошел к маленькому электрическому пульверизатору и включил его. Шум мотора почти перекрыл граммофон. Гэрри усилил звук. К шуму добавилась мелодия фадо.

Экспериментами по таянию льда тут и не пахло. Мы наблюдали за работой маленькой фабрики по переработке морфия: пульверизатор, вакуумный насос, сушка — все для преобразования морфия в героин, которым затем заполнялись консервные банки якобы с сардинами для экспорта.

«Гэрри Кондит, — подумал я. — «Кондуит» — трубопровод или канал для переправки товара». Я оперся о подоконник открытого окна, поднял пистолет и аккуратно прицелился. «Смит-и-вессон» отдал мне в руку, и в комнате раздался выстрел. Граммофонная пластинка разлетелась на тысячу острых черных кусочков.

— Выключи насос и пульверизатор, Гэрри, или это сделаю я. — Некоторое время Гэрри Кондит смотрел растерянно, затем сделал то, что я приказал. Тишина опустилась, как ватное одеяло. — Теперь подойди спокойно к двери и открой ее.

— Но я…

— И не произноси ни слова, — приказал я. — То, что ты убил динамитом Джо, я не забыл.

Гэрри повернулся ко мне, собираясь что-то объяснить, но передумал. Я дал пистолет Чарли, и она обошла здание и встала у двери. Я тем временем продолжал:

— Оставайся там, где стоишь, Гэрри, и я не буду расстреливать твое дорогое оборудование…

Гэрри Кондит старался выиграть время, ожидая, когда я отойду от окна, но, когда Чарли приложила дуло 38-го калибра к пуговице на его животе, он понял, что его перехитрили. Чарли заставила его отойти на нужное расстояние. Я присоединился к ней, закрыл за собой дверь и запер ее на задвижку.

Мы, все трое, стояли молча, пока Гэрри Кондит не произнес:

— Добро пожаловать на мою фабрику грез, поклонники! — Мы ничего не ответили. — Значит ты все же легавый? — усмехнулся Гэрри.

— Ты хочешь сказать, что еще сомневался, когда взорвал мою машину и убил Джорджо возле подводной лодки?

— Ты все не так понял, Эйс! — воскликнул Гэрри.

Он казался более загорелым, чем обычно, и кожа там, где он носил часы, белела как браслет. Его лысый лоб, изборожденный морщинами, напоминал стиральную доску, и он облизывал губы большим розовым языком.

— Объяснять бессмысленно, — продолжал он, — я думал, что ты хороший парень, и не имел против тебя дурных намерений. Когда наступит зима, ты узнаешь, какие деревья вечнозеленые.

— Это будет длинная, трудная зима, Гэрри, — произнес я.

Он взглянул на меня и слегка усмехнулся.

— Чего ты кричишь, будто между нами не восемнадцать дюймов, а все тридцать футов?

Он был спокоен, как змея в июне.

— Как ты впутался в эту аферу? — поинтересовался я.

— Можно мне сесть? — спросил он. Я кивнул, но взял у Чарли пистолет и держал его взведенным. — У всех у нас бывают проблемы, Эйс. — Гэрри тяжело опустился на стул. — И проблемы подчиняются законам перспективы; они при ближайшем рассмотрении кажутся большими.

Я бросил ему сигареты и коробок спичек. Он снова потянул время, закуривая.

— Не беспокойся, Гэрри, что расскажешь мне больше, чем я уже знаю, а знаю я очень много.

— Например?

— Мне известно, что меня заставили суетиться по поводу подделки в этом Диснейленде. Я установил, что рыжеволосый англичанин, который участвовал в гражданской войне в Испании (у нас есть досье на всех них), и есть тот черноволосый человек, который прячется от солнца, боясь, что у него выступят чисто английские веснушки. — Я помолчал, прежде чем добавил: — Как я понимаю, этот Ферни Томас вполне мог знать все о затонувшей подводной лодке серии «U». Например, что она полна героина.

— Да, полна «снега», — подтвердил Гэрри. Он кивнул и внезапно быстро заговорил. — Эта зеленая канистра была просто набита героином, который туда запихали нацисты. Ферни Томас принес ее ко мне и спросил, знаю ли я кого-нибудь, кто бы им заинтересовался. Он сказал, что канистра стоит очень больших денег. Я не мог упустить такой случай. У моего приятеля Лео Уильямс-Коэна как раз возникли затруднения с налогами, и, похоже, ему грозило загреметь на порядочный срок. На героине я бы заработал достаточно, чтобы заплатить его налоги и откупить его от тюремного заключения. И тогда мы с Ферни решили вложить деньги в эту фабрику, которую собирались закрыть.

— Парень из Бруклина спасает португальскую рыбную фабрику с американским ноу-хау и парой килограммов диактилморфина. Здорово у тебя получается!

— Сходи-ка лучше домой, — бросил Гэрри, — и посмотри, сколько кто-то перевел на твой банковский счет.

— Спасибо, — поклонился я. — Но нет, Гэрри, серебро уже подсчитано.

Гэрри Кондит держал сигарету, которую я ему дал, и тихонько размахивал ею в воздухе. Его первоначальная нервная вспышка прошла, и теперь он говорил медленнее и осмотрительнее.

— Послушай, в течение следующих пяти лет правительство легализует импорт наркотиков. Я точно знаю. Тогда им займутся люди из большого бизнеса. Появятся изящные упаковки и цветная реклама в журнале «Лайф». Две хорошенькие модели будут говорить: «Я не знала, что курение может доставлять такое удовольствие, пока не попалась на крючок!»

— Но речь идет, Гэрри, о настоящем времени, — оборвал я его, — и люди, нарушающие закон и зарабатывающие таким образом деньги, могут быть неправильно поняты.

— Ты такой умный, парень! — Гэрри покачал головой. — О'кей, я делал это ради денег, получил их и истратил. Тебе ведь известно, как это бывает с деньгами.

— Нет, не известно. А как?

— Так же, как с ураном, но только в десять раз опаснее. Они исчезают, как твоя молодость, или, напротив, количество их увеличивается так же быстро, как число твоих врагов.

— А у тебя их довольно, — вставил я.

— Да, мне потребовалось много времени и таланта, чтобы нажить врагов.

— И Ферни Томас один из них?

Гэрри усмехнулся.

— Я знаю его слишком хорошо, чтобы считать другом.

Видя, что ему хочется рассказать о Томасе, я подождал, пока он, забавляясь сигаретой, потянет еще время.

— Ты считаешь, что Ферни заслуживает того, чтобы им заниматься всерьез, да? Молодой морской офицер-герой переходит к противнику… Чушь все это! Вы, государственные люди, не можете понять многого. Вот что действительно странно.

Он бросил мне назад сигареты, чтобы я их поймал. Но старого пса нельзя научить новым фокусам. Я держал свой пистолет направленным на рубашку Гэрри. Сигареты ударились о него и рассыпались по полу. Гэрри сделал движение, чтобы их поднять, но, заметив, что ствол пистолета подвинулся на часть дюйма, передумал и снова опустился на стул. Мы посмотрели друг на друга; я покачал головой, и Гэрри улыбнулся.

— Больше никаких выходок — побегов или подвохов, — пообещал он.

— Расскажи, как сделать так, чтобы государственные люди перестали ломать голову по поводу Томаса.

— Он просто обиженный, — сказал Гэрри Кондит. — Его девиз: «Что бы ни было — я против». Из-за вывоза товара каждую неделю мы не дошли в драке до нокдауна только потому, что я такой сговорчивый. Он засовывает старую двадцатидолларовую купюру в канистру почему? Да если кто-нибудь захочет увильнуть, он легко докажет, что ему это поручили. Томас крепкий орешек.

Я кивнул. А подумал, что двадцать долларов в кармане рубашки Гэрри Кондита — слишком примитивно.

— Все против тебя, Гэрри, а ты ведь в глубине души такой славный парень. — И я улыбнулся. Вспомнил о Джо, но улыбнулся Гэрри Кондиту.

— Обтекаемый, круглый снаружи, значит, слабый внутри, — ухмыльнулся Гэрри. Он показал на сигарету, упавшую возле его ноги. Я кивнул, он поднял ее и прикурил от своего окурка. — Этот человек не мученик, не идеалист и не интеллектуал. Он думает своими мускулами. Люди, подобные ему, рано доводят себя до могилы, организуя рискованные забастовки или, напротив, разгоняя политические митинги. На войне они получают кресты Виктории, или им выносит приговор военный трибунал. Иногда происходит и то и другое. Ферни утверждает, что в тот момент, когда он был пойман, его представили к награждению Почетным крестом — орденом «За безупречную службу». Видишь, как я и говорил тебе, — никакого секса, никаких выпивок или политики, буквально обреченный мученик и, может быть, лучший подводник в Европе.

— Теперь возможно, — кивнул я, — но до того недавнего рокового случая на дне океана он был вторым.

Лицо Гэрри Кондита напряглось, как сжатый кулак.

— Ферни никогда не сделал бы этого. Я не люблю его, но, поверь мне, он не мог совершить хладнокровного убийства.

— Хорошо, оставим это на некоторое время. Скажи мне, какую роль играет да Кунья. И прежде чем ты начнешь, учти, что я не легавый; указания, которые я получил, не предусматривают того, чтобы сдать тебя. Я здесь, чтобы получить информацию; сообщи факты и можешь, насколько это зависит от меня, слинять.

— Слинять? — подскочила Чарли. — Ты что, не понимаешь, каким грязным делом занимается этот человек?

Она стала топтать оборудование, как участник движения луддитов, сбросила на пол некоторые приборы. Раздался звон бьющегося стекла и раздавливаемых банок.

Я молчал.

— Конечно, все понимает, дорогая, — сказал Гарри, — он просто слишком сообразителен, чтобы упоминать об этом, пока не получит нужную ему информацию.

Чарли замерла, посмотрела на меня и села.

— Прости! — тихо произнесла она.

— Я не шучу, Гэрри. Я помешаю твоему пребыванию в Европе, но дам тебе возможность смыться отсюда, — повторил я.

— Я буду говорить, — кивнул он. — Что ты хочешь узнать?

— Кто такой да Кунья?

— Молодой человек, ты, право, выбираешь самых неинтересных. Да Кунья. Здесь о нем много чего думают. Он утверждает, что является агентом ВНВ в этом районе и что после революции станет здесь губернатором.

— Но ты ему не веришь?

— Один фашистский негодяй, с моей точки зрения, не лучше другого.

— Что ты имеешь в виду?

— Я платил ему триста долларов в месяц через банк Нью-Йорка в обмен на обещание, что новое правительство не будет здесь ничего слишком вынюхивать.

— Подстраховка?

— Да, именно. Я мог позволить себе подкинуть ему немного деньжат на всякий случай. Мне это выгодно, понимаешь?

— Не надо так горько сожалеть, Гэрри.

Он закрыл свое мягкое, коричневое лицо большой волосатой рукой, а его глаза и нос выглядывали между пальцами, и он улыбался невеселой улыбкой.

— А Ферни? Каковы его отношения с да Куньей?

— Нормальные. Ничего особенного. Просто нормальные.

— Случалось ли тебе входить в комнату и слышать обрывки разговора между ними, которые не предназначались для тебя? Например, разговора на научные темы?

— Очень много раз. Но никогда ничего особенно важного.

— Ну, все, — отрезал я, — давай вести игру по-твоему. Ты воображаешь, что водишь меня за нос, но я могу все переиграть по-своему, и тогда будет достаточно оснований, чтобы передать тебя полицейским Лагоса.

— Например? — спросил Гэрри, но голос его стал хриплым.

— Я скажу тебе, Гэрри. Если у нас не получится джентльменского соглашения, я согрею десертную ложку воды с лактозой и заставлю тебя принять десятипроцентную дозу вон того, что находится в пульверизаторе.

— Только попробуй, — занервничал он.

— Не путай меня с этими паршивыми типами, говорящими с акцентом, которые изображают полицейских на экранах нашего английского телевидения, Гэрри. Я сделаю это.

Последовала короткая напряженная тишина.

— Я не наркоман, — прохрипел Гэрри. Его загар побледнел. — Десятипроцентная доза меня просто убьет.

Он крепко стиснул кулаки.

— Ты опухнешь несколько, но останешься жив, потом получишь вторую дозу еще до того, как я передам тебя полицейским. Затем чуть-чуть передохнешь, но через неделю я навещу тебя снова. Ты заговоришь, Гэрри, поверь мне. Просто взгляни на это, как на торговую сделку, тем более что она не будет облагаться налогом.

Голова Гэрри наклонилась вперед. Он слегка покачался на своем стуле, будто пытался проснуться утром и не обнаружить моего присутствия.

Когда он вновь заговорил, это была невыразительная, монотонная речь, как у диктора, сообщающего прогноз, в который он сам не верит.

— Ферни работал на да Кунью. Ферни его очень уважает. Даже после того, как у нас стало достаточно денег, столько, что можно было не тревожиться, Ферни продолжал называть его «сэром». У Ферни связи по всему миру, и его все любят. Понимаю, тебе трудно поверить, но это так. Ферни стоило только пожелать чего-то шепотом, как просьба тотчас же выполнялась. Ферни организовывал поставки морфия, а я перерабатывал его и организовывал продажу.

— Как доставлялся морфий?

— На кораблях. Один раз в месяц. Корабль не останавливался. Только эксперт-водолаз мог знать это. Мы выходили в море на лодке, и тогда Ферни, используя свое водолазное снаряжение, подплывал под корпус идущего корабля и снимал контейнер, прикрепленный магнитными зажимами к днищу киля.

Мы перерабатывали сырье и запечатывали его в консервные банки. После этого Ферни договаривался о доставке товара на корабль, идущий в нужном направлении. Я уведомлял моих партнеров в Нью-Йорке. Они предоставляли судну время пройти таможню, а затем, пока оно стояло еще у причала на набережной, туда спускался водолаз и снимал героин. Ну, как я веду себя?

— Хорошо, — сказал я. — Теперь твоя лодка. Ферни пользовался ею?

— Конечно. Он ведь гораздо более опытный моряк, чем я смогу даже когда-нибудь стать. Он брал ее, когда хотел. Я злился, только когда ее брал да Кунья. Я не доверял бы этому старику, если бы он был даже адмиралом на флоте Краута.

— Они всегда тратили одинаковое количество горючего?

— Да, — кивнул Гэрри, — я проверял из любопытства. Они ходили вдоль берега около двенадцати миль, немного ближе, немного меньше.

— Расскажи мне поподробнее о да Кунье, — потребовал я.

— Да Кунья разъезжает в своем старом «форде» 1935 года так, будто в «тандерберде». Воображает, что он в городе хозяин. Думает, что если он закрывает глаза, то наступает ночь. Когда он посылает Томаса за моей лодкой, это выглядит так, будто он делает мне одолжение. Да Кунья хитрый тип. Однажды я прихожу сюда, а он нагружает себе полную корзину сардин.

«Я застал тебя, похоже, на месте преступления!» — сказал я, улыбаясь, будто в шутку. «Лучше быть красным от смущения, чем черным от злобы, мистер Кондит», — ответил он. «К кому это относится?» — спросил я. «Ко мне. Поскольку я — единственный, кто имеет значение», — заявил он и отбыл вместе с сардинами. Он в тесных отношениях с местной церковью, и на прошлой неделе сюда съехалась шайка магнатов бизнеса из Мадрида. Что бы он ни собирался сделать для Португалии, в его планы, конечно, не входит повышение средней зарплаты выше четырех долларов в неделю. — Гэрри Кондит поднял голову и спросил: — Ты правда позволишь мне смыться? Ты не шутишь? Потому что, если я задаром раскрыл рот…

— Нет, можешь выговориться. Сейчас все зависит от меня.

— О лодке и обо всем? — спросил Гэрри Кондит.

— О лодке и обо всем, — подтвердил я.

— Я готов поклясться, что ВНВ, которую возглавляет да Кунья, — местное отделение организации «Молодая Европа». Ты знаешь, о чем я говорю?

— Продолжай.

— Это сеть фашистских организаций по всей Европе, от Рабата до Нарвика. Оасовцы во Франции, MAC — в Бельгии. Что касается этих ребят в Португалии, то нынешний социалистический режим — это то же самое.

— Чем ты можешь доказать?

— Ничем, приятель. Мне бы самому хотелось иметь доказательства. Моя мечта вывести его на чистую воду.

— Похоже, что ты опоздал.

— Фашисты падут; исторически это часть классовой борьбы.

— Классовая борьба? Забавно слышать такое от тебя! Ты представитель наркобизнеса и главного их союза…

— Да, по оборудованию для производства наркотиков, — согласился Гэрри, — я главный.

Его глаза встретились с моими. Я решился сблефовать.

— А англичанин, который приезжал? — спросил я мягко, почти ласково. — Не забудь рассказать о нем, Гэрри.

— Приятель Ферни, — тут же отозвался Кондит, — славный малыш, с большим чувством юмора.

— Его имя?

— Айвор Батчер, — сказал Гэрри. — С большим чувством юмора.

— Большое чувство юмора, — произнес я в раздумье. Теперь все сходится. Айвор Батчер знал Ферни. Вестник? Курьер? Может быть, Смит указывал Ферни, что он должен делать? Или что-то другое? Если так, то почему? Я оглядел погруженную в темноту фабрику: покрытые маслом машины, груды банок. — Гэрри, мне нужно, чтобы Ферни Томас приехал сюда. Вызови его и можешь уходить.

— Ты и сам способен вызвать его так же легко, как я, — пожал он плечами. — Не обязательно тыкать меня лицом в грязь.

Он подошел к раковине и вымыл руки странным португальским пятнистым мылом, которое напоминало сыр рокфор, высушил их, надел наручные часы и повернулся к нам лицом.

— Ты уже исполнил свою геройскую роль, приятель. Теперь я ухожу отсюда, будешь ты стрелять или нет.

— Ты так думаешь? — усмехнулся я, но не предпринял ничего, когда он подошел к стулу, взял свой кашемировый кардиган и двинулся между машинами к двери. Я спрятал пистолет в карман пиджака, и он успокоился.

Но именно тогда раздался выстрел, который как пиранья среди стаи золотых рыбок пролетел и отдался эхом в грудах пустых консервных банок.

Чарли выудила пистолет из своей сумочки и выстрелила в Гэрри Кондита. Я увидел, как он повернулся и упал вперед на пресс-машину. Пистолет выстрелил еще раз. Пуля с треском ударилась о машину и отлетела в темноту. Волоски на тыльной стороне моей руки ощутили тепло. Я стиснул дуло, чтобы вырвать оружие у Чарли, но оно оказалось еще горячим, и, обжегшись, я с грохотом уронил пистолет, обхватил Чарли рукой и крепко держал ее.

Гэрри Кондит высунул голову из-за машины и спросил:

— Где эта полоумная достала пушку?

Я взглянул на старый итальянский автоматический револьвер «Виктория-76», упавший на пол.

— Судя по его виду, из рождественской хлопушки. Теперь давай исчезай, пока я не передумал.

Чарли завопила и стала бить меня кулачками по застегнутому кителю.

— Не отпускай его! Он убил твоего друга! — снова и снова кричала она. Потом остановилась, чтобы набрать воздуха. — Ты просто не человек, — спокойно заявила она.

Я крепко держал ее, пока Гэрри Кондит уходил, прихрамывая и придерживая свою руку другой большой красной рукой.

Я усадил Чарли. В конце концов она высморкалась в мой носовой платок и рассказала мне, что работает на федеральное бюро по наркотикам в Вашингтоне и что я только все ей испортил. Сидя в фантастическом доме Гэрри Кондита, она плакала сейчас о нарушенном духе товарищества.

— Значит, ты знала, что запах уксуса — это признак уксусной кислоты, которая выделяется при переработке морфия? Почему ты не сказала мне правду?

Она снова высморкалась.

— Потому что хороший работник не позволяет себе мешать другому, представляющему агентство, борющееся с правонарушениями, выполнять то, что предусмотрено законом, — изрекла она, сморкаясь.

И тут мы услышали, как Гэрри Кондит завел машину.

— Он взял нашу машину, — ахнула Чарли, — нам придется остаться здесь. — Она начала хихикать.

* * *

До Албуфейры было немногим более трех километров. Мы прошли вдоль края большой плантации, засаженной инжирными деревьями, и ощутили запах зрелых оливок. После первого километра Чарли сняла туфли, а после второго остановилась, чтобы отдышаться. В пятидесятый раз она сказала:

— Ты дал ему уйти. Я должна позвонить в полицию.

— Послушай, — вскипел я наконец, — не знаю, чему вас учат в министерстве финансов[70], но если думаешь, что твой престиж там зависит от того, наденешь ли железные наручники на Гэрри Кондита, то ты очень наивна. Пусть отправляется и сеет панику среди своих друзей. Если он окажется на краю света, ты сможешь быть там через день, а позвонить туда — в течение часа.

Это строго продуманный бизнес. И только потому, что я размахиваю старым трофейным пистолетом, ты вовсе не должна сорваться с цепи. Ты могла ведь ранить его!

Это последнее замечание привело Чарли в ярость. Я в ее глазах выглядел не лучше, чем Гэрри Кондит, а что касается того, что она могла его ранить, то, если бы не я, она убила бы его и хорошо бы сделала.

Трудно удержаться от зависти к этим собакам-ищейкам, которые отыскивают наркотики. Правительства всего мира так стараются доказать, что они не виноваты, что, не задавая глупых вопросов об огнестрельном оружии, они постараются просто схватить вас за локоть, когда вы будете стрелять. Я не мог позволить себе такой роскоши, как воспоминание о том, что стремление Гэрри Кондита устранить вещественное доказательство практически убило Джо Макинтоша. Мое положение было не из приятных. Я не мог допустить, чтобы Чарли позвонила в полицию и привлекла внимание к нашему делу. По крайней мере до тех пор, пока я не дождусь Синглтона, не сверну наше оборудование и не исчезну. Я стал прислушиваться и понял, что Чарли меня о чем-то спросила.

— Ммм, — промычал я, делая вид, что обдумываю ее вопрос.

— Это так запутанно, да? — уточнила Чарли.

— Запутанно, — ответил я, — конечно, запутанно. Ты влезаешь в промышленный шпионаж, а потом жалуешься, что все запутанно!

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Чарли. — Я не имею отношения к промышленному шпионажу.

— Разве? Производство наркотиков — промышленность с оборотом во много миллионов долларов. Половина доходов ее идет на то, чтобы зарабатывать прибыль, а другая — на то, чтобы запутать тебя. — В ответ — тишина. — Либо тем, либо другим способом, — добавил я.

— Но все же что означает твоя последняя шутка?

— Означает, что власти бывают замешаны различным образом — путем взяток, кодов, камуфляжа, фальшивых информаторов или даже путем давления, причем такого мощного, что закон будет изменен в пользу его нарушителя. Но самым сложным является старомодная ложь, которую преподносят рубахи-парни вроде Гэрри Кондита.

— Как, разве многое из того, что он говорил, — неправда? — Она остановилась посреди дороги и снова надела туфли.

— Да, — кивнул я, — но как любая первоклассная ложь она служит надежным фундаментом для правды, как маргарин с двенадцатью с половиной процентами масла.

— Что же из сказанного им правда? — спросила Чарли.

— Пусть это объяснят тебе твои умники из министерства финансов. Я скажу только, что он не оставил у нас сомнений по поводу того, как следует продолжать расследование, если мы хотим вести его на сто процентов в интересах Гэрри Кондита.

— Да, — послушно сказала Чарли и сжала мою руку. Мне хотелось бы выслушать последнее замечание более внимательно.

Глава 45

Мужчина и мальчик

Со стороны Гэрри Кондита было чертовски мило оставить машину перед домом номер 12 на Прака-Мигель-Бомбарда. Под стеклоочистителем торчал белый конверт с запиской от него. Чарли пошутила, что это все равно, как если бы мы получали уведомление о штрафе за парковку.

«Простите, что увел тачку, но когда приходится сматываться, то сматываешься. Я не верил, что ты поступишь со мной честно, как обещал, но, как я уже говорил, когда настанет зима, мы узнаем, какие деревья — вечнозеленые. Эл Уонтент (Гэрри Кондит явно избегал называть Ферни по имени) мечется, как ошпаренная кошка. Ты сказал, что там я могу это взять, но я брать не буду, однако могу поспорить на штанишки Чарли, что Эл захочет это взять. («Это» могло означать только моторную лодку.)

Я не сказал тебе, что Эл располагает самой лучшей во все времена сетью для шантажа, и я знаю, что говорю. Если тебе известно название «Белый список», то ты поймешь, что я не шучу.

Последи за тем, что я не забираю, и твое расследование будет завершено, да еще как!

Твой на миллионы лет Гэрри».

Синглтона я не ожидал из Лиссабона раньше, чем через двадцать четыре часа. Приходилось рассчитывать только на себя. Я пошел в комнату Чарли и подковырнул доску пола одним из кухонных ножей.

— Что ты делаешь? — спросила Чарли.

Я попросил ее помолчать и приготовить крепкого чая. Я чувствовал себя очень усталым от всего, что произошло.

Из-под доски в полу я извлек маленький радиопередатчик, с помощью которого Джо связывался с Лондоном, включил его, выдвинул антенну и набрал позывные курьера[71]. Я установил ручку на двадцать три минуты после условленного часа (как требовалось согласно нашей договоренности с командованием Британского флота в Гибралтаре) и затем убрал прибор.

Чарли принесла чай. Я сказал ей, что направил сообщение в Лондон и она теперь свободна предпринимать любые действия по поводу изготовления наркотиков. Я также предупредил ее, что согласно официальному акту о секретности всякое упоминание об операции, которой мы занимаемся в Албуфейре, является подсудным, и, если будут какие-нибудь основания подозревать ее в неосторожности, ее служба в федеральном бюро по вопросам наркотиков делает ее подлежащей суду, как агента иностранной державы. Я поблагодарил ее за чай и поцеловал многообещающе и не очень по-братски.

— Ты должна доставить меня к лодке Гэрри Кондита. — Устал как собака, — посетовал я.

* * *

Чарли привела шлюпку с мастерством, достойным дочери адмирала. Чтобы не рисковать оставить мокрые следы на палубе, я вскарабкался на нее в носках, Чарли развернула шлюпку и стала грести назад к бухте. Я смотрел на вершину утеса и молился, чтобы Ферни Томас не появился, пока она не пересечет по тропинке поле. Затем я перешел через мостик и влез в большой рундук под одной из пустых коек. Он немного напоминал гроб, но я просунул под крышку карандаш, чтобы туда проникало немного воздуха, хотя этого оказалось все же не достаточно, чтобы рассеять запах дегтя и нафталина.

Что-то глухо ударилось о борт лодки. Это выглядело не очень по-моряцки, и я усомнился, что такой шум произвел Ферни Томас. Может, Гэрри Кондит заманил меня в ловушку? Я испытал страх при мысли, что мой ящик может на самом деле превратиться в гроб.

Женский голос — я узнал жену Ферни — проговорил что-то по-португальски; шлюпка отчаливала.

«Держи веревку!»…

«Возьми портфель!»… «В лодке вода, весло соскользнуло в море!»…

Разговор продолжался так, как он обычно ведется, если в лодке женщина. Я услышал, как Ферни быстро по-португальски сказал ей, чтобы она поторопилась. Успокаивающим, но приказным тоном. Я понял, почему он так немногословен. Его португальский имел сильный английский акцент.

Последовали всплески, толчки, и затем раздался третий голос, значительно более высокий, чем голос Ферни, который до сих пор звучал реже всех. Казалось, что они карабкаются на борт целую вечность. Затем я услышал голос женщины, на этот раз на некотором расстоянии. Она возвращалась в шлюпке на берег. Потом раздался щелчок, будто кто-то зажег маленькую лампочку над щитком управления.

Когда я держал лицо горизонтально, прижав ухо к холодной стенке рундука, в узкую щель мой глаз мог видеть верхнюю часть туловища человека за рулем, Ферни в профиль — яйцеобразная голова с черными усами, свисавшими надо ртом. На голове у него была черная фетровая крестьянская шляпа. Якорь поднялся как занавес, и двигатели забили в барабаны, знаменуя, что начался последний акт представления в Албуфейре.

Ферни прибавил обороты, и я почувствовал, как под корпусом плещется вода. Свет над головой делал его глазницы черными, как пиратская повязка. Его руки двигались по щитку управления выразительно и мягко. Он следил за бимсами, компасом, счетчиками оборотов. Таким Ферни я никогда раньше не видел. Ферни — на море. Ферни — моряк.

Со своего места за рулем он не видел часы. Каждые несколько минут он окликал мальчика, которого взял с собой.

— Сколько времени?

И мальчик отвечал.

Он подвинул рукоятку дросселей максимально, и двигатель набрал три тысячи оборотов в минуту; корпус лодки начал колотить по воде, как пневматическая дрель.

Когда лодка легла на нужный курс, Ферни сказал мальчику, чтобы тот держал руль прямо. Потом щелкнул замок портфеля. Я прижался ухом плотнее к щели в рундуке и приподнял крышку на два дюйма. Мальчик смотрел в темноту, Ферни скрючился на полу над шасси радиоприемника, вставляя туда маленькие лампочки. Затем он спустился по лестнице в салон и вернулся с черным кабелем от двадцатичетырехвольтового источника тока, к которому присоединил радиоприемник.

Ферни крикнул:

— Левый на борт. Курс — двести сорок градусов.

Мальчик, которого он привел с собой на борт, оказался Аугусто, тот самый, который достал мне клочок его волос.

Аугусто сидел на высоком стуле, как ребенок во время чаепития, крепко держа в своих маленьких руках руль. Ферни говорил по-португальски о «сильном американце на железнодорожной станции». Кажется, он задал какой-то вопрос, и Аугусто ответил, что «сильный американец» (так местные называли Гэрри Кондита) привез корзину с сардинами на станцию, чтобы отправить ее утренним поездом в Лиссабон.

Раздался щелчок, и Аугусто осветило отраженным светом, когда Томас направил луч большого прожектора на волны.

Серебро дождя и капельки брызг ударили по светящемуся нимбу вокруг головы Аугусто. Лодка натолкнулась на мертвую зыбь, и на палубу хлынул поток воды.

Маленький приемник разогрелся и начал издавать писк на высокой ноте, как плохо отрегулированный телевизор. Томас появился снова; он держал руки на приемнике.

— Двести сорок пять градусов! — прокричал он сквозь шум.

Я почувствовал, как лодка завибрировала и прибавила скорость. Через некоторое время скорость выровнялась. Рука Томаса попала в поле моего зрения, и я увидел, что он регулирует радиоприемник. Поступавший сигнал усилился.

— Двести пятьдесят градусов, — уточнил Томас.

В своем возбуждении он перешел на португальский, на португальскую ругань, требуя, чтобы Аугусто прибавил ход. Аугусто ответил, что он выжимает максимум возможного, и в доказательство нажимал на рычаг газа своими детскими руками.

Внезапно из радиоприемника появился звук, напоминающий мотив «Полета шмеля», исполняемого в ускоренном темпе на флейте. Томас резко поставил приемник и исчез из моего поля зрения. Голова Аугусто на мгновение осветилась лунным лучом и в следующие мгновения снова стала темным силуэтом на фоне ярко вздымающейся волны.

Томас прочесывал океан в поисках чего-то, среди ревущей стихии. Он искал металлический контейнер.

Звуки флейты, передававшие с большой скоростью сигналы Морзе, прекратились, и вместо них снова стал звучать ровный свист. Затем раздался треск, и некоторое время я не мог понять, откуда он исходит. Трудно было представить себе, что бывший английский офицер-моряк хлещет себя по лицу в припадке неистового гнева и возбуждения.

— Опоздали! — кричал он, обращаясь к Аугусто. — Опоздали! Опоздали! Опоздали! Он снова опустился на дно!

Ферни вырвал руль у Аугусто и злобно повернул его. Лодка накренилась, лишившись на некоторое время управления, лопасти завертелись, пытаясь удержать ее на плаву, палуба перекосилась и нагнулась к воде.

Для моего появления этот момент был крайне неудачным. Я упал вперед, вытянувшись на палубе, а мои колени оставались зажатыми в рундуке. Я ударился лицом о койку у правого борта, моя рука подвернулась, и я услыхал, как мой «смит-и-вессон» выскользнул и с грохотом свалился в салон.

— Выровняй! — услышал я крик Ферни, и палуба выровнялась.

— Вставай! — скомандовал он.

Все выглядело как в школьном рассказе о пиратах. Я не очень хотел подниматься на ноги, ожидая, что меня нокаутируют. С другой стороны, если я буду продолжать лежать, то могу получить удар в зубы.

— Я не собираюсь драться с тобой, Ферни, — вяло произнес я.

— А я собираюсь тебя убить, — ответил он не как убийца, а как префект, приговаривающий кого-то к порке.

— Ты совершаешь ошибку, — предупредил я, но это прозвучало беспомощно и бесполезно.

Если человек запутан в противозаконном деле так глубоко, как Ферни, в нем собирается воедино презрение и горечь, гнев, месть, и все это вскипает как лава, выливаясь в готовность совершить насилие.

Аугусто держал лодку ровно. Он слегка отодвинулся. Ферни смотрел на меня через мостик. Он медленно приближался, удерживая равновесие. Глаза его смотрели прямо в мои, оценивая меня и стараясь угадать, что я предприму. Мы находились друг от друга на расстоянии вытянутой руки, когда он начал поднимать свои руки медленно, несколько выше груди. Я подметил очень незначительный поворот его плеч. Это показало мне, что нужно делать.

Боксеры, прежде чем нанести удар, принимают определенную стойку, выставляя слегка вперед одну руку и одну ногу. Борцы дзюдо стоят ровно. Ферни оказался боксером-левшой.

Морская волна перекрыла лодку, попала в луч света и превратила палубу в скользкий каток. Я высвободил левую руку и выставил ее вперед для защиты, прикрывая грудь от его твердого как камень приближающегося правого кулака.

По его глазам я понял, что он ждет моего нападения, и решил коротко ударить меня слева. Мое тело было неприкрыто. Пальцы мои сомкнулись на его запястье, которое приблизилось ко мне, а левой ногой я ударил его по колену. Ферни схватил мое выдвинутое вперед левое колено, чтобы опрокинуть меня на пол. Он выбрал правильный контрвыпад, но действовал медленно, слишком медленно. Еще до того, как я потянул его за рукав налево чуть больше, чем на дюйм, он потерял равновесие. Человек, потерявший равновесие, не думает ни о чем, кроме того, как его восстановить; он утрачивает агрессивность. Ферни начал падать. Моя левая рука потащила его и продолжала тащить, а я повернулся, чтобы поднять правую руку. Мне удалось завершить поворот, и правая рука захватила его руку. Я услышал около своего уха резкий вдох. Аугусто повернул к нам лицо. Его глаза расширились как сигнальные огни.

Даже в такой момент Ферни не позволил боли руководить им. Он нанес удар. Радиоприемник медленно проехал по палубе и тихо соскользнул за борт. Мелькнула вспышка, когда кабель от батареек замкнулся, и раздался стук, когда приемник ударился о борт. При меньшей скорости приемник, может быть, удалось бы еще выловить за конец, когда мы втягивали кабель.

Он был крепкий орешек, этот Ферни. Он отлетел и сел на пол, потирая руку, которую я почти что сломал, и сказал:

— Знаешь, я мог бы просто вышвырнуть тебя за борт, и никто не стал бы задавать никаких вопросов.

— Конечно. Но есть шанс, что, пока ты будешь пытаться сделать это, я сверну тебе шею.

— Электрический кабель обмотался вокруг винта, — сообщил Аугусто.

Я столкнул Ферни вниз в каюту. Он оказался слишком стар для такого рода поединков и, кроме того, сильно потрясен.

Я велел Аугусто править назад в Албуфейру, используя только двигатель правого борта.

Предстояло медленное движение, и ветер дул навстречу восходящему солнцу. Наш плавучий «кадиллак» не соответствовал такой погоде. Я поискал свой пистолет, но он исчез. Я спустился к Томасу.

— У меня португальский паспорт, — сказал Томас.

— Когда ты будешь в Таррафале[72], я думаю, тебе захочется, иметь совсем другой.

— Я уже отбыл свой срок в тюрьме и не хочу попасть в английское гестапо до конца моей жизни.

— Тебе не придется долго ждать конца, — заметил я. — Если ты занимаешься перевозкой наркотиков, то должен быть готов к тому, что привлечешь внимание. Странно жаловаться потом.

— Побереги свои выдумки для ответа, который будешь писать. Тебя не интересуют наркотики.

— Нет? Тогда что же меня интересует?

— Тебя интересует «Белый список» — предмет, который я чуть не выловил из океана несколько минут тому назад.

— Правильно, — подтвердил я.

— Он потерян. Потерян навсегда. Ты никогда не достанешь его.

— Но ты ведь знаешь его содержание?

Лицо Томаса стало серым. Он испугался и пережил этот испуг нелегко.

— Да, я видел его, — согласился он, — но помню мало.

— Давай я помогу тебе освежить память — назову одно имя, которое есть в этом списке. — Я назвал Смита. Томас не возразил. — Человек, которого ты и твой друг Батчер решили шантажировать, — выпалил я.

— Ты знаешь про Батчера? — воскликнул Томас. — Оставь его покое. Он просто славный малый, который пытается мне помочь. Он ни в чем не виноват.

— Не виноват? — спросил я.

Но я не успокоил его. Я сел и выглядел расслабленным, как часы Дали.

Ферни подергал свои усы, помолчал и потом произнес:

— Я был единственным, кто остался живым с этой подводной лодки. Сначала я думал…

— Послушай, Ферни, я редко перебиваю людей, когда они говорят, особенно когда они придумывают запутанную ложь. Иногда ложь бывает интереснее правды. Но для тебя я сделаю исключение. Давай говори правду, или я выброшу тебя за борт.

— Очень хорошо, — согласился он покорно. — С чего начать?

— Забудь все свои сказки о мертвых матросах, которых прибило к берегу со штемпелями для изготовления соверенов, и о рытье могил в качестве доказательства. Забудь и все глупости о своей карьере на подводной лодке серии «U», если только ты не знаешь, почему она потонула.

— Нет, — покачал головой Ферни. — Этого я не знаю.

— Может быть, твой друг да Кунья сознательно открыл клапаны прежде, чем уплыть на берег с «Белым списком?»

— Нет, он никогда бы не сделал этого. Он человек большого чувства чести.

— Конечно. Вы все такие: Кондит и да Кунья. Честная шайка убийц. Послушай, Петерсон, — я впервые назвал его английским именем, — ты просто пытаешься соскочить с движущегося эскалатора. Но за мной стоит еще один агент, а за ним — следующий. Я очень мягкий человек по сравнению с некоторыми «иеху», которые будут преследовать тебя повсюду в мире, куда бы ты ни отправился. Все, что хотят люди из Уайтхолла, это симпатичные маленькие досье, на которых было бы написано на первой странице: «Закрыто», чтобы спокойно сдать их в архив. Попытайся проявить немного здравого смысла и я напишу справку о том, как ты содействовал мне. Ты даже не представляешь себе, какую пользу может принести такая записочка.

— Что ты хочешь узнать? — спросил он.

— Я не знаю, что пропало, пока ты мне не расскажешь. Если есть какие-либо мелочи, о которых ты не хочешь мне говорить опусти их.

— Очень хитро, — усмехнулся Томас, — пробелы скажут тебе больше, чем то, что между ними.

— Конечно, — согласился я, — я ведь генеральный прокурор, путешествующий инкогнито с японским магнитофоном под моим тупеем. Или ты немного параноик?

Ферни глотнул из большого стакана виски, которое я ему налил, и начал.

— Ты помнишь гражданскую войну в Испании? Помнишь кадры хроники? Мертвые лошади, раненые дети. — Он снял с губы крошку табака. — Я был напуган. Страшно напуган. Такие, как ты, не понимают этого, да?

Он хотел, чтобы я ответил.

— Пока ты не расскажешь мне, я не пойму. У меня слабое воображение. — Он продолжал смотреть в пространство и курить. — Речь идет о той самой испанской гражданской войне, героем которой, по словам Гэрри Кондита, ты был?

Ферни Томас кивнул. На какое-то время мне показалось, что он готов улыбнуться.

— Да, я в ней участвовал. Случается так, что ты так чего-то испугаешься, что хочешь, чтобы оно скорее произошло. Я был из тех, кто хотел поскорее столкнуться с тем, что меня потрясло. Все добровольцы пошли сражаться на стороне правительства, а вот я, просто чтобы быть не как все, отправился воевать на стороне Франко. Они направили меня в итальянское соединение. Я попал к генералу Куэйпо де Ллано, в его вторую дивизию при падении Малаги. Кондит думает, что я защищал Малагу. Ему нравилось так считать, и я его никогда не разочаровывал.

— А тебе это не нравилось?

— Да. Я полеживал на берегу и наблюдал, как крейсеры «Канарис», «Алмиранте», «Червера» и «Балеарес» бомбили Малагу. Это было похоже на маневры: удар, облачко дыма и затем через пару часов они уходили от побережья на обед. Очень мило. Красивые чистые корабли. Симпатичный безликий бой. Вы не видите, во что стреляете. Никто не пытается нанести вам удар. Джентльменская война. Когда мы вошли в Малагу… ну, тебе приходилось видеть город после бомбежки?

— Кому не приходилось в наши дни? — произнес я.

— Верно, — кивнул Томас. — Я помню… — Но он замолчал. Похоже, что мы выталкиваем эти воспоминания из стеклянного шара. — Я помню, — продолжил он, — тогда я в последний раз видел свою матушку. Мне дали увольнение по семейным обстоятельствам, потому что наш дом разбомбили. Мой старик умер от ран, а мать жила на кухне, где потолок был перетянут брезентом. Она не хотела ехать в реабилитационный центр из-за «тех счастливых дней, которые она пережила в этом доме». «Счастливые времена»! — воскликнул он и покачал головой. — Они жили в трущобе, и она работала до полусмерти. Но все время говорила что ее мужа увезли в больницу в «настоящей карете «Скорой помощи», а не в одной из этих повозок «Американского Красного Креста», да в «настоящей карете «Скорой помощи». Вот такой была Малага. Трупы, распухшие туши мертвых лошадей и запах кирпичной пыли и канализации.

Я увидел, что воспоминания о разрушениях в Малаге и Лондоне странным образом смешались, и он не мог их различить. Я вспомнил, что, когда его арестовали, он все время говорил, что «это та же самая война». Я вспомнил об этом.

— Вернувшись, я присоединился к британскому фашистскому движению. Я лично встречался с Мосли. Его во многом неправильно понимают. Это энергичный и честный человек. Все действительно маккиавеллиевские участники британского фронта единства уже за много лет видели, что приближалась война, и они все окопались в консервативной партии. Половина тех, кто отдает тебе приказы в Уайтхолле и выступает с громкими антинацистскими речами, разрывалась от огорчения, что у них не оказалось в Германии больших прекрасных заводов, изготовляющих оружие. Но мы были простодушными идеалистами. Позднее война и особенно пакт Молотова — Риббентропа поменяли наши взгляды. Я перестал стараться что-либо понять. Я пошел телеграфистом на флот, а затем получил офицерский чин…

— Это было трудно? — спросил я.

— Нет, — сказал Томас, — каждый, кто курил трубку, имел пижаму и читал книжки издательства «Пингвин» о Поле Нэше, сразу отбирался как подходящий офицерский материал.

— Нет, я о трудностях из-за того, что ты занимался политикой.

— Если бы они не брали людей разных политических взглядов, у них бы не набралось достаточного количества новобранцев даже для экипажа одной шлюпки. Только те англичане, кто побывал в Испании, знали, как вести современную войну.

— Да, ты, пожалуй, прав, — согласился я.

— Я отправился на корабль «Принц Артур» и через четыре месяца стал морским офицером. На небольшом судне вы проводите много времени с одними и теми же людьми, узнаете все — каждую гайку и каждый болт на корабле и все об экипаже. Когда корабль тонет — это хуже, чем развод после счастливого брака. Ты теряешь дом, свои личные вещи, твои друзья или мертвы, или ранены, либо пропали без вести. У тебя не остается ничего.

Пережив это во второй раз, я в течение двенадцати дней слонялся по лондонским пивным в надежде встретить хоть одно знакомое лицо и решил тогда, что не могу пройти через это еще раз.

Я завербовался добровольцем на подводную лодку. Подумал, если утонет подводная лодка, я останусь в ней, вместе со всеми. Однако не добравшись ни до одной подводной лодки, я оказался в Шотландии, где меня стали обучать водолазному делу.

Томас попросил сигарету. Закурив ее, он спросил:

— Тебя не интересует, как проходило обучение водолазов?

— Расскажи то, что ты считаешь интересным.

— Ты забавный ублюдок!

— Полегче! — повысил я голос.

— Я получил задание направлять отчеты в учебную часть. В тот четверг на меня повалились неприятности: менеджер банка охотился за мной из-за паршивых двенадцати фунтов. На Большой Северной дороге в машине забарахлили свечи — ты помнишь, как во время войны не хватало запчастей, — и эта жирная свинья, хозяин гаража, где я остановился, вымогал бензин для двух дубин с короткими бостонскими стрижками, которые тащились на грузовике, полном банок с консервированными фруктами. Я болтался вокруг, покуривая, но он заявил мне, что я должен быть благодарен, если он даст мне хоть одну из его драгоценных свечей. «Я считаю, что все идет вам — тупицам из армии», — сказал он, будто мы жили на какой-то доход с земли. «Да, — сказал ему я, — когда мы вернемся, здесь будет, вероятно, серьезная война. Вы здесь только слушаете радио и вяжете носки!» И тогда эти двое разозлились, и через некоторое время он бросил мне, что не хочет денег за свечу. Я ушел, но помню каждую минуту.

С этих пор я начал бояться в воде глубины. Я хорошо себя чувствовал, погружаясь при дневном свете или неглубоко, но я не мог работать с мыслью, что подо мной темная глубина, которая может просто поглотить тебя… — Ферни крикнул Аугусто чтобы проверить, не забыл ли тот следить за температурой двигателя. Аугусто ответил, что не забыл. — Ты не знаешь, что значит находиться на маленькой подводной лодке. — Томас просто констатировал факт.

— Представь себе, что ты пересекаешь Северное море в капоте двигателя, прижатый к нему. На тебе водолазный костюм, значительно более нелепый и ненадежный, чем современные. Ты втиснут в пространство, значительно менее, чем телефонная будка, или протискиваешься через залитый водой отсек, у двери которого есть мерзкая привычка ломаться, и тогда оказываешься запертым в плотно закрытом гробу. Но тебе может повезти. Крышка люка окажется не прижата или не запаяна, и тогда ты выберешься в океан, пройдешь по верху маленькой подводной лодки — она не шире доски и по мере твоего передвижения становится уже и уже. Заостренный нос, на котором ты наконец начинаешь балансировать, с громким металлическим треском колотится о большую противолодочную сеть, простирающуюся во всех направлениях, которые тебе видны. Звенья сети по размеру как колесо штурвала, и ты держишься за одно, чтобы успокоить, остановить себя, так как ты вертишься при этом, как режущий инструмент. Все это время шкипер поддерживает мотор в рабочем режиме так, что нос лодки продолжает подталкивать сеть. Она трется и скрипит, и поток свежей воды может выбросить буй, или из-за дождя становится еще темнее. Твой металлический башмак скользит на тугом канате, где ты стоишь. — Томас потер руку и передернулся. — У меня повторялся кошмар: я соскальзывал с палубы и падал на морское дно. — Он снова вздрогнул. — Так, конечно, и случилось. Я схватился за сеть, когда подводная лодка накренилась. Двигатель заглох и вышел из строя. Я оказался один в океане, висящим на сети. — Томас потер свой лоб и глотнул виски. Я налил ему еще. Он не произнес ничего, пока я не спросил:

— И что же ты сделал?

— Я полез по сети как по лестнице, ступенька за ступенькой. — Белые руки Томаса стиснули край одеяла. — Я держался на верхушке сети, пока утром не пришла германская лодка, чтобы проверить ее. Они мне потом сказали, что им пришлось буквально отрывать мои пальцы от металла, чтобы втащить меня в лодку. Я единственный с нашей подводной лодки остался в живых. Они накормили меня, и я проспал в местных морских казармах сутки. Немецкий язык я знал только на школьном уровне, но этого оказалось достаточно, чтобы объясниться. На следующий день меня накормили обедом в столовой для германских офицеров и дали несколько лишних рюмок в честь того, что я остался жив. В нормальных условиях меня бы отправили в лагерь для военнопленных, и этим все бы кончилось, но один из офицеров вечером за ужином сообщил: «Два тела застряли под винтом у левого борта большого крейсера. Мы хотели поднять их, но в радиусе ста миль здесь нет ни одного водолазного соединения». Он сказал, что нет иного выбора, как запустить винты. Он надеялся, что я понял. Конечно, ни один моряк не обрадовался бы такому поручению. — Томас шмыгнул носом и покрутил свое виски в стакане. — Я сказал, что, если они отдадут мне мое снаряжение и перезарядят баллон с кислородом, я подниму их в одно мгновение. Все в столовой выразили восхищение духом товарищества, который я проявил, тем, что я достану тела своих друзей для торжественных похорон, которые германский флот сочтет за честь устроить им. — Томас взглянул на меня. Я не улыбался. — Легко быть циником сейчас и рассматривать это как обычную работу по подъему чего-то со дна, но в то время пропаганда побуждала нас всех действовать подобно героям британских фильмов, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Не очень, — пожал я плечами.

— Как бы то ни было, но двое германских офицеров-подводников решили сопровождать меня и объявили, что будут использовать фотоаппарат. Я не очень в этом разбирался, а они не пытались что-то объяснить. Они были такими же профессионалами, как ты, и знали, что такое добывать информацию.

— Да, — сказал я, — собирать информацию — это то же самое, что собирать сливки с кислого молока. Если ты станешь выжимать миткалевый мешок слишком сильно — все пропало.

— Верно, так оно и случилось; они собирали свою информацию крупица за крупицей, а пока я жил в их офицерской казарме, у меня был денщик и хорошая еда, и они говорили, чтобы я не торопился, и, может быть, я захочу убедиться, нет ли поблизости еще тел. Потом они устроили пышные похороны с массой пустых слов о товарищах-моряках, которые бросают вызов морской пучине, и все такое. Меня послали в Куксхафен, в отделение для военнопленных.

Там еда была отвратительная и со мной обращались как с заключенным. Однажды вечером, когда я чувствовал себя хуже некуда, один из немецких офицеров, с которым я встречался в Норвегии, посетил меня вместе с человеком по имени Лавлесс.

— Грэм Лавлесс? — спросил я. Это был племянник Смита.

— Да, — кивнул Томас. — Я заметил им, что я являюсь членом Британского союза фашистов. Они пообещали, если я вступлю в Легион Святого Георгия (который потом стал называться Британским свободным корпусом), то могут устроить так, чтобы я жил вместе с германскими морскими офицерами.

Они заверили, что ко мне будут обращаться только за тем, чтобы использовать подводное снаряжение для спасения жизни или имущества от нашего общего врага — моря.

Томас посмотрел на меня и пожал плечами.

— И ты клюнул на это.

— Да, клюнул.

— И тогда ты встретился с Джорджо Оливеттини?

Томас не попался в ловушку, он вошел в нее медленно и сознательно. Он взглянул на меня и сказал:

— Да, я скоро встретил его. Он тебе говорил?

Я попробовал простую ложь.

— Сам догадался, встретив тебя на подводной лодке в ту ночь, когда погиб Джорджо.

— Значит, это был ты! — воскликнул Томас. — Да, я иногда плаваю ночью ради удовольствия.

Я знал, что он лжет. Конечно, той ночью он занимался своим делом, связанным с поставками героина, но я ему даже не намекнул на это. Встал и налил нам обоим. Виски помогло Томасу расслабиться. Наконец он сказал:

— Это была мероу[73]. — Я предложил ему лед из холодильника. — Это была мероу, — повторил он опять. — Я положил в его стакан кубик льда и второй — в мой. — Это была мероу. — Он закричал так громко, как только мог. — Это была мероу, слышишь!

— О'кей, — согласился я.

— Они разрывают на куски. Огромные рыбы мероу размером со свинью, у них зубы как бритвы. Они внушают ужас. У этих берегов их тысячи, некоторые достигают восьми футов в длину. Как правило, они живут в скалах, но эти жили в трещинах раздавленного корпуса, подводной лодки. — Я вспомнил глубокие порезы на теле Джорджо. Может, он не лгал. Томас начал говорить быстро: — Когда я впервые встретился с ним, он был лейтенантом. Вермахт не очень высоко оценивал итальянские вооруженные силы, но эти водолазы имели иную репутацию. К каждому их слову прислушивались все. Выглядело все действительно забавно. Джорджо принадлежал к тем, кто понимал, какой фарс вся эта проклятая война. Мы оба воевали по обе стороны. Он имел германскую медаль и американскую медаль.

— Не знал этого.

— Да, я присутствовал при его награждении германским орденом Орла со звездой «За заслуги». — Ферни поднял свой стакан с виски и глотнул из него. — Он был потрясающим ныряльщиком. — Томас выпил еще немного. — Убить его! Я не мог его убить. Ты представляешь себе человека на трапеции, который столкнул бы с проволоки другого канатоходца, представляешь?

— Расскажи мне, что было непосредственно перед Днем Победы? — спросил я.

— Ты ведь знаешь мое настоящее имя, значит, ты читал о военном трибунале.

— Это не дает достаточно ясного представления.

— Лавлесс считался у немцев большим человеком, — продолжал Томас. — Говорили, если немцы победят, они сделают Лавлесса премьер-министром Англии. Когда Лавлесс заявил, что все конечно, я знал, что это так. Идея уехать в Ганновер принадлежит ему. Я хотел отправиться дальше на юг, к сектору, где наступали американцы, но Лавлесс сказал, что в Ганновере нам больше не надо будет ни о чем беспокоиться. Там находился архивный отдел вермахта, и он получил разрешение ознакомиться с некоторыми документами.

— Он отправился в архивный отдел и сфотографировал «Белый список», — прервал я его рассказ, ожидая, что Томас объяснит дальнейшее.

— По размеру и форме он как книга в твердом сером переплете. Там имена британских нацистов и их адреса. Они расположены в алфавитном порядке. Между разделами — чистые страницы, разлинованные розовыми полосками, для различных дополнений. Каждое имя принадлежало человеку, который стал бы активно содействовать немцам, если бы они вторглись в Англию.

— Лавлесс считал, что с этими людьми немцам лучше всего договориться о том, чтобы сдаться.

— Ты, кажется, не следишь за тем, что я говорю. — Томас посмотрел на меня укоризненно. — Лавлесс ни гроша не дал бы за немцев и за победу, которую они хотели одержать.

Снаружи дул пятибалльный ветер, и в теплой, хорошо освещенной каюте легко было думать о том, что мы снова в 1945 году.

Томас налил себе еще выпить и крикнул Аугусто, чтобы тот снизил обороты, сказав мне при этом, что мы просто зря тратим горючее. Мы согласились, что Аугусто умный мальчишка и что португальцы — прирожденные моряки. Томас великодушно похвалил лодку Гэрри Кондита и продолжал.

— Лавлесс сфотографировал «Белый список» (он так и назывался, в противовес «Черному списку») и закопал снимки в саду, в той части Ганновера, которая подвергалась самой жестокой бомбардировке. Некоторое время нас содержали в немецкой тюрьме. Там все время горел свет, днем и ночью, все было белого цвета, облицовочная плитка сверкала, как вставные зубы, и двери хлопали, вызывая эхо, перекатывавшееся как удар грома. Постоянно гремели ключи, которые носили охранники. Время от времени глазок в двери приоткрывался, и психиатр или врач следили за нами, описывая наши действия и причины того или иного поступка. Они думали, что все, кроме них, идиоты.

Кроме дурацкого глазка узники редко видели иные признаки жизни. Однако изредка я слышал голос Лавлесса, который задавал охране какой-нибудь пустой вопрос, чтобы дать мне знать, что он все еще там. Наконец мне представилась возможность с ним коротко поговорить, когда командование британского морского флота прислало двух полицейских, чтобы сопровождать нас назад в Англию.

Лавлесс имел чин капитана третьего ранга, что произвело на них большое впечатление, и мы получили на пароме в Харидже каюты. Лавлесс заявил, что намерен выступать в качестве свидетеля и обнародовать имя каждого англичанина, который числился в списке.

— Это принесло бы ему популярность, — заметил я.

— Нет, они не хотели этого ни за что. Ему сказали, если он тихо признается в том, что виноват по пяти пунктам обвинения, с ним договорятся.

— То есть предложили заключить сделку?

— Правильно, — кивнул Томас, — ему пообещали: если он признает себя виновным, его приговорят к смерти, но приговор не будет приведен в исполнение.

— Почему он этому поверил?

— Вот об этом и я его спросил. Я считаю для себя делом чести никогда никому не доверять. — Он сказал это не шутя. Я поверил. — После приговора, — продолжал Томас, — председатель трибунала подписывает смертный приговор, ставит печать, и он передается заключенному. Но перед тем, как приговор бывает приведен в исполнение, его изучает офицер-контролер, который должен подтвердить его соответствие закону. Знакомясь с делом, он обязан убедиться, что все правильно и что не допущено никаких нарушений. Как вам известно, военный трибунал — это не гражданский суд. Большинство его членов никогда не получали юридического образования и даже никогда не видели судебного процесса. Это просто бойня.

— К счастью, я не могу подтвердить сведения, которые ты получил из первых рук, — сказал я, — но продолжай про сделку.

— Один из моментов, которые проверяет офицер, — вопрос о вменяемости приговоренного. Согласно разделу 4 Акта о невменяемости от 1890 года, все, что требуется офицеру, — это свидетельство мирового судьи и два медицинских сертификата, чтобы отменить протокол, утвердивший приговор, и направить заключенного в гражданскую психиатрическую больницу. По инструкциям морского министерства после одного месяца пребывания там его увольняют с военной службы.

— И Лавлесс поверил, что с ним будет так, если он признает себя виновным?

— Да. Видишь ли, кто-то принес ему ежедневные медицинские отчеты о его состоянии и позволил их сжечь. Ему пообещали составить новые, чтобы показать симптомы психических нарушений.

— Ты не просил, чтобы и тебя так же обследовали? — спросил я.

— Нет, — сказал Томас, — офицер, который готовил мои показания для суда, упомянул «Белый список», но я сделал вид, что не знаю, о чем идет речь.

— Лавлесса судили до тебя? — спросил я.

— Да, Он признал себя виновным, был приговорен и вернулся в камеру. Меня еще не вызывали давать показания, но слушания начинались на следующий день. Потом эта ночь, ночь первого дня моего суда». В ту ночь все и случилось.

— Что случилось? — спросил я.

Томас вытер руки носовым платком с дюжиной заштопанных дырок, допил свой стакан, откинулся на подушку, будто для того, чтобы вздремнуть. Я подошел ближе и склонился над ним.

— Что же случилось? — спросил я снова.

Глаза Томаса были закрыты. Он зажмурился то ли от боли в руке, то ли от воспоминаний. Потом быстро сказал:

— Я услышал, как Лавлесс завизжал. Он кричал: «Берни, помоги, помоги мне!» Затем раздались шаги, грохот сапог охранников, когда они бежали, и я услышал низкий голос, который, я думаю, принадлежал капеллану. Я не мог различить слов, которые он говорил. Потом снова раздался голос Грэма. Он кричал на более высокой ноте, и голос его выделялся среди других голосов. «Они собираются меня повесить, Берни, — кричал он и затем прокричал снова: «Помоги мне!» Раздался скрежет ключей, дверь хлопнула, и все стихло.

— Ты крикнул ему что-нибудь в ответ? — спросил я.

— Нет. — Томас опустил голову. — Я думаю, что должен был сделать это, каждый день моей последующей жизни. Но что я мог сказать? «Я говорил тебе!», или «Держись, я иду за тобой!», или «Все к лучшему!», что мне было прокричать ему в ответ?

— Правильно, — рассудил я. — Ты не мог сказать ему много, они все равно бы его повесили.

Не знаю почему, но я поверил, что все это — правда.

Глава 46

Отдать осталось еще немного

Томас и я долго сидели, глядя друг на друга. Потом я наконец бросил будто случайно:

— Итак, выйдя из тюрьмы, ты отправился в пригород Ганновера и купил лопату.

— Мне понадобилось бы что-нибудь большее, чем лопата, — усмехнулся Томас. — Когда я вернулся туда и отправился к дому, где Лавлесс закопал «Белый список», на том месте стоял двенадцатиэтажный дом с квартирами для рабочих.

— И как же ты достал его?

— Ты заставляешь меня смеяться, — сказал Томас; я с трудом мог в это поверить. — Неужели ты до сих пор не понимаешь, что нас обучал человек, который умнее нас с тобой обоих вместе взятых?

— Продолжай, — сказал я.

— Только один человек имеет сейчас доступ к «Белому списку», к единственному оставшемуся экземпляру. Он пережил много, чтобы добыть его, и еще больше, чтобы спрятать его там, где найти может только он один. — Томас умолк. После долгого молчания он произнес: — Бумаги находятся внутри немецкого морского метеорологического буя[74] на дне моря. Чтобы извлечь буй, надо иметь радиоответчик, который «вызвал» бы его на поверхность, передав ему соответствующий радиосигнал.

— Это то, что ты только что пытался сделать?

— Нет, устройство, которое дал мне да Кунья, приспособлено только для того, чтобы «слушать». Мы слышали, как буй поднимается на поверхность, точно так же, как сеньор да Кунья слушал его и радовался этому каждый вечер. Он дал мне «слушающее» устройство. — Голос Томаса стал очень спокойным. — Он снова меня обманул. — Он резко поднял голову. — Буй теперь снова на дне океана!

Я кивнул.

— Расскажи мне о Смите, — попросил я.

— Смит только один из списка; да Кунья заставлял очень многих людей, чьи имена числятся в «Белом списке», посылать ему деньги или подарки.

— Но ты скоро понял это и посоветовал Смиту организовать поставки морфия так, чтобы твое сотрудничество с Кондитом процветало.

— Об этом, я думаю, нетрудно догадаться, — согласился Томас.

Я спросил:

— А что делал да Кунья с деньгами? — Ответа не последовало. — Он финансировал движение «Молодая Европа»? Все эти деньги шли современным фашистским группировкам?

Томас закрыл глаза.

— Да, — сказал он. — Я все еще правоверный.

— И на то, чтобы финансировать его опыты в лаборатории по таянию льда?

— Как у многих великих людей, — развел руками Томас, — у сеньора да Куньи есть детская слабость. Его машина для таяния льда — одна из них.

Глаза Томаса все еще были закрыты.

Сквозь шум моря мы услышали голос Аугусто из рулевой рубки.

Мы приближались к берегу.

— Я поднимусь наверх, — сказал Томас.

В тот же момент по корпусу лодки будто ударили молотком.

— Кусок какого-то выброшенного обломка, — предположил Ферни.

Аугусто снизил обороты, и скорость сократилась вдвое. Снова раздался удар, и вслед за ним, немедленно, третий. Аугусто закашлялся и затем соскользнул с лестницы в каюту. Когда он сполз на пол, тело его стало мягким. Мой костюм пропитался кровью. Кровью Аугусто.

Томас и я стояли неподвижно, решая, что же могло произойти?

Я подумал о несчастном случае, но у Томаса оказались более практические соображения.

— Это Гэрри Кондит, — пришел он к выводу.

Лодка медленно подплыла к берегу.

— Где? — спросил я.

— Он стреляет с верхушки утеса, — определил Томас.

Последовало еще два удара, и теперь, прислушавшись, я различил вдалеке щелчок винтовки. Пол стал скользким от крови мальчика.

Томас выглядел спокойным, как камамбер. Он заметил:

— Если мы поднимемся в рулевую рубку, он нас подстрелит. Если останемся здесь, лодка наткнется на утес у Тритоса и мы утонем.

Лодка накренилась под набежавшей волной.

— А можно подняться к рулевой рубке, не проходя по палубе?

— Это слишком долго при таком море. Надо предпринять что-то быстро.

Без Аугусто у руля фанерная лодка болталась и уходила в море. Я представил себе, как она ударится о скалы и в одно мгновение превратится в щепки. Аугусто захватил зубами сигнальный флажок, чтобы не кричать со своим простреленным легким.

Томас пронес через каюту маленький холодильник и поднял его наверх на четыре шага. Я не представлял себе, как он смог его поднять. Втолкнув его с грохотом в рулевую рубку, Томас следом влез на мостик, пользуясь холодильником как щитом. И тут же я услышал резкий звук, отдавшийся эхом, когда одна из пуль Гэрри Кондита отскочила от металла. Томас теперь лежал во всю длину на палубе, держа рукой нижнюю часть рулевого колеса. Он потянул его, и лодка среагировала. Через отверстие я видел скалы. Они торчали очень близко, и после каждой большой волны вода стекала с острых зубцов как фантастическое чудовище, ожидающее своей добычи.

Лодка шла теперь правильно. Я позвал Томаса, чтобы он вернулся. Он провизжал:

— Ты что, хочешь вертеться в кровавом круге?

Он остался там, где был. Снова раздался звук удара по металлу. Дверца холодильника открылась, и бутылка с кока-колой, лед и копченая лососина сползли в каюту.

Как только мы отплыли на достаточное расстояние, Томас засунул в руль скамеечку для ног и пополз обратно, но было поздно. Изменение курса, которое дало лодке передышку, приговорило его к смерти. Холодильник больше не защищал его. Гэрри Кондит посылал пулю за пулей, но при цейсовском четырехкратном прицеле хватило и одной.

Глава 47

Отступление

Дюжина стреляных гильз на верхушке скалы — единственный след, который оставил Гэрри Кондит к тому времени, когда мы поставили лодку на якорь. Ветер перегнал облака, барометр сильно упал, и рыбаки работали над сетями, расстеленными на берегу как огромные выброшенные нейлоновые чулки.

Я пошел вверх по берегу, чтобы вызвать Чарли. Аугусто нуждался в помощи врача. Когда я достиг верхних ступеней и взглянул вниз, он все еще лежал в лодке с закрытыми глазами, без сознания, и крепко сжимал руку Ферни Томаса.

Чарли я нашел в кафе с двумя полицейскими в штатском из ПИДЕ[75]. Она отнесла смерть Ферни Томаса к своему успеху и внесла сообщение о ней в отчет о расследовании дела о наркотиках. Она сделала это достаточно гладко, так, чтобы не впутать меня.

После того, что рассказал мне Ферни, очень много разрозненных нитей начало соединяться воедино. Конечно, не все, но ожидать такого уж слишком. У непредсказуемых людей всегда бывают какие-то необъяснимые поступки, но мотивы этих поступков начали все же вырисовываться. Я, например, знал теперь, что мы найдем в доме да Куньи, но все же пошел туда.

Мебель была укрыта, и мои шаги отдавались эхом среди опустошенных полок. Несколько больших светильников сверкали при дневном свете, как горящие брызги крови.

Я поднялся наверх в поисках комнаты, которая, я знал, должна была там быть. Мне пришлось сломать замок, чтобы войти туда. Тяжелая дубовая дверь открылась со скрипом.

Я оказался в длинной комнате, выкрашенной в белый цвет. Флюоресцентные лампы висели над скамьями, и там сохранилось еще очень много оборудования, указывающего на то, что это была хорошо оснащенная лаборатория, а не устроенная где-то наскоро аптека, подобная той, которую Гэрри Кондит соорудил в отдаленном углу своей фабрики. Это была большая исследовательская лаборатория с воздушным кондиционированием вроде тех, которые фармацевтические компании строят вместо того, чтобы платить подоходный налог. Я прошел вдоль скамеек, осмотрел счетчики, лабораторные трубки для испытаний и электровибраторы. Я осмотрел также аппаратуру для подачи тепла и света и сложный набор термометров для измерения проводимости жидкостей. Я не нашел только сеньора Мануэля Гамбеты до Росарио да Куньи, поскольку он давно отбыл.

* * *

Клив Синглтон вернулся из Лиссабона как раз вовремя: мне осталось ему сказать, чтобы он собрал вещи и отправлялся назад.

И я объявил ему, что он должен выполнить самую важную задачу — вернуть водолазное снаряжение в Лондон. Если с ним что-нибудь произойдет, это обойдется мне в такую кругленькую сумму, что мы даже не можем себе представить. Чарли нравилась ее работа — расследование по делу о наркотиках, и Клив Синглтон был более чем когда-либо ее преданным рабом.

Я позвонил в Лондон по открытой линии и посоветовал им последить за Айвором Батчером, используя для этой цели Колокольчика. Мне ответили, что он не очень подходит для роли хвоста, но я настаивал, ибо всем нам следует учиться.

— А если Батчер попробует уехать из страны? — спросили в Лондоне.

— Задержите его по какому-нибудь обвинению, — ответил я терпеливо.

— А по какому? — спросили меня.

— Ну, попробуйте Закон о нарушении правил уличного движения, — раздраженно бросил я и положил трубку.

Глава 48

Вечеринка у Айвора Батчера

Я вышел из самолета в лондонском аэропорту и наблюдал за тем, как дождь лил со сверкающего навеса. С плоскостей самолетов обрушивались маленькие Ниагарские водопады, а стюардесса, стоя на земле, зажимала рукой воротник, подставляя лицо под проливной дождь. Джин ждала меня в зале с большим портфелем.

Так началась эта тяжелая неделя: предстояло первое заседание совета Страттона. Все происходило как обычно на первом заседании. Люди просили разъяснений и требовали записей, которые оказались давно утеряны. Доулиш и я образовали хорошую команду. Я превращал значительные возражения в незначительные, а Доулиш специализировался на том, чтобы иронизировать по породу этих незначительных возражений. Насколько я убедился, образование этих объединенных комитетов шло довольно успешно, но я видел также, что О'Брайен может создать нам трудности. Он настаивал на различной процедурной ерунде, по поводу чего Доулиш начинал волноваться, или раздражаться, или и то и другое.

Однако Доулиш постарался проявить сдержанность и дал О'Брайену выговориться, затем, помолчав некоторое время, произнес загадочное «Да?», словно не был уверен, что О'Брайен полностью высказался, и снова изложил свою точку зрения, тщательно подбирая выражения, будто он разговаривал с ребёнком. Доулиш скорее разорвал бы свои штаны, чем нарушил неопределенность.

Должен признаться, что наблюдать за тем, как он это делал, доставляло большое удовольствие.

* * *

В мое отсутствие на Шарлотт-стрит наняли нового сотрудника Бернарда, высокого, красивого, молодого человека, носившего шерстяные рубашки, посещавшего кинофильмы с титрами и склонного употреблять одно длинное слово там, где следовало бы применить восемь коротких. Я поручил ему проверку всех акций Смита. Смит имел законный штат, который занимался его компаниями, входившими в холдинговые, или холдинговыми компаниями других компаний. Выполнение этой задачи и отнимало много времени.

В четверг утром Айвор Батчер позвонил мне. Он воспользовался одним из наших внешних телефонов, зарегистрированных как принадлежащие детективному агентству. Джин сказала, что я встречусь с ним по адресу СУ-7 в восемь тридцать вечера.

Я был занят весь день. В семь тридцать закончил дела и запер блок хранения материалов, содержащий большую часть секретной информации, которая имелась в нашем здании. Без этого наша картотека осталась бы бессмысленным собранием номеров улиц, названий дорог, фотографий и сведений.

Я составил поверхностный доклад о положении в Албуфейре, написал, что досье «Алфоррека» закрыто, и положил его Доулишу для ратификации. Он поместил в маленьком прямоугольнике в углу свою подпись, не сделав никаких замечаний, и передал его Элис, но при том продолжал смотреть мне в глаза.

Дом номер тридцать семь на Литл-Шартон-Мьюс представлял собой лабиринт каменных построек в той части Кенсингтона, где получение в качестве жилья гаража отмечается посадкой куста роз в крашеной бочке.

Снаружи два человека в коротких пальто из верблюжьей шерсти разливали виски в стаканы из походной фляжки. Я тихонько постучал медным молоточком в дверь, и мне ее открыл человек в резиновой маске гориллы.

— Тусовка — направо, пьянка — прямо. — От него пахло алжирским вином.

В помещении была толкучка. Гости — мужчины в корпоративных галстуках и девицы в бархатных перчатках до подмышек.

Кто-то за моей спиной произносил слова вроде «квазигуманист» и «эмпирический», и человек, державший свою кружку с пивом двумя руками, говорил: «…Так вот, понимает ли меня Пикассо?»

Я дошел до большого стола в конце комнаты. За ним стоял человек с шарфом, заправленным под рубашку с открытым воротником.

— Имеется только джин, тоник и… — Он яростно потряс бутылкой шерри. — Шерри. — Потом поднял ее, посмотрел на свет и снова сказал: — Шерри.

Девица с длинным мундштуком из слоновой кости произнесла:

— Но мне нравится мое тело больше, чем твое.

Я взял напиток и прошел через коридор в маленькую кухоньку. Девица, с размазанной тушью, ела сардины прямо из консервной банки и всхлипывала. Я повернулся, чтобы выйти. Девица, которой нравилось ее тело, говорила об автоматическом дросселе.

Я не видел нигде Айвора Батчера. Наверху царила такая же толчея. Только в маленькой комнатке в конце коридора сидели три молодых человека в джинсах и толстых свитерах. На узком голубом экране телевизора демонстрировалось какое-то искаженное изображение, из граммофона раздавались звуки нежной музыки.

Молодые люди медленно повернули ко мне головы. Один из них снял темные очки.

— Ты стоишь здесь, папаша, как кадр по другому каналу!

— Простите, ребята.

Я закрыл дверь комнаты, где в спертом воздухе ощущался запах дыма от матросского табака. Наконец внизу я нашел Айвора Батчера. В центре толкотни полдюжины парочек танцевали очень медленно, будто опасаясь разрезать свои платья алмазными кольцами. Довольно нетвердо держась на ногах, Айвор Батчер танцевал с низенькой толстой девицей с зелеными глазами в коротком вечернем платье.

— Рад видеть тебя, приятель! — пробормотал он. — Шикарная вечеринка!

— Потрясная! — кивнул я.

Он раздулся от гордости, и я решил, что гипербола исчерпала свои функции как средство общения.

После танца Айвор Батчер хотел поговорить со мной. Он нетвердыми шагами направился к моей машине. Человек в маске гориллы держал за плечи девушку, которая демонстративно делала вид, что ей плохо.

Глава 49

И снова…

— Знаешь что? — спросил Айвор Батчер, когда сел в машину и беспокойно осмотрелся вокруг.

Я указал на вторую кнопку слева. Он нажал ее, и стеклоочистители заработали. Звук механизма стеклоочистителей искажает магнитофонную запись.

— В чем дело? — спросил я.

— За мной следят.

— Да что ты!

— Совершенно точно. До сегодняшнего дня я сомневался. Потом позвонил тебе.

— Я не знаю, зачем ты звонил мне, что я могу поделать? Все зашло слишком далеко, чтобы можно было вмешиваться.

— Слишком далеко? — спросил Айвор Батчер. — Что зашло слишком далеко?

— Откуда я знаю? — произнес я таким тоном, будто уже и так наговорил слишком много.

— Ты имеешь в виду португальское дело? Испанскую команду и все это?

— А ты что думаешь? Ты влез в довольно серьезную историю. Разве Смит не может тебе помочь?

— Он говорит, что не может. Что же теперь будет?

Я похлопал его по плечу.

— Понимаешь, я могу нажить целую кучу неприятностей даже от того, что общался с тобой.

Айвор Батчер произнес «да» примерно двенадцать раз различным тоном. После паузы, которую я счел достаточной, я заметил:

— Ты дал нам ложную информацию, вот дело и дошло до критической точки. Теперь речь идет о государственной измене.

Айвор Батчер повторил слово «измена» несколько раз, меняя интонацию от утвердительной до вопросительной, снижая голос до самого низкого ключа и поднимая каждый раз выше на октаву.

— Ты хочешь сказать, что меня могут расстрелять?

— Нет, — сказал я. — Это ведь все же Англия. Мы такого не делаем. Нет. Тебя повесят.

— Нет. — Голос Айвора Батчера прозвучал отдаленным эхом, и он, потеряв сознание, тяжело привалился к дверце машины.

Человек в маске гориллы оставил свою приятельницу и спросил, не может ли он чем-либо помочь.

— Моему другу плохо. Это все жара да шум. И выпил лишнего. Пожалуй, хорошо бы стакан воды! — попросил я.

Человеку с головой гориллы долго пришлось проталкиваться к кухне. Тем временем Айвор Батчер тряхнул головой и напряженно задышал.

— Извини, — промямлил он. — Ты думаешь, наверное, что я ужасный осел.

— Да ладно. Представляю, как ты себя чувствуешь. — Я действительно это представлял.

— Ты хороший парень, право, — произнес он. — Может, мне следует выступить с заявлением, как ты думаешь? Смит практически ничего не платил мне за то, что я делал. Я ведь всего лишь мелкая сошка.

Я признал, что с моей точки зрения, сделать такое заявление — разумная мысль. Человек с головой гориллы вернулся с банкой воды.

— В кухне не осталось стаканов, — объяснил он низким голосом и протянул воду Айвору Батчеру, который дрожащим, испуганным голосом промолвил:

— Вот один из них, — и снова потерял сознание.

— А что эта девица, с расплывшейся тушью, все еще на кухне? — спросил я.

— Да, — ответил человек-горилла. — Она говорит, что Элвис Пресли — приземистый. — Голос его опять прозвучал гулко, как эхо.

— Почему бы тебе не пойти и не переубедить ее? — предложил я. — Не надо больше продолжать слежку.

— Очень хорошо, сэр, — вытянулся он.

— И, Колокольчик. Сними эту маску. Твой голос звучит из-за нее, как эхо.

Глава 50

Некто, под названием «OSTRA» не имеет номера

Если, выходя из сложной ситуации, вы бросили значительную часть своего личного имущества, вам могут остро понадобиться некоторые оставленные вами предметы, такие, как, например, флоуриметр, срок действия которого рассчитан на восемь месяцев. Не посылайте за этими вещами, потому что именно так мы обнаружили да Кунью.

Я попросил у Элис скоросшиватель и написал на обложке «OSTRA». В этот скоросшиватель я поместил все заверенные экземпляры корреспонденции Айвора Батчера. Я добавил шесть листов писчей бумаги, содержащих его признание, закрыл папку и запер в верхний ящик своего стола. Пока на этой папке не имелось никакого номера. Это был мой личный специальный вклад в дело национальной безопасности. Я взглянул на карту. Железнодорожный вагон Форда с лабораторным оборудованием да Куньи должен был пересечь границу Испании возле Бадахоса.

Этим вечером Доулиш пригласил меня к себе выпить. Он был так занят, организуя административные дела, связанные с советом Страттона, что виделись мы очень мало. Я знал, что О'Брайен продолжал создавать нам трудности. Будучи холостяком, О'Брайен двадцать четыре часа в сутки проводил на лестнице, которая вела в бар на нижнем этаже Клуба путешественников. То, что он не доедал из пищи, компенсировалось влиянием, которое ему удавалось набрать за это время. О'Брайен пытался сделать так, чтоб люди из министерства иностранных дел были представлены во всех подкомитетах исполнительной власти. Доулиш сообщил, что на собрании, которое я пропущу, он позволит себе назначить меня председателем подкомитета подготовки кадров. Я сказал ему, что буду, возможно, отсутствовать в течение нескольких дней. Доулиш ответил, что он предусмотрел такой вариант. Громко высморкавшись, он слегка улыбнулся из-за своего большого носового платка.

— Я сумею убедить собрание, а ты делегируешь мне свой голос. Все будет в порядке.

— Большое спасибо, сэр, — сказал я и выпил за его успех.

Доулиш вышел из-за стола и стоял у газового огня, который шипел и вспыхивал, как всегда после пяти часов вечера.

— Вы советовались с научным советником правительства по поводу молекулярной теории таяния льда? — спросил я.

Доулиш театрально вздохнул.

— Неужели ты никогда не сдашься? — воскликнул он. — Невозможно восстановить молекулы путем превращения льда в воду. — Мы глядели друг на друга около минуты. — Ладно, мой мальчик, я спрошу его, — сдался он, закрыл глаза, выпил свой кларет и обессиленно прислонился к стене.

— Сегодня звонил Кейтли (Кейтли — связной офицер из Скотланд-Ярда). Этого Батчера нельзя задержать для допроса, если только не выдвинуть против него обвинений, — заметил он.

— Я выясню все в ближайшие дни, — пообещал я. — Он не станет жаловаться. Он хочет, чтобы его арестовали.

— Я испытываю некоторый нажим по поводу «Алфореки», — сообщил Доулиш.

— Послушайте, — взмолился я, — я не просил вас держать дверь открытой, но не захлопывайте ее теперь, когда мною пройдена половина пути.

Доулиш извлек еще один платок с ловкостью фокусника на чайном приеме.

— Поосторожнее, смотри не прищеми мне пальцы. Ты хороший мальчик, я знаю, что у тебя тысяча причин не бросать этого дела, но не забывай, что человек, падая с Эмпайр-Стейт-Билдинг, кричал тому, кто был на первом этаже: «Пока все хорошо!» — Доулиш весело улыбнулся.

— Спасибо вам за эти слова, сэр. Это — одобрение.

Доулиш подошел к столику с напитками. Он говорил, не оборачиваясь, через плечо:

— Есть некоторые вещи, по которым я знаю, что должен действовать. Пока я рад, что могу этого не делать. Но если ты окажешься не прав, я разорву тебя на куски, и каждый, кто попытается защитить тебя, будет разорван вместе с тобой.

— Не нальете ли вы мне еще? — спросил я.

— Хорошо, что тебе нравится коктейль «Тио Пеле», — ответил Доулиш несколько невпопад. Он думал, что я собираюсь отправиться на родину шерри.

Глава 51

Где я засветился

Коричневая пахотная земля Кастилии окаймляет Мадрид, как оборка на капоре. Северная часть каменной короны распадается, чтобы образовать развилку четырех дорог, где среди булыжных мостовых живут тысячи рабочих. Вдоль улиц между розовато-коричневыми зданиями разгуливают только фалангисты в голубых рубашках. Облаченные в форменные мундиры с белоснежной портупеей без пиджаков, полицейские регулируют движение, открывают путь смело рвущимся вперед синим двухэтажным автобусам, в то время как желающему пройти крестьянину преграждает дорогу плотная шеренга солдат. Крестьяне стоят подолгу, приковав взгляд к длинной мостовой, по которой должна идти процессия, никак не появляющаяся.

Кафе «Ла-Вега» — светлый храм «Эспрессо», отделанного нержавеющей сталью. Чашки дребезжат, машины издают шипящие звуки, а высокие каблуки постукивают по мраморному полу.

Чета пожилых американцев спорит о пастеризованном молоке, а кот Феликс счастливо путешествует по экрану телевизора в городе, где посмотреть телевизор означает «выйти в свет».

Напротив супермаркета через улицу непрерывно вспыхивает красноватый неоновый свет, и реклама шерри балансирует наверху над линией горизонта.

Сидя у двери, откуда мог видеть улицу, я потягивал сладкий шоколадный напиток, которым так славится Мадрид, и наблюдал, как лысый человек начищает пару двухцветных башмаков.

Будка чистильщика была обита медными гвоздями с большими шляпками; внутри красовались фотографии кинозвезд. Старик ловко поворачивался среди бутылок, банок, щеток и тряпок, наводя последний лоск на носы ботинок. Сверху над двухцветными ботинками протянулась большая рука с бумажными купюрами.

Молодой военный в серой невыразительной форме, обвешанный оружием, постучал по блюдцу, чтобы привлечь внимание чистильщика. Высокие черные сапоги потребовали долгой и тщательной обработки. Пробило половина третьего. Я взглянул на меню и забеспокоился: что же могло случиться? В этой стране легко что-то случается.

Чистильщик согнулся у моих ног. Он поместил внутрь ботинок кусочки бумаги, чтобы сапожная вакса не попала на мои носки. После того как он закончил чистку, один кусочек бумаги остался в ботинке. Я мог заорать или начать стучать по блюдцу, как это делают испанцы, мог также вытащить бумажку и выбросить ее, но я пошел в туалет и прочел то, что на ней написано. Там значилось: «На перекрестке Калле-де-Атока и Пасео-дель-Прадо в восемь десять».

Когда я вернулся за мой столик, офицер и человек в двухцветных туфлях уже ушли.

Ветер свистел на Пасео-дель-Прадо, и ночь внезапно стала холодной, как это бывает в переменчивом мадридском климате. Новый «шевроле» надвигался на меня как Судный день. Вся его отделка и сигнальные фары сверкали хромом и эмалью, разбросанные по его кузову, как клюква в соусе. Я опустился на розовое сиденье, автомобиль двинулся с места, и мы зашуршали по направлению к реке.

Кошки сидели, будто засунув руки в карманы, и нагло оглядывались вслед лучам фар. Водитель припарковал машину с тщательной осторожностью и выключил свет. Он открыл для меня железную калитку и провел к входу на первый этаж. В узком прямоугольнике окна высвечивался силуэт человека, рассматривавшего в бинокль кафе на противоположной стороне улицы и припарковавшийся рядом автомобиль. Он передвинулся несколько в сторону.

Через улицу в маленькой таверне на мраморных столиках стояли стаканы с вином, пол, затоптанный грязными ботинками, усеивала скорлупа креветок. Люди в башмаках орали, курили, пили вино и снова кричали.

Я приложил к глазам мягкую резиновую оправу бинокля, настроенного на дверь соседнего кафе. Железный переплет делил окно на прямоугольники. Передо мной открылась ясно и хорошо освещенная сцена. «Шевроле» не случайно припарковался так осторожно. Линз, прожекторов, противотуманных фонарей, в общем различных оптических приспособлений у автомобиля, было больше, чем в глазу у мухи.

Я понял, что одна из фар излучала инфракрасные лучи и продолжала оставаться включенной. С помощью инфракрасного бинокля я мог наблюдать, как два человека извлекали из багажника рядом стоящей машины у кафе какие-то научные приборы. Голос сказал мне на ухо:

— Они почти закончили. Занимаются этим уже целый час. — Это говорил Стюарт, один из офицеров морской разведки.

— Но они не устанавливают оборудование, — заметил я.

Комната не подходила для хорошей лаборатории. Я подвинулся, чтобы другой человек мог продолжать наблюдение.

— Что же нам следует делать, сэр? — спросил Стюарт.

— Кому принадлежит этот дом? — спросил я.

— Мы поселили здесь одного из шоферов посольства, с тех пор как… — Он кивком указал на дом, где сейчас находилась лаборатория да Куньи.

— Может быть, у него есть жена, которая сварила бы нам кофе? — спросил я.

— Конечно, — ответил Стюарт.

— Ты, пожалуй, организуй это, — попросил я, — мне кажется, что нам придется ждать довольно долго.

Человек, часто путешествующий, готов к временным неудобствам. Хороший костюм ему случается использовать в качестве одеяла, его постель складывается до размеров зонтика, а для хранения пары мягких шлепанцев вполне достаточно кармана пальто. У меня все это тоже имелось, но в багаже в отеле.

Стюарт и я по очереди наблюдали в бинокль, а шофер посольства объезжал дом вокруг, чтобы посмотреть, что происходит сзади. Я не знаю, что он стал бы делать, если бы они вышли с черного хода, но факт тот, что он был там.

В три тридцать утра или, как я говорю, ночи Стюарт разбудил меня.

— Теперь снаружи припарковался маленький грузовичок, — сообщил он.

Когда я подошел к биноклю, они вытаскивали флюориметр.

— У тебя есть винтовка? — спросил я у Стюарта.

— Нет, сэр, — ответил он.

Я не ожидал, что да Кунья переправит свое лабораторное оборудование еще куда-то. Теперь я надеялся, что он появится.

Грузовичок заметно осел под погруженной в него тяжестью, трое мужчин заперли двери офиса на висячий замок. Грузовичок двинулся вперед, мы поехали следом. До аэропорта было недалеко.

* * *

Когда заря окрасила усталое чело ночи, маленький самолет «Цессна» повернул свой нос на юго-запад и спокойно зажужжал, направляясь к горизонту.

«Цессна» — я вспомнил карточки Смита в его досье; это наверняка «Цессна».

Мы наблюдали с шоссе, поскольку ни в одном из чартерных самолетов не оказалось пилота. Стюарт колотил по запертой на висячий замок двери офиса и проклинал их, но это не приблизило нас к оборудованию да Куньи, которое находилось теперь на высоте в три тысячи футов и продолжало набирать высоту. Было семь двадцать две утра пятнадцатого декабря.

Глава 52

С этим я вижу лучше

— Знаешь, который час?

Толстый лысеющий человек загородил мне дорогу.

— Отойди, папаша, — громко произнес я, — мне некогда любезничать.

Стюарт последовал за мной в пустой гулкий холл.

— Буди посла, — приказал я, — у меня специальные полномочия от правительства, и я хочу видеть его немедленно, а это значит не через полчаса.

— Как мне сказать, кто его спрашивает, сэр? — спросил человек в халате агрессивно, но неуверенно.

На клочке от конверта я написал: «ВООС (П)» и слова «Дорога каждая минута». Когда он понес это наверх, я крикнул ему вслед:

— И стащите одеяло с вашего офицера радиосвязи. Он тоже должен быть у радиопередатчика через три минуты.

Мое обращение с сотрудниками посольства в Мадриде причиняло Стюарту просто физические страдания. Вид его превосходительства в халате также доставил ему слишком большие переживания.

Гибралтар ответил на наш радиовызов с похвальной быстротой. Я быстро заговорил в микрофон.

Гибралтар находился явно под впечатлением всей моей истории «плаща и кинжала».

— Я направлю офицера к радарной установке, — предложил старший офицер.

— Нет, — возразил я, — нельзя позволить сейчас замену. Направьте всегдашнего оператора.

Они несколько обиделись, но связали меня с капралом, который работал на радарной установке.

Я дал некоторое время, чтобы мысль эта улеглась у них в голове, и затем сказал:

— Я направлю радарный луч с самолета и пошлю реактивные истребители на каждый аэродром Иберийского полуострова, пока не найду его.

Посол вытер кофе со своих усов и взволнованно произнес:

— Это, однако, придется, знаете ли, как-то объяснить.

— Я уверен, что вы сумеете это прекрасно сделать, — вежливо ответил я.

— Поймал! Поймал! — вырвался голос из громкоговорителя. Оператор радара выделил одну голубую точку из созвездия других.

— Откуда ты знаешь, что это именно он? — спросил я.

— Я готов поспорить, сэр. Это один из больших одномоторных самолетов. С размахом крыла немного менее сорока футов (я, конечно, так и предполагал). Это не коммерческий и не чартерный рейс.

— Ты хочешь сказать, что он на прямом пути между двумя аэропортами?

— Определенно, сэр. Он, как мы говорим, занимается каботажем. Он привязан к курсу…

— Ты считаешь, что там автопилот? А эта твоя точка не большой самолет?

— Нет, сэр. Сейчас даже маленькие одноместные самолеты бывают снабжены автопилотом.

— Что, по-твоему, он собирается делать?

— Ну, как я говорил, он, вероятно, «каботирует». И будет продолжать делать это, пока не достигнет побережья и пока не увидит Малагу. Потом пилот выберет новый курс, используя направление ветра и скорость в зависимости от того, насколько он отойдет от первоначального курса. У него, по-видимому, нет навигационных приборов.

— Он пересечет побережье у Малаги?

— Немного восточнее.

— Может, вы подключите к линии капитана авиаполка, капрал?

В голосе капрала прозвучала нотка удовлетворения, когда он ответил:

— Да, сэр. — Похоже, ему было приятно передавать распоряжение капитану полка.

— Следите, пожалуйста, за этим самолетом внимательно, капитан. — Я произнес это как можно более хладнокровно, но при этом даже сквозь эфир почувствовал в его голосе некоторое сомнение, когда он сказал:

— Мы будем над территориальными водами Испании. Если сэр Хьюберт считает, что это возможно…

— Он считает, — заверил я. — Пусть это будут скоростные истребители с радарными перехватами[76]. Сможете?

— Ну, я не знаю. Видите ли, мой регламент запрещает…

— Я хочу, чтобы эти самолеты были над побережьем к тому времени, когда туда прилетит «Цессна». Организуйте радиосвязь так, чтобы я мог разговаривать с самолетами и одновременно поддерживать контакт с радарной установкой.

Посол слегка улыбнулся мне и поднял брови в молчаливом одобрении и как бы предлагая поддержку. Я покачал головой.

Я и посол стояли, глядя друг на друга, и ждали, выполнит ли мое распоряжение капитан полка, пока я не повел бровью.

Наконец я услышал гудение голосов. Затем снова наступила тишина.

«Задача 58 — установить цель. Настоящее положение Джулиет пять ноль ноль два, на уровне полета 120, головной — 190, предполагаемая скорость точка три ноль. Поднимитесь к вектору 040 и придерживайтесь уровня полета 150; перехват 100 миль…»

Мы слушали, как реактивные истребители опережали «Цессну». Затем поступил сигнал: «контакт».

«Роджер, держи его в поле зрения», — раздался голос контролера.

Пилот прочел мне регистрационный номер, и он совпал с номером самолета, который взлетел с мадридского аэропорта: самолет Смита.

Было девять ноль пять утра.

Как только самолет идентифицировали, истребитель вернулся на аэродром северного фронта. Радар продолжал «вести» «Цессну». Я велел капитану авиаполка направить скоростной самолет в Мадрид, чтобы захватить меня и отвезти туда, где приземлится «Цессна». Тем временем посол предложил мне позавтракать.

Глава 53

Длинная рука

Подобно кобре на смятом одеяле Марракеш лежит свернувшейся спиралью в тени Атласских гор.

В конце декабря курортный сезон в полном разгаре. Печени разрушаются в барах больших белых отелей, а конечности ломаются на лыжных склонах Среднего Атласа. Призыв к молитвам рикошетом отдается вниз по извилистым аллеям, дрожит, пробиваясь сквозь апельсиновые и лимонные деревья, и вырывается наружу через плотные пальмовые плантации, разросшиеся вокруг пыльного огражденного стенами города. Переплетенная как рогожа листва над головой пропускает солнечные лучи, которые падают на землю крапинами не больше апельсиновых косточек и превращают сухую грязь в поразительно ослепительные рисунки. Жирные почки потрескивают в ароматном кедровом дыму костров. Светлокожие берберы, красновато-коричневые люди из Феца, отливающие в синеву, и черно-эмалевые — из Тимбукту и еще пяти далеких южных племен толпятся на узких оживленных улицах.

Раздвигая текущую толпу, белый «лендровер» с надписью на дверце «Полиция» остановился под окнами отеля.

Не успел слуга объявить: «К вам джентльмен», — как, бесцеремонно оттолкнув его короткой арабской фразой, трое вошли в комнату. Двое в хаки, белых остроконечных шлемах и крагах с офицерскими поясными ремнями и портупеями, третий — в белом штатском костюме. Красная мягкая феска, сдвинутая набок, оттеняла его худое коричневое лицо с резкими чертами и висящими ухоженными усами. Длинный нос втиснулся клином между маленькими глазками.

Он постукивал себя по носу тростью с серебряным набалдашником и напоминал некий выдуманный персонаж с центрального телевидения.

— Бей из национальной безопасности, — произнес он, — позвольте мне приветствовать вас в нашей прекрасной стране. Апельсины на деревьях созрели, финики мягки, а снег на горных склонах хрустящий и крепкий. Мы надеемся, что вы пробудете здесь достаточно долго, чтобы оценить прелести нашей природы.

— Да, — кивнул я, наблюдая за двумя полицейскими. Один отодвинул сетку, закрывавшую окно от мух, и плюнул на улицу. Другой перелистал мои бумаги, лежавшие на столе.

— Вы ведете расследование. Следовательно, вы гость моего департамента. Все, что пожелаете, мы устроим. Я надеюсь, что ваше пребывание у нас будет длительным и приятным.

— Я знаю, что такое капитализм, — сказал я. — Работать, работать и работать!

— Капиталистическая система — это то, ради сохранения чего мы работаем, — отчеканил Бей.

Один из полицейских осматривал платяной шкаф, а другой начищал свой сапог носовым платком. Над нами прожужжал самолет «МИГ-17» марокканского воздушного флота.

— Да, — сказал я.

— Мы очень заинтересованы в задержании преступника, если расследование касается наркотиков.

— Я вас понимаю.

— Вы намерены произвести аресты здесь, в Марракеше?

— Не думаю, но здесь есть люди, которые могут мне помочь в моем расследовании.

— Ах, эти знаменитые слова сотрудников Скотланд-Ярда: «смогут содействовать при допросах», — выговорил на ломаном английском Бей. Он снова повторил эту фразу для практики, а затем, перестав крутить свою трость, придвинулся ко мне и, понизив голос, предупредил:

— Прежде чем вы произведете арест, что, я надеюсь, не произойдет, вы сообщите мне. Возможно, это не будет разрешено.

— Обязательно скажу вам, — кивнул я, — но я на службе у Всемирной организации здравоохранения при ООН. Там очень огорчатся, если вы не дадите разрешения.

Бей выглядел расстроенным.

— Так, — протянул он. — Мы проконсультируемся еще раз.

— О'кей, — не стал возражать я.

— Я привез вашего коллегу с железнодорожной станции, — заявил Бей. — Вашего коллегу — Остина Баттерворта.

Бей крикнул что-то по-арабски, и один из полицейских вынул пистолет. Тогда Бей заорал еще громче, применив пару весьма смачных англосаксонских ругательств. С виноватым выражением лица полицейский спрятал пистолет и пошел вниз, чтобы привести из «лендровера» Осси.

— Ваш друг — специалист про расследованию дел, связанных с наркотиками?

— Да.

— Мне кажется знакомым его лицо, лицо вашего друга.

Осси появился на пороге в гигантской, сохранившейся со времен войны партизанской куртке, панаме и штанах с отворотами в тридцать дюймов.

— Ну, тогда я оставлю вас ради встречи. — Маленькие глазки Бея сверлили то меня, то Осси.

— Аллах да будет с вами! — вежливо раскланялся я.

— Прощайте, молодой человек. — Бей выдавил улыбку из-под своих печальных усов.

«Лендровер» мягко покатил прочь вверх по узкой улице.

Глава 54

Окно на патио в интерьере с Осси

В этой стране чудес, как заметил Бей, дни просто летели, пока я занимался приготовлениями, наблюдал и рассчитывал.

На рынке мы ели жареные почки, обертывая их в мягкий хлеб и глотая дым, ходили в кафе пить сладкий чай и прятались в задних комнатах, чтобы выпить пива «Сторк», не оскорбляя чувства правоверных. Осси набрасывал план дома местного стиля, а я делился с ним своими скудными познаниями относительно простейшего радио.

На третий день я нанес визит господину Кнобелю.

Он был не таким веселым хулиганом, как Гэрри Кондит, или мрачным фанатиком, как Ферни Томас. Здесь мы имели дело с умом особого склада, когда невозможно предугадать, какой сюрприз тебя ожидает.

Кнобель (настоящее имя да Куньи) жил в старом городе на улице шириной в пять футов. В белой стене темнела вырубленная дверь. Внутри двора литые железные ворота бросали тени, рисуя картины на горячих плитах. Маленькая желтая птичка где-то высоко на дереве пела коротенькие песенки о том, как бы хорошо улететь из золотой клетки. «Золотая клетка, — подумал я. — Западня для узника, у которого все есть».

Да Кунья сидел на красивом старинном ковре и читал мадридскую газету «Гойя де Лунес». Другие ковры завешивали стены, а за ними сверкали сложными арабскими письменами яркие изразцы. Тут и там лежали кожаные подушки, и через темный дверной проем виднелось в конце коридора едва различимое зеленое патио; изящные листья, когда бриз играл ими под лучами горячего солнца, сверкали как серебряные мечи.

Да Кунья сидел посреди комнаты. Он выглядел иначе — несколько полнее, что ли. Нет, он вовсе не поправился, просто стал другим.

Когда я встречался с ним раньше, он старался выглядеть как стройный аскетичный португальский аристократ. Теперь же перестал притворяться.

— «Расследование» — говорится в вашем письме. — Его голос был громким и уверенным. — Расследование чего?

— Дела о производстве наркотиков в Албуфейре, — спокойно уточнил я.

Он хрипло рассмеялся, продемонстрировав множество золотых зубов.

— Вот оно что! — Его глаза двигались за толстыми стеклами как пузырьки в шампанском.

— Я собираюсь привлечь вас к ответственности за это.

— Ты не посмеешь.

Наступила моя очередь рассмеяться.

— Это звучит как громкое последнее слово.

Он пожал плечами.

— Я знаю, что меня невозможно с этим связать.

Через плечо да Куньи я смотрел за окно в патио. Желтая птичка пела. Над краем плоской крыши появилась нога. Она медленно раскачивалась из стороны в сторону в поисках опоры.

— Я же помогал вам. Сказал ВНВ, чтобы они связались с вами. Дал вам штемпель для изготовления соверенов. Я же дал его вам!

— По совету Смита? — спросил я.

Да Кунья поежился.

— Этот дурак только все испортил. Он никогда не давал мне действовать самостоятельно, вечно вмешивался.

— Вы правы, — согласился я. — Не сочтете за дерзость, если я попрошу у вас чашку кофе?

Я просто очень люблю кофе.

Да Кунья немедленно распорядился подать кофе.

— У меня здесь очень могущественные друзья, — предупредил он.

— Вы имеет в виду Бея? — спросил я.

Мальчик-слуга внес большую медную чашу и украшенный орнаментом кувшин. Он поставил чашу у моих ног и стал поливать воду мне на руки — мусульманский обычай омовения перед трапезой. Чтобы слуга не обернулся слишком быстро к да Кунье, я медленно и тщательно вымыл руки. Фигура, которую я видел на крыше, теперь повисла на карнизе, держась за него обеими руками.

— Бей приходил ко мне несколько дней тому назад. — Я старался не глядеть в окно. Ноги приблизились на несколько дюймов. — Но я сообщил ему, что работаю по поручению Всемирной организации здравоохранения. Очень немногие правительства будут препятствовать деятельности этой организации.

Ноги поискали и наконец нашли решетку окна.

— Да? — Да Кунья поднял на меня глаза.

Огромная, сохранившаяся со времени войны куртка трепыхалась на ветру.

— Да, — повторил я. Как они могли не увидеть Осси?

— Здоровье — это очень важно. — Да Кунья улыбнулся.

Я закончил мытье рук в тот момент, когда Осси исчез. Мальчик перешел с медной чашей к хозяину.

— Вы очень умный человек, — польстил я да Кунье, — и не могли не знать, что происходит в Албуфейре. — Да Кунья кивнул. — Что вы думаете о Гэрри Кондите и Фернандесе Томасе?

Да Кунья отцепил золотую цепочку очков от своего уха и извлек их из своих бесцветных волос.

— Гэрри Кондит. Это — каламбур. «Кондуит» означает на вашем языке слово «канал», не так ли? — Я кивнул. — Хитрый, несколько переоценивающий себя в физическом смысле. Природный шарм в несколько нагловатой естественной манере.

— Его бизнес?

— Занимался им весьма аккуратно, — сразу ответил да Кунья. Потом, помолчав, добавил: — Он подчинялся основным правилам, которые, как мне думается, приняты в мире наркобизнеса.

— Правда? — Я сделал вид, что удивлен. — А что это за правила?

— Страны ведут двуличную игру в отношении наркотиков, — сказал он. — Незначительные полицейские силы арестовывают покупателей наркотиков и тех, кто вывозит их из страны. Правила гласят: никогда не продавай в той стране, где купил, никогда не перерабатывай в той стране, где продаешь, и никогда не продавай в стране, гражданином которой ты являешься.

— А его личные качества?

— Он прокисший идеалист, — поморщился да Кунья. — Быть идеалистом, значит, родиться не в Америке. Люди, подобные Кондиту, проходят по жизни, действуя как преступники, но при этом внушают себе, что их преследуют за их идеалы.

— Ну, а Томас?

Да Кунья улыбнулся.

— У меня искушение сказать, что люди, подобные Томасу, проходят по жизни, поступая как идеалисты, но оказываются преследуемыми как преступники. Но это не совсем правда. Томас являлся одной из единиц силы нации. Все, чего он добивался, исходило от окружения, в котором он находился. Он не был ни хорошим, ни плохим. Все его неудачи происходили от того, что в споре он всегда прислушивался и к другой стороне. На мой взгляд, это не очень большой грех. — Я согласился с ним. — А теперь вам хочется знать, почему я не предпринял ничего, чтобы удержать этих двоих и приостановить их отвратительную торговлю. Из-за этого вы преследовали меня, вернее мое лабораторное оборудование. — Я кивнул. — Оно прибыло так быстро и привлекло по пути так мало внимания.

Есть старая испанская пословица: «Для отступающего врага сделай золотой мост!» — Я поклонился. — Мне пришлось пойти на риск, но… — он пожал плечами, — без оборудования я, так или иначе, не смог бы работать. Что вам, в конце концов, нужно — «Белый список»?

— Я, право, не могу сказать с уверенностью, — ответил я и, помолчав, добавил: — Вы как ученый знаете, что, начиная эксперимент с целью определить коэффициент расширения, вы кончаете тем, что пытаетесь править миром.

— Некоторые из нас предпочитают коэффициент расширения, — заметил да Кунья.

— Лондон всегда очень интересовался вашими работами в области таяния льда. — Глаза да Куньи расширились, но он промолчал. — Таяние льда… Вот. — Я развернул сообщение из Лондона. — Я послал им фотографию вашей лаборатории. В этом сообщении говорится… тра-та-та… а, вот: «Когда молекулярное строение воды образует правильные шаблоны, мы получаем лед, точно так же, как правильные кусочки из молекул льда могут, восстанавливаясь, превращаться снова в воду мгновенно, не проходя через лабораторный процесс таяния.

Поскольку в настоящее время СССР и США имеют большие флоты подводных лодок, несущих управляемые снаряды, и ни та, ни другая страна пока не могут разряжать эти снаряды даже под тонким слоем льда, преимущества метода образования отверстий во льду (технически известных как «полыньи») очевидны и разнообразны. Работы профессора Кнобеля представляют жизненный интерес для положения свободного мира в Арктике».

Я сложил бумагу и убрал ее в бумажник, всячески стараясь, чтобы он не увидел написанного.

— Вы очень быстро приходите к главному. — Да Кунья широко улыбнулся самодовольной улыбкой и добавил: — Военные аспекты этого проекта меня совершенно не интересуют. Все, чего я хочу, — это чтобы меня оставили в покое. Художник может скрыться в отдаленной части мира и рисовать, почему же я не могу исчезнуть в отдаленной части мира и продолжать мои исследования?

— Могу себе представить, что подобное заявляет владелец фабрики выбрасывающихся ножей!

Слуга подал пирожные с начинкой из сладкого миндаля. Он поднес их нам, и мы с удовольствием приступили к их уничтожению. Я думал о том, как выполнить следующую часть дела. При этом я следил за отступлением Осси.

Да Кунья наклонился ко мне.

— Это не представляет никакого военного значения, и никогда не представляло, — сказал он.

— Мне известно, — возразил я, — что в 1940 году существовал план заморозить небольшую часть Ла-Манша, чтобы германская армия могла по ней достичь острова.

— Этот план не имел существенного значения, — заметил да Кунья.

— Я находился на другой стороне Ла-Манша, и мне хотелось, чтобы он оставался незамороженным, — ответил я.

— Я хочу сказать, что план был невыполним. Теоретически все правильно, но практически трудности оказались непреодолимыми. Однако к 1945 году я проделал достаточно исследовательской работы, чтобы совершить прорыв в фундаментальной науке. — Да Кунья жевал миндальное пирожное.

— Но в 1945 году это уже не имело смысла. Армия распалась, и предпринимать что-либо было поздно. Оставалось только ждать.

— Ждать чего? — спросил я.

— Возрождения среднего класса. — Он слишком расслабился и теперь подкалывал меня. — Вы проделали длинный путь, чтобы встретиться со мной. Я высоко ценю ваш подвиг. Мне дали понять, что вы занимаете высокий пост в государственной службе вашей страны. Прибыли ли вы, чтобы предложить мне что-либо хорошее или пригрозить плохим, это не меняет тех комплиментов, которые вы мне адресовали. Я дам вам совет, который вы должны передать вашему правительству: не разрушайте средний класс!

Я подумал о том, как я буду передавать это пожелание правительству моей страны, и представил себе, что вхожу к Доулишу и говорю: «Мы не должны уничтожать средний класс!»

Я посмотрел на да Кунью и сказал:

— Да.

Он быстро продолжал:

— Союзники разрушили средний класс в Германии после войны. — Я понял, что он говорит о Первой мировой войне. — Вторжение в одно мгновение уничтожило сбережения и толкнуло представителей среднего класса к нацистам. Куда им было еще идти? План Дауэса предоставлял Германии заем в двести миллионов долларов, но это пошло не на помощь среднему классу, людям, которых в 1940 году вы посадили в самолеты «Спитфайер». Десять миллионов пошли Круппу, а другие двенадцать — Тиссену, то есть Гитлеру. Промышленники и финансисты процветали, а средний класс исчез в этой политической мясорубке.

Теперь мы возрождаемся. Новая Европа — это Европа среднего класса, которой будут руководить люди со вкусом, не выскочки из тредюнионов и не террористы, будоражащие чернь; люди, обладающие культурой, воспитанием и вкусом.

Что-то за моей спиной приковало взгляд да Куньи. Я не смел обернуться. Его острые костлявые пальцы сжали мою руку, слова выскакивали как плевки:

— Ты назвал меня фашистом…

— Нет, — возразил я нервно, — ничего подобного я не говорил.

Он не стал ждать моего ответа.

— Может быть, я и есть фашист. «Молодая Европа» — фашистская организация, тогда я горд тоже называться фашистом!

Мальчик-слуга топтался у двери. Как он вырос! Я в первый раз заметил, что это — более шести футов смазанных жиром мускулов.

— Взять его! — закричал да Кунья. Он дернул меня за руку, и его ловкое движение заставило меня потерять равновесие.

— Забери его в погреб, — крикнул он, — дай ему шесть ударов плетью. Я покажу этим вороватым реакционерам — друзьям еврея Кондита, что я понимаю под дисциплиной!

Его рот кипел злобной пеной.

— Такой человек, как вы, никогда не бросит в тюрьму посланца, — мягко произнес я. Да Кунья вытянулся, приняв царственную позу. — Я отвезу ваше послание моему правительству, — выдавил я.

Он посмотрел сквозь меня. Это длилось одно мгновение или чуть больше. Затем медленно притянул меня к себе и прошипел в лицо:

— Только потому, что посланец, ты останешься жив.

Теперь он говорил немного спокойнее.

Я поймал взгляд мальчика-слуги. Тот слегка повел плечами. Его жест я воспринял, как то, что он пожал плечами.

— Я передам ваши слова Англии, — громко заявил я, будто произнес слова из «Сна в летнюю ночь».

Мы с да Куньей торжественно пожали друг другу руки, словно один из нас собирался вступить в капсулу космического корабля. Он сказал:

— Можете вы показать мне послание вашего офиса в Лондоне?

— По поводу молекулярного восстановления частиц воды. Боюсь, что нет, я ведь не принес его с собой.

— Допустим, — кивнул он. — А как звучала последняя фраза?

— Я помню ее. Она звучала так: «Работа профессора Кнобеля представляет жизненный интерес для положения свободного мира в Арктике».

— Когда вы достигнете моего возраста, такая пища для собственного «я» иногда означает для человека очень много, — растроганно произнес да Кунья.

— Я понимаю, — сказал я. Но это было некоторым преуменьшением.

Глава 55

Праздник лжи

— Великолепно! — воскликнул Осси. — Просто восхитительно!

И это было правдой. Пончики с джемом в буфете на железнодорожной станции Марракеша — лучшие из тех, которые мне когда-либо приходилось пробовать.

— Достал? — спросил я.

— Да, — улыбнулся Осси и положил брезентовый пакет на стол.

— Все прошло как во сне. Точно, как ты сказал. Слабенький. Людей, которые делают такие паршивые сейфы, следует просто сажать.

— Ты отправил сообщение?

— Я передал: «Первая фаза завершена. Приступаем ко второй. Точка. Устранение Бейкера». Они прислали подтверждение. — Осси снова расплылся в улыбке. — Ты думаешь, когда они перехватят сообщение, то решат, что Бейкер — это Бей?

— Если только он не еще больший остолоп, чем я думаю. Я использовал простой код, одинарный. Не представлял, как сделать, чтобы ему совсем облегчить задачу.

Осси снова хихикнул. Он беспричинно невзлюбил Бея, и ему нравилось, что тот начнет прятаться от несуществующего убийцы.

— А как прошло у тебя? — спросил Осси. — Ты посматриваешь на часы. За тобой следили, нет?

— Нет. Поезд должен прийти через пять минут, — сказал я. Было два пятьдесят пять дня.

— От того, что ты будешь смотреть на часы, он быстрее не придет. Расскажи мне о своем разговоре со старым мошенником. И съешь пончик. Ты уверен, что за тобой не следили?

— За мной никто не следил.

Я взял еще один пончик и рассказал Осси о разговоре с да Куньей.

— Не может быть! — несколько раз перебивал меня он.

— Если ты будешь говорить «не может быть» каждый раз, когда я рассказываю что-то неправдоподобное, лучше иди и прополощи горло или оставайся с больным.

— Ты самый лучший лгун, какого я только знаю! — воскликнул Осси с восхищением. — Значит, старый негодяй действительно связан с английскими фашистами?

— С английскими фашистами, с французскими фашистами, с бельгийскими и даже с германскими.

— Значит, у немцев они тоже есть, — задумчиво произнес Осси, будто он не рылся последние четверть века своими, похожими на свиные сосиски, пальцами в секретных документах.

— Ты здорово придумал историю с посланием из Лондона. Мне очень понравилось. А что на самом деле написали из Лондона?

Я дал ему телеграмму от Доулиша.

«Кнобель тчк нацист тчк мистификатор тчк открытия по замерзанию воды невосстановимы тчк повторяю: невосстановимы и совершенно не заслуживают доверия повторяю: совершенно тчк Доулиш».

Длинный зеленый современный поезд вполз на станцию. Я помог Осси погрузить наш багаж.

Человек с лицом как наполовину съеденная плитка шоколада «Аэро» потребовал денег за то, чтобы показать нам места в почти пустом вагоне. В ответ на мой отказ он научил меня нескольким новым арабским глаголам. Поезд вышел с уютной маленькой станции Марракеш.

— Вот бы мне хотелось взглянуть на лицо этого Бея, — усмехнулся Осси.

— Вот чего я как раз стараюсь избежать, — остудил его я, открывая брезентовую сумку. Мы оба посмотрели на маленький радиоприемник, с помощью которого можно связываться с прибором на морском дне.

Глава 56

Глубинный сигнал

Длинные гибкие лопасти рассекали воздух над нашей головой. Я похлопал пилота по руке.

— Еще один обзор, и мы вернемся на корабль, а завтра попробуем снова.

Мы резко снизились над бурным морем, и я наблюдал, как поток воздуха от движения лопастей срезал верхушки волн.

— О'кей, шеф, — крикнул я через плечо.

Старшина Эдвардс с военного британского корабля «Вернон» высунулся из дверцы и рассматривал поверхность океана.

— Немного назад! — прокричал Эдвардс. Это была обычная шутка штурманов, но сейчас пилот послушно повернул вертолет в обратном направлении.

«Всего лишь плавучий кусок дерева», — сообщил голос по связи.

Мы передвинулись на следующий квадрат участка поисков. В двенадцати милях с правого борта я видел побережье Португалии у мыса Санта-Мария. По серой морской воде пробегали черные вены, когда вода освещалась огнями. — Уже слишком темно, — сказал я, и Осси выключил свое радио. Кабина осветилась зеленым светом приборного щитка.

Прошло два с половиной дня, и наши усилия увенчались успехом. Долгие часы «Давай немного назад» над покрытыми пеной кусками грузов, смытых с кораблей, и скольжения, чтобы ближе взглянуть на стаи мелких рыбешек.

И вот наконец, когда мы установили контакт, сверхдлинноволновый радиоприемник на коленях у Осси, тот самый, который он украл из сейфа да Куньи, издал ответный сигнал «бип-бип!». Пилот удерживал вертолет на месте. Гребни волн были от нас на расстоянии нескольких дюймов.

«Бип, бип!» — передавался нам сигнал. Осси кричал по внутренней связи, а я стиснул закрытую резиной руку ныряльщика и пытался заставить его еще раз за тридцать секунд выполнить инструкцию. Эдвардс погладил меня по руке и одними губами произнес:

— Все будет о'кей, сэр.

Затем, как царь демонов в пантомиме, старшина исчез. Скрестив руки, опустив вниз лицо, он с плеском вошел в воду. Только теперь я увидел цель, за которой он нырял. Серебристый металлический предмет, плававший среди волн, просвечивал то там, то тут сквозь зеленую растительность.

Старшина Эдвардс в течение десяти минут обмотал вокруг него проволоку. Оператор лебедки поднял металлический цилиндр вверх и затем с плеском и брызгами втащил его в кабину вертолета.

Доулиш сделал свое дело. Когда вертолет вернулся на корабль, там нас ждали, и все было готово. Даже порция рома для еще мокрого старшины Эдвардса. Я с цилиндром разместился в дневной каюте капитана. У входа стоял матрос-часовой, и даже капитан, только постучавшись, прежде чем войти, мог спросить, не требуется ли мне еще что-нибудь.

Два болта пришлось срезать, что следовало ожидать после того, как они пробыли под водой более десяти лет. Открылась панель из легкого сплава, и я увидел небольшое пространство, где помещались регуляторы барометра, термометра, гидрометра и моторов.

Эти цилиндры выбрасывались в океан германскими судами и самолетами во время Второй мировой войны. Каждые двенадцать часов они всплывали на поверхность и передавали радиосообщение, содержавшее метеоданные — показатели с находившихся внутри приборов. Таким образом германская метеослужба подготавливала прогнозы, предупреждая суда и самолеты о погодных условиях при выполнении опасных заданий. Но этот цилиндр имел особую послевоенную миссию. Да Кунья, или Кнобель (имя, под которым он числился на подводной лодке «U»), приказал наполнить его личными предметами.

Каждые двенадцать часов этот металлический цилиндр всплывал, и его «голос» сообщал да Кунье, что он все еще «жив и здоров».

Ферни Томас пытался удержать его на поверхности и не дать погрузиться снова на дно моря. Гэрри Кондит знал, что его лодка проходила по двенадцать миль каждый раз, когда да Кунья совершал свои поездки. «Вдоль берега», — решил он, потому что считал себя единственным, у кого были свидания в море.

Я проник туда, где когда-то находились приборы, и обнаружил тонкую металлическую банку с нацистским орлом и яркой красной восковой печатью.

Прежде чем открыть ее, я послал за кофейником и сандвичами. Похоже, что предстояла долгая работа.

Глава 57

Письма, затерявшиеся на почте

«Рождество, 1940 г.

Дорогой барон!

Какой удивительный сюрприз — получить Ваше письмо! Оно шло до нас почти девять недель. Вас, вероятно, интересует, каковы настроения здесь, в Англии.

Вы не узнали бы № 20 теперь, и я не могу вспомнить такого Рождества. Сады превратились в свалки хлама. В пяти домах живут польские офицеры, которые все время кричат и поют.

Джеральд в Камеруне ведет переговоры с французами, а Билли служит на флоте и сейчас Бог знает где. Из прислуги у нас остались только повар и Джанет. Мы устроились «лагерем» в кабинете и золотой комнате, которая так нравилась Вам. В Лондоне совсем не бываем. Бензин трудно достать, а поезда затемнены и набиты битком. Ходят разговоры, что скоро закроют рестораны.

Не сомневаемся, что Карл хорошо проводит время в Париже. Как мы ему завидуем! Будете писать ему, передайте мой привет.

Мы согласны с Вами по поводу этой ужасной войны. Правительство наше совершенно растерялось под давлением лейбористов, а сэр Б. абсолютно уверен, что эти крикуны в сговоре с большевиками. Но папа утверждает, что в следующем месяце они заставят замолчать «Дейли уоркер».

Согласна с вами, если бы нам удалось встретиться и обсудить все проблемы, мы могли бы помочь нашим странам в эту годину смертельных испытаний.

Я уверена, что это не так уж невозможно, как Вам кажется. Лорд К. в феврале отправляется в США, и Мириам едет с ним. Так не могли бы Вы под каким-либо предлогом приехать в Лиссабон? Вы ведь всегда умели найти повод, чтобы навестить бабушку в Гудвиде.

Кстати, как она поживает? Вы знаете, что Сирил все еще в Цюрихе, адрес у него прежний. Полагаю, он был бы рад повидать Вас снова. Господи, как много времени прошло!

Конечно, Гельмут может пользоваться домом в Ницце, у агента в деревне есть ключи. Надеюсь, что дом не разрушен, но сейчас трудно сказать что-нибудь определенное. То, как ведут себя в последнее время французы, за пределами понимания.

Пожалуйста, напишите нам поскорее. Известие о том, что все вы здоровы и по-прежнему думаете о нас, принесло бы нам глоток свежего воздуха и хоть чуть-чуть скрасило бы нашу измотанную, унылую жизнь!

Ваш искренний друг Бесс».

~~

«Воскресенье, 26 января, 1941 г.

Дорогой Вальтер!

Я прошу тебя сжечь это сразу после того, как только прочтешь. Скажи К.И.Ф., что он должен поставлять с фабрики в Лионе все, что ты попросишь. Напомни ему, что жалованье последние десять месяцев ему платило не французское Сопротивление. Я хочу, чтобы трубы как можно скорее задымили снова, или я продам предприятие.

Не заинтересуются ли люди из вермахта приобретением завода? Если хочешь, я назначу тебя посредником на обычных условиях. Уверен, фабрика в свободной зоне Виши может оказаться полезной в свете «Списка узаконенной торговли с противником».

Я думаю, что обыватели здесь начинают понимать, куда дует ветер, и шумная бравада поутихла. Запомни мои слова, если ваши ребята действительно вступят в конфликт с Советами, мы, англичане, не станем долго раздумывать, как следует поступить.

Наш завод в Латвии после того, как его прибрали к рукам большевики, пропал, и я могу только радоваться, что планы по Буковине не осуществились.

Теперь создаю «Мозговой трест» (как они это называют) из моих единомышленников, и, когда страна наконец опомнится, мы сможем что-нибудь предпринять.

Ты прав относительно окружения Рузвельта; после того как он благополучно засел на третий срок, его приспешники станут разжигать злобную истерию среди здешних социалистов. Однако, как тебе известно, Рузвельт — это еще не вся Америка. И если твои люди не совершат какой-нибудь глупости (например, бросят бомбу на Нью-Йорк), только незначительное число американцев захочет взять в руки оружие при условии, что им придется отказаться от банковского счета!

Сожги это письмо!

Твой Генри».

Глава 58

Быстро собрать все воедино

Может, они не типичны для тех писем, которые я извлек из цилиндра? Я разложил их на столе. Некоторые были написаны на бумаге с выгравированным именем автора, другие — на листах, вырванных из тетрадей. Что же между ними общего?

Я вытряхнул маленькую коробочку с кристаллами силекагеля, которые помогали сохранить документы сухими, и перелистал книжку с именами и адресами, грубо напечатанными на желтых страницах. «Можно ли считать, что эти бумаги относятся к величайшим сокровищам мира?» — подумал я и решил, что нельзя. Но тогда кто же такой да Кунья? Он выглядел больше чем просто маленькая точка. Да Кунья, который сидел и читал мне лекцию о святости среднего класса.

Когда нацистская Германия распадалась, крупные «шишки» постарались ухватить кое-что на память, кое-что, что они знали и любили, вроде денег.

Некоторые любили большие картины, и они тащили полотна старых мастеров, другим нравились маленькие картинки, и они присваивали коллекции марок, кто-то обожал роскошь, и они набивали карманы золотом, некоторым хотелось «красивой жизни», и они предпочитали героин. Но у одного был особенно развит вкус к власти. Он взял эти письма.

Когда вермахт напряженно следил сквозь туман за положением по ту сторону Ла-Манша, появился приказ сформировать английское марионеточное правительство. Германским дипломатам поручили вступить в контакт с возможными сторонниками, используя по возможности индивидуальный подход. И, таким образом, серьезные очаровательные личные письма достигали серьезных очаровательных людей, которые не возражали стать членами парламента при поддерживаемом нацистами национал-социалистическом правительстве. Временно, пока Лондон не будет готов, ему предстояло обосноваться на островах в Ла-Манше.

Когда наступила зима, эти письма пронумеровали, зарегистрировали и спрятали. Их извлекли на свет Божий в конце следующего лета, и подобные письма были еще направлены серьезным милым бессарабам, украинцам и литовцам. Потом они пылились, пока однажды в 1945 году один человек не сообразил, что такого рода письма от влиятельных людей могут облегчить его жизнь в этом враждебном мире.

Капитан фрегата Кнобель, офицер германского флота и ученый, взял пакет с письмами, свою канистру с героином и поднялся на борт подводной лодки XXI серии «U» в Куксхафене. Да Кунья знал все о метеорологических буях. Он запечатал свои сокровища, предназначенные для шантажа, в буй и поставил водонепроницаемую печать. В районе Албуфейры он приказал командиру выбросить буй, а сам отправился на берег в резиновой лодке. Командир подводной лодки вскоре потерял и свое судно, и свою собственную жизнь, потому что его сложный корабль пошел ко дну со всем экипажем.

Что произошло? Этого, пожалуй, никто никогда не узнает. Очень мало подводных лодок типа XXI серии «U» спускалось под воду. Когда пришли союзники, большинство из них еще находилось в полузавершенном виде на стапелях Северной Германии. Насколько мне известно, нигде в мире не существует ни одной целой лодки XXI серии «U», если не считать дна Атлантического океана около Албуфейры.

Томас понимал, если пренебречь плавающими вокруг разлагающимися трупами, то с подводной лодки, предназначенной для бегства высокопоставленных нацистов, можно получить ценную добычу. На что рассчитывал Томас, мы уже не узнаем никогда. Но, подняв со дна моря канистры с героином (это был популярный способ перевозки нацистских сокровищ), он знал, что ему потребуется помощь для того, чтобы распорядиться наркотиком. Он не мог подыскать более подходящего помощника, чем Гэрри Кондит. Фраза в дневнике Смита: «Скажи К» (Кнобелю) заставила меня подумать, что Гэрри Кондит — ученый.

Томас никогда не утрачивал уважения к да Кунье. Он замирал, если тот приближался, и отвечал ему кратко, односложно, в манере, принятой на германском флоте.

Как и все немцы, да Кунья смог научиться говорить по-португальски без акцента. Трудно сказать, что знал Томас о буе, но ему стало известно достаточно, чтобы шантажировать по крайней мере одного человека, чье имя фигурировало в списках Смита.

Хотя Томас каждые шесть месяцев отправлялся с да Куньей проверять цилиндр, до нашего совместного путешествия он никогда не делал попытки извлечь его с морского дна. Томас получил от да Куньи только радиоприемник, а мы украли у него радиопередатчик, с помощью которого цилиндр можно было вызвать с морского дна, а не только получать каждые двенадцать часов сигнал от него. Томас бросился, чтобы достать цилиндр, когда ему стало известно, что да Кунья сбежал (как и предвидел Гэрри Кондит).

Почему да Кунья держал документы на морском дне? Он был шантажист. Смита он «убедил» оборудовать ему исследовательскую лабораторию и что меня следует отозвать из Албуфейры. Скольких еще людей «убеждали» совершать различные поступки?

Я взял досье с названием «OSTRA». Устрица, лежащая на дне моря с жемчужиной внутри, — вот что представлял собой цилиндр да Куньи. Я добавил туда письма, которые извлек из буя. Они образовали небольшую горку на блестящем письменном столе Доулиша.

— Вот и все, — презрительно фыркнул Доулиш.

— Да, — пожал я плечами. — Я думаю, что большинство этих людей ссужали время от времени деньгами движение «Молодая Европа».

— Весело! — улыбнулся Доулиш. — Я знал, что ты справишься.

— Конечно, — кивнул я, — особенно когда вы хотели отменить всю операцию. — Доулиш взглянул на меня поверх очков, что могло означать крайнее раздражение. — Более того, вы знали, что девушка работает на американское бюро по вопросам наркотиков, и не предупредили меня.

— Да, — произнес Доулиш мягко, — но она служащая очень незначительного ранга. И к тому же я не хотел способствовать установлению связей внутри группы.

Минуты две-три мы смотрели друг на друга несколько смущенно.

— Социальных связей?

— Конечно, — согласился Доулиш. Он вычистил содержимое своей трубки с помощью перочинного ножа.

— Когда будет арестован Смит? — спросил я.

— Арестован? Какой странный вопрос. Почему он должен быть арестован? — уставился на меня Доулиш.

— Потому что он краеугольный камень международного фашистского движения, собирающегося свергнуть демократическое правительство, — терпеливо констатировал я.

— Ты, конечно, не воображаешь, что можно отправить в тюрьму каждого, кто соответствует этому понятию. Где нашлось бы столько места для них? Кроме того, боннское правительство осталось бы без государственного аппарата. — Он сардонически улыбнулся и похлопал по пачке бумаг на столе. — Наши друзья приносят гораздо больше пользы там, где они находятся, пока знают, что английское правительство имеет эту небольшую пачку бумаг в хранилище Кевина Касселя.

Он открыл ящик стола и извлек еще значительно большую пачку документов, сложенных в папку. На ней стояло: «Движение «Молодая Европа», написанное бисерным почерком Элис. Это свидетельствовало о долгих месяцах работы, о которой Доулиш никогда мне не говорил.

— Ты не понимал своей роли, мой мальчик, — чопорно добавил он. — Мы не ждали от тебя какого-то открытия. Просто мы знали, что ты заставишь их совершить какую-нибудь неосторожность.

Глава 59

Послесловие

Во вторник я отвез все материалы к Кевину Касселю в его Центральную регистратуру. Он расписался, официально оформил поступление документов и пожелал мне веселого Рождества.

— Ну, пост позади! — сказал я. Но почему он всегда улыбается?

Я поехал назад через Рипли. Старая леди засовывала вату в витрину своего магазина, чтобы написать потом «С Рождеством!». Снаружи мужчина лопатой расчищал дорожку к двери.

— Теперь ты имеешь полное представление о завершенной работе, — такими словами встретил меня Доулиш и завел провокационный разговор о том, как хорошо лежать и загорать на солнце.

От моего имени он провел заседание подкомитета по структурной подготовке и нанес мастерский удар О'Брайену в борьбе за контроль над консультативным советом Страттона. Доулиш ухитрился включить в этот подкомитет всех членов совета Страттона за исключением О'Брайена, что исключало присутствие последнего на всех собраниях.

Готовый к новым сражениям Доулиш сидел в своем засаленном кожаном кресле и пускал облака дыма в герцога Веллингтона. При этом он утверждал, что успех — это состояние ума.

Бернард распространился по всему моему кабинету, но постарался совершенно не заниматься моими бумагами. Тринадцатисантиметровая линза и фотоаппарат «Никон» оказались перепачканы абрикосовым джемом, а мой секретарь выполнял половину всех машинописных работ в здании. Несмотря на горячие протесты, я выпихнул Бернарда и его скоросшиватели с двадцатью карточками, и ему пришлось расположиться где-то еще. Уходя, он бросил:

— И я должен тебе двухфунтовый пакет сахара.

— Воровать сахар — уголовное преступление, — проворчал я. — Неужели тебя не научили хорошим манерам в Кембридже?

— Единственное, чему я научился в Кембридже, — ответил Бернард, — это надевать пятнадцатидюймовые штаны, не снимая кроссовок.

Элис принесла мне немного сахара.

В пятницу я повез Чарли делать покупки к Рождеству в Вест-Энд. Он приобрела своему отцу подписку на журнал «Плейбой», а я отправил Бею итонский галстук, все же мы оба, пусть каждый по-своему, боролись с государственной системой. Чарли попыталась пошутить на мой счет по поводу теории таяния льда, в которую я поверил, но я не прореагировал.

— Твой старик ведь адмирал, не правда ли? — спросил я.

— Да, фантазер.

— Ладно. — Я хотел бы поговорить с ним о водолазном снаряжении. Лиссабон потерял часть его, а оно, видишь ли, числится за мной. От меня требуют, чтобы я заплатил за это двести пятьдесят фунтов.

— Поедем ко мне, — пригласила она, — я подумаю, что можно сделать.

— Ты поможешь? — спросил я.

— Утешу, — ответила она. — Утешу.

Приложения

1. Прослушивание телефонов

Когда вы разговариваете по телефону, это равносильно тому, что вы кричите с крыши. Огромное количество телефонных номеров в Англии прослушивается. В США перехват телефонных разговоров — целая отрасль промышленности.

1 Прослушивать на всякий случай означает подключиться к главному почтамту, то есть поменять провода на пульте таким образом, что телефон вашей «жертвы» будет вызывать ваш номер одновременно с тем номером, который набирается. Вы должны только слушать или записывать. Замечание: если вам нужно узнать, по какому номеру звонили, потребуется еще регистратор набора, чтобы подсчитывать цифры.

2 Установка прослушивания. Возьмите ваши приборы для прослушивания (коробку, комплект ручных инструментов и «крокодилы» — скрепки) на конечную телефонную станцию, «попробуйте» провода влажным пальцем, чтобы отыскать нужный. Замечание: друг на главном почтамте может назвать вам «пары» и подсказать, на каком расстоянии от «жертвы» их можно обнаружить. Это несколько облегчит вашу задачу.

3 Прослушать только один разговор можно свободно с наружной зеленой «коробки», но сначала ознакомьтесь с формой, которую носят офицеры связи.

4 Прослушивается ли ваш телефон? Прерывается ли ваш разговор чаще обычного, когда вы звоните по определенному номеру? Пусть вас не вводит в заблуждение обычная давнишняя неисправность, которой грешат все линии главного почтамта. Замечали ли вы, что четкость и ясность усиливаются после нескольких минут разговора? Это объясняется тем, что прослушивающий небрежно положил трубку. Мораль: не говорите по телефону ничего конфиденциального, но если это все же необходимо, поговорите некоторое время на отвлеченные темы, может, подслушивающий отключится.

2. Остин Баттерворт (ОССИ)

В ноябре 1938 года ДСТ, которая является французской МИ-5, захотела открыть сейф английского производства в одном из посольств в Париже. Специальный отдел доставил Осси из Паркхэрста и привез его туда.

«Если только черт поможет!» — сказал недоверчиво Осси и взялся за дело. Он отлично поладил с ДСТ, и они держали его почти четыре месяца. Ценность Осси заключалась в том, что он хорошо знал английские сейфы, которые имелись в ряде посольств в Париже. Сейчас, конечно, каждое посольство, если оно в своем уме, пользуется только сейфами, изготовленными в их собственной стране. Однако раньше, до войны, Осси заработал себе серьезную французскую медаль, только некий бюрократ в министерстве внутренних дел воспрепятствовал этому награждению.

Человек очень добросовестный. Осси часто арендовал в Лондоне офис, регистрировал свою фирму в палате, чтобы иметь возможность списаться и задать вопросы о сейфе, который он намеревался вскрыть. Один или два раза он даже купил и установил у себя ту же модель, чтобы попрактиковаться. Может быть, сегодня это не такая уж редкость, но в тридцатые годы это было подлинно научным преступлением.

В апреле 1939 года ДСТ снова воспользовалась услугами Осси. На сей раз, не уведомив Лондон, что они собираются делать (и правильно поступили, потому что министерство внутренних дел не захотело бы вмешиваться, поскольку действия оставались за пределами их узкого понимания). Они отправили Осси пожить в Берлине, предоставив ему большой открытый счет и квартиру в шикарном доме на площади Баварии. Все, что требовалось от Осси, это изучать литературу о производителях сейфов. Иногда они посещали демонстрационные залы, чтобы осмотреть подлинные изделия.

Когда началась война, Париж и Лондон сражались за Осси, и он провел военные годы, путешествуя по миру и вскрывая сейфы для различных разведывательных служб союзников.

Весь этот опыт означал, что Осси завоевал много важных друзей «против нитки», как говорят в разведке, то есть стал как бы связующим звеном между различными организациями.

Обычно такие люди исчезают, когда в них пропадает нужда. Но влияние Осси стало значительным, и, благодаря своим друзьям, он пережил роковые для разведчиков годы — 1945–1948.

После войны Осси несколько раз снова попадал в тюрьму, хотя министерство иностранных дел каждый раз направляло на процессы «ручных» председателей суда, чтобы они рассказали о его заслугах в иронически называемом ими «сопротивлении».

В послевоенные годы Осси стал в разведке специалистом по документам. Обычные преступления были теперь не для него; он стал доставать из сейфов секретные документы.

Индустрия документов процветала. Он мог «сделать» авиационный завод для югославского посольства или югославское посольство для авиационного завода. Осси не имел фаворитов среди клиентов. «Это было бы несправедливо», — заметил он однажды. Теперь Осси мог достаточно хорошо читать на более чем двенадцати языках. Это гарантировало, что он не достанет не те документы. Он освоил также фотографию на вечерних курсах Л. СС.

3. Операция «Бернард»

Идея начать выпускать поддельные банкноты (пять, десять, двадцать и пятьдесят фунтов), чтобы пошатнуть доверие к английской валюте, говорят, была инспирирована сбрасыванием английскими самолетами над нацистской Германией фальшивых купонов на приобретение одежды и продовольствия.

Первоначальный план (сбрасывать деньги с самолетов «Люфтваффе») получил название «Операция Андреас», но позднее его переименовали в операцию «Бернард». Она предусматривала использование этих денег для финансирования секретных операций. Банкноты, изготавливавшиеся в концентрационном лагере Ораниенбаум (Специальный отдел 19) предназначались:

1) для закупки оружия у балканских партизан (делая их, таким образом, менее опасными);

2) для финансирования венгерской службы радиоперехвата;

3) для приобретения информации о местонахождении Муссолини (для организации спасательных операций);

4) для оплаты Цицерона (триста тысяч фунтов стерлингов);

5) для поставки подарков арабским шейхам.

На последней стадии войны центр производства перевели в Эбензее и в подземную фабрику недалеко от деревни Редл-Ципф (между Зальцбургом и Линцем). Молодой лейтенант СС, перевозивший банкноты (и, как говорят, также некоторые печатные формы) попал в тяжелую ситуацию, когда у него сломался один из грузовиков. Действуя согласно приказу, он выбросил ящик с грузом в реку Траун и передал сломанный грузовик вермахту. Вскоре сломался и второй грузовик. Его бросили.

Когда английская валюта поплыла по реке Траун к озеру Траунзее, американцы, которые к этому времени оккупировали район, заинтересовались вторым грузовиком. В нем оказался двадцать один миллион прекрасно подделанных фунтов. Посчитали, что оставшиеся грузовики были отправлены на германскую исследовательскую морскую станцию (управляемые ракеты проходили испытания на этом озере). Берега озера очень крутые, обследовать его опасно из-за большого количества топляка, скопившегося примерно в ста футах под поверхностью. Ныряльщики не рисковали спускаться под него.

В марте 1946 года поблизости обнаружили два тела, которые доставили на базу морской станции. В августе 1950 года еще одна смерть, снова бывшего сотрудника морской исследовательской станции.

Многие считали, что обстоятельства этих смертей указывают на то, что штемпели спрятаны в горах над станцией, а не под водой. По слухам, попытки поисков совершали якобы русские. Однако никаких доказательств, подтверждавших это, не существует.

В 1953 году «Ридерс дайджест» профинансировал расследование, а в 1959-м немецкий журнал — другое. Последний утверждает, что в озере найдены штемпели, банкноты и секретные записи. Все спрятано так, чтобы можно было легко найти. Операцией «Бернард» руководила СД, в ней участвовали служба безопасности СС и один из отделов службы разведки, что вызвало большую зависть в других разведывательных подразделениях нацистов. Всех волновал столь экстравагантный доступ к таким большим финансам.

4. «Олтерра»

«Олтерра» — танкер водоизмещением четыре тысячи девятьсот тонн, который затонул на мелководье в Алжирском заливе, оставив свою верхнюю часть над ватерлинией. Итальянское правительство предложило поднять его и продать за умеренную цену Испанскому правительству.

Итальянские ныряльщики проделали в корпусе отверстие ниже уровня воды и превратили танкер в секретную базу для маленьких человеко-торпед, которых итальянцы называли «свиньями». Они доставлялись в разобранном виде вместе с новыми трубами и бойлерами для «Олтерры». Гавань Гибралтара находилась напротив, через пролив.

5. Курьер

Во время Второй мировой войны на германском флоте появился оригинальный прибор, позволявший полуобученному оператору посылать высокоскоростные сигналы, которые читались и расшифровывались только с помощью специального записывающего устройства. Обыкновенное человеческое ухо не могло их воспринимать.

Эти сообщения регистрировались фотоспособом в Неймюнстере (Гольштейн). Английский флот очень хотел захватить хотя бы одно такое устройство. После войны был разработан усовершенствованный вариант прибора.

6. Лейтенант Петерсон Б. Т

Материалы военного трибунала

На заглавном листе стояло: «Военный трибунал», затем следовал список участников. Далее шел отчет следственной комиссии, которая репатриировала этого офицера из Германии. Среди документов имелось письмо, излагавшее обстоятельства дела (отчет о необходимости военного трибунала). Затем был список свидетелей, ордер (основание) на проведение суда, заявления обвиняемого и пачка оригиналов стенографических записей, сделанных карандашом.

«Предательски поддерживал связь с противником (Германией)… предательски поставлял разведывательные данные противнику… предательски сообщал противнику информацию».

Разница между всеми этими определениями была для меня слишком тонкой. Я продолжал читать:

«Будучи военнопленным, он добровольно помогал противнику, вступив и работая в организации, управляемой врагом и известной, как «Британский свободный корпус»… он не сообщил о своем аресте центральному ведомству организации, которая обеспечивала ему получение выплат, согласно «Правилам выплаты компенсации морякам, ст. 1085».

Белые незаполненные листы в досье перечеркнули по диагонали синими чернильными полосами, чтобы туда никто не мог внести какие-либо дополнения.

Пока я читал, передо мной воочию предстала вся картина.

Первая зима после войны. Зал заседаний с кухонными столами, покрытыми матросскими одеялами. Старшие офицеры в мундирах с сияющими пуговицами; обвиняемый, одетый в новую форму; Бернард Томас Петерсон, доброволец, офицер запаса, взят в плен немцами во время атаки, предпринятой человеко-торпедами у побережья Норвегии в 1943 году. Прокурор вызывает первого свидетеля — лейтенанта Джеймса, который в качестве представителя специального следственного отдела тридцатого корпуса арестовал Петерсона в Ганновере восьмого мая (День Победы). Лейтенант Джеймс говорил, что ордер, выданный штабом Монтгомери шестого мая, позволил легально использовать немецкий транспорт. Действуя в соответствии с информацией, полученной по телефону, лейтенант Джеймс и два сержанта отправились по адресу в предместье Ганновера и нашли там Петерсона. У Петерсона был при себе немецкий паспорт и военное удостоверение на имя Герберта Пютца и двести немецких марок (рейхсмарок). Их представили суду. В чемоданах, найденных в комнате, где Петерсона арестовали, обнаружили еще девятнадцать тысяч пятьсот шестьдесят восемь рейхсмарок, черное пальто, 9-мм автомат системы «Бергманн МР-18» с патронами. Лейтенант Джеймс заявил, что все вещи могут быть представлены суду. Адвокат заметил, что скорее всего это не понадобится, но все должно быть готово для представления.

После ареста офицером было установлено, что у Петерсона под мышкой вытатуирована группа крови, и его взяли под строгий арест по подозрению в участии в нелегальной организации СС.

Лейтенант продолжал: «В соседнем гараже найден большой «мерседес» с регистрационным номером военно-морского ведомства. В баке и в гараже оказалось сто восемь литров бензина. Автомобиль, который явился объектом специального посещения, передан германскому командованию, согласно законам военного суда Шлезвиг-Гольштейна. Этот свод законов может быть также представлен военному трибуналу».

Лейтенант Джеймс сообщал, что единственные слова Петерсона, когда его арестовывали как члена СС, были: «Битва началась в Севилье в 1936 году, и она еще не закончена» или что-то в этом роде. Лейтенант Джеймс отметил, что, несмотря на то, что Петерсон прекрасно владел английским, он считал себя не кем иным, как представителем германских вооруженных сил. Он встречал многих немецких солдат, которые жили и работали в Англии и, как следствие этого, хорошо говорили по-английски.

Я перелистал выцветшие листы досье. После того как попал в плен к немцам, Петерсон встречался с двумя членами Легиона Святого Георгия (позднее переименованного в Британский свободный корпус). В основном, это были англичане или ирландцы, состоявшие до войны в Британском союзе фашистов. Многие из них страдали, как теперь говорят, некоторыми нарушениями и считали, что Англия скоро проявит здравый смысл и присоединится к оккупированной Германией Европе в «крестовом походе» против России.

Далее приводился стенографический отчет:

«Прокурор. Вы никогда не произносили предательских слов?

Петерсон. Напротив, Англию очень любили. Имя Нельсона упоминалось все время, как и имена всех героев Англии.

Прокурор. Вы считали, что руководители Англии намеренно направляют ее по неправильному пути?

Петерсон. Да, сэр.

Прокурор. Даже вопреки тому, что этих руководителей избрали свободным голосованием?

Петерсон. Да.

Прокурор. Голосованием, которое ваши германские хозяева никогда не считали возможным ввести в Германии или в одной из небольших побежденных стран?

Петерсон. Франция вовсе не маленькая страна.

Прокурор. Больше вопросов нет».

Защита испросила разрешения предоставить в качестве свидетельств подробности выполнения Петерсоном задачи, возложенной на него в Норвегии. Просьбу отклонили. Он признал, что вступил в Британский свободный корпус и отправился в учебный центр в Хильдесхайме.

В записи стояло:

«Прокурор. И что вы носили в это время?

Петерсон. Форму Британского свободного корпуса.

Прокурор. Я хочу напомнить вам, что вы носили форму нацистской СС, форму, которую члены этого суда имеют основание вспоминать с отвращением и ненавистью.

Петерсон. Я был…

Прокурор. Форму, на которой в качестве символа на фуражке изображался череп со скрещенными костями, не так ли?

Петерсон. Да, но на рукаве мы носили повязку, символизирующую трехцветный английский флаг.

Прокурор. Иными словами, вы хотели служить одновременно двум господам, выгадывать, где лучше — и там, и там. Вы хотели быть на стороне победителей — гауптштурмфюрером СС и лейтенантом Британского Королевского флота!

Петерсон. Нет, конечно нет.

Прокурор. Суд, безусловно, составит собственное мнение. Я вернусь к этому вопросу позднее».

Значительная часть судебного процесса посвящалась техническим сведениям, которые Петерсон предоставил в распоряжение германского флота. Водолазы и человеко-торпеды появились у германского флота очень поздно.

Впервые германский флот увидел «лягушачий стиль» во время демонстрации в Олимпийском плавательном бассейне в Берлине весной 1943 года. После взятия в плен Петерсон был «просвечен» и затем поселился в многоквартирном доме, принадлежавшем в Берлине военно-морскому флоту Германии. Там он встретил Лавлесса, Джона Эмери и Джойса (Хау-Хау), «но они считали себя немцами», в то время как «мы были лояльными англичанами, которые хотели превратить наших сограждан в союзников Германии». Лавлесс уговорил Петерсона поступить на службу к немцам в качестве инструктора-ныряльщика. Он довольно быстро согласился и оказался в Хейлигенсхафене в восточной части Кильского залива в Балтике, где в 1944 году формировались первые силы Союза «К» («Клейнкамфмиттель-Фербанд») — «Отряды с легким вооружением»; Петерсон перевел для них британский устав для коммандос и другие учебные пособия, учил их произносить английские ругательства с безупречной тщательностью, чтобы с помощью этого отвлекать внимание охраны. К тому времени он уже носил германскую морскую форму, и, поскольку силы «К» помогли перейти границы и установить хорошие отношения, новички воспринимали его как немецкого морского офицера.

«Прокурор. Я спрашиваю вас: к тому времени вы стали германским морским офицером?

Петерсон. Нет.

Прокурор. Вы носили форму германского морского офицера. Вчера вы сказали, что германский флот «полагался на вас». Я повторяю вопрос: полагался на вас в обучении сил «К»? Вы говорили так или нет?

Петерсон. Да, но…

Прокурор. Итак, вы говорили это. Вы получали жалованье как офицер британского флота, то есть вы знали, что это жалованье накапливается для вас?

Петерсон. Да.

Прокурор. Более того, это жалованье не было просто жалованьем лейтенанта британского флота, но включало также надбавки за возможность несчастного случая под водой и за технический характер этой службы.

Петерсон. (Не отвечает.)

Прокурор. Так или нет?

Петерсон. По-видимому.

Прокурор. За те же технические знания, которые вы предоставляли вашим германским хозяевам и которые они так хотели получить. Знания, которые они, «полагаясь на вас», получали?

Петерсон. Да.

Прокурор. Как называется гражданин, который предоставляет противнику существенную помощь с определенной целью — с целью свергнуть свое собственное законное правительство?

Петерсон. (Не слышно.)

Прокурор. Отвечайте, господин гауптштурмфюрер Пютц, или я должен называть вас лейтенант Петерсон?

Петерсон. Я думаю, предатель.

Прокурор. Правильно, младший лейтенант запаса Британского Королевского флота Бернард Томас Петерсон. Это называется: сознательная измена».

Я перелистал сопровождающие документы: удостоверение, подлинник приговора за подписью председателя суда, письмо офицера-контролера, подтверждающее правильность его вынесения.

Берлинские похороны

(роман)

Глава 1

Игроки ходят поочередно, сначала один, потом другой.

Лондон, суббота, 5 октября

Был один из тех неестественно жарких дней, которые принято называть бабьим летом. В Байна-парк на юго-западе Лондона заходить было не ко времени, да и времени не было.

К увитому плющом забору, огораживающему дом, который я искал, был прикреплен кусочек картона. На нем большими печатными буквами было написано: «Потерялся сиамский кот. Откликается на кличку Конфуций».

Интересно, как он откликается? Я поднялся на крыльцо, где солнышко грело пинту жирного молока и йогурт бананового цвета. За бутылками торчал экземпляр «Дейли мейл», в котором я разглядел заголовок «Новый берлинский кризис?». Кнопок на дверном косяке было что жемчужин на шляпе короля, но только под одной из них помещалась медная табличка «Джеймс Дж. Хэллам, чл. Кор. общ. лит.»; именно на нее я и нажал.

— Вы Конфуция не видели?

— Нет, — ответил я.

— Он потерялся только вчера вечером.

— Надо же, — сказал я, — изображая искреннее сочувствие.

— Окно в спальне неплотно закрывается, — сказал Хэллам. Это был смуглолицый хорошо сохранившийся человек сорока пяти лет. Темно-серый фланелевый костюм сидел на нем мешковато. В петлице он, словно ленту Почетного легиона, носил три аккуратно отрезанных дольки яичного желтка. — Вас наверняка Доулиш прислал, — сказал он.

Он сделал знак белой рукой, я прошел в прохладную выложенную камнем прихожую, закрыв за мной дверь, он сказал:

— Вы не дадите мне шиллинг — газ в любой момент может кончиться.

Я дал ему шиллинг, и он умчался с ним куда-то.

Комната Хэллама была настолько опрятной, насколько может быть опрятной тесно заставленная комната. Столом ему служила раковина, буфетом — кровать, под ногами у меня свистел на газовой горелке побитый чайник. Над головой большими кругами с жужжанием летали мухи, время от времени они устремлялись к окну и бились в него, семеня лапками. За окном виднелся кусок серой кирпичной стены; на нем отпечатались два правильных прямоугольника солнечного света. Я поднял три долгоиграющих пластинки Бартока и сел на колченогий стул. Хэллам открыл кран с водой над невидимой раковиной, раздался звук, похожий на пыхтенье компрессора. Он сполоснул чашки и вытер их полотенцем, на котором была нарисована смена караула в Букингемском дворце. Послышалось легкое дребезжание — он поставил чашки на блюдца.

— Можете ничего мне не говорить. Вы пришли по делу Семицы, — сказал он, глядя на газовый счетчик и наливая кипяток в чашки с чаем «дарджилинг». — Вы любите «дарджилинг»?

— Люблю, — сказал я. — А вот что я не очень понимаю, так это почему вы так просто обращаетесь с подобными именами. Вам приходилось слышать про Закон о государственной тайне?

— Дорогой мой, мне этот закон дважды в год на проверку присылают, я старый дока. — Он положил на стол полдюжины завернутых в бумажки кусков сахара и сказал как отрезал: — «Дарджилинг» с молоком не пьют. — Он отхлебнул свой несладкий чай из чашки мейсенского фарфора; на моей чашке красовалась надпись, сделанная коричневыми буквами: «Британские железные дороги».

— Значит, вы и есть тот человек, который собирается склонить Семицу бросить московскую Академию наук и убежать на Запад. Нет, нет, молчите. Я сам все скажу. В последнее десятилетие немало советских ученых убежало на Запад. Вы не спрашивали себя, почему? — Я развернул кусочек сахара, на бумажке маленькими голубыми буквами было написано: торговый дом «Лайонс». — Этот тип Семица. Академик. Но не член партии, потому что ему не обязательно, академики — это новая элита. Он, видимо, получает около шести тысяч рублей в месяц. Налогов с него не берут. Кроме того, он дополнительно получает за чтение лекций, статьи и выступления на телевидении. Столовая в лаборатории фантастическая — фантастическая. У него дом в городе и коттедж в сельской местности. Каждый год он получает по новому ЗИЛу, а когда пожелает, к его услугам курорт на Черном море, которым пользуются только ученые из академии. Если он умрет, его жена получит громадную пенсию, а его дети — как минимум прекрасное образование. Он работает в отделе, который называется «Генетические проблемы молекулярной биологии», где используются большие охлажденные центрифуги. — Хэллам помахал в воздухе кусочком сахара. — Это один из самых мощных инструментов современной биологии, они стоят десять тысяч фунтов каждый.

Он подождал, пока до меня дойдет.

— У Семицы их целая дюжина, — продолжал он. — Электронный микроскоп стоит около четырнадцати тысяч фунтов, у него…

— Ладно, — сказал я. — Вы что, завербовать меня пытаетесь?

— Я пытаюсь заставить вас посмотреть на ситуацию с точки зрения Семицы, — сказал Хэллам. — Его самые сложные проблемы сейчас — это, видимо, решить, что подарить сыну к двадцатилетию — «Запорожец» или «Москвич» — и выяснить, какая из служанок ворует у него шотландское виски. Хэллам развернул кусочек сахара и с хрустом съел его.

— А что вы можете ему предложить? — продолжал он. — Вы видели сдвоенные домики, в которые поселяют людей Портона? А что касается наших лабораторий, то они мало чем отличаются от бараков. Он подумает, что попал в тюрьму, и будет требовать своего освобождения. — Хэллам захихикал.

— Ну, хватит, — сказал я. — Для одной чашки чая слишком много диалектического материализма. Скажите мне, смогут ли ваши люди из министерства внутренних дел выполнить свою часть работы, если я доставлю его вам?

Хэллам еще раз хихикнул и вытянул палец, словно пытаясь дотронуться до моего носа.

— Вы его сначала достаньте. Нам бы, конечно, очень хотелось его заполучить. Он сейчас лучший специалист в мире по ферментам, но вы сначала доберитесь до него. — Он бросил еще один кусочек сахара в рот и сказал: — Нам бы он очень пригодился, очень.

Муха билась о стекло, пытаясь выбраться наружу; жужжание становилось все громче. Как только силы покидали ее, она сползала вниз, бешено молотя лапками воздух. Хэллам налил еще чая и нырнул в один из своих многочисленных шкафчиков. Он вытащил коробку из-под стирального порошка «Омо» и кипу туристских буклетов. Обложка буклета, лежавшего сверху, запечатлела людей, машущих руками из автобуса, автобус стоит около Альгамбры, на его боку написано: «Всего за тридцать одну гинею». Хэллам нашел ярко раскрашенную пачку и радостно хмыкнул.

— Сливочное печенье, — сказал он. Две печенины он положил из коробки на овальное блюдце. — По субботам я не завтракаю, — пояснил он. — Иногда иду в кафе «Эль Мокко» и съедаю порцию сосисок, но чаще всего обхожусь одной печениной.

— Спасибо, — сказал я и взял печенину.

— Правда, официантам там доверять нельзя, — сказал Хэллам.

— В каком смысле? — спросил я.

— Они жульничают со счетами, — сказал Хэллам. — На прошлой неделе я обнаружил в счете хлеб и масло. — Мокрым пальцем он собрал последние крошки печенья.

В прихожей женский голос говорил:

— Сколько раз тебе повторять — никакого велосипеда? — Я не расслышал, что ответил мужской голос, но женский продолжил: — Только на улице, мы для этого и платим налоги на строительство дорог.

Хэллам сказал:

— Я никогда не ем хлеба и масла.

Я, глотнув чая, кивнул, Хэллам открыл окно и выпустил муху. Потом сказал:

— И, что интереснее всего, он знает это. — Хэллам издал смешок, как бы подчеркивая иронию жизни и слабость человеческой натуры. — И он знает это, — повторил Хэллам и вдруг неожиданно спросил меня: — А вы случайно не сидите на моем Бартоке?

Он пересчитал пластинки, будто боялся, что я мог спрятать парочку под плащом, потом собрал чашки и поставил их рядом с раковиной.

Задрав рукав, Хэллам принялся разглядывать свои большие наручные часы. Произучав их несколько секунд, он осторожно расстегнул потрепанный кожаный ремешок. Стекло часов испещряли тысячи мелких и несколько крупных царапин. Зеленые стрелки застыли на девяти пятнадцати, Хэллам поднес часы к уху.

— Сейчас двадцать минут двенадцатого, — сказал я.

Он шикнул на меня и закатил глаза, демонстрируя, с каким тщанием он прислушивается к своим молчащим часам.

Намек я понял. Хэллам открыл дверь еще до того, как я успел произнести: «Да, но я должен…»

Он шел за мной по прихожей, словно боялся, что я могу стянуть линолеум. Через верхнее окно над дверью падал свет, рисуя на каменном полу узор в духе Уильяма Морриса. На стене висел телефон-автомат с записками и старым неотправленным письмом, адресованным в налоговое управление, письмо было заткнуто за телефонные справочники. Одна из записок гласила: «Мисс Мортимер уехала по делу в Испанию». Она была написана губной помадой на обороте старого конверта.

В метре от пола на старых коричневых обоях зияли дыры. Хэллам поднял с пола консервную банку с надписью «Велосипедная аптечка» и узорами из ромашек и велосипедных колес, прищелкнул языком и поставил ее на первый том телефонного справочника.

За ручку входной двери он схватился двумя руками. На двери тоже висела записка: «Не хлопайте дверью, не будите людей». «Дейли мейл» и йогурт были на прежнем месте, с улицы доносился перезвон молочных бутылок.

Хэллам протянул мне свою безжизненную руку.

— Лучший специалист по ферментам, — сказал он.

Я кивнул.

— В мире, — сказал я, протискиваясь боком в полуоткрытую дверь.

— Дайте ему вот это, — сказал Хэллам, сунув мне в руку кусочек сахара в фирменной обертке «Лайонас».

— Семице? — тихо спросил я.

— Лошади молочника, мыслитель. Вон она. Очень добродушное животное. А если вы увидите Конфуция…

— Ладно, — прервал я его, спускаясь по ступеням на пыльную пышущую жаром мостовую.

— Боже, я же не вернул вам шиллинг, который опустил в газовый счетчик, — сказал Хэллам. В карман он при этом, правда, не полез.

— Пожертвуйте его Королевскому обществу защиты животных, — отозвался я. Хэллам кивнул. Я огляделся, Конфуция нигде не было видно.

Глава 2

Робин Джеймс Хэллам

После ухода посетителя Хэллам снова посмотрел в зеркало. Он пытался определить свой возраст.

— Сорок два, — сказал он самому себе.

Голова его еще не начала лысеть. Человек с хорошей шевелюрой выглядит моложе. Потребуется, конечно, немного подкрасить, о чем он, впрочем, задумывался не раз в последние годы, еще до того, как перед ним встала проблема новой работы. «Каштановые, — подумал он, — светло-каштановые». Чтобы не очень было заметно, нечего краситься в яркие цвета, сразу станет ясно, цвет волос не свой. Он повернул голову, стараясь разглядеть профиль. У него было худое аристократическое, типично англосаксонское лицо. Нос имел хорошо очерченные крылья, кожа плотно обтягивала скулы. Чистокровка. Он часто думал о себе как о беговой лошади. Это была приятная мысль, она легко ассоциировалась с зелеными лужайками, бегами, охотой на куропаток, балами, элегантными мужчинами и нарядными женщинами. Он любил думать о себе таким вот образом, хотя чистокровность его была сугубо чиновничьего свойства. Ему нравилось быть правительственным чиновником. Хэллам засмеялся своему отражению, его отражение ответило дружелюбно, с достоинством. Он решил рассказать это кому-нибудь у себя на службе, но не мог с уверенностью определить, кто способен понять его шутку — вокруг так много тупиц.

Хэллам возвратился к патефону. Он погладил блестящую, безупречно чистую фанерную крышку и с удовольствием отметил, как тихо она открылась; британское — значит отличное. Он выбрал пластинку из своей большой коллекции. Там были все крупнейшие композиторы двадцатого века: Стравинский, Берг, Айвс. Он выбрал одну из записей Шенберга. Маленький черный диск был безупречен — гигиеничен и чист, как… Почему в природе не существовало ничего столь же чистого, как его пластинки? Он положил пластинку на круг патефона и поставил звукосниматель на самый ее краешек. Сделано это было очень искусно. Раздалось тихое шипение, и вдруг комната наполнилась прекрасными звуками «Вариаций для духового оркестра». Он любил эту музыку. Сев на стул, он поерзал, как кошка, чтобы найти самое удобное положение. «Как кошка», — подумал он, мысль ему понравилась. Вслушиваясь в переплетающиеся нити инструментальных звучаний, он решил, что, когда музыка закончится, он закурит сигарету. Прослушав обе стороны, он подумал: вот еще раз прослушаю обе стороны, тогда и закурю. Он снова откинулся на стуле, довольный своей выдержкой.

Он часто думал о себе как о монахе. Однажды в туалете своего учреждения он услышал, как один из молодых клерков назвал его в разговоре с кем-то «старым отшельником». Ему это понравилось. Он оглядел свою келью. Каждая вещь была здесь тщательно подобрана. Он ценил качество в старомодном значении этого слова. Как он презирал людей, которые обзавелись современной модной печью, но разогревают в ней только замороженные продукты из универсама. У него же была всего только газовая горелка, но ведь самое важное — это то, что на ней готовится. Свежие деревенские яйца и ветчина — это превосходно. Он тщательно жарил их на сливочном масле, хотя к транжирам себя не причислял. Очень немногие женщины умели жарить яичницу с ветчиной. Да и остальное тоже. Он помнил одну свою квартирную хозяйку, у которой всегда разливались яичные желтки, а на белках оставались черные жженые пятнышки. Сковороду как следует вычистить не могла, только и всего. Сколько раз он ей об этом говорил! Он подошел к умывальнику и взглянул в зеркало.

«Миссис Хендерсон, — произнес он отчетливо, — перед тем как жарить яичницу с ветчиной, сковороду надо чистить бумагой, а не просто мыть водой». — Он приятно улыбнулся. В этой улыбке не было ничего нервного, она приглашала к разговору. Именно такая улыбка и приличествовала ситуации. Он гордился своим умением подобрать улыбку к любой ситуации.

Музыка все еще звучала, но он все равно решил закурить, рабом патефона он ни за что не будет. Решение его будет компромиссным. Он закурит сигарету, но сорта «Бачеллор» — дешевых сигарет, которые он держал для гостей. Он гордился своим уменьем идти на компромиссы. Он подошел к сигаретнице. Там лежало четыре штуки. Он решил не трогать этих сигарет. Четыре — хорошее число. Да. Он взял сигарету из полной пачки «Плейерс № 3», которую держал в ящике с вилками и ножами. «Тридцать девять, — подумал он вдруг. — Именно этот возраст я себе и укажу».

Звук оборвался неожиданно. Хэллам снял пластинку, сдул с нее пылинки, сунул в конверт и положил с нежностью на кровать. Он вспомнил девушку, которая дала ему эту пластинку. Рыжую девушку, которую он встретил в этом ужасном заведении под названием «Сэддл-Рум». По-своему приятная девица. Американка, весьма капризная, не очень следящая за своим произношением, но затем Хэллам подумал, что в Америке ведь нет приличных школ. Ему стало жаль девушку. Нет. Ему не жалко девушек, они все… плотоядные. И что еще хуже, некоторые и не очень чистые. Он подумал о человеке, которого Доулиш только что присылал к нему, он бы не удивился, если бы узнал, что этот человек учился в Америке. Хэллам взял на руки сиамского кота.

— Где твой маленький братец? — спросил он у него. Если бы они только могли говорить. Они были умнее многих людей. Кот потянулся, уперся лапами в плечо Хэллама и с треском выдернул когти из ткани костюма.

«Сотрудник секретной службы?» — подумал Хэллам. Он громко рассмеялся, удивив кота.

— Выскочка, — сказал Хэллам вслух.

Он почесал пальцем за ухом кота. Кот замурлыкал. Выскочка из Бернли — надменный необразованный клерк, который мнит себя величиной.

«Мы должны исполнять свой долг», — тихо сказал он себе. Долг правительственных людей, которые не должны обращать внимание на личные особенности правительственных служащих. Он предпочитал думать о человеке из секретной службы как о правительственном служащем, а не как о конкретной личности из крови и плоти. Он произнес вслух «правительственный служащий» и подумал, каким образом ввернуть эту фразу в следующем разговоре с этим человеком.

Хэллам вставил сигарету «Плейерс № 3» в мундштук из настоящей слоновой кости. Потом прикурил, продолжая глядеть на себя в зеркало. Поправил пробор в волосах, сдвинул его чуть ближе к центру. Можно позавтракать и в кафе. Там хорошо готовят яичницу с жареным картофелем. Официант там итальянец, и Хэллам всегда делал заказ по-итальянски. Этим итальянцам не очень-то можно доверять, все дело в породе, решил он. Потом рассортировал мелочь и отложил десятипенсовик, чтобы дать потом на чай. Прежде чем уйти, он еще раз оглядел комнату. Фэнг спал. Пепельница, которой пользовался посетитель, была полна окурков. Иностранные, грубые, дешевые, паршивые сигареты.

Хэллам с содроганием взял пепельницу в руки и вывалил ее содержимое в мусорное ведро, куда перед этим отправил спитой чай. Он чувствовал, что сигареты, которые курил его гость, многое о нем говорят. Как и его одежда — из магазина, сшитая на фабрике. Хэллам решил, что ему не нравится человек, которого Доулиш прислал к нему. Совсем не нравится.

Глава 3

Защищать фигуры фигурами неэффективно. Гораздо лучше защищать фигуры пешками.

Лондон, суббота, 5 октября

— Лучший в мире специалист по ферментам, — сказал я.

Я услышал, как Доулиш кашлянул.

— Лучший что? — спросил он.

— Специалист по ферментам, — повторил я, — и Хэлламу хотелось бы его заполучить.

— Ладно, — сказал Доулиш. Я отключил селектор и вернулся к документам, лежащим у меня на столе.

— Эдмонд Дорф, — прочитал я.

Потом перелистал страницы потрепанного британского паспорта.

— Ты всегда говорил, что иностранные фамилии убедительнее, чем английские, — сказала моя секретарша.

— Но не Дорф, — сказал я, и уж тем более не Эдмонд Дорф. Я не чувствую себя Эдмондом Дорфом.

— Если можно, без зауми, — сказала Джин. — Кем ты себя чувствуешь?

Как вам нравится это «кем»? В наше время секретарша, которая умеет задавать такие вопросы, стоит немалых денег.

— Что? — переспросил я.

— Человеком с какой фамилией и именем ты себя чувствуешь? — очень медленно и терпеливо произнесла Джин. Это был сигнал опасности.

— Флинт Маккрей, — сказал я.

— Не дурачься, — сказала Джин, взяла досье Семицы и направилась к двери.

— Я не собираюсь быть ужасным Эдмондом Дорфом, — сказал я чуть громче.

— Не надо кричать, — сказала Джин. — Боюсь, что проездные документы и билеты уже заказаны. В Берлин уже сообщили, чтобы встречали Эдмонда Дорфа. Если хочешь изменить, то меняй сам, иначе я прекращаю заниматься делом Семицы.

Джин была моим секретарем, и выполнять мои указания входило в ее обязанности.

— Хорошо, — сказал я.

— Позвольте мне первой поздравить вас с мудрым решением, мистер Дорф, — сказала она и быстро вышла из комнаты.

* * *

Доулиш был моим шефом. Пятидесятилетний стройный аккуратный мужчина, похожий на породистого боа-констриктора. С неторопливой английской грацией он пересек кабинет от своего стола к окну и принялся разглядывать трущобы Шарлотт-стрит.

— Сначала они думали, что это несерьезно, — сказал он, обращаясь к окну.

— Угу, — отозвался я; мне не хотелось выглядеть чересчур заинтересованным.

— Они думали, что я шучу, даже жена не верила, что я доведу дело до конца. — Он отвернулся от окна и обратил на меня свой саркастический взор. — Но теперь я сделал это и изводить их не собираюсь.

— А они именно на этом и настаивают? — спросил я, пожалев, что не слушал внимательно.

— Да, но я не уступлю. — Он подошел к тому месту, где я сидел в большом кожаном кресле, и заговорил с жаром, словно Перри Мейсон, обращающийся к жюри присяжных: — Я люблю сорняки. Люблю, и все. Кто-то любит одни растения, кто-то другие. Я люблю сорняки.

— Их легко выращивать, — сказал я.

— Не скажите, — резко возразил он. — Самые мощные растения пытаются задушить все остальное. У меня есть свербига, окопник, луговая герань, мордовник… похоже на деревенскую лужайку. Так и должен выглядеть сад — сельской лужайкой, а не чертовым питомником. Ко мне прилетают дикие птицы и бабочки. Там и прогуляться приятно, это совсем не похоже на эти фиговины с клумбами, разбитыми, как на кладбище.

— Согласен, — согласился я.

Доулиш сел за свой старомодный стол и разложил несколько машинописных листов и каталожных карточек, принесенных его секретарем из компьютера ИБМ. Помогая себе карандашом и скоросшивателем, он выровнял бумаги и принялся протирать очки.

— И чертополох, — сказал Доулиш.

— Простите? — сказал я.

— У меня много чертополоха, — сказал Доулиш, — потому что его любят бабочки. Скоро там будут парусники, красные адмиралы, желтые лимонницы, а может, и махаоны. Божественно. Гербициды разрушают сельскую жизнь, это позор. — Он взял одну из папок и начал читать документы. Кивнув пару раз, он положил ее на место.

— Я рассчитываю на вашу осмотрительность, — сказал он.

— Звучит, как совершенно новая установка, — сказал я. Доулиш холодно улыбнулся. Он носил очки, которые таможенники обычно простукивают при осмотрах. Теперь он водрузил их на свои большие уши, а громадный носовой платок спрятал в манжете. Это был сигнал, который означал, что мы, пользуясь словами Доулиша, переходим «к параду».

Доулиш сказал:

— Джонни Валкан. — И потер руки.

Я знал, о чем собирается лить слезы Доулиш. У нас, конечно, были и другие люди в Берлине, но использовали мы только Валкана; он работал эффективно, знал, что нам требуется, свободно ориентировался в Берлине и, что важнее всего, создавал много шума, отвлекая внимание от наших резидентов, которых мы хотели держать в тени как можно дольше.

Доулиш говорил:

— …не можем требовать, чтобы наши люди были святыми…

Я подумал тут о том, что Валкан, не поморщившись, мог продать нам и бомбу, и ребенка.

— …не существует раз и навсегда установленных способов сбора информации и не может существовать…

У Валкана могли быть сомнительные политические воззрения, но Берлин он знал. Он знал каждый погребок, уличную эстраду, отделение банка, бордель и подпольного акушера от Потсдама до Панкова. Доулиш громко хмыкнул и снова потер руки.

— Можно даже подумать о дополнительной плате за услуги, но если он не даст нам исчерпывающей информации об этих ассоциациях, на помощь нашего отдела он может больше не рассчитывать.

— Помощь, — сказал я. — Когда мы ему помогали? Единственная помощь, которую он получал от нас, — это старомодные деньги. Люди типа Валкана всегда в опасности, каждый день, каждый миг они рискуют жизнью. Их единственное оружие — деньги. И если Валкан всегда просит еще, стоит рассмотреть его мотивы.

— У людей типа Валкана мотивов не бывает, — сказал Доулиш. — Поймите меня правильно. Валкан работает на нас — пусть и косвенно — и, чтобы ему помочь, мы все сделаем, но только не переводите разговор на зыбкую почву философии. Наш друг Валкан меняет свои мотивы всякий раз, когда проходит через контрольный пункт в Восточном Берлине. Для двойного агента потеря связи с реальностью — вопрос времени. Они рано или поздно тонут в море путаностей и противоречий. Новая информация, которую ему удается заполучить, лишь способ продержаться на плаву еще несколько часов.

— Вы хотите списать Валкана?

— Ни в коем случае, — сказал Доулиш, — но его следует держать в мешке. Работающий против нас может быть очень полезен, но только iв том случае, если держать его в стерильной пробирке.

— Вы немного самоуверенны, — сказал я. Доулиш поднял бровь.

— Валкан хорош, — продолжал я. — Взгляните на его послужной список. 1948: воспользовавшись его предсказанием блокады, наш отдел на одиннадцать недель опередил разведку МИДа и на пятнадцать месяцев Росса. Он не сможет этого делать, если вы начнете подбирать для него собутыльников.

— Подождите… — вставил Доулиш.

— Разрешите мне закончить, сэр, — настойчиво продолжал я. — Как только Валкан почувствует, что мы собираемся отказаться от его услуг, он тут же кинется искать нового хозяина. Росс из военного ведомства или О'Брайен из МИДа сразу же заманят его на Олимпийский стадион[77], и ищи ветра в поле. Они, конечно, поохают и согласятся с вашими доводами на объединенном совещании разведывательных ведомств, но за вашей спиной будут преспокойненько использовать его.

Доулиш свел кончики пальцев двух рук вместе и сардонически ухмыльнулся.

— Вы думаете, что я уже слишком стар для моей работы?

Я не ответил.

— Если мы решим не продлевать наш контракт с Валканом, и речи не может быть о том, чтобы позволить кому-нибудь купить его за более высокую цену.

Я не предполагал, что старый Доулиш может заставить меня содрогнуться.

Глава 4

Берлинская защита — классический пример защиты с помощью контратаки.

Берлин, воскресенье, 6 октября

Громадная территория между Эльбой и Уралом с бесконечными зарослями кустарника и редкими деревнями всегда была учебным плацем Европы. Посередине, между Эльбой и Одером, охраняя Бранденбург, находится главный город Пруссии — Берлин.

Первое, что вы замечаете с высоты шестьсот метров, — это военный мемориал Советской Армии в Трептов-парке. Это русский сектор Берлина. Советский солдат, возвышающийся над пространством, равным десяти футбольным полям, выглядит так мощно, что статуя Свободы на его фоне совсем бы затерялась. Над площадью Маркса — Энгельса самолет начал резко снижаться в южном направлении к Темплхофу, в лучах яркого солнца заблестели нити водных артерий. Шпрее течет по Берлину, словно вода из перевернутого ведра по стройплощадке. Река и ее каналы, тощие и голодные, крадутся под улицами, которые их, похоже, даже не замечают. Город разделяется не большим мостом или широким потоком, а кварталами кирпичных и бетонных домов, которые кончились совершенно неожиданно.

Джонни Валкан приехал встретить меня в Темплхоф со своим приятелем на черном «кадиллаке».

— Майор Бейлис, американец, — сказал Джонни.

Я поздоровался за руку с высоким костлявым человеком, наглухо застегнутым в белую полушинель из лондонского магазина «Акуаскьютум». Пока ждали багаж, он предложил мне сигару.

— Хорошо, что вы приехали, — сказал майор. Джонни сказал то же самое.

— Спасибо, — сказал я. — В этом городе без друзей нельзя.

— Мы сняли вам номер во «Фрюлинге», — сказал майор. — Отель небольшой, удобный, тихий и очень-очень берлинский.

— Замечательно, — сказал я; описание мне действительно понравилось.

Джонни ловко маневрировал в потоке машин на роскошном «кадиллаке». С запада на восток город пересекал широченный проспект, который разные поколения называли то «Унтер-ден-Линден», то «улицей 17 июня», и который когда-то служил гигантской подъездной аллеей и шел через Бранденбургские ворота к королевскому дворцу.

— Мы называем ее просто Большой улицей, — сказал американец, пока Джонни перестраивался в правый ряд. Статуя на воротах впереди отливала на солнце золотом, за ней в советском секторе лежало плоское бетонное пространство площади Маркса — Энгельса, на месте которой находился снесенный коммунистами дворец Гогенцоллернов.

Мы свернули к «Хилтону».

* * *

Чуть дальше по улице, за коробкой Гедехтнискирхе с ее гладкой современной башней, похожей на колонку проигрывателя и построенной на месте разрушенной старой, располагалось кафе «Канцлер», занимавшее значительную часть тротуара Курфюрстендам. Мы заказали кофе, и американский армейский майор отсел на дальний конец стола, где минут десять завязывал шнурки своих ботинок. Напротив, в кафе «Квик», две девицы с серебряными волосами ели сардельки.

Я бросил взгляд на Джонни Валкана. Годы лишь красили его. Он выглядел старше сорока со своей роскошной прической и загорелым лицом. На нем был хорошо сшитый берлинский костюм из английского полотна. Откинувшись на стуле, он лениво наставил на меня палец. Рука его так загорела, что ногти казались бледно-розовыми.

— Прежде чем мы начнем, давай проясним одну вещь, — сказал он. — Твоя помощь здесь никому не нужна, ты тут лишний в том, что касается меня. Не забывай об этом, не мешайся под ногами, и все будет о'кей. А если начнешь совать нос… — Он пожал плечами. — Это очень опасный город, — Не опуская руки, он едва заметно улыбнулся.

Я какое-то время молча смотрел на него. На его улыбку и на его руку.

— В следующий раз, Джонни, когда тебе приспичит показать пальцем на человека, — сказал я, — помни, что три других твоих пальца смотрят в таю сторону.

Он опустил руку с таким видом, будто устал держать ее в одном положении.

— Мы поддерживаем связь со Стоком, — сказал он тихо.

Я удивился. Сток был советским полковником КГБ[78].

— Значит, все это официально? — спросил я. — Обмен носит официальный характер?

Валкан хмыкнул и бросил взгляд на майора.

— Скорее его можно назвать внеслужебным. Официальный, но внеслужебный, — повторил он достаточно громко, чтобы услышал американец. Американец рассмеялся и вернулся к своему шнурку.

— Насколько мы можем судить в Лондоне, здесь, в Берлине, много внеслужебной деятельности.

— Доулиш жаловался? — спросил Валкан придирчиво.

— Намекал.

— Ты скажи ему, что если он хочет, чтобы я работал исключительно на него, то за это придется платить мне побольше теперешних вшивых двух тысяч в месяц.

— Сам скажи, — ответил я. — Телефон прекрасно работает.

— Послушай, — сказал Валкан, из-под чистой манжеты выглядывали солидные золотые часы. — Доулиш не представляет здешней ситуации. Моя связь со Стоком… — Валкан сделал жест рукой, который означал превосходную степень. — Сток в сто раз умнее Доулиша, и он ведет свои дела сам, непосредственно, а не из кабинета в сотнях милей отсюда. Если мне удастся переправить Семицу через забор, то только потому, что я лично знаю несколько важных людей в этом городе. Людей, которым могу доверять, и которые могут доверять мне. А Доулишу останется получить почести и забыть обо мне.

— По-моему, надо сообщить Доулишу, — сказал я, — что потребует полковник Сток за переправку Семицы, как ты выразился, «через забор».

— Почти наверняка деньги.

— Об этом я и сам догадывался.

— Постой, постой, — сказал Валкан громко, чтобы вывести американца из полусонного состояния. — Майор Бейлис является официальным американским наблюдателем за этой сделкой. Я больше не хочу выслушивать твои грубости.

Американец снял свои солнцезащитные очки и сказал:

— Да, сэр, именно так. — И снова надел очки.

Я сказал:

— Просто чтобы убедиться, что вы не наобещаете чего-нибудь лишнего, устрой, чтобы я поприсутствовал на вашей следующей встрече с товарищем полковником Стоком, идет?

— Это трудно, — сказал Джонни.

— А ты постарайся, — сказал я. — В конце концов, именно за это мы тебе и платим деньги.

— Да, конечно, — сказал Валкан.

Глава 5

Когда игрок предлагает обмен или жертвует, он, естественно, имеет в виду последующие маневры, которые должны закончиться к его выгоде.

Берлин, понедельник, 7 октября

Бюстгальтеры и пиво, виски и шерсть, великие слова, выписанные цветным электричеством на стенах вдоль Курфюрстендам, — таким был театр западного благоденствия: громадная жрущая, орущая, смеющаяся сцена, переполненная толстыми дамами и карликами, марионетками, пожирателями огня, сильными мужчинами и множеством эскапистов. «Сегодня я присоединяюсь к труппе, — подумал я. — Теперь у них будет и иллюзионист». Подо мной раскинулся город — большие куски света чередовались с обширными озерами темноты, где булыжник и трава молча сражались за власть над миром.

В моей комнате зазвонил телефон. Голос Валкана был размерен и спокоен.

— Ресторан «Варшаву» знаешь?

— На Сталин-аллее, — сказал я; это было хорошо известное заведение, куда часто заглядывали торговцы информацией.

— Теперь она называется Карл-Маркс-аллее, — сардонически заметил Валкан. — Поставь машину на стоянку напротив так, чтобы она смотрела на запад. Я буду там в девять двадцать. Идет?

— Идет, — сказал я.

От отеля «Хилтон» я проехал вдоль канала до станции метро «Халлешестор», а затем повернул на север к Фридрихштрассе. До контрольно-пропускного пункта отсюда всего несколько кварталов. Американскому солдату я предъявил паспорт, а западногерманскому полицейскому — страховое свидетельство, потом на малой скорости переехал через трамвайные пути Циммерштрассе, за которыми начинался мир, где слово «коммунист» не является ругательством.

Вечер был теплый. В освещенной неоновым светом комнате контрольно-пропускного пункта сидело не менее двадцати человек, на столах были аккуратно разложены стопки брошюр и буклетов с названиями типа «Наука ГДР на службе мира», «Искусство для народа» и «Историческая роль ГДР и будущее Германии».

— Герр Дорф. — Очень молодой полицейский листал мой паспорт. — Сколько денег у вас с собой?

Я выложил на стол несколько западногерманских марок и английских фунтов. Он пересчитал их и поставил штамп на мои бумаги.

— Есть у вас фотоаппарат или транзистор?

Юноша в кожаной куртке с надписью «Родезия», стоявший в другом конце коридора, крикнул:

— Сколько мне еще ждать?

Я слышал, как полицейский ответил ему:

— Придется подождать своей очереди, сэр. Мы вас сюда не приглашали.

— Только радио в машине, — сказал я.

Кивнув, полицейский пояснил:

— Мы не позволяем провозить только восточногерманскую валюту. — Он вернул мне паспорт, улыбнулся и отдал честь. Я пересек длинную комнату. Родезиец, приговаривая: «Я знаю свои права», стучал по барьеру, остальные молча смотрели прямо перед собой.

Я сел в машину. Обогнул несколько бетонных глыб, восточно-немецкий полицейский бросил взгляд на мой паспорт, и солдат поднял красно-белый шлагбаум. Я въехал в Восточный Берлин. У станции метро «Фридрихштрассе» толпилось много народа. Люди возвращались с работы, ехали на работу, просто болтались без дела. Я свернул на Унтер-ден-Линден — липы стали одними из первых жертв нацистов: от старого здания канцелярии Бисмарка остались только живописные руины, напротив которых стояло мемориальное здание, где двое караульных в зеленой форме и белых перчатках маршировали гусиным шагом, словно ожидая возвращения Бисмарка. Я объехал вокруг белой пустыни Маркс-Энгельсплац и около большого, облицованного бетонными плитами универмага на Александерплац свернул на улицу, которая вела к Карл-Маркс-аллее. Узнав по описанию стоянку машин, я припарковался. Карл-Маркс-аллее ничуть не изменилась с того времени, когда она называлась Сталин-аллее. Мили жилых домов и государственных предприятий, размещенных в семиэтажных домах русского типа, тротуары десятиметровой ширины, зеленые лужайки и велосипедные дорожки.

В летнем кафе через дорогу мигали под деревьями огоньки, несколько пар танцевали вокруг полосатых зонтиков, небольшая компания везла домой ребенка в коляске, обвешанной погремушками. Неоновые буквы складывались в «Warschau»; под вывеской я заметил Валкана, который поднялся на ноги. Он терпеливо ждал, пока зажжется зеленый для пешеходов. Осторожный человек этот Джонни, не время платить штраф полицейскому. Он сел в «вартбург» и поехал по Карл-Маркс-аллее в восточном направлении. Я последовал за ним, оставляя между нами одну-две машины. Джонни остановился у массивного гранитного здания в районе Кепеник. Я проехал мимо его машины и нашел себе место под уличным фонарем за углом. Дом был некрасивый, но от него веяло комфортом и довольством, которые средний класс привносит в быт вместе с обеденным гонгом и сигарным дымом. Во дворе был большой сад, здесь, недалеко от леса и вод Мюггельзее, дышалось легко.

На двери висела всего одна табличка. Готическая надпись на аккуратном черном пластмассовом четырехугольнике гласила: «Профессор Эберхард Лебовиц». Джонни позвонил, служанка впустила нас в прихожую.

— Можем мы видеть герра Стока? — спросил Джонни.

Он дал ей свою визитную карточку, и она уплыла внутрь.

В слабо освещенной прихожей стояла большая инкрустированная слоновой костью вешалка с двумя платяными щетками и островерхой советской офицерской шапкой. Потолок был украшен сложным орнаментом из резных листьев, обои на стенах тоже имели цветочный рисунок.

Служанка сказала: «Следуйте, пожалуйста, за мной» — и пропела нас в гостиную Стока. Обои здесь имели преимущественно золотой и серебряный оттенки, хотя их было почти не видно из-за многочисленных вещей. Тут были аспидистры, аляповатые кружевные занавески, полки со старинным мейсенским фарфором и бар в виде небольшого деревянного Кремля. Сток оторвал взгляд от экрана большого, причудливо украшенного телевизора. Это был ширококостный человек с бритой головой и сероватым цветом лица. Большие его руки торчали из рукавов ярко-красной шелковой домашней куртки, отороченной золотой тесьмой.

Валкан сказал:

— Герр Сток, герр Дорф. — И после паузы: — Герр Дорф, герр Сток.

Мы все поклонились друг другу, Валкан положил на кофейный столик папку для бумаг, Сток вынул из нее жестяную коробку «Нескафе», кивнул и возвратил коробку на место.

— Что будете пить? — спросил Сток. У него оказался низкий музыкальный голос.

— Прежде чем мы перейдем к разговору, могу я взглянуть на ваше удостоверение личности? — спросил я.

Сток вытащил из заднего кармана брюк свой бумажник, широко улыбнулся мне и извлек оттуда жесткую белую карточку с фотографией и двумя печатями, которыми советские граждане пользуются за рубежом.

— Но здесь написано капитан Майлев, — запротестовал я, тщательно выговаривая кириллические буквы.

Служанка принесла поднос с маленькими стаканчиками и заиндевевшей бутылкой водки. Она поставила поднос на стол. Сток подождал, пока она уйдет.

— А в вашем паспорте написано, что вы Эдмонд Дорф, — сказал Сток, — но мы оба жертвы обстоятельств.

За его спиной диктор восточногерманского телевидения говорил привычным медленным голосом: «…приговорен к трем годам заключения за пособничество в попытке бегства его семьи на Запад». Сток подошел к приемнику и переключил его на западноберлинский канал, где полсотни тевтонских менестрелей пели старинную балладу. Со словами: «В четверг никогда ничего путного не бывает» — он выключил телевизор. Откупорив бутылку водки, он принялся обсуждать с Валканом возможность обмена двадцати четырех бутылок виски на два фотоаппарата. Я сидел и пил водку, пока они не договорились. Потом Сток спросил у Валкана так, будто меня вообще не было в комнате:

— А у Дорфа есть полномочия на ведение переговоров?

— Он большая шишка в Лондоне, — объяснил Валкан. — Все, что он пообещает, будет выполнено. Ручаюсь.

— Я хочу иметь зарплату полковника, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — пожизненно.

— От этого никто бы из нас не отказался, — сказал я.

Валкан просматривал вечернюю газету, оторвавшись от чтения, он сказал:

— Нет, он имеет в виду, что в случае его перехода на Запад правительство Великобритании должно установить ему такой должностной оклад. Вы можете обещать ему это?

— А почему бы и нет? — сказал я. — Примем за исходное условие, что ваш стаж измеряется несколькими годами, это дает пять фунтов четыре шиллинга в день. Затем есть надбавка на питание, шесть фунтов восемь шиллингов в день, надбавка женатым, еще один фунт и три с чем-то шиллинга в день, надбавка за квалификацию составляет пять шиллингов в день, если вы, конечно, осилите экзамены в нашем колледже, надбавка за работу за границей равна четырнадцати фунтам и трем… вы бы хотели получать заграничную надбавку?

— Вы не хотите принимать меня всерьез, — сказал Сток, широко улыбаясь. Валкан ерзал на своем стуле, поправляя галстук и хрустя пальцами.

— Возможностей много, — сказал я.

— У полковника Стока очень убедительные доводы, — сказал Валкан.

— У разгневанной толпы на Чаринг-Кросс-роуд тоже, — сказал я, — только с фактами похуже.

Сток выпил два стаканчика водки почти подряд и уставился на меня.

— Послушайте, — сказал он, — я совсем не поклонник капиталистической системы. И не собираюсь делать вид, будто я ее люблю. На самом деле я ненавижу вашу систему.

— Превосходно, — сказал я. — На своей нынешней работе вы вполне можете потешить это чувство.

Сток и Валкан обменялись взглядами.

— Надеюсь, вы поймете, — сказал Сток. — Я искренне выражаю вам свою лояльность.

— Продолжайте, — сказал я. — Держу пари, что вы готовы заявить это всем великим державам.

— Я потратил много времени и денег, чтобы организовать это, — сказал Валкан. — Если вы так чертовски умны, зачем было вообще приезжать в Берлин?

— Ладно, — сказал я. — Разгадайте шараду, а я пока подумаю.

Сток и Валкан переглянулись, мы выпили, Сток протянул мне сигарету с золотым ободком и зажег зажигалку, сделанную в виде маленького спутника.

— Я уже давно подумываю о том, чтобы перебраться на Запад, — начал Сток. — Дело не в политике. Я сейчас такой же убежденный коммунист, как и раньше, но все мы стареем. Ищем спокойной жизни, хотим быть уверенными в завтрашнем дне. — Сток взглянул на свою громадную, похожую на боксерскую перчатку руку, которую он сложил лодочкой. — Человек хочет собрать пригоршню грязи и знать, что это ею земля, он будет жить на ней, умрет на ней, передаст ее своим сыновьям. Мы, крестьяне, самый незащищенный класс при социализме, мистер Дорф. — Он улыбнулся, обнажая свои коричневые зубы, среди которых поблескивали золотые коронки. — Те удобства, которые вы уже просто не замечаете, на Востоке не станут привычными при моей жизни.

— Да, — сказал я. — Мы переживаем упадок, который по молодости нашей еще не способны оценить.

— Семица, — произнес Сток. Он ожидал, какой эффект произведет на нас это имя. Эффекта не было.

— Он здесь, в Берлине? — спросил я.

— Не спешите, мистер Дорф, — сказал Сток. — Дела делаются не спеша.

— Откуда вам известно, что он хочет перебраться на Запад? — спросил я.

— Известно, — сказал Сток.

Вмешался Валкан.

— Я сказал полковнику, что Семица обойдется нам приблизительно в сорок тысяч фунтов.

— Вот как? — сказал я как можно спокойнее.

Сток разлил водку по стаканчикам, выпил свою порцию и тут же вновь наполнил свой сосуд.

— Говорить с вами одно удовольствие, господа, — сказал я. — Но мне бы хотелось и с вашим товаром познакомиться.

— Понимаю вас, мистер Дорф, — сказал Сток. — В моей стране есть пословица: «На торгу за слова ничего не продают». — Он подошел к бюро восемнадцатого века, сделанному из красного дерева.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы хоть в чем-то нарушали лояльность советскому правительству, верным другом и союзником которого я остаюсь до сих пор, — произнес я.

Сток с улыбкой повернулся в мою сторону.

— Вы подозреваете, что я тут микрофонов понапрятал и потом начну вас шантажировать?

— А почему бы и нет? — сказал я. — Вы профессионал.

— Я попытаюсь убедить вас по-другому, — сказал Сток. — А что касается моего профессионализма, то знаете ли вы, когда повар получает пищевое отравление?

— Когда он ест не у себя дома, — ответил я.

От смеха Стока задребезжал старинный фарфор. Он пошарил рукой в большом ящике, извлек оттуда плоскую металлическую коробку, вынул из кармана толстую связку ключей, достал из коробки толстую черную папку и протянул ее мне. В ней оказались фотокопии писем и перехваченных телефонных разговоров на кириллице.

Сток взял еще одну сигарету и стал постукивать ею по листу машинописи.

— Паспорт мистера Семицы для поездки на Запад, — сказал он, саркастически подчеркивая слово «мистер».

— Ну да? — воскликнул я недоверчиво.

Валкан наклонился ко мне.

— Полковник Сток отвечает за исследования Минской биохимической лаборатории.

— Где работал Семица, — сказал я. До меня постепенно доходило. — Это, значит, досье на Семицу?

— Да, — сказал Сток, — и здесь достаточно, чтобы посадить Семицу в тюрьму на десять лет.

— Или же заставить его делать все, что вы прикажете, — сказал я. Не исключено, что намерения Стока и Валкана серьезны.

Глава 6

Плохим слоном называется слон, заблокированный своими пешками.

Берлин, понедельник, 7 октября

Путь до контрольно-пропускного пункта по Унтер-ден-Линден был не самым коротким, но, чтобы не заблудиться, я должен был держаться главных магистралей. Миновав Шнелштрассе, я увеличил скорость до разрешенных шестидесяти километров. Когда я поравнялся со старой канцелярией Бисмарка, особенно черной и вымершей в ярком бархатном свете луны, впереди на дороге появился красный диск — сигнал полицейского. Я остановился. У тротуара стоял полицейский грузовик. Молодой человек в униформе заткнул сигнальный жезл за голенище сапога, медленно подошел ко мне и отдал честь.

— Ваши документы.

Я дал ему паспорт Дорфа, надеясь, что мой отдел не поленился обратиться в министерство иностранных дел и не ограничился грубыми подделками, которые изготовляло для нас министерство обороны, мимо нас на большой скорости пронеслась «шкода», которую никто не остановил. У меня появилось ощущение, что все это неспроста. Второй полицейский освещал фонариком американские номера моей машины, заднее сиденье и пол. Молодой полицейский с шумом захлопнул мой паспорт, протянул его в окошечко и еще раз отдал мне честь.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он.

— Я могу ехать? — спросил я.

— Только включите передний свет, сэр.

— У меня включен.

— В Восточном Берлине надо включать дальний свет. Таков закон.

— Ясно. — Я включил фары. Луч света упал на полицейский грузовик. Видимо, дорожная полиция делала свою рутинную работу.

— Всего хорошего, сэр. — Я заметил какое-то шевеление среди дюжины полицейских, сидящих на открытом грузовике. Меня обогнал Джонни Валкан. Я свернул на Фридрихштрассе и попытался достать его.

По Фридрихштрассе «вартбург» Джонни Валкана ехал в пятидесяти метрах передо мной. Когда я остановился у краснополосатого шлагбаума, часовой отдавал Джонни паспорт и поднимал полосатую жердь. Американский сектор был от меня всего в нескольких метрах. Пропустив «вартбург», он опустил шлагбаум и направился ко мне, автомат на плечо он закинул так, что тот клацнул о его металлическую каску. Паспорт я держал наготове. За шлагбаумом находилось низкое деревянное здание с множеством цветков красной герани, которое, собственно, и было контрольно-пропускным пунктом. Перед ним двое часовых говорили с Валканом, потом они все засмеялись. Смех гулко разносился окрест в ночной тишине. Пограничник в голубой униформе прогромыхал по ступеням и побежал к моей машине.

— Зайди внутрь, — сказал он часовому со своим пронзительным саксонским акцентом. — К телефону. — Он повернулся ко мне. — Придется немного подождать, сэр, — объяснил он по-английски. — Сожалею о задержке. — И он взял у часового автомат.

Я закурил «Галуаз», угостил пограничника, мы курили и смотрели туда, где в сотне метров начинался окруженный стеною Западный Берлин, и каждый думал о своем, а может, и об одном и том же.

Не прошло и двух минут, как полицейский вернулся. Он попросил меня выйти из машины, оставив ключи в замке. С ним было трое солдат. У каждого был автомат, и держали они их на изготовку. Я вышел из машины. Они отвели меня за дом, где никто из западного сектора не смог бы нас увидеть, если бы даже и захотел. Там стоял маленький зеленый грузовичок. На двери был маленький значок и слова «Дорожная полиция». Мотор работал. Я сел между немецкими солдатами, один из них предложил мне странного вкуса сигарету, которую я прикурил от окурка моей «Галуаз». Никто меня не обыскивал, не надевал наручников, не предъявлял официальных обвинений. Они просто попросили меня следовать за ними, насилия никто не применял. Я смирился.

Сквозь заднее окно я смотрел наружу. Когда мы подъехали к Александерплац, я уже догадался, куда меня везут. В нескольких кварталах находилась Кайбельштрассе: Главное управление полиции.

На мощеном дворе Главного управления раздавались шаги полудюжины марширующих людей. В зависимости от громких команд ритм шагов менялся. Меня ввели в комнату на втором этаже. Для этого от главного входа, где часовой в стеклянной будке нажал на кнопку и открыл ворота, нам пришлось подняться на тридцать три ступеньки. У кремовой стены стояла старая деревянная скамья, на которую я и сел; рядом лежали два захватанных номера «Нойес Дойчланд». Справа было большое зарешеченное окно. За столом сидела женщина средних лет, седые волосы которой были туго стянуты в пучок. Каждое ее движение за столом сопровождалось громким звяканьем большой связки ключей. Я знал, что какой-то выход наверняка должен быть. Любой из героев детективных телесериалов в таком положении действовал бы, не задумываясь.

Седая женщина подняла на меня глаза.

— У вас есть с собой нож или другое оружие? — Ее глаза смотрели на меня не мигая сквозь толстые линзы очков.

— Нет, — сказал я.

Она кивнула и записала что-то на листке бумаги.

— Мне надо вернуться не очень поздно, — сказал я. В той ситуации это прозвучало, наверное, очень забавно.

Седая женщина заперла все ящики своего стола и вышла из комнаты, демонстративно оставив дверь широко открытой, дабы пресечь мои поползновения залезть в картотеку. Я просидел минут пять, может, десять. Все было на удивление просто и обыденно, похоже на ожидание водительских прав в мэрии. Седая женщина вернулась с моим паспортом в руках. И отдала его мне. Улыбки я у нее не заметил, но вела она себя вполне дружелюбно.

— Пойдемте, — сказала она.

Я прошел за ней по длинному кремовому коридору до самого конца западного крыла здания. Внутреннее убранство тоже напоминало мэрию. Она тихо постучала в массивную дверь и, не ожидая ответа, впустила меня внутрь. В комнате было темно, в тусклом свете, пробивающемся с улицы, я сумел разглядеть, где стоит стол. Из-под стола неожиданно заполыхал красный свет, похожий на тот, что испускают проблесковые инфракрасные лампы. Когда мои глаза привыкли к непривычному полумраку, я заметил, что дальний конец комнаты залит серебряным свечением.

— Дорф, — произнес голос Стока, прогремевший, словно из мощного репродуктора. Около стола раздался щелчок, и комната осветилась обычным желтым светом вольфрамовой лампы. Сток сидел за столом, почти не видимый за плотным облаком сигарного дыма. Комната была обставлена восточно-немецкой мебелью, сделанной в скандинавском стиле. На столе за моей спиной лежал кнопочный аккордеон, стопки газет и шахматная доска, из которой выпало несколько фигур. У стены стояла раскладушка с двумя армейскими одеялами на ней, рядом с изголовьем валялись кожаные сапоги. Около двери была маленькая раковина и шкаф, возможно, с одеждой.

— Мой дорогой Дорф, — сказал Сток. — Я вам, наверное, причинил массу неудобств?

Сток возник из сигарного облака в кожаном пальто до пят.

— Если вы решили напугать меня до полусмерти, то у вас ничего не получилось, — сказал я.

— Ха-ха-ха, — захохотал Сток и выпустил очередной громадный клуб дыма, такие клубы дыма можно увидеть только у паровозов, отправляющихся с лондонского вокзала Кингз-Кросс. — Я хотел пообщаться с вами, — сказал он, не выпуская сигары изо рта, — без Валкана.

— В следующий раз, — сказал я, — пишите письма.

Раздался стук в дверь. Сток передвигался по комнате, как раненая ворона. Седая женщина принесла два стакана чая с лимоном.

— Боюсь, что молока сегодня нет, — сказал Сток и запахнулся в пальто.

— Так, видимо, и изобрели русский чай, — сказал я.

Сток снова засмеялся своим деланным смехом. Я глотнул обжигающего чая и почувствовал себя лучше. Такое же ощущение испытываешь, когда впиваешься ногтями в собственную ладонь.

— Что стряслось? — спросил я.

Сток подождал, пока женщина выйдет из комнаты и закроет за собой дверь. Потом сказал:

— Давайте прекратим ссориться, ладно?

— Вы имеете в виду себя лично? — поинтересовался я. — Или Советский Союз?

— Себя лично, — сказал Сток. — Мы оба много выиграем, если будем не палки в колеса друг другу ставить, а сотрудничать. — Сток помолчал с деланной улыбкой. — Как ученый, Семица не очень важен для Советского Союза. У нас есть люди помоложе, с более свежими и интересными идеями. А ваши люди, напротив, будут считать вас гением, если вы сможете доставить его в Лондон. — Сток пожал плечами, словно поражаясь идиотизму мира политиков.

— Caveat emptor?[79] — сказал я.

— Вот именно, — подтвердил Сток с удовольствием. — Да будет осторожен покупатель. — Он перекатил сигару в другой угол рта и повторил несколько раз: «Да будет осторожен покупатель». Я пил чай и молчал. Сток проковылял к боковому столу с шахматами, его кожаное пальто скрипело, как старое парусное судно.

— Вы в шахматы играете, англичанин? — спросил он.

— Я предпочитаю игры, где легче мошенничать, — сказал я.

— Согласен с вами, — сказал Сток. — Соблюдение правил мешает творчеству.

— Это касается и коммунизма? — вставил я.

Сток взял со стола коня.

— Но шахматы больше похожи на ваш капиталистический мир. Мир рыцарских фигур, мир королей и королев.

— Не смотрите на меня, — сказал я. — Я всего лишь пешка. Нахожусь здесь на линии фронта. — Сток ухмыльнулся и посмотрел на доску.

— А я хорошо играю, — сказал он. — Ваш друг Валкан — один из немногих в Берлине, кто может меня постоянно обыгрывать.

— Это потому, что он принадлежит нашему капиталистическому миру.

— Ваги мир меняется. Легкие фигуры становятся самыми значительными на доске. Королевы становятся… импотентками. Можно сказать «импотентки» о королевах?

— С этой стороны Стены вы можете говорить все, что угодно.

Сток кивнул.

— Легкие фигуры — генералы — правят вашим западным миром. Генерал Уокер, командир 24-й пехотной дивизии, говорил своим подчиненным, что президент США — коммунист.

— А вы разве не согласны? — спросил я.

— До чего ж вы глупый, — забасил Сток. — Я пытаюсь показать вам, что эти люди… — он помахал конем перед моим носом, — …сами о себе заботятся.

— И вы завидуете? — серьезно спросил я.

— Может, и завидую, — сказал Сток. — Может, и так. — Он положил коня на место и запахнул полы своего пальто.

— Значит, вы собираетесь продать мне Семицу в качестве своего рода частной собственности? — сказал я. — Если вы, конечно, простите мне такие выверты моего буржуазного ума.

— Человек живет всего один раз, — сказал Сток.

— Я могу удовлетвориться и одним разом, — сказал я.

Сток положил в свой чай четыре ложки сахара с верхом и стал энергично его размешивать.

— Единственное, что я хочу, это прожить остаток моей жизни в тишине и покое, мне не надо много денег, лишь бы хватало на табак и скромную деревенскую пищу, на которой я был воспитан. Я полковник, и мои материальные условия превосходные, но я реалист, долго это продолжаться не может. Более молодые люди в моем ведомстве смотрят на мое место с завистью. — Он бросил на меня взгляд, я вяло кивнул. — С завистью, — повторил он.

— Вы занимаете ключевое место, — сказал я.

— Но проблема с такими постами в том, что на них многие зарятся. Некоторые из моих сотрудников имеют прекрасные университетские дипломы и так же сообразительны, как и я в их возрасте; их энергии хватает на то, чтобы работать дни и ночи напролет, и я когда-то так работал. — Он пожал плечами. — Вот почему я решил прожить оставшуюся часть жизни в вашем мире.

Он встал и открыл один из деревянных ставней. Со двора неслось тарахтенье дизельного мотора и топот ног, забирающихся через борт на грузовик. Он засунул руки глубоко в карманы пальто и запахнул полы.

Я спросил:

— А вы уверены, что сумеете убедить жену, семью?

Сток продолжал смотреть во двор.

— Моя жена погибла во время налета немецких самолетов в 1941 году, мой сын не пишет мне уже три с половиной года. Что бы вы сделали в моем положении, Дорф? Что бы вы сделали?

Я подождал, пока шум отъезжающего грузовика не замер на Кайбельштрассе. Потом сказал:

— Я бы перестал врать старым врунам для начала, Сток. Вы что, действительно думаете, что я пришел сюда, не перелистав ваше досье? Мои нынешние помощники подготовлены несравненно лучше, чем, по вашей оценке, я сам. Я о вас знаю все — от полезного объема камеры вашего холодильника «вестингхауз» до размера противозачаточного колпачка вашей любовницы.

Сток взял свой чай и принялся давить дольку лимона ложечкой. Он сказал:

— Вы хорошо подготовлены.

— Тяжело в ученье, легко в бою, — сказал я.

— Вы цитируете фельдмаршала Суворова. — Он подошел к шахматной доске и уставился на нее. — У нас, русских, есть пословица, «Умная ложь лучше глупой правды», — сказал он, размахивая чайной ложкой перед моим лицом.

— Ничего умного в жалком убийстве жены не было.

— Согласен, — сказал Сток весело. — Мы будем друзьями, англичанин. Мы должны доверять друг другу. — Он поставил чай на стол.

— Мне враг ни к чему, — сказал я.

Сток улыбнулся. Что тут скажешь?!

— Честно, англичанин, — сказал он, — на Запад я действительно бежать не хочу, но предложение о Семице вполне искренне. — Он облизал ложку.

— За деньги? — спросил я.

— Да, — сказал он и постучал ложечкой по пухлой ладони своей левой руки. — Деньги сюда. — И он стиснул руку в кулак.

Глава 7

Кони могут ходить через поля, занятые фигурами противника.

Кони всегда заканчивают ход на поле противоположного цвета.

Берлин, вторник, 8 октября

На контрольно-пропускном пункте «Чарли» царило оживление. Вспышки фотоаппаратов отрезали мгновения от вечности. Мостовая под ногами репортеров блестела от воды и моющего порошка. Американская машина «скорой помощи» неслась, мигая красным фонарем, к больнице, а может, и к моргу.

Один за другим репортеры прятали свои камеры и начинали сочинять в уме заголовки для завтрашних статей. «Молодой берлинец убит при попытке перебраться через Стену», или «Полицейские подстрелили прыгуна через Стену», или «Тротуар у Стены снова окрасился кровью». А может, человек и не умрет.

Я помахал страховым свидетельством перед будкой дежурного и осторожно проехал мимо. Отсюда было недалеко до «Халлешезтор» — района проституток и борделей, — а именно туда мне теперь и надо было. За плохо освещенным порталом начиналась крутая каменная лестница. В коридоре висела дюжина серых почтовых ящиков. На одном из них выделялась надпись: «Бюро реабилитации немецких военнопленных с Востока». Писем внутри не было. Сомневаюсь, что они там вообще когда-нибудь появлялись. Я поднялся по лестнице и нажал на звонок. У меня появилось чувство, что не нажми я на звонок, дверь мне все равно бы открыли.

— Да? — сказал спокойный молодой человек в темно-сером фланелевом костюме. Я произнес те слова приветствия, которыми меня снабдили в Лондоне.

— Сюда, пожалуйста, — сказал молодой человек.

Первая комната была похожа на приемную зубного врача — много журналов, стульев, но не было даже намека на уют. Меня оставили там одного на какое-то время, а потом пригласили внутрь. Войдя в одну дверь, я оказался перед другой, стальной. Вторая дверь была заперта, я стоял, нервничая, в тесном, ярко освещенном пространстве. Раздалось тихое жужжание, и дверь открылась.

— Добро пожаловать на Feldherrnhugel[80], — сказал спокойный молодой человек.

Я оказался в большой комнате, освещенной неоновыми, издававшими легкое гудение светильниками. Здесь стоял шкаф с картотекой, на стене висело несколько зашторенных карт. Два длинных металлических стола были заставлены телефонными аппаратами разнообразных цветов, картину дополнял телевизор и мощный радиоприемник. За одним из столов сидели четверо молодых людей. Они были очень похожи на того, который открыл мне дверь, — все молодые, бледные, чисто выбритые и одетые в белые сорочки, они вполне могли бы олицетворять новую процветающую Германию, но в них было также кое-что и от более почтенного возраста. Я попал в одно из подразделений бюро Гелена[81]. Отсюда люди тайно переправлялись в ГДР или из ГДР. Это были люди, которых в Восточной Германии называли нацистами и о которых в Бонне предпочитали помалкивать.

Меня здесь, конечно, не очень ждали, но я представлял организацию, бывшую одним из источников финансирования организации Гелена — мне предложили кофе.

Один из одинаковых молодых людей надел очки в металлической оправе и сказал:

— Вы нуждаетесь в нашей помощи. — В этом ощущалось некое оскорбление. Я отхлебнул растворимого кофе. — Что бы вам ни требовалось, наш ответ да, мы это можем, — сказал очкастый. Он передал мне небольшой кувшинчик со сливками. — Что необходимо сделать в первую очередь?

— Не могу решиться, то ли Дувр взять в осаду, то ли Сталинград захватить.

Металлические Очки и еще двое улыбнулись, возможно, и впервые.

Я угостил их сигаретами «Галуаз», и мы приступили к делу.

— Мне надо кое-что переправить, — сказал я.

— Очень хорошо, — сказал Металлические Очки и вынул маленький магнитофон.

— Место отгрузки?

— Я постараюсь сам доставить груз в удобное место, — сказал я.

— Превосходно. — Он включил микрофон. — Место отгрузки отсутствует, — сказал он. — Куда? — обратился он снова ко мне.

— В один из портов Ла-Манша.

— Какой именно?

— Любой, — сказал я. Он снова кивнул и повторил мой ответ в микрофон. Кажется, мы нашли общий язык.

— Размер?

— Это человек, — сказал я. Никто из них и глазом не повел. Он тут же спросил:

— Добровольно или принудительно?

— Я еще не знаю, — сказал я.

— В сознании или без сознания?

— Если добровольно, то в сознании, если силой, то без.

— Мы предпочитаем в сознании, — сказал очкастый, прежде чем записать мой ответ на магнитофонную ленту.

Зазвонил телефон. Очкастый говорил отрывисто и властно, затем двое геленовских ребят надели темные плащи и спешно ушли.

— Стрельба у Стены, — пояснил очкастый мне.

— Там не шутят, — сказал я.

— Прямо у пропускного пункта Чарли, — сказал очкастый.

— Один из ваших? — спросил я.

— Да, курьер, — сказал очкастый. Он отнял руку от трубки: — Звонящий должен ждать на месте, если за полчаса с ним никто не свяжется, то снова позвонить сюда. — Он повесил трубку.

— Мы единственные, кто хоть что-то делает здесь в Берлине, — сказал очкастый. Другой парень, блондин с большой печаткой на пальце, подтвердил: «Ja», и они обменялись кивками.

«Со времени Гитлера?» — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя принялся за вторую чашку кофе. Очкастый достал карту города и наложил на нее прозрачную кальку. Потом стал рисовать кружки в восточной части города.

— Это самые удобные места для перехода, — сказал он. — Не слишком близко к границе сектора и все-таки не очень глубоко в советской зоне. В этом городе все может очень быстро вскипеть, особенно если вы схватили человека, которого разыскивает полиция. Иногда мы предпочитаем, чтобы груз отлежался где-нибудь в самой зоне. В любом месте — от Любека до Лейпцига. — У очкастого был легкий американский акцент, который время от времени проскальзывал сквозь его очевидный немецкий. — И мы должны знать об этом, по крайней мере, за двое суток. Но уж после этого мы берем всю ответственность на себя, даже если сама переправа и состоится не сразу. У вас есть вопросы?

— Да. Как я могу связаться с вашими людьми, находясь в восточной части Берлина?

— Вы должны позвонить по указанному номеру в Дрезден, и там вам дадут номер в Восточном Берлине, Мы меняем его каждую неделю. Дрезденский номер тоже иногда меняется. Так что перед отправкой туда свяжитесь с нами.

— Понятно, но разве нет телефонов, прямо связывающих две части города?

— Есть. Официально один. Он связывает русское командование в Карлсхорсте с Соединенным командованием на стадионе здесь, в Западном Берлине.

— А неофициально?

— Линии связи должны быть. Водопровод, электросети, канализация и газ — все эти службы должны говорить со своими коллегами в другой части города Ведь вполне может возникнуть чрезвычайная ситуация, но официально они не признаются.

— И вы этими линиями не пользуетесь?

— Очень редко. — Зазвучал зуммер. Он переключил тумблер у себя на столе. Я услышал голос спокойного молодого человека: «Да. Добрый вечер» — и другой, незнакомый мне голос: «Я тот человек, которого вы ждете из Дрездена». Очкастый включил что-то еще, и загорелся экран телевизора. Я увидел, как невысокий человек вошел в приемную, а потом и в ярко освещенный предбанник. Очкастый отвернул от меня экран телевизора.

— Безопасность, — сказал он. — Вы едва ли будете нам доверять, если мы познакомим вас с деталями другой операции.

— Вы чертовски правы, не будем, — сказал я.

— Так что если у вас все… — сказал очкастый, захлопывая толстую тетрадь.

— Все, — сказал я. Новых намеков мне не требовалось.

Он сказал:

— В этой операции вы будете служить связным офицером[82] Валкана. Его кодовое имя — Король, а ваше… — Он бросил взгляд на стол. — …Kadaver.

— Труп, — перевел я. — Миленькое имечко.

Очкастый улыбнулся.

* * *

Вернувшись в отель «Фрюлинг», я задумался о Короле — Валкане. Меня удивило, что он был одним из лучших шахматистов Берлина, впрочем, от него можно было ожидать чего угодно. Я думал о моем кодовом имени — Kadaver — и о Kadavergehorsam, своего рода дисциплине, заставлявшей труп вскакивать и отдавать честь Налив себе виски, я смотрел вниз, на роскошные сияющие огни. Я начинал чувствовать этот город; и с той, и с другой стороны Стены широкие, хорошо освещенные улицы разделялись чернильными озерами темноты. Возможно, это был единственный город в мире, где человек в темноте чувствовал себя в большей безопасности.

Глава 8

Профессионального игрока отличает умелое маневрирование конями.

Берлин, вторник, 8 октября

Посмотрите внимательно в глаза некоторых смелых молодых людей, и в глубине этих глаз вы заметите маленького испуганного человечка. Порой мне казалось, что я вижу этого человечка в глазах Валкана, а иногда начинал сомневаться. Он держал себя, как супермен с рекламы гормональных пилюль, мускулы его бугрились под хорошо сшитыми костюмами из легкой шерсти. Он носил шелковые носки и ботинки, заказанные по личной мерке в магазине на Джермин-стрит. Валкан являл собой новый тип европейца: он говорил, как американец, ел, как немец, одевался, как итальянец, и платил налоги, как француз.

Он употреблял англосаксонские идиомы с изыском, а если ругался, то спокойно и выверенно, никогда не позволяя себе опускаться до злости или ярости. Он сросся с «кадиллаком» марки «эльдорадо»; черная кожа, деревянное рулевое колесо, подсветка для чтения карт, магнитофон высочайшего качества и радиотелефон не бросались в глаза, но все же были заметны. В его машине не водилось шерстяных тигрят, пластмассовых скелетов, вымпелов и чехлов из леопардовых шкур. Сколько ни соскребай шкур с Джонни Валкана, под ними все равно оказывалось золото.

Швейцар в «Хилтоне» отдал честь и спросил:

— Хотите, я поставлю ваш Strassenkreuzer на стоянку? — Он говорил по-английски, и хотя термин «уличный крейсер» для американской машины комплимент сомнительный, Джонни это нравилось. Он швырнул ему ключи от машины заученным движением и пошел впереди меня. Маленькие подковки, которые он прибил к подметкам, клацали по мрамору. Умело спрятанные светильники освещали обильно смазанные каучуконосные деревья и играли бликами на монетах в газетном киоске, где продавались вчерашние «Дейли мейл» и «Плейбой», а также цветные открытки с Берлинской стеной, которые можно отослать друзьям с припиской: «Жаль, что вас нет со мной». Я проследовал за Валканом в бар, в котором было слишком темно, чтобы разглядеть меню, и где пианист с таким трудом находил нужные клавиши, что, казалось, их кто-то перемешал.

— Рад, что приехал? — спросил Валкан.

Я не был уверен в этом. Валкан изменился так же сильно, как и сам город. Оба находились в постоянном чрезвычайном положении и научились жить в таких условиях.

— Потрясающе, — сказал я.

Джонни понюхал свой «бурбон» и выпил его так, словно имел дело с лекарством.

— Признайся, что ожидал увидеть здесь совсем иное, — сказал он. — Тишь и благодать, а?

— На мой вкус, так вообще слишком тихо, — сказал я. — Слишком много «начальников на верандах» и «этих инфернальных барабанов, каррут». Да и солдат-браминов многовато.

— И неприкасаемых гражданских немцев перебор, — подхватил Валкан.

— Однажды в Калькутте я смотрел кино — «Четыре пера». Когда осажденный гарнизон уже больше не мог держаться, на горизонте появилось несколько дюжин англичан в шлемах с воинственными песнями и молодые господа со слугами и опахалами.

— И они обратили туземцев в бегство, — сказал Валкан.

— Да, — сказал я, — но индийская аудитория стала потешаться над бегущими.

— Так ты думаешь, что мы потешаемся над нашими победителями?

— А это ты мне должен сказать, — заметил я, оглядывая зал, прислушиваясь к английской речи и попивая херес, стоивший здесь вдвое дороже, чем в любом другом месте по эту сторону Стены.

— Вы, англичанин, — начал Валкан, — живете посреди своего холодного моря в окружении селедки. Как мы можем вам что-нибудь объяснить? 6 июня 1944 года настал день Д[83]; до тех пор англичане потеряли больше народа в дорожных катастрофах, чем на фронте[84], а наши, немецкие, потери к тому времени составили шесть с половиной миллионов только на Восточном фронте. Германия была единственной оккупированной страной, которая не сумела создать организованного сопротивления. Она не смогла этого сделать, потому что от нее ничего не осталось. В 1945 году наши тринадцатилетние мальчишки стояли здесь, где ты стоишь, и направляли базуки в сторону Курфюрстендам, ожидая, когда танк «Иосиф Сталин» с лязгом выедет из Грюнвальда. Вот почему мы сотрудничали и дружили с победителями. Мы отдавали честь вашим рядовым чинам, свои дома — вашим сержантам, а жен — офицерам. Мы расчищали завалы голыми руками, а в это время мимо нас проносились пустые грузовики из ваших официальных борделей, и мы все терпели.

Валкан заказал еще по одной порции виски. Размалеванная девица в золотом парчовом платье попыталась поймать взгляд Валкана, но, заметив, что я наблюдаю за ней, вынула зеркальце из сумочки и принялась подводить брови.

Валкан повернулся ко мне, пролив виски на руку.

— Мы, немцы, не понимали нашей роли, — сказал он, слизнув виски с руки. — Как проигравшая нация мы навсегда должны были ограничиться ролью потребителей — снабжаемых англо-американскими фабриками, — но мы этого не поняли. Мы стали строить свои собственные фабрики, и мы делали это хорошо, потому что мы профессионалы, мы, немцы, любим все делать хорошо — даже войны проигрывать Мы стали состоятельными к неудовольствию вас, англичан и американцев. Вам нужен повод, чтобы тешить свое очень удобное чувство превосходства. А все потому, что мы, немцы, прихлебатели, слабаки, марионетки, мазохисты, коллаборационеры — лизоблюды, одним словом, причем хорошие.

— Меня слезы душат, — сказал я.

— Пей, — сказал Валкан и опрокинул свой стакан с завидной скоростью. — Мне на тебя совсем не хочется кричать. Ты понимаешь больше других, хотя тоже почти ничего не понимаешь.

— Ты очень добр ко мне, — сказал я.

Около десяти вечера в баре появился светлоглазый молодой человек, которого я видел в Бюро Гелена, сверкнул своими манжетами перед барменом и заказал мартини «Бифитер». Он отхлебнул из бокала и неторопливо огляделся. Заметив нас, он проглотил напиток.

— Король, — сказал он тихо. — Есть сюрприз.

Ничего себе сюрприз — вишня в мартини; впрочем, если ее не обнаруживают, поднимается крик.

— Меня зовут Хельмут, — сказал светлоглазый парень.

— А меня Эдмонд Дорф, — сказал я; двоих уже достаточно для игры.

— Может, вы хотите поговорить с глазу на глаз? — спросил Валкан.

— Нет, — вежливо ответил Хельмут и предложил нам английские сигареты. — Наш последний служащий, увы, попал в беду.

Валкан вынул свою золотую зажигалку.

— Смертельную? — спросил Валкан.

Хельмут кивнул.

— Когда? — сказал Валкан.

— На следующей неделе, — сказал Хельмут. — Мы прищучим его на следующей неделе. — Я заметил, как дрожали руки Валкана, когда он прикуривал.

Хельмут это тоже заметил и улыбнулся. Он сказал мне:

— Русские привозят вашего парня в город через две недели в субботу.

— Моего парня?

— Ученого биологического отделения Академии наук. Он скорее всего остановится в «Элдоне». Вы ведь хотите, чтобы мы переправили именно этого человека?

— Нет комментариев, — сказал я. Этот мальчишка меня очень раздражал. Прежде чем снова пригубить мартини, он широко улыбнулся мне.

— Мы готовим сейчас канал, — добавил он. — Нам поможет, если вы получите эти документы из собственных источников. Все данные вы найдете здесь. — Он протянул мне свернутый листок бумаги, обнажил пару раз свои манжеты, чтобы показать запонки, потом допил мартини и исчез.

Валкан и я смотрели на каучуконосные деревья.

— Геленовский вундеркинд, — сказал Валкан. — Они там все такие.

Глава 9

В определенных обстоятельствах пешки могут превращаться в самую сильную фигуру на доске.

Берлин, вторник, 8 октября

Я передал геленовскую просьбу в Лондон, поместив ее как срочную. В телетайппрограмме говорилось:

Имя: Луи Поль Брум

Национальность: Британец

Национальность отца: Француз

Профессия: Сельскохозяйственная биология

Дата рождения: 3 августа 1920 г.

Место рождения: Прага, Чехословакия

Место жительства: Англия

Рост: 5 футов 9 дюймов

Вес: 11 стоунов 12 фунтов

Цвет глаз: Карий

Цвет волос: Черный

Шрамы: Четырехдюймовый шрам на правой лодыжке

Требуемые документы

1. Британский паспорт, изданный не ранее начала текущего года.

2. Британские права на вождение автомобиля.

3. Международные права на вождение автомобиля.

4. Действующее британское страховое свидетельство на автомашину.

5. Регистрационная книга на автомобиль (тот же самый)

6. Кредитная карта клуба «Дайнерс».

Глава 10

Джон Август Валкан

«О Боже», — подумал Джонни Валкан, человек, которому природа дала в избытке все, кроме веры, и поразиться, по правде говоря, было чему. Бывали времена, когда он видел себя неопрятным отшельником в баварских лесах, в обсыпанном пеплом жилете и с гениальными думами в голове, но сегодня он был рад, что стал тем, кем он стал. Джонни Валканом, богатым привлекательным человеком, воплощением Knal-lharte — стойкости, почти мистического качества, на которое в послевоенной Германии смотрели с обожанием. Лечение в Ворисхофене научило его упругой уступчивости, а именно это и требовалось, чтобы держаться на вершине в этом городе, — сегодня интеллектуалам здесь нечего делать, чего бы там ни говорили о тридцатых годах.

Он был рад, что англичанин ушел. В больших количествах они надоедают. Они едят рыбу на завтрак и все время спрашивают, где можно обменять деньги по самому выгодному курсу. Все заведение отражалось в цветном зеркале. Женщины были одеты в блестящие обтягивающие платья, мужчины — в костюмы за тысячу марок. Все было очень похоже на рекламу виски «бурбон», которую можно увидеть в журнале «Лайф». Он отхлебнул виски и поставил ногу на подставку. Любой посетитель наверняка примет его за американца. Не за вшивого внештатного корреспондента — они десятками ошиваются здесь в поисках сплетен, которые будут напечатаны под рубрикой «От нашего специального корреспондента в Берлине» и оплачены построчно, — а за сотрудника посольства или бизнесмена, такого, например, что сидит у стены напротив с блондинкой. Джонни снова взглянул на блондинку. Боже, о Боже! Он видел, какой пояс она носит. Он улыбнулся ей. Она ответила Пятидесятимарочная шлюха, подумал он и потерял к ней всякий интерес. Он подозвал бармена и заказал еще одну порцию «бурбона». Это был новый бармен.

— Бурбон, — сказал он. Ему нравилось слышать, как он произносит эти слова. — Побольше льда.

Бармен принес виски и сказал:

— Если можно, без сдачи, у меня совсем нет мелочи. — Бармен сказал это по-немецки, что рассердило Валкана.

Валкан постучал сигаретой «Филип Моррис» по ногтю, заметив, как смугла его кожа по сравнению с белой сигаретой. Он сунул сигарету в рот и щелкнул пальцами. Чертов идиот, должно быть, заснул.

За стойкой бара сидели пара туристов и журналист из Огайо по имени Петч. Один из туристов спросил, часто ли Петч бывает на «той стороне».

— Не очень, — сказал Петч. — Комми занесли меня в черные списки. — Он сдержанно засмеялся. Джонни Валкан выругался настолько громко, что бармен поднял голову, ухмыльнулся Джонни и сказал:

— Mir kann keener[85].

Петч по-немецки не говорил и, следовательно, ничего не заметил.

Сегодня было много людей с радио: в спертом ночном воздухе американцы с грубоватыми акцентами своих отцов говорили на странных славянских диалектах. Один из них махнул через зал рукой Валкану, но за свой столик не позвал. Это все потому, что они считали себя культурными сливками города. На самом деле это были интеллектуальные легковесы, вооруженные несколькими тысячами словесных безделушек, годных лишь для светского трепа. Они не могли отличить струнного квартета от вокального трио.

Бармен зажег для него спичку.

— Спасибо, — сказал Джонни. Он отметил про себя, что в ближайшем будущем надо будет поближе познакомиться с этим барменом, и не для сбора информации — на такой низкий уровень он еще не опускался, — а просто потому, что в таком городе это облегчало жизнь. Он потягивал свое виски и размышлял о том, как умиротворить Лондон. Валкан был рад, что человек Доулиша возвращается в Лондон. Против англичан он ничего не имел, но с ними никогда не чувствуешь себя уверенно. А все потому, что они любители и гордятся этим. Иногда Джонни жалел, что работает не на американцев. Он чувствовал, что с ними у него больше общего.

Вокруг стоял гул учтивой беседы. Очкастый человек с большим носом и усами, который выглядел как новенькая монета, был членом английского парламента. У него был властный голос, каким английский высший класс обращается к таксистам или иностранцам.

— Но здесь, в Берлине, — говорил англичанин, — налоги на двадцать процентов ниже, чем в Западной Германии, и, более того, ваши ребята в Бонне не взимают даже четырех процентов, налагаемых на сделки. С небольшой сноровкой вы можете обеспечить свободную доставку и, если вы ввезете сталь, то это вам почти ничего не будет стоить. Ни один бизнесмен не может пренебрегать такими возможностями. Вы каким бизнесом занимаетесь? — Англичанин распушил усы и громко хмыкнул.

Валкан улыбнулся человеку из Еврейского отдела документации. Валкан с удовольствием бы занимался такой работой, жаль, что, судя по слухам, платят за нее мало. Еврейский отдел документации в Вене собирал материалы о военных преступлениях, которые бы позволили привлечь к суду бывших эсэсовцев. Сколько работы вокруг, подумал Валкан. Он оглядел зал, тонувший в табачном дыму, здесь сейчас находилось, по меньшей мере, пять бывших офицеров СС.

— Для британской автомобильной промышленности это самое лучшее из того, что могло случиться. — Громкий голос англичанина снова заполнил зал. — Ваши люди из «Фольксвагена» сразу почуяли, откуда ветер дует. Ха-ха. Потеряли источник дешевой рабочей силы и обрели профсоюзных горлопанов, выкачивающих из них деньги. А что произошло? Цена «фольксвагена» скакнула вверх. И наши парни получили шанс. Говорите что хотите, но эта Стена — лучшее, что можно придумать для британской автомобильной промышленности.

Джонни нащупал в кармане свой британский паспорт. Что касается самого Валкана, то Стена ему была почти безразлична. В каком-то смысле она ему даже нравилась. Если бы коммунисты не прекратили вопить о переходе из зоны в зону в поисках работы, где бы они нашли людей для работы на фабриках? Джонни знал, где бы они их нашли — на Востоке. Кому бы понравилось на пляже Мюггельзее отдыхать среди монголов и украинцев? Возникло бы много шансов на то, что Германия восстановила бы свои права на Восточную Пруссию, Померанию и Силезию. Валкану, вообще-то, было наплевать на «утерянные территории», но те, кого это волнует, могли бы не орать так громко о Стене.

В зале находилась и девушка из Веддинга. Интересно, верно ли то, что говорят о ее шофере? Для девушки ее типа район, в котором она жила, был действительно странный — ужасный рабочий район. Он вспомнил ее малюсенький дом с телевизором над кроватью. Он познакомил ее с вон тем шотландским полковником. Он после еще, кажется, говорил, будто она хочет современную модель с большим цветным экраном и дистанционным управлением. Валкан помнил, как тогда над этим весь бар потешался. Валкан послал ей воздушный поцелуй и подмигнул. Она помахала ему в ответ своей золотистой сетчатой сумочкой. Она по-прежнему очень аппетитная, подумал Валкан и, вопреки своему твердому решению, послал к ее столику бармена с шампанским и запиской, написанной маленьким золотым карандашиком на оборотной стороне красивой визитной карточки.

«Давай поужинаем вместе», — написал он. Он поколебался, стоит ли поставить в конце знак вопроса, но решил, что неопределенность женщинам претит. Властность — вот секрет успеха у женщин.

«Подходи попозже», — дописал он, прежде чем отдать записку бармену. В дальнем конце бара к Петчу присоединилось еще два человека: мужчина и девушка. Мужчина был похож на англичанина. Петч спросил:

— Вы ее, конечно, видели? Мы называем ее «Стеной позора». Я хочу показать ее всем живущим на земле людям.

Человек, которого звали «полковник Вильсон», подмигнул Валкану. Для этого «полковнику Вильсону» пришлось снять большие темные очки. На левой скуле и вокруг глаза у него было множество шрамов. Вильсон пустил по стойке бара сигару в сторону Валкана.

— Спасибо, полковник, — отозвался Валкан. Вильсон когда-то служил поваром в офицерской столовой в Омахе, где и получил свои шрамы, обварившись кипящим салом. Сигара была хорошей. «Полковник» был не такой дурак, чтобы послать ему плохую. Валкан понюхал ее, покрутил в руках, а потом мастерски обрезал кончик специальным золотым ножичком, который всегда носил в верхнем кармане. Золотая гильотина. Сплав острой стали и горящего золота. Бармен дал ему огня.

— Только спичкой, — сказал ему Валкан. — Спичку надо держать в сантиметре от листа. Газовой зажигалкой пользоваться ни в коем случае нельзя.

Бармен кивнул. Пока Валкан прикуривал сигару, «полковник» продвинулся вдоль стойки поближе к нему. «Полковник Вильсон» представлял собой шесть футов и полтора дюйма сухой кожи, обтягивающей мясистую мускулатуру, упакованную плотно, как в сардельке. Лицо его было серым и морщинистым, волосы очень коротко острижены. В Голливуде он смог бы зарабатывать участием в фильмах с толстогубыми негодяями. Он заказал два «бурбона».

До Валкана доносился голос Петча:

— Правда, и я не устаю это повторять, является самым мощным оружием в арсенале свободы. — Петчу нравилось произносить эти слова, подумалось Валкану. Он знал, что «полковнику Вильсону» что-то надо от него. Он быстро выпил свой «бурбон». «Полковник Вильсон» заказал еще два Валкан посмотрел на бармена и едва заметно кивнул в сторону девушки из Веддинга. Бармен чуть опустил веки. Этот город велик, подумал Валкан, своей необычайной чувствительностью к намекам и нюансам. Он услышал голос английского члена парламента:

— Боже праведный, нет. У нас еще есть кое-что за душой, смею вас уверить. — Английский парламентарий сдавленно засмеялся.

Британцы невыносимы, решил Валкан. Он вспомнил свою последнюю поездку туда. Громадный отель на Кромвель-роуд и дождь, который лил неделю без остановок. Нация изобретательных гениев, у которой сорок типов штепселей, причем ни один не работает. Молоко на улицах в полной безопасности, чего не скажешь о девицах, секс паршивый, а гомосексуалов вполне терпят, дома вплоть до широты Лабрадора не отапливаются, гостеприимство столь редко, что «домохозяйка» стало словом ругательным, страна, где хвастуны говорят иностранцам, что единственный недостаток британцев — это скромность.

Валкан подмигнул девице из Веддинга. Она поправила платье и дотронулась до своей шеи. Валкан повернулся к «полковнику Вильсону» и сказал:

— Ну, так что тебя тревожит?

— Мне надо тридцать девять фотоаппаратов «Практика» с линзами f/2.

Валкан потянулся за кусочком льда к банке на стойке бара. Пианист исполнил чудную каденцию и перестал играть. Валкан положил сигару в рот и захлопал в ладоши. Потом поморщился от дыма. Несколько человек присоединились к аплодисментам. Все еще глядя на пианиста, Валкан сказал:

— Да ну?

— Плачу хорошую цену, причем долларами, — сказал «полковник Вильсон». Валкан не ответил. — Я знаю, что ты такими вещами не занимаешься, но это надо для одного из моих друзей. Ты же понимаешь, фотоаппарат, тайно вывезенный с Востока, — эти ребята любят такие вещи.

— Какие ребята?

— Торговая делегация, — сказал Вильсон.

— Тридцать девять, — произнес Валкан задумчиво.

— Тебе же это несложно, — сказал Вильсон. — Просто захвати их с собой, когда будешь возвращаться с русским. Ты единственный, кто ходит с русским через контрольно-пропускной пункт «Чарли». — Он нервно засмеялся.

— Тридцать девять, это, должно быть, делегация американских радио— и теле продюсеров. Ими, кажется, Петч занимается?

— О, — сказал Вильсон, — не ори так громко. Я рассказал тебе под большим секретом. Если ты сможешь переправить их до…

— Ты мне ничего не говорил, — сказал Валкан. — Это я тебе говорю. Я не торговец фототехникой, передай это Петчу.

— Оставь его в покое.

Валкан молча выпускал сигарный дым в лицо Вильсону.

— Не груби мне, Валкан, — сказал «полковник Вильсон». — Ты ведь не хочешь, чтобы я рассказал твоему английскому приятелю, что я уже не майор американской армии.

— Уже нет, — сказал Валкан со смехом, чуть не поперхнувшись виски.

— Я тебе могу много неприятностей доставить, — сказал Вильсон.

— А можешь и шею себе сломать, — сказал Валкан тихо.

Они смотрели друг на друга не отрываясь. Вильсон сглотнул и вернулся к своему виски.

— Ладно, Джонни, — сказал Вильсон через плечо. — Не обижайся, договорились?

Джонни сделал вид, что не слышит, и продвинулся вдоль стойки, прося еще один «бурбон».

— Два? — спросил бармен.

— Одного хватит, — сказал Джонни.

В зеркале он видел лицо Вильсона, оно было очень бледное. Видел он и лицо девицы из Веддинга, которая трогала волосы у себя на шее, будто бы не замечая, как при этом обтягивало ее грудь. Она закинула ногу за ногу и улыбнулась его отражению.

«Петч», — подумал Джонни.

Ему хотелось чем-то досадить Петчу или хотя бы прекратить его болтовню. Он сейчас слышал его голос. Петч говорил:

— Это те же самые люди, которые сделали великий фильм о тоннеле под Стеной. За все платила телевизионная компания НБС. И вот что я хочу сказать, друзья, те сорок девять человек, которые убежали через тоннель, обязаны своей свободой нашей американской системе свободного предпринимательства и смелого корпоративного начала… — Петч мог оказать Джонни Валкану пару услуг. Джонни очень хотелось сказать Петчу об этом; даже девица из Веддинга привлекала его меньше.

Зал к этому времени уже почти заполнился. Валкан оперся спиной о стойку бара, напряг мышцы и снова расслабил их. Было приятно, что он знал их всех и что даже американцы типа «полковника Вильсона» не могли взять над ним верх. Он хорошо отличал шлюх от добропорядочных красавиц, искательниц приключений от мечтательниц. Он знал всех бандитов, ждущих заданий: от мелкоты до убийц Христа. Он заметил, что девица из Веддинга пытается поймать его взгляд. Людей вокруг Петча тоже прибавилось. Там была и та странная английская дама с крашеными волосами, и глупый маленький немец из Дрездена, который надеялся проникнуть в бюро Гелена — он ведь не знал, что Джонни рассказал все о нем геленовцам еще на прошлой неделе. Интересно, серьезно ли Хельмут говорил об убийстве дрезденца в автомобильной катастрофе? Что ж, вполне возможно, Валкан решил, что кодовое имя Король ему подходит; этим они лишь подтверждали его реальное положение. Все по Фрейду. Валкан — король Берлина.

Он решил, что рыжая девушка, говорившая сейчас с Петчем, и есть та самая, о которой Петч ему рассказывал, — девушка из израильской разведки.

«Боже, о Боже! — подумал Валкан. — Что за город!» И, улыбаясь Петчу, он направился к его компании.

Глава 11

Цугцванг — это положение, когда приходится делать вынужденно плохой ход.

Лондон, четверг, 10 октября

Миновав Парламент-сквер, я размечтался. Вечер только начинался, а дела уже почти все закончились. Маленькие луны плыли по Сент-Джеймс-парку, играя в листве деревьев, скорость на спидометре возросла до шестидесяти миль в час. Радиотелефон возвратил меня на землю. Звонили из управления на Шарлотт-стрит.

— Гобой-десять, для вас есть сообщение из Северного таксомоторного парка[86]. Как слышите? Прием.

— Слышу прекрасно. Давайте сообщение.

— Сообщение от мистера Д. Свяжитесь с мистером Хэлламом, он сейчас в клубе «Беттиз». Как поняли, Гобой-десять? Прием.

— Прекрасно понял.

— Соблюдайте принятую процедуру, Гобой-десять. Ваш клиент попросит у вас разменять десять шиллингов. Запаситесь четырьмя монетами в полкроны. Как поняли? Прием.

— Что за ерунда?! Зачем Хэлламу мои десять шиллингов?

— Гобой-десять. Соблюдайте, пожалуйста, установленный порядок. Я сообщаю вам процедуру знакомства с клиентом. Как поняли? Прием.

— Не понимаю вас, — сказал я. — Позвоните мне позднее домой. По городскому телефону. Хорошо?

Оператор потерял выдержку еще до того, как я доехал до угла Гайд-парка.

— Ради Бога. Гобой-десять. Вы же знаете, что из себя представляют люди из министерства внутренних дел. Он хочет получить от вас четыре полукроны, чтобы знать, с кем имеет дело.

— Что значит, «чтобы знать, с кем имеет дело»? Я только позавчера виделся с Хэлламом. Если я не дам ему четыре монеты, то что, он меня примет за Джеймса Бонда?

— Пожалуйста, дайте ему четыре полукроны, Гобой-десять.

— И не подумаю, — сказал я, но оператор уже отключился. Радиоприемник в машине тускло светился зеленым глазом. Я увеличил громкость, машина наполнилась звуками джаза, сопровождаемыми стуком первых капель дождя по ветровому стеклу.

«Беттиз» принадлежал к тем немногим лондонским клубам, которые вот уже больше двадцати лет принимали к себе разношерстную публику, но постоянно испытывали финансовые затруднения и раз в год едва ли не закрывались, так и не найдя средств хотя бы для того, чтобы заменить обшарпанные обои. Недалеко от газетного киоска мужчина с каштановыми волосами скармливал однорукому бандиту шиллинговые монеты, не выпуская из рук банку с пивом «Туборг». Лязг игрального автомата перекрывал тихую мелодию Фрэнка Синатры. Он почувствовал мое приближение, еще прежде чем увидел меня, но не оторвался от вращающихся апельсинов и ананасов.

— Вы мне не разменяете десять шиллингов? — спросил он. Я еще не успел ответить, как фруктовая машина три раза щелкнула, а затем на металлический лоток хлынул дождь шиллинговых монет.

— Похоже, размен вам уже не понадобится, — сказал я. — Он резко повернулся и схватил меня за рукав. Его водянистые карие глаза долго сверлили меня, наконец он сказал:

— Ошибаетесь, дорогой. Понадобится. — Это был Хэллам, человек из «Байна-Гарденс», только волосы его приобрели сочный каштановый оттенок. Он сгребал шиллинги и рассовывал их по уже топорщащимся карманам.

— Пригодятся для газового счетчика, — сказал он. Я минут пять держал перед ним на вытянутой руке пять полукрон, пока он пытался отделить друг от друга две десятишиллинговые бумажки, которые в конце концов оказались одной. Он неохотно отдал ее мне. Затем долго вставлял сигарету «Плейерс № 3» в очень длинный мундштук. Я крутанул колесико зажигалки, и он сунул свою сигарету в пламя. Прикурив, он спросил:

— Сток и ребята Гелена помогли вам?

— Очень помогли, — сказал я. — А вы нашли Конфуция?

— Да, — сказал Хэллам. — Этот предатель вернулся рано утром во вторник. Весь в грязи, черт знает где его носило. Сиамские коты очень независимые твари. Надо бы купить для него ошейник, да уж больно жестоко. — Последнее слово он произнес почти по буквам.

— Да, — подтвердил я.

У меня с собой была схема улиц Берлина. Отодвинув пару пепельниц и вазу с пластмассовыми тюльпанами, я разложил ее на столе.

— Сток привезет Семицу куда-то в этот район Восточного Берлина. — Я провел слабую ломаную линию карандашом к северу от Александерплац. — Куда точно, он мне скажет позднее. Если место мне не понравится, я смогу указать другое в этом же районе. — Хэллам пил пиво из банки, но я знал, что от него не ускользает ни одно слово.

— Почему бы вам не заставить русских привезти его в Мариенборн и переправить его оттуда через западногерманскую границу? — спросил он.

— Невозможно, — сказал я.

Он кивнул.

— Этот район вне сферы влияния Стока. Мог бы и догадаться. Ладно. У вас есть Семица — или вы думаете, что он у вас есть, вот здесь. — Он ткнул пальцем в карту.

— А отсюда ребята Гелена перешлют его в Западный Берлин специальной почтой.

— И что дальше? — спросил Хэллам.

— Если я что-нибудь понимаю в этой жизни, ребята Гелена задержат Семицу у себя по крайней мере на сутки и выкачают из него все, что им необходимо. Затем с документами, которыми снабдит нас ваше министерство, мы привезем его в Лондон как натурализованного британского подданного, возвращающегося домой.

— Как люди Гелена переправят его через Стену?

— Вы не хуже меня знаете ответ на этот вопрос, — сказал я. — Если бы я спросил у них, то они наверняка наврали бы мне с три короба.

— Вы мне мелочь отдали? — спросил он.

— Да, — сказал я, — четыре полукроны.

Хэллам открыл бумажник и пересчитал свои бумажные деньги.

— Министерство внутренних дел не выдаст документы, пока кто-нибудь из наших людей не увидит живого или мертвого Семицу собственными глазами в Западном Берлине. — Я смотрел на красные прожилки его слезящихся глаз. Он качал головой, подтверждая отказ, рот его снова открылся, чтобы продолжить: — Вы понимаете, почему…

Я вытянул руку и кончиками пальцев осторожно закрыл Хэлламу рот.

— Вам не надо видеть Семицу мертвым, — сказал я. — Что хорошего в мертвечине, Хэллам? Это неприятное зрелище.

Лицо Хэллама моментально побагровело. Я подошел к бару, купил два коньяка и поставил рюмку перед Хэлламом. Он сидел по-прежнему багровый.

— Вы просто приготовьте документы, душа моя, — сказал я. — А я справлюсь.

Хэллам проглотил коньяк, и глаза его увлажнились больше, чем обычно, когда он, соглашаясь, кивнул.

Глава 12

Каждая фигура атакует по-своему, и только пешка может побить на проходе. В свою очередь, только ее можно побить таким образом.

Лондон, четверг, 10 октября

Оставив Хэллама, я двинулся в северном направлении. «Сэддл-Рум» ходил ходуном, рыжеволосая девица с начесом грациозно извивалась на столе, возвышаясь сантиметров на тридцать над остальными. Время от времени она сшибала на пол стаканы. Это, похоже, никого не интересовало. Я подошел к лестнице и заглянул в дым и шум. Две девушки в белых, плотно облегающих свитерах извивались, стоя спиной друг к другу. Я выпил пару двойных порций виски, наблюдая за танцующими и стараясь забыть дрянную шутку, которую я сыграл с Хэлламом.

На улице по-прежнему лил дождь. Швейцар бросился помогать мне ловить такси. Я остановил машину, дал швейцару флорин и сел на заднее сиденье.

— Я первой заметила ее.

— Простите? — сказал я.

— Я первой заметила ее, — сказала девушка с начесом. Она произносила слова медленно и отчетливо. Это была высокая, светлокожая, порывистая в движениях женщина, одета она была с искусной простотой. У нее был достаточно широкий рот с пухлыми губами и глаза раненой лани. Теперь она склонила лицо и недовольно повторила, что раньше меня увидела такси.

— Я еду в район Челси, — сказала она, открывая дверь.

Я огляделся. Непогода разогнала машины с улиц.

— Ладно, — сказал я, — садитесь. Отвезем сначала вас.

Машина попала в затор, и моя новая знакомая со вздохом откинула голову на кожаное сиденье.

— Хотите сигарету? — спросила она и ловко щелкнула по пачке «Кэмела» — сигарета наполовину выскочила из пачки, мне так никогда в жизни и не удалось овладеть этим искусством. Я взял сигарету и вытащил из кармана спичку без коробки. Потом запустил ноготь большого пальца в волосы и зажег спичку. На нее это произвело впечатление, она наблюдала, как я прикуриваю сигарету. Я и вида не подал, что мне больно — под ногтем большого пальца у меня осталась пара миллиграммов воспламенившегося фосфора.

— Вы занимаетесь рекламой? — спросила она.

У нее был мягкий американский акцент.

— Да, — сказал я. — Служу бухгалтером у Дж. Уолтера Томсона.

— Вы не похожи ни на одного из людей Томсона, с которыми я знакома.

— Это верно, — сказал я. — Я среди них белая ворона. — Она улыбнулась из вежливости.

— Где в Челси? — спросил водитель.

Она ответила ему.

— На вечеринку опаздываю, — сказала она мне.

— Вот, значит, почему у вас бутылка «Гиннеса»[87] в кармане? — спросил я.

Она похлопала себя по карману, чтобы убедиться, что бутылка на месте.

— Не угадали, — сказала она с улыбкой. — Это чтобы волосы мыть.

— В «Гиннесе»? — удивился я.

— Если вы хотите добиться… — начала она, проводя рукой по волосам.

— Хочу, — прервал я ее. — Очень хочу.

— Меня зовут Саманта Стил, — сказала она учтиво. — Друзья зовут меня Сам.

Глава 13

Римская ловушка — так называется фигура, которую жертвуют, чтобы спасти трудную позицию.

Лондон, пятница, 11 октября

Шарлотт-стрит находилась к северу от Оксфорд-стрит, и к этому все привыкли. Поздним утром работники кафе на этой улице составляли меню, процеживали вчерашний жир, вытирали от пыли пластмассовые цветы, официанты черным карандашом подводили усы.

Я помахал рукой хозяину кафе Вэлли и свернул в парадное, на котором, среди прочего, была и начищенная до блеска медная табличка «Бюро по трудоустройству демобилизованных офицеров». Обои в цветочек, которыми было оклеено фойе, лишь усиливали осенние настроения. Лестничная площадка первого этажа пахла ацетоном, а из-за двери с табличкой «Киномонтажная» доносилось тихое стрекотание кинопроектора Следующий этаж был оборудован как театральное ателье, что позволяло нам покупать, переделывать или шить любую требуемую униформу. Именно здесь сидела Алиса. Алиса была чем-то средним между библиотекарем и консьержкой. Любому, кто считал, что в этом здании можно хоть что-нибудь сделать без одобрения Алисы, я бы не позавидовал.

— Вы опоздали, сэр, — сказала Алиса. Она закрывала крышечкой банку растворимого кофе «Нескафе».

— Вы как всегда правы, Алиса, — сказал я. — Просто не знаю, что бы мы без вас делали. — Я поднимался в свой кабинет. Из отдела доставки неслось грустное соло на тромбоне из пьесы «Да хранят тебя ангелы» — пластинок в отделе была прорва Джин ждала меня на лестнице.

— Без опозданий нельзя, — сказала она.

— Корнеты здесь действительно вступают позднее, — объяснил я.

— Я имею в виду твое опоздание. — Она повесила мой старый плащ на деревянную вешалку с выжженным клеймом «Украдено из машбюро».

— Как тебе нравится кабинет? — спросила Джин.

Я обвел взглядом вытертый ковер на полу, стол Джин из тикового дерева с новенькой машинкой ИБМ и тут заметил его. На подоконнике стоял горшок с колючим растением.

— Очень мило, — сказал я. Листья у него были длинные, с колючками, ярко-зеленые в середине и желтые по колючим краям. Единственное, что оно меняло в комнате, так это загораживало и без того тусклый лондонский свет. — Очень мило, — повторил я.

— Тещин язык, — сказала Джин, — так он называется.

— Ты злоупотребляешь моей доверчивостью, — сказал я.

— Именно эти слова произнес Доулиш, когда увидел твой финансовый отчет за предыдущий месяц.

Я отпер папку входящих документов. Джин уже рассортировала большинство из них. Противнее всего были политические материалы. Длинные переводы статей из «Униты», «Партийной информации»[88] и двух других информационных изданий ждали меня уже около недели. Эту работу за тебя никто сделать не может.

— Его скосил счет из «Айви», — сказала Джин.

Я расписался на двух информационных листках, будто бы прочел их, и переложил их в папку исходящих. Иначе с ними не разделаешься.

— Я же говорила тебе, он обязательно заметит, что это был мой день рождения, — сказала Джин.

— Перестань ныть, — сказал я. — С Бабусей я сам все улажу.

— Ха-ха, — откликнулась Джин. — Ты его только не увольняй.

— Здесь шучу только я. Что тебе удалось сделать для Поля Луи Брума?

— Я направила просьбу о документах в министерство внутренних дел. Затем послала в Интерпол голубой[89] запрос о бертильоновской идентификации, если они что-нибудь найдут. Пока ответа нет. Бабуся хочет, чтобы в десять пятнадцать ты пришел в киномонтажную, где будут просматривать имеющиеся у нас пленки с советскими военными, работающими в Карлхортском районе. В одиннадцать Доулиш вызывает тебя к себе. На обеденное время договоренностей нет. Если хочешь, я закажу тебе бутерброды у Вэлли. Звонил Хэллам из министерства внутренних дел, хочет встретиться с тобой. Я сказала, что ты зайдешь к нему завтра утром между девятью и пол-одиннадцатого. Получено подтверждение заказа авиабилетов в Берлин на завтрашний вечер, с гостиницей тоже все в порядке.

— Ты удивительное создание, — сказал я.

Джин положила на мой стол дюжину писем, рука ее коснулась моего плеча, на меня пахнуло духами «Арпеж».

— Я сегодня вечером не смогу, — сказал я.

— Три верхних письма должны быть готовы сегодня к одиннадцати. Заявки не срочные.

— Я так ждал, — сказал я, — но тут еще это проклятое дело с девицей Стил. — Джин направилась к двери. В дверях она на мгновение остановилась и бросила на меня взгляд. Я различил слабый румянец раздражения на ее щеках, я слишком хорошо знал ее. Строгость ее простого прямого платья лишь подчеркивала женственность позы.

— Я Цирцея, — сказала она. — Все, кто пьет из моей чаши, превращаются в свиней. — Она отвернулась. — Ты не исключение. — Она бросила последние слова через плечо.

— Будь умницей, Джин, — сказал я, но она уже ушла.

у Доулиша был единственный во всем здании кабинет с двумя окнами. Темных очков там не требовалось, но и фонарика тоже. Доулиш все время покупал что-нибудь из старинной мебели. Часто он уходил, сославшись на какое-то дело, но все знали, что он возвратится с Портобелло-роуд с письменным столом или вешалкой-аспидистрой.

Понятно, что кабинет Доулиша напоминал лавку старьевщика. У него была старинная подставка для зонтов и старинный стол с зеленой викторианской лампой. У одной стены помещался книжный шкаф со стеклянными створками, внутри поблескивали кожаными корешками тома собрания сочинений Диккенса, не было только «Мартина Чезлвита». «Мартин Чезлвит» — не лучший роман Диккенса, любил повторять Доулиш. У противоположной стены, где стояла большая ЭВМ фирмы ИБМ, было две коробки с бабочками (стекло у одной из них треснуло) и фотографии различных крикетных команд госслужащих, на которых можно было различить лицо молодого Доулиша.

Первого октября начинали топить камин углем. И даже если сентябрь был морозным, а октябрь жарким — это ничего не меняло. Около камина в угольной пыли стояла картонная коробка из-под стирального порошка с углем. Я подтащил кожаное кресло поближе к горящему пламени. Небольшой камин был сделан в те времена, когда британский флот бороздил моря на пароходах и когда дипломатия заключалась главным образом в выборе, куда надлежало послать этот флот.

Доулиш читал мой отчет. Потрогав переносицу, он сказал, не отрывая глаз от бумаг:

— Мне кажется, на вас снова все ополчились.

Алиса принесла кофе, поставила его на стол Доулиша и молча вышла.

— Да, — сказал я.

Доулиш передал мне надтреснутую чашку с розовыми цветочками по краю.

— Расскажите мне о Стоке, — сказал он. — Имбирного печенья хотите?

Я покачал головой.

— Я не хочу толстеть. Что Сток? Сток делает свое дело.

Доулиш держал свою чашку с блюдцем на уровне глаз.

— Недурно за фунт и шесть пенсов, — сказал он. — Это немецкий Фарфор, весьма старый.

Я наблюдал, как маленькие островки растворимого кофе исчезают в водовороте кипятка.

— Неужели они вам не нравятся? — спросил Доулиш.

Это, конечно, не портлендская ваза, но для растворимого кофе сойдет.

— Сток хорошо делает свое дело?

— Думаю, что да, — ответил я. — Достаточно хорошо, чтобы понять, что я не клюнул на его неловкую историю о смерти жены. Или он хотел, чтобы я обнаружил ложь и скорее поверил в его дальнейшие рассказы… — Доулиш вместе с кофе пересел на стул рядом с камином. «Вот как?» — воскликнул он и, разобрав свою трубку на части, продул каждую из них. — …или же считал, что я недостаточно умен, чтобы… — Доулиш смотрел на меня исключительно тупым взглядом. — Очень забавно, — закончил я.

Доулиш собрал трубку.

— А что это за описание, которое люди Гелена потребовали для документа? — Он смотрел на зеленую телетайппрограмму. — Чем вам не нравится имя Брум в качестве крыши для Семицы?

— Ничем, я просто не люблю, когда мной командуют. Ничего не имею против, если они укажут пару необходимых характеристик — ясно, что они готовят и другие документы, — но в этом описании они нам дают почти всю биографию.

— В вас, кажется, говорит обида. — Доулиш вынул двухфунтовый пакет сахара.

— Возможно, вы и правы, — сказал я. — Мне не нравится, что геленовцы относятся ко мне как к своему наемному работнику.

— Но зачем им такие документы? Надеюсь, не для продажи, денег у них хватает.

Я пожал плечами и положил в кофе три чайных ложки сахара.

— Так вот и толстеют, — сказал Доулиш.

— Верно, — сказал я.

— А девица? — спросил Доулиш. — Что вам удалось выяснить о девице Саманте Стил?

— Возможно, имя вымышленное, во всяком случае, в Скотланд-Ярде на нее нет ни зеленой, ни белой карточек[90]. Нет на нее ничего и в Центральной картотеке[91]. Поскольку она американка, я запросил по телетайпу и Вашингтон.

— Это же надо, — сказал Доулиш. — Вы никогда не думаете о расходах. А все закончится, как с той, другой девицей. В финале вы выяснили, что у нее есть пресс-агент, готовый выслать биографию и фотографию любому желающему.

— Эта девушка следила за мной, — сказал я. — Неловко, но вполне определенно, мы не можем никак не реагировать на это.

— Вы совершенно уверены?

— Совершенно уверен.

— Хм-м-м, — промычал Доулиш недовольно. — Ладно, может, вы правы, осторожность нам не помешает. Проверьте ее.

— Этим я и занимаюсь, — сказал я терпеливо.

— И встретьтесь с ней еще раз, — сказал Доулиш.

— Об этом можете не беспокоиться, — сказал я. — Если уж из этого дела ничего другого не выжмешь, то от удовольствия я отказываться не собираюсь.

— Вы навели справки о приятеле мистера Валкана? — спросил Доулиш.

— Да, — ухмыльнулся я. — Майора Бейлиса в природе не существует. По данным служб армии США описание соответствует гражданскому бездельнику по имени Вильсон. Ну и тип этот Валкан.

— Он жулик, — сказал Доулиш. Потом схватил свой пакет сахара и встал. — Нет, так дело не пойдет. Все остальное в порядке?

— Мой электрокамин не работает, — сказал я. — Я замерзаю внизу, а Джин говорит, что вас раздражают мои расходы. Я что, очень расточителен?

— Расточительство — это состояние ума, мой мальчик, — сказал он, — впрочем, как и ощущение холода. Так что сами подумайте, что вы способны сделать с тем и другим.

Я почувствовал некоторое облегчение.

— Мне бы хотелось получить беспроцентную ссуду в восемь тысяч фунтов на покупку нового автомобиля, — сказал я.

Доулиш осторожно уминал спичкой табак в трубке. Прежде чем посмотреть на меня, он взял трубку в рот.

— Да, — наконец сказал он. И тщательно раскурил трубку.

— Что «да»? Что я хочу или что я могу получить?

— Да, все, что о вас говорят, чистейшая правда, — сказал Доулиш. — Идите, не мешайте мне работать.

— А как насчет решения о сорока тысячах фунтов для Стока? — спросил я.

— А, — сказал Доулиш. — Вот что побудило вас поразмышлять о собственном положении. — Он выпустил большой клуб дыма.

— Мы можем потерять его, — сказал я. Доулиш ткнул спичкой в табак трубки. Я добавил: — Люди из египетской разведки с руками отхватят Семицу, как только что-нибудь пронюхают.

— Вот это меня и беспокоит, — сказал Доулиш совершенно спокойным голосом. — Египтяне охотятся за немецкими учеными, верно?

— Да.

— Наши люди в Цюрихе должны глаз не спускать с МЕКО[92] — именно через нее будут устраиваться все дела, если сделка состоится.

— Да, — повторил я.

— Очень хорошо, — сказал Доулиш. — Будьте внимательны. Если вы захотите послать Джин на орудийный завод министерства обороны за пистолетом, я не откажу вам в подписи на ордере.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я. Это было ни на что не похоже. Если Доулиш считал, что мне нужен пистолет, это значит, что песенка моя спета.

— Ради Бога, будьте осмотрительны с оружием. На мне лежит колоссальная ответственность.

— Когда в меня начнут палить, я буду думать о вас, — сказал я. — Первое, что я сделаю, это завтра утром отправлюсь в министерство внутренних дел и кокну Хэллама.

— Хэллам. — Доулиш неожиданно встрепенулся. — Оставьте Хэллама в покое, — сказал он. — Надеюсь, вы ему не угрожали?

— Я немножечко его прижал, — признался я. — Министерство внутренних дел слишком уж много на себя берет.

— Не смейте больше этого делать, — сказал Доулиш. Он вынул большой белый носовой платок и протер очки. — Мне наплевать на то, что вы себе позволяете, но с Хэлламом ведите дела в лайковых перчатках.

— Мне кажется, что для него бы больше подошли зеленые бархатные в блестках, — сказал я, но Доулиш лишь выпустил очередной клуб дыма.

* * *

Я спустился вниз и попытался заставить работать свой электрокамин. Вошел Чико.

— Я получил информацию из ОБААЭ.

— Что?

— Из Отдела безопасности Агентства по атомной энергии.

— Так-то лучше, — сказал я. — Опять смотрел по телевизору шпионские фильмы. Ну и что?

— Что мне с ней делать?

— Отправьте ее куда-нибудь, — сказал я.

— На ней написано «срочное».

— Значит, срочно отправь ее куда-нибудь.

Чико глуповато улыбнулся, сунул папку с материалами под мышку и подошел к окну. На самом-то деле ему надо было только убить время до обеда. Чико был нежным цветком на старом фамильном древе. Слишком большой лоб и слишком маленький подбородок портили его внешне, кроме того, он обладал привычкой полуприседать в присутствии более низких людей, так англичане обычно пытаются избежать унижения своих собратьев. Он исподтишка оглядел мой кабинет.

— А правду говорят о саде старика?

— Какую правду? — пробормотал я, не поднимая головы, хотя уже догадался, что меня ожидает.

— Один парень из Дома Войны напротив сказал, что Бабуся выращивает сорняки. — Вошла Джин, чтобы взять что-то из картотеки; она тоже ждала моего ответа. Я сказал:

— Мистер Доулиш имеет солидную репутацию ботаника-любителя.

Он написал несколько книг, включая «Лесные болота и болотные растения» и «Растрескивающаяся коробочка кресс-салата в семенном цикле». Он стал известным специалистом по полевым и шпалерным цветам. Так что же он, по-вашему, должен выращивать в своем саду? Помидоры?

— Нет, сэр, — сказал Чико. — Ей-богу, я и не подозревал, что он такой дока в сорняках.

— Чаще мы говорим — шпалерные цветы. И не называй мистера Доулиша «Бабусей».

— Да, шпалерные цветы. Мои друзья просто этого не знают.

— Однажды, Чико, — сказал я, — ты поймешь, что твои друзья из ведомства, которое ты упорно называешь Домом Войны, ничего и ни о чем не знают. Они такие же невежды, как и ты. Тебе что-то с этим надо делать. Пойди в библиотеку и почитай книжку.

— Вы, сэр, какую-нибудь определенную книжку имеете в виду?

— Начни с буквы А на ближайшей к двери полке и посмотри, что у тебя получится к Рождеству.

— Вы шутите, сэр.

— Я никогда не шучу, Чико. Правда сама по себе достаточно забавна. — Джин нашла то, что требовалось, в картотеке и ушла, не проронив ни слова, что обычно является дурным знаком.

Чико подошел к моему столу.

— Что это вы читаете?

— Секретные материалы, — сказал я. — Если тебе нечего делать, почини мой электрокамин. Штепсель испортился.

— Да, сэр. Это я умею делать.

Он взял камин и развинтил штепсель с помощью шестипенсовика. Я вернулся к чтению статьи «Обогащение словарного запаса оправдывает себя».

— Что означает «единоутробный», Чико? — спросил я.

— Понятия не имею, сэр. — Он провел три года в Кембридже, катаясь на велосипеде, и не мог без жульничества разгадать кроссворд в «Дейли телеграф». Помолчав, он принялся рассказывать мне содержание кинофильма, который посмотрел накануне. Я записал название.

Чико протянул мне штепсель.

Маленький винтик закатился под ваш стол, — сказал Чико.

— Черт с ним, Чико, — сказал я. — Свежий воздух мне не помешает.

Он направился к двери.

— Забери свою чертову папку, — сказал я. — Мне ты ее не всучишь.

Зазвонил городской телефон. Это был обычный телефон, без фокусов, мы зарегистрировали его на Бюро по трудоустройству отставных офицеров.

— Это Сам, — сказали в трубке.

— Сам… Сам…

— Саманта, — подсказала она. — Саманта Стил.

— Привет, как ваши дела?

— Вам лучше знать, — сказала она.

— Без бровей вы ничуть не хуже, — сказал я.

— То же самое заявил мне сегодня молочник.

— Умный человек.

— Вы придете?

— Да, сейчас приду и заберу вас.

— Приходите, но планов особых не стройте.

Глава 14

«Поправляю» — шахматист произносит это слово, когда дотрагивается до фигуры, но хода не делает.

Лондон, пятница, 11 октября

Саманта жила в районе, который инструкторы вождения машин выбирают для отработки маневрирования. За сикертовскими[93] затонами Камден-тауна находился район тихих домов, где когда-то жили любовницы тех викторианских бизнесменов, которые не могли содержать их в Хэмпстеде.

В глубине парка стоял увитый плющом замок, современная вывеска «Хитвью-хауз — квартиры с гостиничным обслуживанием» выглядела странно на готическом портале. Неподвижные скульптуры в зарослях кустарника были похожи на партизан в джунглях. Я толкнул бирюзовую парадную дверь и вошел в холл. Сквозь витражи свет падал на мраморный пол ярко-чернильными пятнами. Тот, кто разгородил замок на квартиры, заработал достаточно денег, чтобы украсить холл эстампами в рамках и живыми цветами. Высокое резное готическое окно с рисунком больших желтых цветов освещало лестницу. В столбах света стояли пылинки. Поднимаясь по лестнице, я, видимо, напоминал муху в янтаре.

На двери наверху висела машинописная карточка: «С. Стил». Я нажал на звонок, изнутри раздался ксилофонный перезвон.

Открывшая дверь Саманта Стил была в банном халате и тюрбане из полотенца.

— Кто вы такой? — сказала она. — Вы от Фуллера Браша?

— Я из «Америкэн экспресс»[94], — сказал я. — Местную воду пить можно.

— Я была в ванной, — сказала она.

— Может, я могу помочь.

— Да, — сказала она. — Идите и приготовьте два коктейля, один принесите мне.

Я пошел в гостиную. Густой ковер покрывал всю большую комнату с задрапированными шелком стенами. Бар находился в углу. Я открыл дверцу, и мне в лицо ударил розовый неоновый свет. Я порылся среди множества бутылок, приготовил мартини и бросил в него кусочек льда.

Ванная представляла собой сплошные мозаики и лучистое отопление. На низеньком мраморном столике стояли десятка три лосьонов и пудр, над столиком висело громадное розовое зеркало и множество сверкающих душевых приспособлений.

Сама ванная была сделана из какого-то черного камня. В ванной лежала Саманта в полудюжине браслетов и жемчужных ожерелий.

— Не стойте там. Дайте мне выпить, — сказала Сам. Она была не очень высокой, но чтобы рассмотреть ее в горизонтальном положении и в черной ванне, требовалось время. Я спросил:

— Вы всегда принимаете ванну со своими причиндалами?

Она ухмыльнулась.

— С причиндалами всегда, а вот с украшениями — время от времени. — Она отхлебнула из бокала — Какую дрянь вы туда налили?

— Вермут и джин, — сказал я.

— Отвратительно, — сказала она. — Вылейте эту гадость и приготовьте мне другой коктейль.

Я принес ей более крепкий коктейль. Она проглотила его залпом, выбралась из ванны и прошла по ковру, роняя капли воды и сверкая серебром, бриллиантами и мокрой кожей. Потом начала одеваться быстро и безучастно.

— Поставьте какую-нибудь музыку, — крикнула она, завернувшись в большое красное полотенце. Я открыл проигрыватель и включил его. Звукосниматель плавно проплыл над черным диском, и Клэр Остин запела «Я разделалась с любовью», все было предусмотрено. Сам взяла сигареты, я приготовился дать ей прикурить.

— Не смейте. Этого не надо, дружище.

— Я только хотел дать вам прикурить, — сказал я.

— Я справлюсь, — сказала она и щелкнула по пачке «Кэмела», потом взяла сигарету, в рот и прикурила Глубоко затянувшись, она выпустила большое теплое веселое облако дыма. Я сидел на диване, она внимательно рассматривала меня своими большущими глазищами. Комната была обставлена дорого и обезличенно, так обычно домовладельцы обставляют квартиры для состоятельных иностранцев. В ней было много настольных ламп с сатиновыми абажурами и громадных стеклянных пепельниц. Сам подошла к дивану, на котором я сидел.

— Вы — лучшее, что со мной произошло в этом вшивом городе, — сказала она. — Где вы прятались?

— Я ждал вас у здания «Заморской лиги», — сказал я. — А вы так и не появились.

Она села рядом со мной. Кожа ее была теплой и влажной, тело пахло свежим тальком и зубной пастой «Пепсодент».

— Можете поцеловать меня, — сказала она, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Я неспешно поцеловал ее.

Она вскочила на ноги.

— Я вам не смятая пятифунтовая банкнота, — сказала она. — Меня не надо разглаживать.

Она подошла к бару, обняв себя за плечи и придерживая локтями полотенце. Налив себе выпивку, она обернулась ко мне с очаровательной широкой улыбкой — с такой рекламируют зубную пасту.

— На рынке появился новый транквилизатор, он не успокаивает…

— А заставляет тебя получать удовольствие от напряжения, — закончил я хмуро. Она кивнула и поднесла бокал ко рту.

— Мы не в женском клубе, — сказал я. — Как только вам надоест развлекать меня, тут же дайте знать.

Она снова кивнула и посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом. Проигрыватель продолжал петь шелково-наждачным голосом Клэр Остин.

— Хватит дуться, одевайтесь, — сказал я. Она подошла ко мне и стала коленями на диван. Ее серые глаза под широким лбом внимательно изучали мое лицо. Когда она улыбнулась, лицо ее стало чересчур морщинистым, но теперь она заговорила свежим, почти детским голосом, в котором не осталось и тени суровости.

— Если вы так хотите, — сказала она. Я нежно поцеловал ее в губы.

— Я так хочу, — сказал я. — Одевайтесь, и мы поедем посмотрим английскую деревню.

— А потом? — спросила она.

— Концерт или театр.

— А потом?

— Ужин.

— А потом?

— Посмотрим, — сказал я. Она ехидно улыбнулась. Настроение ее неожиданно изменилось.

— Мне больше нравится концерт, — сказала она. — В Ройял-фестивал-холле сегодня…

— Чарльз Ивс и Олбан Берг, — закончил я.

— И Шенберг, — сказала она. — Сегодня исполняют «Вариации для духового оркестра» Шенберга. Это мое любимое произведение. Давайте пойдем. Я надену мое огненное шифоновое платье. Можно?

— Разумеется, — сказал я. — Билеты купить нетрудно, современная музыка особой популярностью… — Она снова поцеловала меня. На моих губах остался ее волос. Когда она отстранялась от меня, глаза ее блестели — и не от слез, а так, словно она помыла их, — к щекам прилипло несколько прядей волос. Я ждал, что она скажет что-то соответствующее мягкой ранимости ее взволнованного лица, но она промолчала. У меня возникло ощущение, будто она никогда не говорит, не взвесив всех последствий. А если такое и случилось в ее жизни, то лишь однажды.

Грубо толкнув меня в грудь, она закричала:

— Мой закрепитель!

— Что? — сказал я. Она вырвалась из моих объятий.

— Мой закрепитель, — повторила она. — Я завивку делаю. Надо было его поставить еще десять минут назад. А теперь я вся буду в мелких кудряшках.

Она скрылась в ванной, срывая полотенце с головы и бормоча безостановочно английские ругательства. Я снял длинный шелковистый волос с губы и приготовил еще один коктейль. Волос был крашеный, но что здесь такого уж необычного?

Глава 15

«Двойной удар» может нанести даже пешка.

Англия, пятница, 11 октября

Мокрые листья блестели под ногами, как миллион только что отчеканенных пенни. Засохшие папоротники напоминали абстрактные скульптуры, блестящие листья таинственно свисали с невидимых веток.

Не дойдя до кабачка, мы постояли немного на церковном дворе, прислушиваясь к вою ветра и шелесту листьев и разглядывая различимые в тусклом свете могильные камни. Саманта читала длинную надпись вслух:

— «Хвала на камне — пустое дело.

Доброе имя человека — лучший ему памятник.

Тома Меррик. Скончался 15 августа 1849 года».

В сумерках она двигалась, словно привидение.

— Тут какой-то чокнутый лежит, — сказала она.

«Здесь лежит прах Билли Пейна.

Не тревожьте Билли Пейна.

В день, когда его убили,

Много мыслей погубили».

Из-под ног поднимался сладкий запах влажной травы. На деревьях, которые выделялись на фоне кровавого заката большими хирургическими щипцами, все еще пели птицы. Сам настояла, чтобы мы вошли в маленькую церковь. Дверь открылась со скрипом. На двери была прикреплена написанная от руки записка: «Чистка бронзовой утвари прекращена до особого уведомления». Свет, проникающий сквозь витражи, ложился полудрагоценными камнями на старые вытертые пыльные скамьи и блестел в бронзовых подсвечниках, придавая им вид средневековой нефтяной лавки. Она крепко держала меня за руку.

— Вы лучшее из всего, что происходило со мной в этой жизни, — сказала она с деланной искренностью.

* * *

В кабачке, когда мы пришли туда, было уже полно народу. Местные мужчины в джемперах грубой вязки сидели, развалясь в лучших креслах.

— Послушай, Мейбл, — крикнул один из них барменше, — может, еще всем по кружечке?

Мужчина с обмотанным вокруг шеи пенсильванским шарфом сказал:

— Он лучший фотограф в стране, но каждый снимок у него тысячу гиней стоит.

Мужчина в замшевых ботинках заметил:

— Наши мороженые рыбные палочки почти доконали его. Я ему сказал: «Сделай эти проклятые штуковины из гипса, старина, а тепло мы изобразим, воскурив фимиам». И что вы думаете? Ха-ха! У нас выручка почти на семь процентов возросла, а он какую-то художественную премию получил. — Он засмеялся глубоким смехом и глотнул пива.

Сам не отпускала моей руки. Мы прошли к стойке и сели на высокие табуреты, девушки на рекламных плакатах, одетые в пальто из верблюжьей шерсти, ковбойские ботинки и черные облегающие брюки, пили «Пиммс № 1».

— Две больших кружки горького, — сказал я. Сквозь окно светила неяркая желтая, как слабая лампочка, луна.

— Вы когда-нибудь думали, каково на луне? — спросила Сам.

— Почти все время думаю, — сказал я.

— Нет, серьезно. — Она сжала мою руку. — Скажите серьезно.

— Так каково же? — спросил я.

— Страшно, но замечательно, — сказала она.

— Как с вами, — отозвался я вполне искренне.

Она взяла свою кружку и скорчила мне гримаску. За окном раздался рев отъезжающей спортивной машины. Несколько камешков стукнуло по окну, сырой ночной воздух колыхнулся.

Сам была права относительно «Вариаций для духового оркестра» Шенберга. Мне же хотелось услышать прежде всего «Три места в Новой Англии» Чарльза Ивса, потому что я люблю безумные секвенции военного оркестра, но Шенберг действительно очень интересный композитор. Все любят обращать людей в свою веру. Сам не составляла исключения. Она вела себя мило, очаровательно, порой капризно. А я всегда питал слабость к маленьким эрудиткам. Мы ужинали в Кенсингтоне, в тесном заведении из двух небольших комнат, меню там было величиной с газету, и все, что могло быть обжарено в горящем роме, все там так и было приготовлено. Мы находились среди напудренных плеч и взятых напрокат фраков, и Сам чувствовала себя не в своей тарелке без длинных, по локоть, перчаток и браслетов с драгоценными камнями.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — У вас прекрасное лицо.

Она показала мне язык.

— Не надо вести себя так зазывно, — сказал я. Официант наверняка услышал мои слова, и Сам покраснела до корней волос, чем очень меня удивила.

Нам нравилось одно и то же. Мы оба любили устрицы без лимона.

— Я люблю устрицы без приправ, — сказала Сам.

Я бросил взгляд на официанта, но Сам стукнула меня ногой по лодыжке. Отбивные были нормальные, и мне хватило выдержки, чтобы не выбросить десерт. Кофе мы закончили пить в половине первого ночи. Когда мы ехали домой, я остановил машину у парка. Сам сказала, что если бы мы были на луне, то увидели бы, какая половина мира спит.

— И мы были бы единственными людьми, которые бы по-прежнему видели солнце, — сказал я.

— Мне бы этого хотелось.

Начался дождь, и я снова тронулся с места.

— Поедемте ко мне, — сказала она. — Бровей у меня до сих пор нет.

— Завтра я куплю набор карандашей для подведения бровей и буду всегда держать его у себя дома, — пообещал я. Она крепко держала мою руку.

У входной двери я нажал на звонок.

— Не надо, — сказала Сам. — У меня очень тихие соседи. — Она широким жестом открыла дверь и включила свет.

Следы произошедшего сразу бросались в глаза. Грабители начинают открывать ящики шкафов снизу, чтобы не терять времени на закрывание их, дабы добраться до следующего. Сам молча смотрела на беспорядок — одежда разбросана по всей комнате, ковер залит вином. Она прикусила нижнюю губу, а потом грязно выругалась.

— Может, мне позвонить в полицию? — спросил я.

— Полицию, — презрительно повторила Сам. — Английские полицейские потопчутся как идиоты по квартире, зададут миллион вопросов, и все закончится ничем. Согласны?

— Согласен, — ответил я. — Но они очень вежливые.

Она сказала, что хочет остаться одна.

— Как вам будет угодно. — Я знал, что она сейчас чувствует.

* * *

Придя к себе, я позвонил Сам. Нервозности или особого огорчения я в ее голосе не заметил.

— С ней, кажется, все в порядке, — сказал я Остину Баттеруорту, положив трубку на рычаг.

— Хорошо, — сказал он. Остин развалился в моем лучшем кресле и попивал мой лучший коньяк. — Образцовый грабеж, — скромно заметил он. — Французское окно со скользящими болтами — детские игрушки. Люди глупы. Ты бы посмотрел мой дом, вот уж что надежно защищено от грабителей.

— Да ну?

— Разумеется, — сказал Осси, — чтобы иметь хорошую защиту, надо, конечно, платить, но меня убивает людской идиотизм. После — только тогда они обзаводятся надежной защитой — только после того, как их ограбили.

— Верно, — сказал я.

— Я там все вверх дном перевернул, — сказал Осей.

— Я заметил.

— Modus operandi[95], — изрек загадочно Осей. — Иногда я работаю аккуратно, а иногда неряшливо. Пусть в Скотланд-Ярде поломают голову.

— Пусть, — согласился я.

— Да, — вспомнил Осей, — спасибо за условный звонок в дверь, когда вы пришли, а то я совсем забыл о времени. Услышав звонок, я тут же смылся. — Он дернул себя за нос и улыбнулся.

— И что ты там вынюхал?

— Так, значит, — начал Осей осторожно. — Незамужняя женщина, живет одна. Много друзей — мужчин. Еженедельно получает триста долларов из Чейз-Манхэттен-банка, Нью-Йорк.

Я кивнул.

— Отделение находится на площади Юнайтиднейшн, — добавил Осей. Он гордился своей тщательностью. — У нее есть американский паспорт на имя Саманты Стил. Есть и израильский паспорт на имя Ханны Шталь, но на фотографии в этом паспорте она блондинка. Достаточно много драгоценностей — вещи стоящие и дорогие, а не какая-нибудь ерунда. Настоящая норковая шуба. Настоящая. Я бы мог толкнуть ее за тысячу фунтов. Значит, ее официальная цена что-то вроде трех-четырех тысяч.

— Вот как? — вставил я. Я налил ему еще виски. Он снял ботинки и красные носки, носки он повесил сушиться на каминную решетку.

— Я не утверждаю, что она шлюха, — сказал Осей, — но живет она шикарно. — От носков его шел пар. — Образованная, — сказал Осей.

— Да?

— Книг полно — психология, поэзия и много чего еще.

Я пошел приготовить кофе, оставив Осей греть ноги и сушить носки. Снаружи бушевала непогода; капли дождя безостановочно били по стеклу, потоки воды с шумом неслись по водосточным желобам и низвергались на забетонированную землю. Возвратившись с кофе, я застал Осей за распаковыванием саквояжа. Внутри оказались пара миниатюрных отмычек, разводной гаечный ключ и несколько самодельных устройств для открытия замков. Осей извлек из саквояжа также пару желтых тряпок, шлепанцы и фотокамеру «Поляроид».

— Вот они, — сказал Осей. Он протянул мне пачку моментальных снимков. Интересным оказался только один: вид темной комнаты с мощным лабораторным микроскопом и простыми химическими приборами — предметными стеклами и пробирками. Меня особенно интересовали названия книг, которые лежали на столе рядом с микроскопом.

— Качество неважное, — сказал я. — Не могу прочитать названия даже с лупой. Ты хоть одно из них запомнил?

— Говорю тебе, — начал Осей, — я собирался записать несколько названий, когда раздались твои звонки. Я могу еще раз забраться туда — ничего сложного.

— Нет, не надо. Постарайся вспомнить хотя бы одно название.

Я смотрел на смешное широкое немолодое лицо Осей и его ясные глаза, устремленные в огонь, — он пытался вспомнить, что было написано на книгах.

— Например, — подсказал я, — встречалось ли хотя бы в одном из названий слово «фермент»?

— Черт возьми, — сказал Осей, лицо которого расплылось в улыбке. — Вот именно, «ферменты», они почти все были о ферментах.

Он не помнил точных названий, но я знал, что он не врет. Он был одним из лучших наших взломщиков и одним из самых надежных внештатных работников.

— А как ты догадался? — спросил Осей.

— Догадался, и все, — ответил я. — Просто она выглядит как девушка, которая не может не интересоваться ферментами.

Глава 16

Каждая пешка является потенциальным ферзем.

Уайтхолл, суббота, 12 октября

— Превосходное зрелище при коронациях.

— Еще бы, — сказал я.

— Процессия видна, на многие мили. Я смотрел отсюда и праздник победы. Очень красиво.

— Может, мы все-таки начнем…

— А не хотите прийти сюда в День перемирия?[96] — спросил Хэллам. — Очень впечатляющее зрелище.

— Хочу, — сказал я. — А насчет…

— Минуточку, — сказал Хэллам. Он подошел к своему столу и заговорил в светло-зеленый телефон: — Мы бы хотели выпить по чашечке крепкого кофе, Филлис. Вас не затруднит передать это миссис Мейнард? И, пожалуйста, пусть принесут фарфоровую посуду, Филлис, у меня гость.

Кабинет Хэллама находился на верхнем этаже здания. Из него открывался прекрасный вид на Уайтхолл[97], внизу был виден Кенотаф[98] с черными точками скворцов. По меркам Уайтхолла, кабинет был хорошо обставлен; линолеум министерства общественных работ покрывала тростниковая циновка, на окнах висели голубые занавеси, интерьер дополняли две репродукции Сезанна и пришедшее в полную негодность плетеное кресло. Хэллам, покопавшись на своих полках, извлек две папки и брошюру. Брошюра оказалась «Химикатами для садовода» издания министерства сельского хозяйства. Хэллам открыл одну из папок. На ней прямым шрифтом было написано «Специальные лицензии на импорт», а ниже — аккуратно шариковой ручкой: «мистер Семица».

— Все официальные запросы фальшивых документов мы называем «лицензиями на импорт», — объяснил Хэллам. Он постучал острым костлявым пальцем по второй папке. — А это отчет, — он прочитал, — Консультативного совета по ядовитым веществам.

— Более ядовитого человека, чем вы, я не знаю, — весело вставил я.

— Вы опять грубите, — сказал Хэллам, — а я думал, что мы уже договорились нормально работать. В конечном итоге от этого выиграем мы оба. — Он улыбнулся, как ему казалось, победительной улыбкой. Сегодня он был одет в униформу министерства внутренних дел — черный пиджак, полосатые брюки, стоячий белый воротник и специальной формы галстук.

— Люди Гелена сказали мне, что Семица должен приехать в Берлин ровно через две недели, — сказал я.

— А мы знаем об этом, — весело откликнулся Хэллам.

— Откуда? — спросил я.

— Эх вы, спецы с Шарлотт-стрит. Сплошная секретность и дурные манеры. И Бабуся Доулиш хуже всех.

Я кивнул.

— Мы называем его здесь Бабуся Доулиш, — продолжил Хэллам.

— Вы только что так его и назвали, — сказал я.

— Семица ведь не тайный агент. Он в университете Гумбольдта будет читать лекцию на тему «Синтетические инсектициды — развитие сопротивляемости вредителей к ДДТ». Он читает свою лекцию во вторник 29 октября, так что приедет он незадолго перед этим. Я прочитал это в сообщении телеграфного агентства АДН. Тайны тут нет. Более того, рискну предположить, что он остановится в отеле «Адлон».

— Это гадание на кофейной гуще, — сказал я.

— Совсем нет, — сказал Хэллам. — Именно в этом отеле университет Гумбольдта размещает своих самых почетных гостей. — Он вынул мундштук. — У вас не найдется сигареты? — спросил он. Я вытащил из кармана пачку «Галуаз», оторвал угол и протянул ему.

— Французские? — спросил Хэллам. — Они ведь очень крепче? — Когда он прикуривал, раздался стук в дверь. По ковру проковыляла старая сморщенная матрона в пестром переднике.

— Поставьте там, миссис Мейнард, очень мило с вашей стороны, и шоколадное печенье тоже. Бог мой, вы балуете нас. — Хэллам отодвинул вазу с цветами, освобождая место для подноса с кофе.

Престарелая матрона широко улыбнулась и в смущении убрала со лба непослушный завиток.

— Как ваша спина сегодня, миссис Мейнард? — спросил Хэллам.

— Думаю, что сегодня будет дождь, — сказала она.

— Наша миссис Мейнард никогда не ошибается, — сказал мне Хэллам с гордостью.

— Вот как? — сказал я. — Тогда ее место — на крыше министерства военно-воздушных сил.

Миссис Мейнард ухмыльнулась, взяла с подоконника три пустых чашки и блюдца и сказала Хэлламу:

— Вы мне должны двухнедельную плату за кофе, мистер Хэллам.

— Двухнедельную? — переспросил еще раз Хэллам, словно надеясь на отсрочку приговора.

— Да, сэр, — подтвердила миссис Мейнард, решительно кивнув. Он осторожно порылся в монетах, дал миссис Мейнард две полукроны и великодушно разрешил ей оставить сдачу себе.

— С вас еще один шиллинг, — сказала миссис Мейнард, — вы забыли о трех пачках печенья.

Хэллам отдал ей деньги, она ушла, а он еще долго смотрел на дверь почти в полной уверенности, что заплатил ей на прошлой неделе.

— Ради Бога, Хэллам, давайте займемся делом. Зачем мы так суетимся ради специалиста по инсектицидам?

— Не торопитесь, пожалуйста, — сказал Хэллам. — Правда ведь, удобное кресло? — Из кофейника дрезденского фарфора он разлил кофе по чашкам, которые не купишь по дешевке на Портобелло-роуд[99].

— Не настолько, чтобы сидеть здесь неделю ради пары простеньких вопросов.

— Печенье? — предложил он.

— Спасибо, не хочу, — сухо ответил я.

Хэллам сморщил нос.

— Ешьте, — сказал он, — шоколадное. — Когда Хэллам протянул руку, я заметил на его запястье золотые часы фирмы «Эйгер ле Кутр».

— Новые часы? — спросил я.

Хэллам погладил рукав над часами.

— Я долго копил деньги, чтобы купить их. Правда, красивые?

— Вы, Хэллам, человек, — я сделал паузу, внимательно глядя на него, — самого безупречного вкуса.

Его глаза сияли от удовольствия, пока он торопливо перебирал бумаги на столе. Он сказал:

— Я, право, совсем не знаю, могу ли говорить вам такие вещи — они секретные. — Вот такое было чувство юмора у Хэллама. Я кивнул и улыбнулся. — Вы знаете, этот Семица специалист по ферментам. Это вас не удивляет?

— Нет, — сказал я. — Продолжайте.

Хэллам сцепил за головой руки и закачался на своем вращающемся кресле. Когда на его лицо падал свет, я видел, что замысел природы был и не так уж дурен, как его воплощение. А теперь его желтоватая от падающего света кожа висела на скулах, словно тент палатки без растяжек.

— Вы знаете, что такое ДДТ? — спросил Хэллам.

— Просветите.

— Это одно из веществ группы, которую мы называем хлорсодержащими гидроуглеродами. Они накапливаются в почве. И в жировых тканях человека тоже. В жировых тканях вашего тела сейчас скорее всего содержится одна двадцатая грамма ДДТ.

— А это плохо?

— Может, и плохо, — сказал Хэллам, — но у многих американцев его в пять раз больше. Честно говоря, кое-кто из наших людей обеспокоен. Как бы то ни было, другая группа веществ, с которой много работал Семица, называется органофосфорными соединениями. Они в почве не накапливаются, а быстро разлагаются.

— Это хорошо, — сказал я.

— Да, — сказал Хэллам. Отпив глоток кофе, он поставил чашку на блюдце так, словно пытался посадить поврежденный вертолет.

— А как все это связано с ферментами? — спросил я.

— Хороший вопрос, — сказал Хэллам. — Это важная штука. Дело в том, что два вещества из последней группы — парафион и малафион — действуют, подавляя производство фермента, который называется холинестераза. Это и убивает насекомое. Громадное преимущество парафиона и малафиона перед ДДТ состоит в том, что до настоящего времени насекомые не смогли выработать противоядия против них, как они это сделали с ДДТ. — Он отпил глоток кофе.

— И это важно?

— Очень важно, — сказал Хэллам. — Исследования Семицы с первого взгляда не очень впечатляют, но сельское хозяйство является краеугольным камнем нашей островной культуры. — Он улыбнулся надменной фарфоровой улыбкой. — Изумрудный остров и все такое прочее. — Он бросил в рот кусочек сахара.

— Так вы для этого меня позвали? — спросил я.

— Ни в коей мере, дорогой мой. Вы сами подняли этот вопрос. — Он с хрустом разгрыз сахар.

Я кивнул. Хэллам продолжал:

— Я хотел обсудить с вами чисто политический вопрос. — Он обернул резиновым жгутом папку Семицы, подошел к шкафу и осторожно положил ее на место. — Полковник Сток. Вот о ком я хотел бы с вами поговорить. — Он громко чихнул и постучал длинным мундштуком по столу. — Вы не дадите мне еще одну французскую сигарету? Они довольно-таки… — Он подыскивал слово. — …экзотические.

— Смотрите не привыкайте к ним, — сказал я. — Когда эта пачка кончится, вам придется их самому покупать.

Хэллам улыбнулся и прикурил сигарету.

— Сток, — сказал я.

— Ах, да, — сказал Хэллам. — Мы весьма интересуемся Стоком.

Бабуся Доулиш, подумал я. Интересно услышать это от Хэллама.

Хэллам поднял на меня глаза и вскинул костлявый палец.

— «Война есть продолжение политики»… Вы помните, что говорит нам Клаузевиц?

— Да, — сказал я. — Надо мне побеседовать с этим Клаузевицем. Что это он одно и то же все долдонит!

— Ну, ну, — сказал Хэллам, погрозив мне пальцем. Он взял со стола листок бумаги, быстро прочитал его. — Вам необходимо знать, насколько чекистам типа Стока нравится, что страна находится под полным контролем партии. И еще, не ожидается ли в течение ближайших пяти лет возвращения армии ее прежнего элитарного положения. Как вы знаете, их влияние постоянно меняется. — Хэллам потер свои прямые ладони.

— Так называемая любовь-ненависть, — заметил я.

— Очень красиво сказано, — сказал Хэллам. — Видите ли, наши политические аналитики очень любят такой тип информации. Они говорят, что, когда армия чувствует уверенность, можно ожидать перерастания холодной войны в горячую. А когда партия крепко сидит в седле, следует снижение напряженности. — Хэллам потрогал пальцами голову, словно пытался согнать муху. — Там, внизу, любят такие вещи. Он, очевидно, считал их чудаками.

— Значит, вы не верите, что Сток убежит на Запад, — сказал я.

Хэллам задрал подбородок и бросил на меня изучающий взгляд.

— Вы, конечно, все уже обдумали. Слава Богу, не полный идиот. — Он потер пальцем нос. — Так почему же вы меня принимаете за идиота? — Он переложил папки на столе. — Сток интересная фигура, настоящий большевик старого закала. Он вместе с Антоновым-Овсеенко штурмовал в 17-м Зимний дворец, вы, надеюсь, понимаете, что это означает в России.

— Это означает, что он — одноразовый герой, — сказал я.

— Это очень хорошо сказано, — заметил Хэллам. — Он вынул золотой карандаш. — Потрясающая точность. Я, пожалуй, запишу. «Одноразовый герой», очень точно о Стоке. — Он бросил в рот очередной кусочек сахара и принялся писать.

Глава 17

Конь может угрожать одновременно двум далеко отстоящим друг от друга фигурам. (Это называют «вилкой».) Если одна из фигур, попавшаяся на «вилку», король, потеря второй неизбежна.

Лондон, суббота, 12 октября

Я сдал свой пропуск дежурному министерства внутренних дел и ступил на тротуар Уайтхолла, холодный солнечный свет заливал серые камни Кенотафа. На Хосгардз-авеню и вдоль набережной Темзы стояло множество пустых туристских автобусов.

Королевские конные гвардейцы сидели молча, прижимая свои сабли и мечтая о лоске и сексе. Голубей на Трафальгарской площади окутывал сизый дымок выхлопных газов.

Заметив взмах моей руки, ко мне устремилось такси.

— «Хенекиз» на Портобелло-роуд, — сказал я.

— Портобелло-роуд? — переспросил таксист. — Это куда битники ездят?

— Вроде бы, — сказал я. Водитель опустил флажок «свободно» и быстро нырнул в поток машин. Мужчина в «мини» заорал на моего водителя: «Ты, тупой ублюдок!», я кивнул ему в знак согласия.

«Хенекиз» — это такой громадный сарай, который невозможно загадить, разлив несколько стаканов горького пива; кашемир, замша, соломенные шляпки, кожа, натуральная и искусственная, толкотня, гул голосов и самовлюбленные позы. Я купил двойное виски «Тичерс» и начал пробираться сквозь толпу.

Девица с наимоднейшей прической и научно-фантастическими грудями вытащила из большой соломенной сумки копенгагенский чайник.

— …сказала ему, что ты старый грабитель… — говорила она длиннобородому мужчине в полотняном приталенном пиджаке. Тот отвечал:

— Академическое образование — это последнее прибежище бесталанного человека.

Девица положила чайник в сумку, поморгала своими большими карими глазами и прощебетала:

— Ты бы лучше сказал этому старому идиоту… — Она перевязала пояс своего кожаного пальто и вынула из кармана мужчины пачку «Вудбайнс». — Я задушу его, — продолжала она. — Он самый… — Она описала этого человека в самых непристойных терминах. Бородатый мужчина в это время поднес ко рту большую стеклянную кружку крепкого портера и любовно изучал свое отражение.

Я потихоньку пил свое виски и поглядывал на дверь. Сам нигде не было видно. За моей спиной бородатый разглагольствовал:

— Когда я курю его, я чувствую себя Геркулесом, Ясоном, Одиссеем, Галахадом, Сирано, д'Артаньяном и Тарзаном, у которого в кармане чек на крупную сумму. — Кареглазая девица рассмеялась и постучала по своей сумке, убеждаясь, что чайник на месте. Бородатый повернулся ко мне и спросил: — Вы Саманту Стил ждете?

— Может, и жду, — ответил я.

— Да-а, — протянул он, изучая внимательно мое лицо и одежду. — Он сказал, что вы выглядите солидно.

— Я солиден, как швейцарский банкир, — сказал я. Кареглазая девица визгливо захихикала.

— Это вам, — сказал бородатый, протягивая мне конверт. Внутри оказался листок бумаги с текстом: «Дорогой мистер Кадавр, все документы должны быть в нашей берлинской конторе в понедельник к полудню, иначе мы не гарантируем доставку товара». Далее следовала подпись, которую я не мог расшифровать.

— Как выглядел человек, который дал вам это? — спросил я.

— Как Мартин Борман, — ответил бородатый. Усмехнувшись, он вырвал листок из моих рук. — Я обещал ему уничтожить бумажку, чтобы она не попала в чужие руки.

— Что это? — вмешалась кареглазая девица.

— Иди на… — сказал бородатый. — Не лезь в дела. — Он сложил листок бумаги и сунул его в карман своего полотняного костюма. — А вот и ваша шлюха, — вежливо заметил он. Саманта вертела головой, стараясь отыскать меня взглядом.

Саманта сказала «Привет, Дэвид» бородатому и «Привет, Хетти» кареглазой девице, но та глазела на кожаные сапожки Сам и ничего не ответила. Потом Саманта поздоровалась еще с дюжиной поэтов, художников, писателей, художественных руководителей (организаций, которые существовали только в проектах), манекенщиц и фотографов. Никто не представился как агент тайной службы, никто, даже Дэвид.

Глава 18

MALE: слово шахматного жаргона из старофранцузского, означающее победить или переиграть.

Лондон, суббота, 12 октября

Сам отвезла меня к себе домой в белом «санбим-альпайне». Квартира была убрана, небольшой коврик, залитый вином, уже сдали в химчистку. Сам возилась на кухне, оттуда доносилось жужжание электрической открывалки. Я вошел в спальню Саманты. Туалетный столик был заставлен большими бутылками «Ланвина», «Миллоты» и «Дживенчи», завален кусками ваты, золотыми щетками для волос, кремами, стояли там чашка недопитого кофе, тушь, питательные кремы, лосьоны для рук, дезодоранты, лежали ножницы, щипчики, шесть тюбиков лака для ногтей, семь различных теней для глаз — от зеленой до розовато-лиловой, тюбик с серебряной краской и большая ваза, полная бус и браслетов. В серебряной раме красовалась фотография блондина в очень маленьких вязаных плавках. Я взял рамку. Фотография была маловата для нее и скользнула вниз, обнажая голову другого мужчины. Нижнее фото оказалось студийным портретом, свет и печать были превосходными, наклон тела на портрете напоминал фотографии кинозвезд. Крупным округлым почерком даритель начертал: «Саманте с неземной любовью. Джонни Валкан».

Длинные тонкие руки обняли меня со спины, я почувствовал мягкие нежные формы Сам, прижавшейся ко мне.

— Что ты делаешь в моей спальне? — спросила она.

— Рассматриваю фотографии твоих любовников, — сказал я.

— Бедный Джонни Валкан, — сказала она. — Он все еще без ума от меня. Ты смертельно ревнуешь?

— Смертельно.

Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, глядя на наше отражение в зеркале трюмо.

На кровати валялось множество игрушек. Большой, траченный молью медвежонок, черная бархатная кошка с оторванным ухом, маленький косоглазый крокодил.

— Не поздновато ли для детских игрушек? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

— Кому нужны игрушки?

— Перестаньте, — сказала она. — Для мужчин игрушками служат женщины, для женщин — дети, и только для детей игрушками являются игрушки.

— Вот как?

— Хватит, — сказала Сам и провела пальцем по моему позвоночнику. Она перешла на шепот: — Любовь проходит четыре стадии. Первая, это когда вы влюблены и вам нравится это. — Ее голос тонул в моем плече. — Мы находимся именно на этой стадии.

— Как долго она продлится?

— Недолго, — сказала Сам. — Вскоре последуют другие.

— Это какие же?

— Когда вы влюблены и вам это не нравится, — сказала Сам. — Это вторая стадия. Затем вы уже не влюблены и вам это не нравится. И наконец, нет ни любви, ни сожаления об этом, вы излечились.

— Звучит очень здорово, — сказал я.

— Вас трудно убедить, — сказала Саманта. — Я ведь серьезно, и от этого мне грустно. Если влюбленные синхронно проходят стадии любви… — Она еще глубже зарылась в мое плечо. — Мы навсегда останемся на первой стадии. Что бы нас ни отвлекало, мы останемся здесь, на луне. Хорошо?

— Хорошо.

— Нет, я серьезно.

— Похоже, что мы на луне впервые, — сказал я.

— Ты только подумай о всех бедных глупцах там внизу, на земле, которые не видят этого великого солнца.

— Да оно нас просто изжарит, — сказал я.

— Стой спокойно, — сказала Сам. — Не надо. У меня на плите стоит банка кукурузы. Она может сгореть.

— Кукурузу, — сказал я, — можно съесть только один раз.

Глава 19

От шаха можно избавиться, взяв фигуру противника или закрывшись своей.

Берлин, суббота, 12 октября

Я отдал портье отеля «Фрюлинг» свои сумки и вышел на улицу, чтобы где-нибудь поужинать. Было поздно, животные в зоопарке угомонилась, а вот в соседнем «Хилтоне» жизнь била ключом. У мемориальной церкви кайзера Вильгельма раздался пронзительный вой, и из-за угла выехал белый микроавтобус «фольксваген» с включенной сиреной и синим проблесковым фонарем. Машины остановились, пропуская автобус с надписью «Военная полиция армии США».

Ресторан «Мезон де Франс» находился неподалеку, на углу Уландштрассе. Мне хотелось есть. Ночь была приятна для прогулок, но атмосферное давление росло, в воздухе запахло дождем. В окруженном неприятелем городе горели неоновые огни. На Курфюрстендам кафе плотно задраивали стеклянные бока и включали инфракрасное отопление. В стеклянных коробках посетители двигались, словно плотоядные насекомые. Здесь хорошо одетые Insulaner'ы[100] ели, спорили, заключали сделки и сидели над чашечкой кофе до тех пор, пока официант не начинал на них раздраженно коситься. На улице в сверкающих киосках продавались газеты и горячие сосиски, громыхали двухэтажные автобусы, носились юркие «фольксвагены», «мерседесы» с открытым верхом лениво плелись мимо, их водители громкими выкриками приветствовали всех, кого узнавали, и даже тех немногих, которых не узнавали. Пешеходы скапливались на перекрестках и по сигналу послушно шли вперед. Молодые люди в темных шерстяных рубашках останавливали машины и слушали джаз по автомобильным приемникам, терпеливо ожидая, пока их светловолосые подруги подкрасятся и решат, в какой клуб они теперь хотят поехать.

Около углового киоска двое мужчин ели шашлык и слушали по транзисторному приемнику футбольный репортаж. Я дошел до середины широкой улицы, у тротуара в несколько рядов было припарковано множество разноцветных машин, тянувшихся до Грюнвальда. Надо мной сверкали огни ресторана «Мезон до Франс».

За спиной я услышал чьи-то шаги. Это был один из двух мужчин, евших шашлык у киоска. Я в тот момент находился между двумя припаркованными машинами. Обернувшись, я оперся спиной о ближайшую из них, положив ладони на холодный металл. Лысый мужчина в коротком плаще оказался так близко, что чуть не врезался в меня, когда я остановился. Я отклонил корпус как можно дальше и изо всех сил пнул его ногой. Он закричал. Потеряв равновесие, он согнулся, пахнув на меня густым шашлычными духом. Я двинулся на крик и наткнулся левой рукой на деревянный шампур. Голова лысого врезалась в защитный козырек соседней машины, стекло пошло мелкими трещинами, на молочно-бледной поверхности я различил надпись: «Автомобильный клуб Чикаго находится под зашитой пинкертонов».

Обхватив голову руками, мужчина начал медленно, как на рапидной съемке, сползать на землю. Он тихо скулил.

От киоска бежал второй мужчина, беспрерывно крича что-то по-немецки со смешным саксонским акцентом. Когда он ступил на мостовую, чтобы перебежать на мою сторону, раздался новый вой сирены и полицейский «фольксваген» промчался мимо нас, мигая голубым фонарем. Саксонец отступил на тротуар, но как только полицейская машина скрылась, снова побежал ко мне. Я вынул из кармана свой браунинг[101], из-за которого было столько шума на оружейном складе министерства обороны, и, помогая левой рукой, передернул ствол и загнал патрон в казенник. Острая боль обожгла левую ладонь, и я почувствовал липкую влагу крови. Пока саксонец добежал до машины, за которой я стоял, мне пришлось пригнуться… Совершенно рядом с собой я услышал голос стонущего человека:

— У нас есть для вас сообщение. — Он раскачивался от боли, по его лысине двумя струйками текла кровь.

— Bist du verruckt, Engender? — крикнул саксонец.

Я ответил ему, что из ума еще не выжил, но ему лучше ко мне не приближаться. Саксонец снова заговорил со мной из-за машины. У них есть для меня сообщение от «полковника». В этом городе я знал несколько полковников, но догадаться, о ком идет речь, было нетрудно.

Человек, сидящий на земле, продолжал стонать, проезжающая машина осветила его побледневшее лицо. Кровь сочилась из головы, склеивала пальцы и ложилась на землю причудливым узором. Она забила ему уши и забрызгала вязаный галстук.

Я взял у саксонца письмо и принес свои извинения. Это оказались не грабители, а престарелые посыльные. Я оставил их там, посреди Курфюрстендам — и саксонца, и его друга — в полуобморочном состоянии. Такси им в субботу вечером ни за что не найти, особенно учитывая, что пошел дождь.

Глава 20

Территория противника — это та часть шахматной доски, которая контролируется его фигурами.

Берлин, суббота, 12 октября

Я промыл рану, нанесенную мне шампуром, и заклеил ее пластырем, но когда я добрался до контрольно-пропускного пункта на Фридрихштрассе, она снова стала кровоточить. В самом здании шло добродушное препирательство. Краснолицый мужчина размахивал ирландским паспортом и приговаривал:

— … нейтральными и всегда остаемся нейтральными.

Пограничник сказал:

— Ваше правительство не только Германскую Демократическую Республику не признает, но и СССР уже сорок пять лет ждет, когда вы его признаете.

Они вернули мне паспорт, едва взглянув на него. Я мог свободно провезти с собой танк М-60, а не только мой браунинг.

Уходя в дождь, я слышал ирландца:

— Унас в Ирландии говорят: «Женись быстро, раскаивайся медленно».

Карлхорст — это русская часть Восточного Берлина, здесь находится комендатура, здесь живет большинство русских. Адрес, который я получил от саксонца, привел меня на узенькую улицу в южной части района Дождь лил вовсю, пешеходов ни улице не было. Небо время от времени освещалось молнией, именно в одну из таких вспышек я сумел рассмотреть название улицы. По обеим сторонам мощеной мостовой стояли маленькие магазинчики. Деревянные ставни блестели от дождя, дом номер двенадцать оказался с виду даже заброшеннее остальных.

Я переложил пистолет в карман пиджака и потуже натянул пластырь. Кровь сочилась из-под клейкой материи и оставляла пятна на манжете. Я постучал в дверь. Ни в одном из окон света не было, единственный свет падал от уличного фонаря. Я постучал во второй раз, дверь медленно открылась. Достав фонарик из кармана, я осветил потрескавшуюся штукатурку стены. Выключатель не работал.

Хорошо смазанная дверь слева от меня открылась в большую комнату. В центре комнаты два массивных диска ленточной пилы тускло отражали свет моего фонарика. В углу стоял щепной долбежный станок. Каждый станок стоял на бетонном основании, ржавые болты крепили их к полу. У одной из стен лежали доски, в комнате пахло сыростью и опилками. Людей там не было. Я открыл шкаф, на мушке пистолета оказались метла и банка лака. Коридор передо мной закончился винтовой лестницей. Держа фонарь подальше от туловища, я чуть ослабил хватку на рукояти браунинга. Фонарик покрылся липкой кровью, капля ее упала, сверкнув в луче света, в опилки. Ступеньки скрипели. Прежде чем ступить на очередную, я осторожно проверял, не рухнет ли она подо мной. Деревянные ступени были усыпаны опилками, пол погреба, покрытый толстым ковром стружек, приятно хрустел под ногами. Я медленно провел лучом света по стене. Вокруг разливался сладкий сочный запах свежераспиленной древесины. Над фанерным прессом в прусском порядке были развешаны и разложены рамные пилы, молотки, наугольники, ножовки, стамески, рашпили, бутылки морилки и политуры. В центре подвала стояло пять длинных верстаков. На них валялись ржавые банки с клеем и фанерные обрезки.

Дальний конец подвала содержался в чистоте. Там была небольшая газовая плита и громадный чайник, который использовался для гнутья фанеры. На кухонном полотенце сушились шесть перевернутых щербатых чашек. На одной красовалась надпись: «Подарок из Дрездена».

Горсть шурупов на дальнем столе и тяжелая отвертка указывали на то место, где к дереву крепилась металлическая фурнитура. Прямо вверху был люк с крышкой, потому что для лестницы они были чересчур громоздкими; их было шесть штук у стены, сверкающих, любовно отполированных и готовых к использованию.

Гробы были тщательно отделаны, глубокие крышки украшены тиснеными листьями и цветами. Каждый гроб имел шесть массивных ручек. Я постучал по каждому из них — один, два, три, четыре, пять, шесть. Последний гроб ответил глухим стуком. Не успел звук замереть, как крышка его отвалилась, с треском упав на пол. Я направил свет фонаря в шелковую пустоту и поднял пистолет. Фонарь выхватил из темноты фигуру человека в военной форме. Еще не разглядев лица, я по орденам и погонам понял, что это Сток.

Он захихикал.

— Я напугал тебя, англичанин, признайся, я напугал тебя.

— Вы напугали меня так, что я чуть не просверлил вам шесть дополнительных пупков, — сказал я. Опустив пистолет в карман, я помог Стоку высвободить широкие плечи из гроба. — Помирать приезжайте в Англию, — сказал я. — Наши фобы расширяются кверху.

— Да? — Сток стряхнул опилки со своего летнего кителя и из-под ближайшего верстака вытащил папаху. Потом включил четыре неоновых светильника.

— Что за шутки, Сток?

Сток хлопнул ладонью по гробу.

— Это для Семицы, — сказал он. — Посмотри. — Он показал на внутренность гроба. Там, замаскированные орнаментом, были просверлены отверстия. Он снова хлопнул по гробу. — Одна из немногих, по-настоящему стоящих вещей, по-настоящему стоящих. — Он еще раз шлепнул по боковине. — Вяз, — сказал он, — двадцатимиллиметровая выдержанная древесина. Водонепроницаемый, вощеный, обшитый сатином. Саван, облачение, крепкие бронзовые ручки, гравированная пластинка с именем, бронзовые запорные болты, крышка с орнаментом, кольца, шелковые веревки, бахрома.

— Да, — сказал я. Сток игриво огрел меня по спине и засмеялся.

— Двести марок, — сказал он, — но не беспокойтесь. Их мы вычтем из моих сорока тысяч фунтов, — Сток снова улыбнулся. Лицо его было высечено из розового песчаника, черты сгладились от тысячелетних прикосновений рук паломников. Он расстегнул карман рубашки и извлек оттуда желтоватый лист бумаги.

— Это форма, которую заполняют родственники, требующие тело умершего. Подпишите вот здесь. — Сток ткнул пальцем, похожим на лионскую сосиску, в бумагу — здесь он, пожалуй, чуточку переиграл.

Я вытащил ручку, но колебался.

— В качестве адреса укажите свой отель и подпишитесь фамилией «Дорф». Почему вы так подозрительны, англичанин? Вам остается побыть Дорфом всего несколько дней.

— Именно эти дни меня и беспокоят, — сказал я. Сток рассмеялся, а я поставил свою подпись.

— Вы порезали руку, англичанин, — сказал Сток.

— Устриц открывал, — объяснил я.

— Это же надо, — отозвался Сток.

— Вот такую декадентскую жизнь мы ведем у себя на Западе, — сказал я. Сток кивнул.

— Мы переправим Семицу в этой штуковине через контрольно-пропускной пункт «Чарли» в пять часов дня ровно через три недели, в понедельник, четвертого ноября. А как обстоят дела с деньгами? — Сток вынул пачку «Дуката». Я взял сигарету и закурил. — Когда ваше государство согласится выплатить деньги, дайте мне знать, включите в зарубежную программу Би-би-си пьесу «Там есть маленький отель» в исполнении Виктора Сильвестра, если сделка не состоится, то он играть не будет. Хорошо?

— Слишком уж вы по-крупному мыслите, Сток, — сказал я. — Вам хотя бы неделю побыть в моей шкуре. Не уверен, что смогу сделать это.

— Не уверены, что сможете заставить этого парня Сильвестра сыграть «Там есть маленький отель»? — спросил недоверчиво Сток.

— Не уверен, что смогу запретить ему сыграть, если он захочет.

— Вы и ваш капитализм, — сказал Сток, проницательно хмыкнув. — Как вы вообще можете работать? — Он стряхнул стружку со своего рукава — В Африке есть деревня, жители которой ловят рыбу, стоя глубоко в воде, кишащей крокодилами. Пойманную рыбу они обменивают в соседней деревне, главное ремесло которой — производство деревянных ног. Сток смеялся громко до тех пор, пока я тоже не рассмеялся. — Это и есть капитализм, — сказал Сток, похлопав меня по руке. — Недавно я слышал хорошую шутку. — Теперь он говорил очень тихо, словно боялся, что нас могут услышать. — Ульбрихт инкогнито выясняет отношение к себе, спрашивая у людей, любят ли они Ульбрихта. Один из людей, которому он задал вопрос, отвечает: «Пойдемте со мной». Он везет Ульбрихта с собой сначала на поезде, потом на автобусе, и, наконец, они оказываются в глубине Саксонских холмов неподалеку от границы с Чехословакией. Затем они долго идут пешком, пока не останавливаются в нескольких километрах от ближайшего жилья. Человек подозрительно оглядывается вокруг и шепчет Ульбрихту на ухо, что «лично меня Ульбрихт не интересует». — Сток снова затрясся от смеха. — «Меня он совершенно не интересует», — повторил Сток, тыкая себя в грудь и истерично смеясь.

— Послушайте, Сток, — сказал я.

— Алексеевич, — поправил Сток.

— Послушайте, Алексеевич, — сказал я. — Я сюда пришел не для того, чтобы выяснить правду о капитализме.

— Как знать? — заметил Сток. — Может, в конце концов и выясните.

— Какие нас ждут новые откровения? — спросил я. — Еще парочка гробовых шуток? — Сигарету я докурил в молчании.

Глаза Стока сузились. Он зло ткнул мне пальцем в грудь.

— Мы знаем, что вы человек зрелый и мудрый. Иначе бы вы не стали работать с такими бандитами, как Валкан, и такими уголовниками, как Гелен. Меня от вас тошнит, англичанин.

Я вынул пачку сигарет. Хэллам там почти ничего не оставил, но я все же предложил Стоку сигарету. Желтый свет зажженной спички мелькнул в его глазах. Он снова заговорил тихо.

— Они из вас дурака делают, англичанин, — сказал Сток. — В пьесе все роли, кроме вашей, расписаны. Вас планируют для одноразового использования.

— Опять это слово, — сказал я. — Кто-то употребил его недавно, говоря о вас.

— Я тоже герой одноразовый, англичанин, но моя игра еще не кончилась. Ваша игра заканчивается в тот миг, когда Гелен получит документы для Семицы. — Он выразительно посмотрел на меня. — Что вы думаете об организации Гелена, англичанин? Неужели вы считаете, что она существует только для того, чтобы выполнять мелкие поручения вашего правительства?

— Они многое готовы сделать, за деньги, конечно.

— За настоящие деньги, — сказал Сток. Он сел на скамейку и заговорил доверительно: — Англичанин, знаете ли вы, что такое двадцать один миллиард долларов? Это сумма, которую правительство США ежегодно тратит на вооружение. Вы знаете, англичанин, кто получает эти деньги? «Дженерал дайнамикс» получает миллиард с четвертью, и еще четыре корпорации получают по миллиарду каждая. Это настоящие деньги, согласны?

Я не ответил.

Сток продолжал:

— Свыше восьмидесяти процентов от двадцати одного миллиарда долларов тратится большим бизнесом безо всякой конкурентной борьбы. Вы следите за моей мыслью?

— Не только слежу, но и обгоняю ее. Только какое отношение это имеет к вам?

— Напряжение здесь, в Берлине, имеет ко мне самое непосредственное отношение — это моя работа. Ваши военные нагнетают напряжение как только могут. А я стараюсь изо всех сил снизить его.

— Вы его не снижаете, вы им пользуетесь, — сказал я.

Сток артистично вздохнул.

— Послушайте, друг мой. В будущем году многие из ваших военных друзей уйдут в отставку, чтобы занять места в крупных корпорациях, производящих вооружение. Большинство уже подписало контракты…

— Подождите минутку, — сказал я.

— Я не буду ждать, — сказал Сток. — Мы знаем, что происходит. Мы тратим много сил и средств, чтобы выяснить это. Должность, которую занимают ваши ушедшие в отставку генералы, зависит от того, сколько заказов на вооружение они смогли разместить. Международная напряженность облегчает заказ вооружений. Гелен обеспечивает напряженность, которая увеличивает спрос на вооружение, как обычная реклама. Вот такие люди и обводят вас вокруг пальца.

— Валкан сказал…

Ничего не хочу слышать о Валкане. — Сток выплевывал слова, словно выбитые зубы. — Он мерзкий фашист. — Сток пододвинулся ко мне и начал говорить тихо, будто сожалея о своей вспышке. — Я знаю, Валкан очень способный человек и очень умелый политический спорщик, но поверьте мне, англичанин, в душе он фашист.

Я начал понимать, сколь умело Валкан пудрит мозги. В мои обязанности не входило сообщать Стоку, что ум Валкана похож на глотку кита — громадную, но пропускающую только мелкие креветочные мысли. Я спросил:

— Тогда почему вы сотрудничаете с ним?

— Потому что он помогает мне дурачить организацию Гелена.

— И меня тоже?

— И вас тоже, англичанин. Попытайтесь найти вашего друга Валкана сегодня вечером. Поинтересуйтесь у ваших друзей в государственном департаменте США. Позвоните в ведомство Гелена. Спросите у всех, кого вы знаете, англичанин, а когда ничего не узнаете, приходите на контрольно-пропускной пункт «Фридрихштрассе» или в любое другое место, где имеются восточно-берлинские телефоны, и позвоните мне на работу. Я единственный знаю, где он будет, и единственный, кто вам скажет правду.

— У нас похожими приемами дезодорант рекламируется, — сказал я.

— Тогда попытайтесь найти Валкана, — сказал Сток.

— Может, и попытаюсь. — Я пересек комнату, не оглядываясь, и поднялся к машине. Чуть дальше на улице стояла сверкающая «Волга» Стока, за ней расположились два танка Т-54 и бронетранспортер. По дороге к Фридрихштрассе мне попался на глаза транспарант: «Учиться у Советского Союза — значит учиться побеждать». Я начинал понимать, что они имели в виду.

* * *

В тот вечер я позвонил всем, кого знал, выясняя, где можно найти Валкана. Я позвонил всем, начиная от Берлинского центра документации и кончая станцией метро «Онкель Томе Хютте». Везде ответ был одинаков, Валкана нет, и, когда его можно ожидать, они не знают. Некоторые из моих собеседников, видимо, действительно не знали, но кто их разберет?

Сквозь стекло телефонной будки в здании восточногерманского контрольно-пропускного пункта я смотрел на серую стену и горшки с цветами.

— Говорит африканский рыбак, — сказал я в трубку.

— Кого позвать к телефону? — спросила девушка, которую не удивляли странные имена.

— Изготовителя ножных протезов или крокодила, — сказал я. — Точнее сказать не могу. Я слышал, как девушка повторила все это вслух, а потом раздался гулкий смех Стока, подошедшего к телефону.

— Анди-пляж, — сказал Сток, — рядом с испанской границей.

— Настройте приемник на волну Виктора Сильвестра, — сказал я и повесил трубку. Пограничник, давший мне восточногерманскую монетку для телефона-автомата, махал мне рукой, пока я шел те десять метров, которые отделяли меня от Западного сектора, где привычнее транспаранты типа: «Komm gut heim»[102].

Глава 21

Короля можно спрятать в хорошо защищенное место.

Анди-пляж, Франция, понедельник, 14 октября

Дорогу вдоль пляжа обрамляли дюны. Солнце, лениво опускаясь за лиловато-розовые холмы, светило ярко, но как-то безжизненно. Если не считать редких собак, пляжи на многие мили были пустынны, да и собаки через какое-то время тоже исчезли, спрятавшись от холодного ветра. Казино и отели стояли с закрытыми ставнями, в ржавых потеках первых зимних дождей.

Из стеклянного ресторанчика на Морском бульваре доносилось грустное постукивание пишущей машинки. Миновав запертый на висячий замок киоск с полуоторванной вывеской «Мороженое», я вошел в стеклянную дверь. Молодая девушка в розовом халате оторвала взгляд от счетов.

Она принесла мне кофе, и я принялся разглядывать серый, чуть розовеющий в лучах заходящего солнца горизонт. На ближайшие полгода море обречено готовиться к лету, ежедневно разглаживая песок — так старая горничная суетливо и долго стелет постель.

— Постояльцы у вас есть? — спросил я лениво.

— Да. — Девушка улыбнулась с едва заметным сарказмом. — Мсье Кинг с женой.

Глава 22

Мат является основной целью каждого из играющих.

Анди-пляж, Франция, понедельник, 14 октября

В длинной столовой была накрыта дюжина столов, хотя к ужину ожидали всего троих гостей. На стойке бара стояли пепельницы «чинзано» и сверкающая утварь для приготовления коктейлей: сита, шейкеры, фруктовые ножи и палочки для размешивания напитков. За стойкой виднелись ряды бутылок, к которым с лета никто не притрагивался. Кафельный пол отражал холодный тусклый свет, было слышно, как наверху взбивали подушки — горничная готовила мне постель.

Девушка в розовом халате убрала машинку и переоделась в черное платье.

— Что будете пить? — спросила она меня.

Я выпил подряд две порции «сюзе», и мы с ней решили, что зимой сюда приезжает очень мало людей. В кухне шкворчало кипящее сало, в него что-то с шипением бросали. Приехали они вчера вечером, и Бог знает сколько они пробудут. Вторую порцию «сюзе» она выпила вместе со мной, а третью я унес с собой в номер. Когда я спустился поужинать, гости уже сидели за столом.

Валкан был одет в кашемировый плащ поверх легкого костюма из «Сэвайл Роу», кремовую шелковую рубашку дополнял галстук фирмы «Диор».

— Здравствуйте, мистер Кинг, — сказал я. — Представьте меня вашей подруге.

— Это Саманта, — сказал Джонни Валкан.

— Здравствуйте, — сказала Саманта.

Глава 23

Королевский гамбит — это дебют, в котором белые жертвуют пешку.

Анди-пляж, Франция, понедельник, 14 октября

Мы ели молча, подали треску по-баскски. Наконец Джонни спросил:

— Вы за мой следите?

— Я приехал по делу — возникло осложнение.

— Осложнение? — переспросил Валкан. Он перестал жевать треску.

— Ты что, кость проглотил? — спросил я.

— Нет, — ответил Валкан. — Какое осложнение?

— Ничего особенного, — сказал я. — Гелен настаивает на получении документов.

— Почему же вы их ему не отдаете?

— Лондон ошибся в фамилии, — сказал я. — Они подготовили документы для Брома, а должно быть…

— Я знаю, как должно быть, — почти крикнул Валкан, а потом тихо добавил: — Идиоты, кромешные идиоты.

— А ведь буква здесь важна, — сказал я.

— Конечно, важна.

* * *

— Я им все правильно написал, — сказал я.

— Знаю, знаю, — подтвердил озабоченно Валкан. — Я так и чувствовал, что все пойдет прахом.

Из кухни пришла официантка; увидев недоеденную рыбу, она спросила:

— Вам не нравится? Может, принести что-нибудь еще?

— Нет, — сказал Валкан.

— У нас есть entrecote[103] и ris de veau[104].

— Ris de veau, — сказала Саманта.

— Ris de veau, — сказал я.

— Ris de veau, — сказал Валкан, думая совершенно о другом.

* * *

Мы сидели в баре, пили кофе с коньяком. Саманта читала английскую газету, часть которой она дала мне. Наконец Валкан наклонился ко мне.

— Вы можете связаться с Лондоном и заказать у них новые документы?

— Конечно, Джонни, все, что ты пожелаешь. Ты же знаешь.

Валкан шлепнул меня по колену.

— Тогда именно так мы и сделаем. — Он широко улыбнулся. — Проделав большую работу, доверим Лондону все запутать.

Я пожал плечами.

— Если бы ты работал непосредственно на Лондон так долго, как я, ты бы видел и их сильные, и их слабые стороны. В конце концов, начал бы ценить, что работаешь в штате, и пустился бы транжирить деньги. — Я допил свою рюмку коньяка.

— Вы правы, — сказал Валкан. Он подозвал официантку и заказал три тройных коньяка, как бы желая показать, что он хорошо понял мою мысль.

— А как насчет денег для Стока? — спросил Валкан. — Вы же знаете, что он хочет только наличными.

— Никакого обмана, — сказал я. — Я сначала собирался всучить ему свою карточку клуба «Дайнерс».

Валкан рассмеялся и потер руки.

— Видите ли, — сказал он, — поездка в Анди связана с делами Семицы.

— Чужие секреты мне…

Валкан замахал руками.

— Нет никакой нужды держать это в секрете. Просто я привык с каждым из своих контрагентов работать отдельно. Еще с войны.

— С войны, — сказал я. — Что ты делал на войне, Джонни?

— То, что все делали, — сказал Джонни. — Выполнял приказы.

Я сказал:

— Некоторым людям приказывали делать совершенно фантастические вещи.

— Я делал многое, чем не могу гордиться, — сказал Джонни. — Одно время я служил в охране концентрационного лагеря.

— Да ну? — удивилась Саманта. — Ты мне никогда об этом не говорил.

— Отрицать это бессмысленно, — сказал Джонни. — Человеку никуда не деться от своего прошлого. Думаю, что у каждого есть свои тайны. Я никогда не делал ничего ужасного. Я никого не пытал, не убивал, никогда не был свидетелем жестокостей, но я был частью системы. Если бы не было тех, кто дежурил на вышках при страшных морозах, пил дрянной кофе и притоптывал, чтобы согреться, если бы не было таких маленьких людей, как я, то не могло бы быть всего остального. Я стыжусь той роли, которую играл, но, если быть честным, то же самое должны испытывать и фабричный рабочий, и полицейский, и железнодорожный охранник — все они были винтиками системы. Но вы, наверное, считаете, что мы должны были уничтожить систему?

Джонни посмотрел на меня с вызовом. Я промолчал, заговорила Саманта:

— Да, должны. Вместо этого вы спокойно смотрели на игры генералов. Вся нация должна была содрогнуться от ужаса, увидев то, что делалось с еврейскими лавочниками в тридцатые годы.

— Конечно, — пророкотал Джонни. — Я все время слышу, что мы должны были свергнуть Гитлера. Но говорящие так — глупцы, они ничего не понимают. Что вы имеете в виду под «уничтожением системы»? Что я, должен был прийти на дежурство и застрелить своего сержанта?

Саманта чувствовала, что Джонни выходит из себя.

— Возможно, с этого бы все и началось, — произнесла она тихо.

— Как же, — огрызнулся Джонни. — Великое начало. У сержанта была жена и шестеро детей. Сам сержант с молодости симпатизировал социал-демократам. Нацистов он ненавидел, отморозив ноги под Смоленском в 1942 году, он остался инвалидом.

— Тогда кого-нибудь другого, — сказала Саманта.

— Разумеется, — саркастически подтвердил Джонни. — Первого попавшегося, да? — И он засмеялся таким смехом, что стало ясно, проговори он хоть всю ночь напролет, нам никогда но понять, что значит быть в концентрационном лагере, особенно охранником. — А я рад, что был в лагере, — сказал Джонни зло. — Рад, слышите вы? Потому что, если бы я не служил в концлагере, то воевал бы на Восточном фронте. А в лагере была неплохая работенка. Очень неплохая. Все хотели заполучить такую. Может, вы думаете, что вся Германия мечтала сразиться с большевиками? Вам, американцам, хотелось бы так думать. Так вот, если не считать бешеных эсэсовцев, это не так. Каждый, в ком осталась хоть капля разума, старался получить работенку подальше от передовой, даже если его и тошнило от вони печей крематория.

Саманта зажала уши руками, а Джонни снова засмеялся своим прежним смехом, который был красноречивее любых его слов.

Глава 24

Рентген — это такая атака, при которой одна фигура, избегая взятия, открывает другую, на которую и обрушивается вся мощь атакующего.

Анди-пляж, Франция, понедельник, 14 октября

Мы все пошли спать в половине двенадцатого, а точнее, никто из нас не пошел спать в половине двенадцатого, хотя мы все пожелали друг другу доброй ночи и сделали вид, что идем спать Я надел непромокаемый плащ на овчинной подкладке и вышел на пляж, где вой ветра напоминал крики безумных чаек.

«Этого не может не быть», — думал я в четверть второго ночи. Дрожжевой запах океана приближался вместе с приливом.

В два часа ночи я думал то же самое, но события начались только в полчаса третьего. К парадной двери подъехали две ярких фары. Поскольку они были не желтые, я догадался, что машина пришла с той стороны границы. Это был белый «ситроен-ДС-19». Машина, затормозив, зашуршала по песку дороги. Водитель выскочил из машины и открыл для спускавшегося по ступеням Валкана заднюю дверцу. Свет над задним сиденьем выхватил из темноты еще одного пассажира — лысого мужчину лет пятидесяти, без бинокля больше ничего было не разобрать. Валкан торопливо залез в машину, бросив взгляд на окна моей спальни. Водитель тихо закрыл дверь, и они уехали.

Я вернулся в отель, думая, кто же в Испании настолько экстравагантен, чтобы позволить себе «ситроен» с сан-себастьянскими номерами и водителя, который носит темные очки в половине третьего ночи.

Тихо закрыв дверь отеля, я вошел в маленькую комнату под лестницей, в которой имелся туалет, ведро, две тряпки, четыре пачки стирального порошка «Омо», три плаща, два зонта и телефон-автомат. Мне надо было позвонить в два адреса. Первому абоненту я предложил Сен-Жанский вокзал в качестве места встречи, второй звонок касался распространения информации о сан-себастьянских номерах среди тех, для кого это действительно важно. О том, что нас тревожит, надо не только думать.

По телефону я говорил, не зажигая света.

Сверху послышался перестук каблучков по комнате. Чтобы не шуметь, я даже не повесил трубку на рычаг и осторожно миновал холл на своих резиновых подошвах.

Море освещалось луной. Волны дробили отражение лунного света и рисовали на воде мерцающий узор, луна превратилась в перевернутую банку белой краски, содержимое которой разлилось по всему морю. Обернувшись, я заметил, что парадная дверь отеля выбросила на песчаную дорожку трапецию желтого света. В пятне света мелькнула женская фигурка и заспешила вдоль пляжа.

Саманта была одета подчеркнуто тщательно. Серьги и тени на глазах говорили о том, что она не спала.

— Джонни уехал, — сказала она.

— Куда уехал? — спросил я.

Она втянула голову в плечи.

— Просто уехал, — ответила она. — Сказал, что только спустится вниз. А потом я услышала, как отъезжает машина.

Мы долго смотрели друг на друга.

— Мне холодно, — сказала она, — и страшно.

Я пошел по направлению к отелю.

— Машина Джонни все еще здесь, — сказала Саманта. Она догнала меня и пошла рядом. — То, что он рассказал вчера вечером, это правда?

— Правда, — сказал я.

— Что странного в моем вопросе? Я чувствую вашу насмешку.

— Никакой насмешки, — сказал я. — Люди редко перевирают факты. Искажают они обычно лишь свое отношение к ним. Атаку Легкой Бригады можно описать и тогда, когда вы были в первой шеренге наступающих, и в том случае, когда вы кипятили чай на другом конце долины.

— Какой же вы проницательный язва, — сказала Сам.

— Так кто же насмехается?

— Послушайте. Валкан очень талантливый человек, как бы вы к нему ни относились. Он написал исследование о струнных квартетах Бартока, которое после опубликования потрясет музыкальный мир.

— Слушай, — сказал я. — Если ты хочешь подписаться на фантазии Валкана, валяй, но я привит против лунного света. — Я шел быстро, и Саманте, чтобы не отстать, приходилось идти вприпрыжку. Она схватила меня за руку.

— Разве это не та луна, на которую мы решили отправиться вдвоем? — спросила она нежно. — Разве мы не решили?

— Решили, но я передумал. — Я вырвал свою руку и открыл стеклянную дверь. В тусклом свете желтели столы с поблескивающими тарелками и конусами салфеток. Сам догнала меня на лестнице, порылась в сумочке и, когда мы подошли к ее комнате, нашла ключ и широко распахнула дверь. На кровати лежал серый кожаный чемодан, еще один стоял около платяного шкафа. Первый был пуст. Я открыл второй. В шкафу висела одежда, и я быстро осмотрел ее, прощупывая швы и плечики и прислушиваясь, не хрустнет ли где спрятанная бумажка.

На туалетном столике стояли флаконы с одеколоном и лаком для ногтей, тюбики и коробочки с гримом, пудрой, шампунем, валялись щеточки для замши, пакеты с ватой, темные очки и сигареты. Положив пустой чемодан, я сгреб все в него. Из ящиков туалетного столика я вытащил кипы нижнего белья, туфли на низком каблуке с золотыми ремешками и шкатулку, в которой лежали два бриллиантовых кольца, серебряный браслет, наручные часы, отделанные драгоценными камнями, и несколько разрозненных дешевых бусинок. Не глядя на нее, я протянул руку.

— Сумочку, — сказал я, — и кошелек.

Она все еще держала сумочку в руках, после моих слов она открыла ее и внимательно осмотрела содержимое. Вынув две сигареты «Кэмел», она прикурила их и отдала мне и кожаную сумочку, и одну из сигарет. Я быстро перерыл ее и вынул оттуда зеленый американский паспорт на имя Саманты Стил и двадцать две новых хрустящих стофранковых банкноты. И деньги, и паспорт я сунул в свой карман.

— А я-то думала, мы чем-нибудь приятным займемся, — сказала Саманта. Теперь она выглядела ниже своих ста шестидесяти сантиметров — невинная потерянная молодая американка, преданная в большой гадкой Европе.

— У нас еще есть время, — сказал я. — Но сначала дело, давай не смешивать его с удовольствием.

— Делами я уже сыта по горло, — сказала Саманта. — Когда же начнутся удовольствия?

— Дай подумать, — сказал я с ухмылкой и заметил, как немного скривились ее губы.

— Я бы хотела, чтобы ты знал…

— Перестань, Сам, — сказал я. — Я предлагаю тебе прекрасную сделку, когда все, что мне диктует чувство долга, это поднять телефонную трубку.

Она кивнула и расстегнула «молнию» на платье. Потом сняла платье так медленно, словно позировала для учебного медицинского фильма. Глаза ее увлажнились.

— Это дым, — сказала она. — Мне не следует курить, когда я устаю. Сразу вся косметика плывет. — Она улыбнулась и затушила невыкуренную сигарету «Кэмел» в пепельнице «чинзано». Она прошла по комнате в своем черном белье, словно совершенно забыв обо мне. В шкафу неторопливо выбрала красное полосатое шерстяное платье. — Красное со мной делает чудеса, — сказала она.

— Это верно, — подтвердил я.

Она подержала платье над головой.

— Почему бы мне не выглядеть эффектно? — И резко опустила платье на голову. Потом, испугавшись, стала нервно натягивать его на себя, пока, наконец, ее голова не появилась на свету.

— Оставайся здесь, — сказал я. — Я пойду в свою комнату и оплачу оба счета.

— Ты проклятый сухарь, — сказала она без восхищения и горечи, смотря на свое отражение в зеркале и разминая лицо.

Багажа у меня не было. Я подождал внизу, чтобы убедиться, что Саманту не оставит благоразумие.

Потом вышел на крыльцо и посмотрел на дорогу. Движения на ней не было никакого, если не считать струек песка, которые морской ветер гнал под дверь. Я докурил сигарету, холодный ночной воздух выдул остатки винной тяжести из моей головы. За мысом на западе начиналась Испания. Чахлые кривые деревья вдоль пляжа убегали в том направлении.

Чемоданы я уложил на заднее сиденье «мерседеса-220». Потом включил печку, и мы тихо сидели, слушая жужжание вентилятора. Я тронул машину, и она перевалилась через бордюрный камень. Пляж был пустынен и, не считая завываний ветра, безмолвен. Свет я включил, только когда мы выехали на основную дорогу. Когда я нажал на акселератор, спидометр изменил цвет, он заметно пожелтел.

— Похоже, тебя обскакали, — сказала Саманта.

— Похоже, — согласился я.

— Тебе действительно был нужен Джонни?

— Может быть, — сказал я.

— Ты, надеюсь, не будешь предпринимать резких шагов?

— Возможно, — сказал я. Сам недовольно фыркнула и полезла за сигаретами.

— Зажигалка сразу за радиоприемником, — сказал я, — только не злись, если тушь потечет. — Долгое время мы ехали молча. Наконец Саманта сказала:

— Ты симпатичнее Валкана. — Она наклонилась и небрежно чмокнула меня в мочку уха. — Ты прелесть. Валкан же, с другой стороны… — Она говорила медленно и тихо, будто обдумывая на ходу. — Валкан — настырный, закоренелый, злобный, толстокожий ублюдок. — Она не повысила голос ни на йоту. — Но Валкан — гений. У него бриллиантовый ум, а у тебя всего лишь острый, как стекло.

— Алмаз против стекляшки, — вставил я. — Значит, мое дело гиблое?

— Что поделаешь? Победитель-то только один.

Большей похвалы для тайного агента, чем принять его за недоумка, и придумать трудно. После этого ему остается только не вести себя в соответствии с такой оценкой. Этим я и был занят в тот момент.

До Бордо нам предстояло проехать двести километров по шоссе № 10, дорога приличная, и в столь позднее время нам попадались только редкие фермерские грузовики с множеством габаритных огней или неторопливые автофургоны дальнего следования из Сан-Себастьяна на той стороне границы. Саманта проспала не меньше половины путешествия, которое заняло около трех с половиной часов; нужды ставить рекорды скорости или будить раньше времени человека, с которым я собирался встретиться, не было. После Байонна дорога через скучные Ланды стала совсем хорошей и широкой. До горизонта тянулись сеянцы и саженцы, а то и целые поля аккуратных пней. Океаны деревьев ждали топора палача, редкие черные прогалы отмечали маршруты пожаров. В окне за Самантой горела листва небольшой рощи, будто на плохо проявленной фотографии кто-то не справился с красным спектром. Заиндевевшие ветки отливали красным, пока серое не смешалось с золотом встающего солнца и силой какой-то алхимии не превратилось в ясную голубизну утра. Фары я выключил на подъезде к пригородам Бордо. На дороге стали появляться велосипедисты, в такой ранний час они вели себя с редкой дерзостью. На глухих стенах домов висели громадные выцветшие рекламные щиты с аперитивами, проволочные сетки отгораживали мощеные мостовые от тротуаров. Я подъехал к Сен-Жанскому вокзалу и остановился. Над городом нависли тучи.

Я припарковал машину за автобусной остановкой. Циклопический глаз готического вокзала показывал 7 часов, у отеля «Фейзан» плетеные стулья пьяно опирались на пластмассовые столики. Рабочие ныряли в бар «Брассьер», чтобы для согрева пропустить перед работой по стаканчику горячительного. Послышались скрип и тарахтенье мусорного фургона, старуха в черном выливала воду ведрами на мостовую и скребла ее метлой.

— Просыпайся, — сказал я. Не успев еще как следует проснуться, она уже пудрила лицо, втирала в него лосьоны и тени.

Полицейские в черной униформе, беседовавшие у отеля «Фейзан» неподалеку от своих мотоциклов, как по команде натянули свои белые перчатки с крагами, ослабили черные ремни, одернули кители и в хореографическом унисоне склонились над своими машинами, нажали на стартеры и с грациозными ужимками тронулись с места. Набирая скорость, которая отдавалась вибрацией в деревянных ставнях и дверях, они плавно вписались в поворот и оставили в холодном воздухе хвосты выхлопных газов. Саманта поежилась.

— Мы можем где-нибудь кофе выпить? — спросила она.

Я кивнул.

В маленьком баре было тесно. Дюжина мужчин в рабочих спецовках пили, говорили и наполняли маленькое пространство чесночным запахом и сигаретным дымом. Двое из них потеснились, освобождая нам место, кто-то у двери отпустил шуточку о приставании к иностранкам. Я по-английски заказал два кофе с молоком. Если подслушивание для вас не обуза, вы никогда не побрезгуете беседой грузчиков.

— Еще не поздно, — сказал я Саманте. — Даже сейчас.

— Работать на вас? — спросила она. Я кивнул. Она продекламировала:

— В день, когда его убили,

Много мыслей погубили.

Я сказал:

— Это написано на мертвом кладбищенском камне.

— Я люблю работу, которой сейчас занимаюсь. — Она отбивалась наугад, не зная, сколь много мне известно. Ей начала нравиться эта женская игра — Боюсь, что едва ли смогу бросить ее сейчас.

— А никто тебе этого и не предлагает, — заметил я с хитрецой.

Саманта негодующе фыркнула и замолчала на полминуты.

— Циничная свинья, — наконец сказала она.

Я улыбнулся и молча выпил свой кофе. Небо потемнело. Она, как обычно, сделала несколько затяжек, бросила почти целую сигарету на пол и раздавила ее каблучком.

— А теперь убирайся, — сказал я, отдавая паспорт.

— Верни деньги, приятель.

— Этого наша сделка не предусматривает, — сказал я. — У тебя остается твой багаж. Дареному коню в зубы не смотрят, персик ты мой. Отваливай.

— Не понимаю. Зачем было тащить меня сюда? Только чтобы сказать мне это?

— Отделы ДСТ[105] по ночам не работают, но… — Я взглянул на часы. — …мой приятель будет в своем кабинете через семнадцать минут.

— Садист.

— Ты меня совсем не понимаешь, — сказал я. — Против Франции ты преступлений не совершала. Ты для них только нежелательная иностранка, они поставят в паспорт штамп «аннулировано» и посадят на первый пароход или самолет, направляющийся в Северную Америку. Я мог бы устроить так, чтобы тебя взяли в Лондоне. Там бы с тобой покруче обошлись.

Саманта назвала меня одним выразительным невежливым словом.

— Лестью ты от меня ничего не добьешься, — сказал я. Саманта лишь повторила свое выразительное слово, не придумав ничего нового. — Позвони друзьям, может, они помогут, — сказал я. — Должен же быть у тебя поблизости кто-нибудь, кто может помочь. — Я наклонился к ней и нежно улыбнулся. — Но больше не суй свою прелестную головку в эту операцию, потому что у Хелены Рубинштейн нет ничего, что могло бы приделать голову на поврежденное место.

Саманта пошла за мной к машине. Я достал ее чемоданы с заднего сиденья и поставил их на тротуар. Мотор еще не успел остыть, и болевский карбюратор выстрелил меня прочь с огромной скоростью.

В зеркале я видел Саманту. Ее военного типа плащ из оливкового мохера был застегнут из-за холода на все пуговицы, серые шерстяные носки доходили почти до колен.

Когда я уже несся к Курс-де-ла-Мар, двое мужчин среднего возраста в подпоясанных плащах вышли из отеля «Фейзан» и направились к Саманте.

Глава 25

Коридорный мат: если король может ходить только по ограниченному маршруту (коридору), его можно заматовать, закрыв этот коридор.

Бордо, Франция, вторник, 15 октября

Вошла пожилая женщина в черном платье, обязательном для французского правительственного учреждения. Перед собой она катила потрепанную тележку, сделанную в стиле «арт нуво». На тележке разместились дюжина чашек с блюдцами, ситечки, ложки, фаянсовый чайник с крышкой и газовая горелка с большим барабаном из нержавеющей стали. Когда она сняла крышку с чайника, комната заполнилась терпким запахом хорошо прожаренного кофе. Она положила драгоценные зерна на ситечко и, поднося его к нашим чашкам, лила на них кипящую воду. Рядом с чашками она положила по два завернутых в бумагу кусочка сахара и вывезла свое гремящее и звенящее чудо из кабинета.

— Я не могу утверждать наверняка, что она работает на разведку Западной Германии, но что еще можно предположить? — спросил я его.

Гренад открыл крышечку своего ситечка и поморщился от боли.

— Каждый день обжигаю пальцы. — Он опустил кусок сахара в кофе, взглянул на меня и сказал: — Я знаю цену вашей искренности, знаю, что вы просто используете нас в своих целях.

— Тогда забудьте ее, — сказал я. — Забудьте, что я вообще говорил вам о Валкане, девчонке или Луи Поле Бруме.

Гренад записал что-то на бумажке.

— Я не могу этого сделать, как вы сами прекрасно понимаете; и вы не смогли бы, если бы находились в своем кабинете и мы с вами поменялись ролями. — Он снова приподнял крышку ситечка — Кофе готов. Почему вы так возитесь с девчонкой и позволяете мужчине разгуливать на свободе?

Сквозь французские окна небо казалось почти черным. Я обвел взглядом кабинет Гренада: стенные панели в коричневых пятнах, оштукатуренные стены с протеками у потолка и старомодные металлические радиаторы, кремовые пупырышки за которыми говорили о неряшливой работе маляра. На стене в стеклянной клетке качался маятник.

— Нам мужчина пока нужен, — сказал я. На столе Гренада лежало какое-то приспособление из кованого железа, похожее на игрушечную карусель; «наездниками» служили сияющие луковидные резиновые печати. Гренад крутанул карусель. Потом тихонько засмеялся.

— Так давайте же вашу просьбу, — сказал он. — Не терплю неизвестности.

— Видите ли, — начал я, — нам бы хотелось, чтобы он работал без помех еще примерно неделю, но я просил бы вас присматривать за ним, сообщать мне, что он с собой возит, а потом отпустить его с миром.

Гренад покачал головой и улыбнулся. Первые капли дождя упали на оконное стекло.

— Не зря у вас, англичан, такая репутация.

— Но у вас же остается девчонка, — произнес я с нотками негодования. — Она может выдать вам всю сеть, если за нее толково взяться. Все, чего я хочу…

Гренад замахал своей длинной костлявой рукой.

— Я согласен, если вы ответите мне на один вопрос. — Он не стал ждать моего согласия. — Но на сей раз правду, не пытайтесь обмануть меня, а то я рассержусь. — Пошел настоящий дождь, по французскому окну потекли причудливые ручейки.

— Я скажу правду или вообще ничего, — сказал я. Радиатор издал пулеметную очередь. Гренад вытянул свою тонкую изящную ногу и, опершись руками на стол, сильно пнул его.

— Откуда вы знаете, что Валкан находится у нас под наблюдением? — спросил Гренад.

— Я знал, что ШТАЗИ[106] знает, где находится девица. На самом деле они умышленно допустили утечку информации. Весьма вероятно, что раз они ведут консортное наблюдение[107] за девчонкой, вы следите и за наблюдаемой и за наблюдателями.

Гренад издевательски поклонился мне в знак признательности. От сильного порыва ветра задрожали оконные стекла.

— Если бы они сказали мне, что девчонка в Париже, то я едва ли бы пришел к такому умозаключению. Но Анди, там ничего скрыть невозможно.

Гренад снова пнул радиатор и сказал:

— Звучит правдоподобно.

Я протер очки и попытался принять вид респектабельного англичанина. Интересно, какую часть моей информации заглотил Гренад? Сказанное мною было недалеко от истины, но ведь это верно по отношению к любой приличной лжи. Я получил информацию от Восточной Германии, правда, не от ШТАЗИ, а от секретных служб Красной Армии. Он назвал Анди, но речь шла только о мужчине, о девушке и слова не было. А как быть с ней? Версия о ее работе на разведку Западной Германии для Гренада правдоподобнее. А ей пора уже самой о себе позаботиться.

Гренад поднялся и подошел к картотеке. Выдвинув один из ящиков, он взял оттуда карточку и вернулся с нею к столу. Он внимательно прочитал карточку с лицевой стороны, а потом и с обратной.

— Ладно, — сказал он. — Мы сделаем это для вас. — Говорил он это тоном человека, обещающего вовремя отправить потребителю пылесос.

Я резко встал и, опираясь ладонями на стол, наклонился к нему. Мне был виден маленький шрам у него на лбу и несколько волосков, растущих только из одной ноздри.

— В следующий раз, когда вам случится попасть в Лондон, я надеюсь, у вас будет возможность поблагодарить меня за услугу, — сказал я тихо.

Гренад лениво крутанул свою карусель, выбрал резиновый штамп и отпечатал слово «аннулировано» на моей руке.

— Не спугните удачу, — сказал он, протянув мне через стол свою тонкую руку, которую я крепко пожал. — Будьте внимательны, — добавил он. — Это очень скверный, мерзкий город.

— Я собираюсь пробыть в Берлине всего несколько дней, — сказал я.

— Я имел в виду Лондон, — пояснил он сухо. Потом позвонил в маленький колокольчик, и на пороге кабинета появился молодой худощавый, коротко остриженный человек в очках без оправы. — Альберт проводит вас вниз, — сказал Гренад. — Это убережет вас от неприятности у проходной. Со времени вашего последнего приезда мы стали ужасно секретными. — Гренад снова улыбнулся.

Я начал спускаться вслед за Альбертом по громадной спиралевидной лестнице. На полпути вниз я услышал голос Гренада. Я взглянул на сияющее небо. Гренад свешивался с балкона в верхней части этого громадного колодца. Он выглядел крошечным в этом необъятном каменном здании, забитом тщательно ведущимися архивами и немолодыми бюрократами, которые скребут перьями в тишине, прерываемой только звяканьем перьев о чернильницу. Гренад снова окликнул меня, почти прошептал:

— Вы, мой друг, неисправимый лжец. — Спирали лестницы уходили в бесконечность вслед за эхом шепота Гренада. В самом маленьком кольце блеснула улыбка Гренада.

— Такая уж профессия, — сказал я и продолжил спуск по бесконечной лестнице. Я знал, что клеймо на моей руке непросто уничтожить, и принялся смущенно тереть его.

Глава 26

Опытный шахматист запоминает и использует комбинации из партий мастеров.

Бордо, Франция, вторник, 15 октября

Бордо занимает особое место в сознании французов (такое же положение занимает в сознании британцев Мюнхен). В 1871, 1914 и в 1940 годах в Бордо бежало французское правительство, завещав держаться тем, кого оно бросало. Каждый большой отель в городе знал на своем веку нашествие складных стульев и картотечных шкафов, машинисток и вооруженных охранника Проезжая мимо этих зданий, я вспоминал июнь 1940 года; Бордо служил перевалочным пунктом на полпути между Верденом и Виши.

Я нажал на акселератор; наступил момент, когда скорость уже начала играть некоторую роль. Я все разгонял и разгонял «мерседес-бенц 22 °CЕ». И на большой скорости машина, снабженная хорошей гидравликой, чутко реагировала на любое мое движение. Большинство попадавшихся на дороге машин медленно ехали в направлении от Бордо, и через какие-то полчаса вся дорога была моей. Я почти все время поддерживал скорость 150 километров в час и все убеждал себя, что утро я провел не напрасно.

Миновав казино в Анди-пляже, я въехал на Морской бульвар с самым безмятежным видом. Взобравшись на бордюрный камень, я поставил машину на том же самом месте, где она стояла раньше. «Кадиллак-эльдорадо» Валкана тоже был на прежнем месте. Даже без двадцати одиннадцать утра поселок выглядел совершенно безжизненным. Я открыл входную дверь. Из кухни доносился шум воды, наливаемой в чайник. Я поднялся к себе в комнату. Табличка «Просьба не беспокоить» все еще висела на ручке двери. Я повернул ключ в замке и осторожно открыл дверь, стоя чуть в стороне от дверного проема. Я делал в точности так, как меня учили в Гилфорде, но нужды в этом не было — Валкан все еще был далеко отсюда. Я налил себе виски из бутылки, которая стояла у меня в шкафу. Поставив будильник наручных часов на время ужина, я лег спать. Больше пока делать было нечего. Оставалось только ждать. Когда что-нибудь дойдет до точки кипения, я услышу.

Глава 27

Любой ход, которым нападают на короля противника, называют шахом.

Анди-пляж, Франция, вторник, 15 октября

В половине седьмого вечера в дверь забарабанили. На пороге стоял рассерженный и грустный Джонни Валкан.

— Входи, — сказал я. Джонни смотрел на меня зло. Я ответил ему тем же, но поскольку глаза мои были полузакрыты, он этого не заметил.

— Я из полицейского участка, — сказал он. Кашемировый плащ он перекинул через плечо, рукава свисали безжизненными плетями.

— Да ну? — сказал я тоном человека, удивляющегося из вежливости. — За что же?

— Меня подвергли допросу третьей категории, — сказал он. Он провел рукой по своим седым волосам и огляделся вокруг в поисках прячущихся полицейских.

— За что? — переспросил я. — Ты, должно быть, чем-то рассердил их. — Я начал одеваться.

— Рассердил их! — он почти кричал. — Начать с того, что я работаю на ваше правительство.

— Надеюсь, ты не сказал им об этом. — Я зевнул. — Ты случайно не сидишь на моем галстуке?

— Нет, конечно, — возмутился Джонни. — Я им ничего не сказал. — Он все более раздражался. — Меня допрашивали, — он бросил взгляд на свои золотые часы, — четыре часа.

— Ты, видимо, от жажды изнываешь. — Я налил ему виски.

— Нет, — сказал он, хотя и проглотил виски с невероятной жадностью. — Я здесь не собираюсь торчать. Я возвращаюсь в Берлин.

— Как хочешь. Я просто пытаюсь помочь. — Он ответил мне презрительным взглядом. — Перестань, Джонни, — продолжал я. — Либо расскажи мне, в чем дело, либо вообще ничего не говори, только не жди, что я поверю, будто полицейские забрали тебя в участок просто потому, что им не понравился пробор твоей прически.

Валкан сел на кровать. Я налил ему еще виски, и в это время зазвонил сигнал моих наручных часов.

— Я приехал сюда, чтобы проконсультироваться с одним человеком, Вчера вечером я поехал к нему. Он живет в Испании.

Я старался держать себя, как человек, выслушивающий вынужденные извинения другого.

— Этот человек, — продолжал Джонни, — служил со мной в…

— В концлагере? — спросил я.

— Да. Он был лагерным врачом. Я знаю его очень давно. Французы, похоже, зуб на него имеют. Когда он вез меня сюда, его не пропустили через границу, а меня вытащили из машины.

— О, — воскликнул я, как человек, до которого неожиданно дошел смысл происходящего. — Значит, ты был в Испании, и тебя задержали на границе.

— Да, — подтвердил Джонни.

— Тогда бы я об этом не беспокоился. Обычная проверка.

Снизу раздался звоночек, означавший, что наш ужин готов. Я торопливо закончил туалет, а Валкан успел за это время выпить много виски. Ужин наш веселым назвать было трудно, потому что Валкан был мрачнее тучи. В полиции ему сказали, что Саманту выслали из страны, поскольку ее документы были не в порядке.

— Какие документы? — повторял Валкан, и я не мог ответить ему. — Все пошло наперекосяк в этом деле, — сказал Джонни, когда принесли кофе. Он вытянул ноги и принялся рассматривать носки своих дорогих оксфордских ботинок. — Я стараюсь, чтобы всем было хорошо… — Он в отчаянии развел руками.

— Когда стараешься, чтобы всем было хорошо, — сказал я, — скорее всего превратишься в богатую посредственность, но никогда не сделаешь ничего стоящего.

Джонни так долго и пристально смотрел на меня, что мне стало казаться, будто он свихнулся.

— Вы правы, — сказал он наконец. Вернувшись к созерцанию своих ботинок, он еще несколько раз повторил: «Вы правы». Я налил ему кофе. Он поблагодарил меня с выражением все той же мрачной задумчивости и спросил: — Теперь Лондон разозлится на меня?

— Почему? — спросил я.

— Ну… — Он остервенело махнул рукой. — Я болтаюсь здесь по каким-то своим делам, вместо того чтобы быть в Берлине, где я нужен для исправления фамилии в документах. Иногда я чувствую, что не рожден для такой жизни. Мне следовало музыку писать, а не бороться в одиночку с Лондоном. Лондон может убить меня.

— Лондон не имеет личностного начала, — сказал я. — Поверь мне, я их всех хорошо знаю. Они напоминают большую вычислительную машину. С одного конца закладываешь историю об успешной карьере, а с другого получаешь деньги и продвижение по службе.

— Хорошо, — прервал меня Джонни. Он снова уставился на меня прежним пристальным взглядом. — Им нужен этот Семица, ладно, черт возьми, я им его достану.

— Вот и молодец, — сказал я, каким-то чудом пересилив себя и изобразив одобрение.

Глава 28

Развитие само по себе недостаточно. Каждый ход должен иметь цель.

Лондон, четверг, 17 октября

— И нечего винить Хэллама, — говорил Доулиш. — Вы от него получили больше помощи и информации, чем можно было ожидать. Боже, поработали бы вы с министерством внутренних дел в те времена, когда меня к ним прикомандировали.

— Давайте не будем говорить о каменном веке, — сказал я. — Мне сегодня приходится решать свои проблемы, и я совсем не хочу слышать о ваших прошлых подвигах.

— А вот впутать в это дело людей из Сан-Себастьяна — это уже большая ошибка. Люди Гренада наверняка все прослушали.

— О Гренаде не беспокойтесь, — сказал я. — Я отдал ему девчонку, указав, что она работает на Бонн. На пару дней им этого занятия хватит.

— Вам не приходится сидеть здесь и улаживать все эти проблемы, — сказал Доулиш. — Вы понаделаете неприятностей по всей Европе, а я тут улыбайся, целуй ручки, извиняйся, объясняй, что ошибки бывают у каждого, короче, выноси за вас дерьмо.

— У вас это прекрасно получается, — сказал я и повернулся, чтобы уйти.

— И еще одно, — сказал Доулиш. — Молодой Чиллкотт-Оукс пришел тут как-то ко мне и начал нести какую-то чушь о книгах и тычинках чертополоха. Я не понял ничего, кроме того, что он услышал это от вас.

— Я ему только сказал, что вы интересуетесь полевыми цветами. Разве это секрет?

Доулиш стал снимать со стола вещи, словно собирался танцевать на нем гопак. Это был знак большого волнения.

— А вы знаете, что и моя жена ими увлеклась? Люди, прослышавшие о них, приходят посмотреть. Приходят посмеяться. Я знаю об этом, но, посмотрев, влюбляются в них, а пара человек даже растения мне принесли. У меня теперь есть васильки, удивляюсь, почему я не завел их с самого начала. Есть у меня алый сочный цвет, непахучая ромашка, которую вы скорее всего знаете под названием пупавка…

— Да, — сказал я.

Доулиш смотрел в неведомую даль, пока перед его мысленным взором маршировали сорняки.

— Сладкий бурачок, galinsoga, желтая маргаритка и другие замечательные травы, птицы и бабочки.

— Я надеюсь, вредных насекомых вы разводить не будете. Ни проволочников, ни колорадскик жуков, — сказал я.

— Нет, — сказал Доулиш.

— А как насчет ядовитых растений? — спросил я. — Как насчет наперстянки и аконита, смертельного паслена и аронника или пластинчатых грибов? Совершенно убийственные.

Доулиш покачал головой.

Он включил селектор и попросил Алису принести какое-то досье, выключив селектор, он сказал:

— К каким бы выводам вы ни пришли, не обманывайтесь насчет Хэллама. Он чертовски хороший парень, что бы вы о нем ни думали, министерство внутренних дел без него работать не сможет. Оставьте его в покое или будете иметь дело со мной — лично.

Я кивнул. Доулиш протянул мне тонкую исписанную бумажку.

— Я буду вам признателен, если в будущем вы прекратите запрашивать даже рутинную информацию от полевых подразделений без моего разрешения. Вы не понимаете… — Он помахал листком бумаги. — Эти вещи стоят нам денег.

— Ладно, — сказал я. — У Доулиша было счастливое свойство, он умел дать знать, что встреча заканчивается, хотя и изображал зачастую удивление при вашей попытке уйти.

— Кстати, — сказал он. — Что касается трепа о том, что я пишу книги о полевых цветах.

— Да, — сказал я.

Доулиш смущенно пожал плечами.

— Это вы правильно делаете, — сказал он и тут же углубился в бумаги, лежавшие перед ним на столе.

Глава 29

Шахматисты, предпочитающие агрессивную напористую игру и инициативу, часто прибегают к испанской партии.

Лондон, четверг, 17 октября

Куда: необозначенному полевому подразделению через Лондон, кому: УООК (П), Источник: Като 16.

В ответ на ваш запрос. Указанный вами номер машины принадлежит доктору Эрнсту Мору, который уже четыре года находится под наблюдением. (В дальнейших запросах следует называть его Траш.) Ваши (лондонские) картотеки содержат о нем подробную информацию. Краткие сведения: рост — 6 футов 1 дюйм. Вес — 12 стоунов 12 фунтов. Глаза — карие. Волосы — практически лыс. Шрамов и других отличительных признаков нет. Родился в Лейпциге в 1921 г. Получил диплом доктора (медицины) в Лейпциге в 1941 г. Вступил в германскую армию в 1941 г. Служил в базовых госпиталях в Германии в 1941–1944 гг. Служил на Восточном фронте в 1944–1945 гг. Попал в плен в Гамбурге в 1945 г. Проходил свидетелем по делу военных преступников в Гамбурге в 1946 г., проводимом Британской военной администрацией (см. дело 275/угол./нн). Освобожден и направлен работать в английский военный госпиталь в 1946 г. Связан контрактом с боннским правительством (разведка, не Геленова) с 1948 г. Начал работу как представитель фирмы по производству оборудования для радиологического лечения в 1948 г. В 1949 г. получил место представителя фирмы по производству оборудования для радиологического лечения в северной Испании. Начал скупать местные земельные участки (побережье северной Испании) в 1951 г. Уволился из фирмы в 1953 г. Женат на испанской гражданке с 1953 г. Имеет двоих детей.

Доктор Мор является в настоящее время гражданином Испании. Он продолжает посылать отчеты в Бонн, но мы думаем, что это известно Мадриду, с которым он, похоже, вступил в соглашение. Бонн относится к нему с минимальным доверием.

В упоминаемый вами день он провел с ДВ пять часов, и с тех пор французские иммиграционные власти запретили ему въезд в страну. Мы предполагаем, что здесь сыграли роль ваши контакты. Информации о ДВ у нас здесь не имеется. Надеемся, что это поможет вам.

Като 16

Глава 30

Дальнобойность в шахматах измеряется не расстоянием, а числом клеток, на которые возможен допустимый ход.

Лондон, четверг, 17 октября

Я взял сообщение в свой кабинет и прочитал его дважды. Потом бегло просмотрел «входящие» документы. Зазвонил телефон. Оператор сказал, что Хэллам звонил уже дважды за последние полчаса. Соединить ли меня с ним? Да.

— Привет, это Хэллам из Специального бюро по импорту.

— Говорят, что вы меня просто преследуете.

— Я иду с вами рядом, рука об руку, — сказал Хэллам. — Я вас не преследую. — Мы оба посмеялись над этой шуткой. Затем я спросил:

— Так в чем дело?

Я просто хотел сказать вам, что все готово.

— Что готово?

— Таможенные и иммиграционные документы, машина, которая будет ждать в Саутгемптоне или Дувре. У нас есть гостевой дом в Эксетере. Он побудет там около недели. — Хэллам замолчал.

— Ах, да, — сказал я.

— Вот почему мы отдаем предпочтение Саутгемптону, — сказал Хэллам.

— Очень удобно, — сказал я. — Может, он с собой и грелку захватит?

— Об этом необходимо думать заранее, — сказал Хэллам своим назидательным голосом. — Какой толк смотреть свысока на бытовые приготовления?! Вы будете выглядеть весьма глупо, если на борту парома, плывущего через Ла-Манш, вам вручат извещение о «запрете въезда в страну».

— Не более глупо, чем если бы я держался за руки с…

— Хватит, хватит, — решительно перебил Хэллам и повесил трубку.

Окончание своей фразы я произносил уже в молчащий телефон, и тут вошла Джин. Она спросила: «Хэллам?» и поставила на стол две чашки кофе.

— Совершенно верно, — сказал я.

— Ты не должен поддаваться на его уловки, — сказала она.

— Он мне действует на нервы.

— А ты думаешь, он не понимает этого? — спросила Джин. — Он такой же, как и ты, — обожает действовать людям на нервы.

— Да что ты говоришь?!

— Это же просто, как дважды два, — сказала Джин.

— Вот как? Придется пересмотреть отношение к этому старому скучному ублюдку. — Я протянул ей сообщение Като 16, а сам принялся за горячую воду, чуть разбавленную растворимым кофе. Джин прочитала сообщение внимательно.

— Интересно, — сказала она.

— Что именно?

— Не знаю. Интересно то, что ты запросил его. Для меня оно бессмысленно.

— Не хотел бы разрушать твою веру в меня, но для меня тоже.

— А что ты ожидал? — спросила Джин.

— Трудно сказать. Видимо, я надеялся, что это сообщение в точности совпадет с описанием Брума, которое я получил от Гелена, или что каким-то образом оно будет связано с Валканом.

— А может, оно и связано, — сказала Джин. — Если ты в него вчитаешься. Обрати внимание на этот отрывок о Восточном фронте. Возможно, они с Валканом служили в одном концлагере, как сам Валкан об этом говорит.

— Возможно, возможно, — согласился я неохотно. — Просто я надеялся на какие-то большие драматические события.

— Но ты же сам всегда учишь меня не рассчитывать на большие драматические события, — сказала Джин.

— Я не жду, что ты будешь следовать моему примеру. От тебя требуется только послушание.

Джин скорчила гримасу и снова прочитала сообщение.

— Если хочешь, я просмотрю все наши материалы на него и поищу упоминаний о Валкане. — Я колебался. — Дел сейчас особых нет, — продолжала Джин. — Прическу я делаю всего два раза в неделю.

— Если досье Мора подействует на тебя столь же благотворно, как парикмахерская, валяй, — сказал я. — С удовольствием подпишу пропуск в информационный фонд.

— Ты посмотри, как вырос твой цветок, — сказала Джин. — Вот здесь новый листок появился.

Я пригласил Джин пообедать в «Тратториа Террацца», где мы когда-то обедали в день нашего знакомства. Мы сидели в роскошном нижнем зале и пили «кампари» с содовой; я, рискуя растолстеть, заказал большую порцию «лазаньи», за которой последовала котлета по-киевски. Хозяин траттории Франко принес нам граппу с кофе, и мы сидели и беседовали о Большом Билли и Вешателе Харри, о том, что именно косой продавец из рыбного магазина кричал дорожному инспектору. Я откинулся на стуле и рассматривал пустые бутылки и полные пепельницы, рассуждая о том, как бы я работал санитарным инспектором.

— Вам бы не понравилось, — сказал Франко.

— Как знать? — сказала Джин. — От него многого можно ожидать.

Я в это время молча боролся с икотой. Особого смысла возвращаться на службу в половине пятого не было, поэтому я пригласил Джин в кино на фильм, который в воскресных выпусках газет назвали поэтическим произведением. Фильм мог вызвать разве что судороги.

Джин вела себя очень заботливо. В бакалейном магазине в Сохо она купила разной провизии, и после кино мы поехали к ней на Глостер-роуд, где она и принялась готовить.

Квартира Джин продувалась всеми ветрами. Мы сели в кухне с включенной духовкой, которую оставили открытой, разбивали яйца и варили артишоки, а Джин в это время читала вслух инструкции из кулинарной статьи в «Обсервере». Только я начал понемногу согреваться, как зазвонил телефон. Джин ответила на звонок, но оказалось, что звонят мне.

Я пытаюсь дозвониться до вас с четырех часов, — раздраженно заявила телефонистка с Шарлотт-стрит.

— Я в туалет ходил, — объяснил я.

— Это из Бордо, из отделения ДСТ[108]. Видимо, шифратора у вас там нет.

— Нет, — сказал я. — Это квартирный телефон мисс Тоннессон.

— Тогда после соединения с Бордо я буду шифровать здесь, а вам уже текст пойдет открыто.

— Хорошо, — сказал я, видимо, без должной признательности.

— Это вопреки правилам, сэр. Вы должны добраться до ближайшего телефона с шифратором: такова инструкция. И только потому, что я договорилась с руководителем службы связи в Фримантле и он сам взялся установить связь, только поэтому я и могу рискнуть.

— Это, конечно, исключительно мило с вашей стороны. Я постараюсь быть очень сдержанным в разговоре.

— А сарказм здесь ни к чему, сэр. Я просто делаю свою работу.

Я промолчал, в трубке зашуршало — это Шарлотт-стрит подключалась к правительственной телефонной линии, проложенной под каналом. Раздался незашифрованный шум, и, наконец, Шарлотт-стрит подключила шифратор, затем зазвучал голос Гренада:

— …счастлив сделать это. Однако вам придется положиться на память Альберта. Вы хорошо меня слышите?

— Хорошо, — сказал я. — Продолжайте.

— Если он снова появится во Франции, мы его арестуем, — сказал Гренад.

— Еще чего, — сказал я. — По какому же обвинению?

— Я вам скажу, — пообещал Гренад. — До нашего разговора ваш друг был для нас всего лишь глубоко запрятанным в наших архивах именем. Кем-то, кто представлял для нас интерес. Но если он снова приедет сюда, мы предъявим ему обвинение в терроризме и убийстве, и, смею заверить, покопавшись, отыщем несколько военных преступлений.

— А нельзя ли немножко поконкретнее? — попросил я.

— Я посылаю вам наше обычное письменное уведомление, — сказал Гренад.

— Но кого он убил? — спросил я. — И когда?

— В конце 1942 года он убил члена вишистского правительства.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что он был членом ФТП[109], — сказал Гренад. — Это было политическое убийство.

— Продолжайте, — сказал я.

— В феврале 1943 года его арестовала в Кольмаре вишистская полиция. У нас здесь есть список судебных дел времен войны, я пошлю вам его фотокопию. Он заявил, что является немецким гражданином, и его отослали в Германию. У нас здесь, конечно, нет немецких судебных дел. У Альберта чертовски хорошая память, и он говорит, что тот отделался тюремным сроком.

— УАльберта должна быть действительно чертовски хорошая память, — сказал я. — Ведь Альберту во время этих событий было что-то около пяти лет.

— Альберт часто работает у нас внизу, в архивах, у него прекрасная память на документы. Вы, надеюсь, понимаете, что я имею в виду.

— Вы меня ошарашили, — сказал я. — Вы хотите убедить меня, что Джон Валкан был коммунистом и убил члена вишистского правительства. Я в это просто не могу поверить.

— Я говорю не о Валкане, — сказал Гренад. — Мы все прекрасно знаем, что из себя представляет Валкан. Он ведь из вашей банды, верно? Я говорю о Бруме.

— Бруме? — удивленно переспросил я.

— Мы и сами все здесь удивились. Я считал, что этот Брум всего-навсего очередной продукт вашей буйной фантазии. Я так и Альберту сказал.

— Ну нет, — возмутился я.

В разговор вклинилась телефонистка и попросила нас заканчивать, поскольку требовалась линия, но я настоял на продолжении разговора. После короткого жужжания снова послышался голос Гренада:

— …жаловался, что исчезла его подружка. Ха-ха. Мы знали, что он из ваших ребят, но он в этом не признался, уверяю вас. — После паузы Гренад продолжил: — Нам достоверно известно, что Валкан работает на вас.

Я хмыкнул. Гренад сказал:

— Признайтесь, мой друг. Скажите правду хоть однажды. Вас это может вдохновить.

— Мы платим ему за работу, — сказал я осмотрительно.

Гренад издал короткий победный смешок.

— Прекрасно, мой друг. Это тонкое различие в случае с Валканом совершенно необходимо. — Он снова засмеялся.

— Где этот Брум сейчас? — спросил я.

— Никаких следов, — сказал Гренад. — А почему бы вам самим не пошевелиться? Сделайте запросы. Не ленитесь.

— Спасибо, — сказал я телефонистке. — Нас можно разъединить.

Гренад закричал:

— Альберт пьет виски «Димпл Хейг».

— Ваши внутренние проблемы меня не интересуют, — сказал я.

— С вами очень тяжело, — сказал Гренад.

— Но это мало кто замечает, — сказал я. В этот момент телефонистка прервала наш разговор.

Джин бросила мне чистую салфетку и принесла ужин. Я пересказал ей разговор с Гренадом.

— А какая разница, кто этот Брум и что он делал во время войны? Наша задача состоит только в том, чтобы перевезти человека по имени Семица из Восточного Берлина в Лондон.

— Ты, как всегда, упрощаешь, — сказал я. — Если бы это было так просто, то с этой задачей справился бы и Картер Патерсон. Причина нашего участия в том, что мы хотим узнать как можно больше и о Карлхорсте в целом, и о Стоке в частности. Во-вторых, я хочу выяснить, насколько надежен Валкан и можем ли мы доверять ему в серьезной ситуации. В-третьих, мы не знаем в деталях замысла Гелена, а также хотим проверить его лояльность Бонну, госдепартаменту, армии США…

— Нам, — добавила Джин.

— Даже нам, — согласился я. — А кроме того, есть еще и сам Семица, главное действующее лицо всей истории. Как только он перейдет Циммерштрассе, он станет Полем Луи Брумом и у него будет достаточно доказательств, чтобы опровергнуть любого, кто усомнится в этом. Вот почему я хочу знать, кто был Брум и почему Семица так хочет стать им.

— С чего же ты начнешь? — спросила Джин.

— «Начни с начала», — так советовала королева Алисе. «Дойди до конца. Потом остановись». Поль Луи Брум родился в Праге.

Глава 31

Чешская защита[110]: в этом дебюте пешки взаимно блокируются и решающую роль начинает играть ферзевый слон.

Прага, понедельник, 21 октября

Если кто-нибудь вдруг решился бы иллюстрировать сказки Андерсена фотографиями, то должен был бы начать с Праги. Небо пронзают вершины сказочного леса высоких шпилей; замок Градчаны и колокольня собора Святого Витуса смотрят на средневековый Карлов мост, который, прежде чем пересечь голубую спокойную Влтаву, принял под свой кров таверну «Три страуса». Старая часть города являет собой паутину маленьких кривых улочек, освещенных газовыми фонарями, место здесь такое холмистое, что невнимательный водитель может легко загреметь вниз с крутой каменной лестницы. Наступили сумерки, и город стал похож на пыльную рождественскую елку. Я припарковал свою взятую напрокат «шкоду» и возвратился пешком к таверне «Три страуса». Ступени были сношены до блеска, а внутреннее убранство было словно сработано из дерева одним топором. Потолочные перекрытия были разрисованы красными и зелеными виноградными листьями, прокопчены пятисотлетним табачным окуриванием. Небольшой радиоприемничек над изразцовой печью так громко орал «Я иду с малышкой домой», что на подоконнике шевелились листья герани. Зал был заполнен, как рабочий лень стахановца, оживленные мужчины громко заказывали сливовицу, боровичку или кружку пльзеньского пива, официанты, выполнив заказ, что-то писали карандашом на салфетке посетителя.

Харви сидел в углу, пил и разговаривал. Харви был типичным дипломатом. Он менял костюм трижды в день, пользовался тальком и мужскими духами. Это был невысокий толстенький городской американец с длинными руками и настолько короткой прической, что она позволяла скрывать нарождающуюся лысину. Цвет его кожи был почти оливковый. Он очень внимательно слушал собеседника, выражение лица его быстро менялось от серьезного к веселому и обратно. Именно живая мимика и делала его привлекательным, не красивым, но определенно привлекательным.

— Не столь жизнеспособный, как мюнхенский проект, — говорил он, когда я подошел к столу. Кивком он пригласил меня садиться. Собеседнику он меня не представил.

Его собеседник кивнул, с необычайной ловкостью снял с пальца кольцо с печаткой, а потом снова надел его.

— Но я все равно за него, — сказал Харви. У него был тот особый бостонский акцент, который приобретают все американцы, работающие на государственный департамент.

Собеседник Харви заговорил тихим шепотом.

— Зарплата все время растет, Харви. Думаешь, что дело изменится, а оно не меняется. И делу это не на пользу. Я снова займусь рекламой. — Он повернулся ко мне. — Пока, — сказал он. Потом попрощался с Харви и выплыл через дверь, словно облако дыма.

— Что за жаргон, Харви? — спросил я.

Харви опрокинул в себя рюмочку сливовицы.

— Мы все теперь так говорим, — сказал он. — Это чтобы англичане не понимали.

Когда официант принес два высоких больших бокала холодного пльзеньского пива, Харви сказал:

— Раньше я думал, что знаю этот город. Мой старик всегда рассказывал мне о земле предков, и, еще не успев ступить на борт корабля, плывущего в Европу, я уже считал американцев чужими мне людьми. Но чем дольше я живу здесь, тем меньше понимаю. — Харви бессильно опустил ладонь на стол. — Мне нужна прислуга, согласен?

— Согласен, — сказал я.

— Вот уже три недели я пытаюсь нанять местную девушку для помощи по дому. Работа не тяжелая, и ты думаешь, что я легко нашел такую девушку? Нет, сэр. Мне говорят, что на домашнюю работу здесь больше никто не соглашается, что такая работа «только для капиталистических стран». Сегодня я сказал одному из них: «Я раньше считал, что одна из задач коммуниста — возвеличивать труд, а не уничтожать его».

— Так ты нашел себе девушку?

— Нет, — сказал Харви.

— Тебе необходимо поучиться у европейских дипломатов, — сказал я. — Цель политических споров — достижение результатов, а не оттачивание аргументов.

Харви одним залпом выпил свое пиво. Снаружи доносились звонки трамваев и свистки дорожной полиции.

— Сливовица, — сказал Харви. — Как насчет рюмки сливовицы до поездки к нему?

— Мне, Харви, не надо, да и тебе тоже. Поехали. Я проголодался. — Харви хотел выпить еще сливовицы, но я уже заметил опасные симптомы. Харви вознамерился напиться. Мы оставили «додж» Харви там, где он стоял, под деревьями в На Кампе, и сели в мою «шкоду», что позволяло мне сесть за руль. Мы проехали сквозь пыльный район стройки, Харви, развалившись на сиденье, изредка командовал: «Направо», «Налево», «Прямо».

Дороги, ведущие в Прагу, обсажены вишнями. Весной вишневый цвет висит над дорогой, словно сизоватый дымок выхлопных газов, а летом можно нередко встретить остановившийся грузовик, с кабины которого водитель лакомится ягодами. А теперь стояла осень, деревья оголились, лишь самые цепкие листочки льнули к веткам, словно обманутые любовники. Время от времени мы проезжали мимо одетых в обязательные брюки девушек или детей, которые присматривали за коровой, козой или несколькими гусями. По узким проселочным дорогам медленно двигались запряженные волами телеги с большими колесами, иногда появлялся грузовик, везущий с полей в кузове оживленных женщин. Одеты они были не в домотканые платья и расписные платки, а в неуклюжие брюки, одинаковые блузки и полиэтиленовые косынки.

Впереди нас ехал старинный автомобиль с луковидным бронзовым радиатором и каретообразным верхом. Я обогнал его и тут же наткнулся на красно-белый шест с надписью «Обжиздка». Объезд.

— Я так и знал, что бесконечно нам везти не может, — сказал Харви. — Теперь мы попадем на дорогу, по сравнению с которой предыдущие три мили покажутся первоклассным американским шоссе.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент мы въехали в первую рытвину. Мы царапали резину о камни, месили протекторами грязь. Потом протиснулись между деревьями и продырявили громадное белое облако пыли. На основную дорогу мы выбрались, как после кораблекрушения.

— Ты знаешь, где мы находимся? — спросил Харви.

— Понятия не имею.

— Хорошо, — сказал он и снова откинулся на спинку сиденья. — Мне бы не хотелось, чтобы сюда ездила вся английская колония. — Дорога стала мощеной. Впереди показалось несколько домов.

— Как они сюда добираются? На тракторах? — спросил я.

— Тебе здесь понравится, — сказал Харви. — Поверни здесь и остановись.

Я остановил машину, пропуская громадный грузовик с двумя прицепами, из тех, что называют автопоездами, и свернул в боковой проезд. Слева тянулась гряда холмов, вершины которых тонули в тумане, перед нами дорога ныряла в лес. На угловом доме висело большое дорожное зеркало в красно-золотистой раме, искаженно отражавшее перекресток дорог. Над ним помещался старый громкоговоритель, вещавший правительственные слова. На фронтоне коричневого каменного дома еще можно было разобрать имя докоммунистического владельца, отодранные деревянные буквы оставили след на стене. Над первым этажом висела вывеска. В тот момент, когда мы смотрели на нее в сгущающихся сумерках, зажгли освещение. Мы прочитали слова «Государственный отель».

У бокового въезда мальчишка в розовом свитере открывал большие ворота. Я въехал через них на мощенный булыжником двор, шум мотора заставил стадо шипящих гусей отойти в бессильной ярости в дальний угол двора, где стояли аккуратные поленницы дров. Мальчишка указал на открытый сарай, и я, въехав туда, растолкал почти заснувшего Харви. Под крышей висели упряжные сани, покрытые паутиной и пылью. Во дворе становилось все темнее, и сквозь задние окна отеля были видны кухня и столовая, залитая голубым неоновым светом. Клубы пара выкатывались из кухонной двери и, прокатившись по булыжнику, постепенно таяли. Кухонный пол влажно блестел, пухлые женщины с туго повязанными головами появлялись и исчезали в клубах пара.

Из ресторана шел тяжелый сладковатый запах пива. На пластиковых столах стояли многочисленные кожаные локти, за прилавком веселая женщина в заляпанном переднике отмеряла каждому стограммовую порцию гуляша. Если не считать официанток, женщин в столовой не было. Харви уверенно вел меня. Наверху стоял отчетливый запах дезинфекции. Харви постучал в дверь на втором этаже и жестом пригласил меня войти.

Комната была небольшой. На стене, оклеенной обоями в цветочек, висели фотографии Ленина и местной футбольной команды. В застекленном кухонном шкафу стояла посуда обычного массового производства, в комнате было пять неудобных деревянных стульев, принесенных сюда из столовой после какой-нибудь мелкой поломки, и стол. На вышитой скатерти нас ждало три тарелки из простого белого фарфора с гостиничным клеймом, три рюмки и две бутылки местного вина без этикеток, вино перед большой керосиновой лампой сияло гранатовым светом.

На дальнем конце стола сидел темный невзрачный человек, к которому привез меня Харви — Счастливчик Ян. Не успели мы сесть за стол, как девушка принесла нам жареного гуся и большие, крупно нарезанные печеные яблоки. Харви налил нам по стакану вина, а все, что осталось в бутылке, выпил сам.

Харви, возможно, и умел разделывать гуся, но на сей раз его подвела координация движений. Каждый из нас оторвал себе по горячему хрустящему сочному жирному куску гусятины, нам принесли большую тарелку с булочками, которые обычно посыпают крупной солью и маковыми зернами. Была там сливовица, которая Харви очень нравилась и маленькие чашечки с турецким кофе, к которым он особого пристрастия не питал. Мы ели жадно и молча. Спросив: «Почему я не могу выпить американского кофе?», он взял керосиновую лампу и вышел из комнаты, а мы тем временем беседовали со стариком о цене масла в Англии, роли профсоюзов в американской политике и о том, что стало с Австро-Венгерской империей. Харви возвратился с криком: «Обзажено, обзажено»[111]. Тыча пальцем в неизвестном направлении, он спросил:

— Почему в этой проклятой, Богом забытой стране, где каждый заполняет множество форм в трех экземплярах, в туалетах никогда не бывает туалетной бумаги?

Совершенно серьезно старик сказал:

— Потому что кто-то ее уже заполнил в трех экземплярах.

— Определенно, — сказал Харви. Он так стукнул кулаком по столу, что задребезжала посуда. — Это верно. — И, решив таким образом проблему, он положил голову на руки и заснул.

Старик бросил на него взгляд и сказал:

— Если бы Бог создал этот мир для людей, то алкоголь прояснял бы, а не затуманивал мозги человека, делал бы его красноречивее, а не косноязычнее. Ведь самые важные вещи человек говорит в подпитии.

— Так для кого же Бог создал этот мир, если не для людей? — спросил я.

Старик заговорил строже:

— Как знает любой дурак, для строительных спекулянтов и генералов.

Я улыбнулся, но выражение лица старика не изменилось.

— Он, — я кивнул в сторону Харви, — сказал вам, что меня интересует?

Счастливчик Ян вынул из кармана тонкую металлическую коробочку. Она была вытерта и отполирована, как морская галька. Нажав ногтем большого пальца на край коробочки, он открыл ее. На багряно-розовом плюше лежали старомодные очки. Он посадил их на нос.

Старик взял керосиновую лампу двумя руками, повернул фитиль, делая свет чуть сильнее, и поднес ее к моему лицу. Лампа осветила и лицо самого старика. Кожа его была такой сморщенной, что небольшой шрам терялся в ее складках и извилинах. Многодневная щетина отливала серебром. Живые глаза то скрывались за стеклами очков, то выглядывали поверх них. При повороте головы очки то превращались в сияющие серебряные пенни, то вновь открывали маленькие карие глазки старика. Кивнув, он снял очки и отправил их в выложенный плюшем металлический футляр.

— Моя работа — расследование военных преступлений, — сказал я.

Если описывать старика одним словом, то следует назвать его иссохшим. Если бы он когда-нибудь распрямился, то был бы высоким, а если бы снял свой многослойный сюртук, то худым, широкополая черная иудейская шляпа скрывала лысину.

— Военные преступления? — повторил он. — О какой войне вы говорите?

— О второй мировой войне, которая закончилась в 1945 году.

— Значит, она закончилась? — спросил он. — Жаль, что мне никто не сказал об этом. Я все еще воюю.

Я кивнул. Он набросил полу сюртука на свои колени. Потом сказал:

— Вы понимаете, нам иначе нельзя. Еврей, родившись, уже выиграл безнадежную битву против мира. Для еврея само существование уже подвиг, победа над фашизмом. — Он осмотрел меня с ног до головы, причем бестактности в этом не было. — Значит, они до сих пор посылают людей писать юридические бумаги, чтобы юристы могли и дальше говорить о военных преступлениях. Каждое преступление для юриста праздник, верно? — Он беззвучно засмеялся, похлопывая себя сморщенной маленькой рукой по колену, глаза его блестели.

— Я хочу поговорить с вами о концлагере Треблинка, — сказал я.

Он закрыл глаза.

— Значит, либо вы никогда там не были, либо вы немец. — Потом он торопливо добавил: — Зла на немцев я не держу…

— Я тоже, — сказал я. — У меня много друзей-антисемитов.

— Meschugge, — сказал старик, — gawz meschugge[112]. — Он шлепнул себя по ляжкам и фыркнул. Харви храпел. Старик повернулся, чтобы посмотреть на него, из его уха торчал пук ваты.

— Концлагерь Треблинка, — подсказал я старику.

— Да, — сказал он. — Они использовали там одноокисный газ. Он неэффективен. — Он улыбнулся одними губами. — В Освенциме у них лучше получалось Время их все же учило. С помощью «циклона-Б» они убили в Освенциме два с половиной миллиона, с одноокисью такого ни за что не достичь. Ни за что.

— Я хочу поговорить о Поле Луи Бруме, — сказал я. — Вы знали его.

Старик говорил осмотрительно, тщательно выбирая слова. Пронзительный голос его звучал тем не менее достойно.

— Да. Верно. Я знал Брума.

— Вы его хорошо знали? — спросил я.

— Хорошо? — переспросил Счастливчик Ян. Подумав, ответил: — Плохо. Любое знакомство в концлагере было плохим. Вы видите, как уводят людей умирать, и вы счастливы, что вас пока оставили в живых. В этом наша вина, вся Европа страдает от чувства вины. Вот почему так много злобы в мире. Бывший охранник помнит того, кого он бил или же послал на экзекуцию, люди, видевшие, как нас ведут по городу, помнят, что забыли об этом через пять минут, а мы, жертвы, помним, что радовались, когда уводили наших друзей, потому что их смерть означала нашу жизнь. Так что, как видите, мы все мучаемся от сознания вины.

— О Бруме, — вставил я.

— А-а, — вскричал старик. — Мои разговоры смущают вас, значит, и вы чувствуете то же самое.

— Если весь мир виновен, — сказал я, — то кто же может осуждать?

Старик похлопал себя по коленке и сказал:

— Lanz meschugge.

— Вы можете рассказать мне о жизни Брума в концлагере? — спросил я.

— Я могу даже больше, — сказал Счастливчик Ян. — Я расскажу вам о его смерти.

— Расскажите, — сказал я.

Глава 32

Счастливчик Ян

В тот день в лагере поднялась суматоха. Каждый считал, что русские уже близко, но точно не знал никто.

В конце недели немцы взорвали крематорий, взрывы гремели всю ночь. В воскресенье сожгли половину бараков, из чего следует, что в остальных бараках людей стало в два раза больше. Вряд ли кто спал в ту ночь; было начало лета, чтобы облегчить работу охранников, окна закрыли ставнями. Внутри бараков жарища стояла невероятная. На следующее утро, еще до начала марша, из каждого барака вынесли по два-три человека, потерявших сознание.

К одной стороне концлагеря примыкала железнодорожная ветка. Всех больных снесли туда еще до рассвета. Кто-то спросил охранника, что происходит, он ответил, что больных повезут в Зидлиц поездом, а остальные пойдут пешком. Больных увезли до раздачи пищи, это был зловещий знак.

Вслед за больными уезжали дети. Их увели еще при закрытых ставнях, но все прислушивались.

Остальных заключенных собрали на главном плацу. В воздухе висел горький запах жженой древесины и паленого постельного белья. Вокруг, словно пух одуванчиков, летала сажа. У всех охранников были новые автоматы, а за воротами стояла большая группа солдат — грязных, небритых, в маскхалатах и касках. Это были фронтовые части, а не эсэсовцы. Охранники построились неподалеку по двое, но между собой две группы солдат не общались. Каждому заключенному дали по четыре сырых картофелины и немного жесткого сушеного мяса. Кое-кому из передних рядов досталось по лишней картофелине. Заключенные принялись за еду, как только их вывели за ворота.

Каждому было ясно, что ведут их на запад — длинные тонкие тени шли впереди заключенных. Через каждые два часа они делали привал. На втором или третьем привале они расслышали далекую канонаду. Звук был такой слабый, что, когда они вновь пошли маршем, топот и шарканье ног заглушили его. В полдень солдаты и охранники разожгли костры и начали готовить еду из тех припасов, которые заключенные везли на повозках. Солдаты оживленно говорили и смеялись. Сначала с заключенными они совсем не общались. Будто само существование заключенных мешало им; хотя они и охраняли заключенных, признавать, что те существуют, они не хотели. Первым заговорил с заключенным латыш средних лет, который услышал, как двое пленников говорят между собой на его родном языке. Они назвали друг другу место своего рождения, а затем какое-то время прошагали рядом в неловком молчании, пока наконец к ним не подошел охранник. Тогда солдат пошел дальше вдоль колонны. Позднее он принес своим землякам маленький кусочек табачной плитки, от табака их затошнило, желудки у них были слишком слабы для таких вещей.

В полях работали только женщины. Они занимались своим делом и почти не поворачивались понаблюдать за длинной шаркающей колонной. В деревнях вообще никого не было, но внимательный взгляд заключенных мог бы заметить легкое колыхание занавески или слегка приоткрытую дверь. Вдоль дороги стояло немало распятий, и некоторые потрясали кулаками, проходя мимо. Один даже плюнул. Брум сказал:

— Не богохульствуй.

— Сама наша жизнь уже богохульство, — ответил плевавший и начал очень громко читать молитву, пока его не огрел прикладом охранник. Брум обратился к охраннику:

— Не бейте его, он сам выдохнется.

Как ни странно, но охранник ушел, а плевавший угомонился.

Вскоре люди стали уставать и перемещаться в конец колонны. Колонна была длинной, и идущие впереди почти не видели замыкавших, так что они не знали, что происходит с отстающими, но весь день время от времени раздавались выстрелы. Некоторые говорили, что это солдаты охотились на птиц и зайцев.

Ян и Брум шли рядом. Разговор начал Брум. Они говорили о жизни концлагере и о товарищах по несчастью, которых оба помнили. Потом Брум пустился рассказывать о своей жизни до концлагеря. Это было необычно, заключенные, как правило, избегали говорить о прежней жизни и семье. Сначала Яну показалось, что он имеет дело с капо, пытающимся вытянуть из него информацию, но Брум говорил о себе и, похоже, не собирался ничего выведывать о Яне.

Отец Брума, француз, приехал в Чехословакию работать виноделом. Его мать принадлежала к одному из лучших еврейских семейств в Праге.

— Я еврейский католик, — сказал Брум Яну. — Только в десять лет я понял, что не у каждого человека в мире мать — еврейка, а отец — католик. — Дома они чаще всего говорили по-немецки, хотя мать хорошо владела и французским.

Мать Брума любила музыку и играла на музыкальных вечерах, которые они устраивали у себя дома. Отец на таких вечерах молча напивался, он сидел с осоловелыми глазами в глубине комнаты, и никто из гостей не решался повернуть туда голову.

До войны Брум учился в Немецком университете Праги, но в 1940 году немцы выгнали его оттуда как еврея-полукровку. Даже ненависти к нацистам за университет не испытывал. Себя он называл «политическим девственником».

Работу ему найти сначала не удавалось — и не потому, что его преследовали нацисты, сами чехи не хотели провоцировать немцев. По иронии судьбы работу он в конце концов получил непосредственно у нацистов. Поражение Франции срочно потребовало многочисленных переводчиков со знанием французского языка. Брум отправился во Францию в качестве вольнонаемного переводчика вермахта.

Даже как вольнонаемный Брум оказался представителем высшей расы: странный и пугающий опыт для молодого человека, впервые приехавшего на родину своего отца. Брум стал переводчиком в штабе 312-й группы военной полиции в Кане. Эта группа занималась расследованием преступлений местных жителей против немецкой армии.

Многие задержанные французы напоминали Бруму об отце. Против своего желания он начал переживать за их судьбы. Иногда его заставляли присутствовать в качестве свидетеля на казнях, порой информацию добывали у задержанных пытками, при которых ему также приходилось присутствовать.

Брум стал ненавидеть свою работу. Иногда он не мог сомкнуть глаз всю ночь, зная, что стоит ему заснуть — и настанет ненавистное утро. Несварение желудка вызывало желудочные боли — живот фокусирует страх, — которые, в свою очередь, кончались кишечной коликой. Иногда он пользовался своим беглым французским, чтобы вставить в свой перевод слово сочувствия или совета. Пошла молва, что Брум — человечный немец. Какое-то время Брум вел двойную игру, выдавая немцам сведения, которые никогда не получил бы, если бы заключенные не доверяли ему.

В конце концов Брум раскололся. Может, местные французы располагали достаточной информацией, чтобы шантажировать его. Может, то, что начиналось как предательство, кончилось искренней верой. Как бы то ни было, он установил контакты с местными руководителями Сопротивления. Он регулярно снабжал их информацией о движении поездов, концентрации военных кораблей, перемещениях заключенных и их рационе. Когда его положение стало очень опасным, французское Сопротивление снабдило его фальшивыми документами и спрятало в Дуэ в еврейской семье. Брум стал евреем по манерам и образу мыслей. Он выдавал себя за француза, но, в конце концов, его поймали, как и всех других евреев, по доносу. Из гражданской тюрьмы во Франции его перевели в военную тюрьму в Голландию, а оттуда — в гражданскую тюрьму в Эссене. Никто не знал, что делать с полунемцем, полуфранцузом, дезертировавшим из армии, пока он не сказал им, как он гордится своим еврейским происхождением. Брум обрастал легендами, как магнит — железками. Рассказывали, что он дружил с Герингом, пока Геринг не соблазнил жену Брума — по другим версиям, не завладел его коллекцией картин — и не засадил его в тюрьму. В других историях он был родственником Пьера Лаваля, которого держали в тюрьме как гарантию Лавалева коллаборационизма. Говорили также, что он был членом германского генерального штаба, тайно работавшего на русских. Но какой бы ни была правда, она привела Брума в Треблинку. В Треблинке, лагере уничтожения, Брум умудрился не попасть в поток заключенных, которые погибали через неделю после прибытия в лагерь. И сам Ян не случайно приобрел свое прозвище. Искусство выживания, сказал старик, единственная форма еврейского искусства.

Огромная колонна грязных, оборванных, вонючих заключенных продолжала двигаться на запад. Если бы не голос и не рука Брума, старый Ян мог уже несколько раз отстать и разгадать загадку кроличьих выстрелов. Колонна остановилась на привал еще засветло. Устроили костры, но топоров для колки дров не нашлось, еду приготовили быстро.

Заключенных беспрестанно пересчитывали, и когда все суммы сошлись, раздали еду. Каждый заключенный получил по три сырых свеклы и куску черного хлеба, который разрешалось опустить в канистру с горячим супом. Один заключенный уронил свой хлеб в суп. Это был сильный умный человек, но он заплакал, как ребенок. Охранники засмеялись. Заключенные собирались большими группами — по сотке и больше — чтобы хоть как-то сохранить тепло.

Всю ночь небо озарялось всполохами артиллерийских выстрелов. Всю ночь люди вскакивали на ноги и молотили себя руками, чтобы хоть немного согреться. На заре охранники подняли всех на ноги. Несколько человек не поднялись, холод отнял у них последние калории. Началась перекличка. Живые торопливо отходили от мертвых. Брум оказался среди мертвых. Но его убил не холод, его задушили. Никто из заключенных не удивился, у Брума было полно врагов, а вот немцы и удивились, и разозлились. Смертью распоряжались только они. Начались допросы, Стали выяснять, кто спал рядом с Брумом. Счастливчик Ян спал рядом, но он ничего не видел и не слышал. Врач-эсэсовец осмотрел тело и допросил пять подозреваемых. Ян был среди тысяч, наблюдавших за происходящим. Ветер плакал и, как капризный ребенок, дергал за полы одежды. Офицер допрашивал подозреваемых по одному. Иногда слова долетали до наблюдающих, но чаще их срывало ветром с широко открытых ртов и уносило прочь. Заключенные невидящим взором наблюдали за движущимися ртами людей, они не слышали, не понимали и не интересовались, как те спорили и молили о спасении своих жизней.

Часть охранников с раздражением ждала окончания непривычного долгого расследования. Они жестами указывали на громадную колонну и на горизонт, их воззвания тоже становились легкой добычей безжалостного ветра. Офицер отослал двоих подозреваемых в колонну, а троим приказал стать на колени. Они упали на колени. Он не спеша вытащил свой пистолет и выстрелил в шею первому. Сделав шаг вперед, он выстрелил в шею второму, третий вскочил на ноги и начал кричать — чтобы его лучше было слышно, он приложил руки раструбом ко рту. Офицер выстрелил ему в грудь.

Когда колонна двинулась в путь, Счастливчик Ян заметил, что его сосед забрызган кровью и покрыт маленькими костяными крошками. Этот человек стоял при расстреле в первом ряду. Трое солдат оттащили убитых на обочину, а довольный эсэсовец накрыл шинелью тело Брума, который и вызвал весь этот переполох. Заключенные обрадовались — наконец-то что-то решилось, поскольку ходьба разгоняла кровь в застывших за ночь членах.

Глава 33

Два слона могут задержать проходные пешки соперника, поскольку способны вместе контролировать как черные, так и белые поля.

Прага, понедельник, 21 октября

Я потряс Харви за плечо, он повернул голову, лежащую на сложенных руках, явив мне свои улыбающиеся херувимские черты лица.

— Пойдем, сказал я. Харви потянулся за бутылкой сливовицы.

— Нам пора, Харви, — повторил я, отрывая его палец от бутылки. Старик высморкался в большой, многократно заштопанный носовой платок.

Ночь стояла ясная, как в планетарии. На улице Харви сплясал гавот и спел импровизированную песню без мелодии.

Если хочешь быть дальнови-и-и-идным,

Будь находчивым и упо-о-о-орным.

Крюк по бездорожью как-то скрашивался излишками сливовицы. Вернувшись на шоссе, мы понеслись к Праге.

— Ты все слышал, Харви? — спросил я.

— За кого ты меня принимаешь? — откликнулся Харви. — Может, ты думаешь, что я могу совать нос в чужие дела?

— Думаю, — ответил я. Харви засмеялся, рыгнул и снова заснул, вскоре мне пришлось разбудить его.

— Там что-то впереди, — сказал я.

— Авария, — сказал Харви. — Он был уже трезв. Харви мог напиваться и трезветь моментально. На дороге стоял автомобиль с включенными фарами, над дорогой мелькал предупредительный красный сигнал.

Я остановил машину. Человек, державший сигнальный фонарь, был одет в белую каску, кожаные бриджи и коричневую кожаную куртку с большими красными эполетами. Он засунул фонарь за голенище своего черного сапога, я опустил стекло дверцы. Он окинул взглядом нас обоих и спросил по-немецки:

— Кто владелец машины?

Он внимательно изучил страховое свидетельство и документы прокатной фирмы, а затем перешел к нашим паспортам, перевернув каждую страницу и подергав обложку. За его спиной стоял мотоцикл с коляской, а на другой стороне дороги — джип с выключенным освещением. Человек в белой каске унес наши документы к джипу, откуда потекла мелодия разговора, вопросы задавались на чешской флейте, а решения принимались на русском фаготе. Двое мужчин вышли из джипа на дорогу. Один был в форме чешского офицера, которая очень напоминает английскую, другой был русский старшина. Они положили наши документы на капот джипа и начали рассматривать их при свете фонарика, потом снова сели в машину. По-прежнему не зажигая фар, джип развернулся на каких-нибудь двадцати футах и, заревев, рванулся вперед, легко преодолевая дорожные рытвины.

— Поезжайте следом, — сказал человек в белой каске, указывая в сторону джипа.

— Лучше поехали, парень, — сказал Харви. — С ними уехали наши паспорта, а в этой стране американский паспорт стоит больше, чем шестнадцатифунтовая банка растворимого кофе.

Джип свернул на широкую проселочную дорогу. Мы — за ним; машина загромыхала на ухабах. Еловые лапы почти скрывали от нас звездное небо; словно насекомые по щетке, мы медленно ползли по длинному клаустрофобическому шоссе. Свет фар выхватывал из темноты деревенские виды, запыленные лунным светом. Джип притормозил, впереди на поляне солдат в куртке размахивал фонарем. В углу большой поляны приютилась маленькая ферма. На мощеном дворе я увидел полдюжины солдат, несколько мотоциклов и четыре собаки одной масти, остановился впритык за джипом и вышел из машины. Солдат, сидевший на заднем сиденье джипа с автоматом модели 58 в руках, показал на дом. Подчиняясь, мы вошли в маленькую дверь.

В доме, куда нас ввели, на соломе стоял деревянный стол, вокруг лениво ходили три курицы, на площадке лестницы застыл армейский офицер. Когда мы вошли, он поздоровался с нами по-английски. Харви повернулся ко мне и начал прикуривать потухшую сигарету. Американцы не имеют привычки прикуривать потухшие сигареты, поэтому я с интересом смотрел на губы Харви. Из-под сложенных ладоней он едва заметно произнес: «ОБЗ»[113]. Я воздержался от кивка.

Чешский офицер указал на два серых от времени стула, мы с Харви сели. Харви бросил спичку, подбежал офицер и наступил на спичку тщательно вычищенным ботинком. Его укоризненный взгляд мог означать и «Чтобы ты подавился этой спичкой», и «Так и начинаются пожары». Лицо чешского офицера напоминало полустертый карандашный рисунок. И кожа, и глаза были серыми. Высокий лоб, слегка удлиненные уши, нос и подбородок напоминали восковую куклу, долго пролежавшую на солнце. За спиной офицера на лестнице русский старшина открывал бутылку. Потом, широко улыбнувшись, сказал:

— Какой сюрприз, англичанин. Ты же мой попутчик.

— Ты знаешь этого типа? — спросил Харви.

— Полковник Сток, — сказал я. — Из контрразведки Красной Армии в Берлине.

Сток одернул коричневую форменную рубашку со старшинскими знаками различия.

Чешский солдат принес четыре стаканчика и большую консервную банку.

— Для тебя держим самое лучшее, англичанин, — заметил Сток. Чех вымученно улыбнулся, будто кто-то садистски наклеил ему на лицо пластырь; казалось, расслабь он мышцы, и ему тут же оторвет уши. Сток нахваливал открытую банку.

— Белужья, — сказал он, протягивая ее мне. — Мне сначала прислали осетровую, но я им сразу выдал: «У меня будут высокие гости из-за рубежа. Нам нужна белужья». — Внутри банки были серые с прожилками шарики величиной с малую горошину. Сток открыл пакет небольших вафель и ложкой щедро разложил икру на вафли. Водку по стаканчикам он разлил до самого края. Потом поднял свой сосуд. — За путешественников, — провозгласил он.

— Давайте лучше за автомобилистов, — вставил я.

Чех сорвал пластырную улыбку с пугающей поспешностью. Как-нибудь он так себя покалечит.

— За автомобилистов, — согласился Сток, — всего мира. — Все выпили, Сток снова наполнил стаканчики и продолжил: — Здесь, в Праге, мы говорим, что, хотя дорожные полицейские у нас — коммунисты, а водители — фашисты, все было бы ничего, если бы пешеходы не были анархистами.

Сток сочился весельем. Он толкнул Харви в бок и сказал:

— Я вам шутку расскажу. Рабочие говорят, что у нас ничего правильно не сделаешь. Если ты приходишь за пять минут до начала работы, ты саботажник; если ты опаздываешь на пять минут, ты предаешь социализм, если приходишь вовремя, тебя спрашивают «Где ты достал часы?» — Сток рассмеялся и пролил водку. Чешский офицер бросил на него недоверчивый взгляд и предложил присутствующим сигареты «Мемфис».

— Или еще такой, — не унимался Сток. — Капитализм — это эксплуатация человека человеком, социализм как раз наоборот.

Все засмеялись и пропустили еще по одной. Харви заметно повеселел. Он сказал Стоку:

— Где вы понабрались всего этого — в «Ридерс дайджест»?

Сток ухмыльнулся.

— Нет, нет и нет — от людей. Анекдот о капитализме и социализме — мы за него сегодня утром человека арестовали. — Сток гоготал своим баритональным голосом до тех пор, пока у него слезы на глаза не навернулись.

Харви тихо спросил у меня:

— Он шутит?

— Кто его знает? — ответил я.

Чех встал под керосиновой лампой. Рядом с грузным Стоком он выглядел статистом из «Богемы». На руках у него были перчатки из мягкой кожи. Он постоянно подтягивал их, расправлял складки между пальцами, похлопывал одной о другую.

— Ешь и пей, — громко скомандовал Сток. Чех стал пожирать икру с бесстрастностью автомата. Слою Стока — закон. Мы уминали икру, накладывая ее ложкой на вафли.

— За Генри Форда, — сказал Харви, поднимая свой стаканчик.

Сток колебался.

— Если бы Форд родился в Советском Союзе, я бы за него выпил.

— Если бы Форд родился в Советском Союзе, — прокомментировал Харви, — он бы до сих пор делал велосипеды.

Сток рассмеялся. Харви снова поднял свой стакан.

— За Генри Форда, филантропа. — Чех спросил, что значит это слово. Сток объяснил. Харви рыгнул и улыбнулся. Сток рассердился.

— Вы, американцы, великодушны, а мы, русские, видите ли, нет. Вы ведь это хотите сказать. Мы, конечно, не даем другим народам подарков и взяток, что верно, то верно. Мы не даем им ядерного оружия. Мы даем им немного денег и немного оружия. Но главное, что мы им даем — это моральную поддержку. Поддержку и идеи. Никакому оружию идей не победить Можете убедиться в этом на примере Китая, Лаоса и Кубы. — В подтверждение своих слов он энергично кивал.

— На примере Китая и вы в этом можете убедиться, — сказал Харви.

Возникшее напряжение я постарался снять старым русским тостом:

— За мою жену, любовницу и женщину, которую я еще не встретил. У меня есть подарок для каждой из них.

Сток начал шлепать себя по ляжкам от удовольствия. Мы выпили.

Последовали тосты за спутники, изобретателя водки, знаки объезда, за мороженое Хауэрда Джонсона (двадцать восемь различных сортов) и за этот «знаменитый английский собор Святого Панкраса». Потом Сток поднял тост за Чехословакию.

— За Чехословакию, — повторил я. — За лучшее пиво и лучшие мультфильмы в мире. За страну, где разрешены аборты, не преследуются гомосексуалисты и развод стоит десять фунтов.

— Я никогда не знаю, шутите вы или нет, — сказал Сток.

— Я и сам не знаю, — сказал я и выпил свою водку, остальные последовали моему примеру. Сток снова налил всем и произнес:

— Смерть фашизму.

Харви тихо повторил слово «фашизм». Потом огляделся.

— Вообще-то с этим словом много семантической путаницы. Существует необсуждаемое предположение, что все идиоты, жулики, насильники и паршивые актеры противостоят остальным людям — нежным, честным, трудолюбивым, терпеливым и недооплачиваемым. — Харви качнулся и постучал себя кулаком в грудь. — Фашизм вот здесь. Вот здесь у каждого человека в мире. — Сток и чешский офицер с удивлением взирали на Харви.

Харви, став по стойке «смирно», произнес медленно и торжественно:

— Выпьем за уничтожение фашизма в Вашингтоне, в Лондоне… — Он махал головой в сторону каждого города. — В Праге и в Москве. — Он постучал по груди каждого из нас и повторил названия городов. По ошибке мне присвоили Прагу, а чешский офицер получил Лондон, Харви долго искал грудь для Вашингтона, пока не вспомнил о своей.

— Да, — неохотно согласился Сток. Ситуация была вполне в духе родной земли Кафки и бравого солдата Швейка. Тосты на этом не кончились, но от веселья Стока почти ничего не осталось.

— Невыгодная конфронтация, — пробормотал Харви, когда мы вернулись в машину.

Мимо нас проехали два больших грузовика, большие номера, нарисованные на их бортах, были почти полностью заляпаны грязью. Подождав, когда осядет пыль и улетучится черный выхлопной дым, я тронул машину и поехал по направлению к Праге.

— Ты думаешь, он знал? — продолжал Харви. — С чего бы тогда ему говорить о попутчиках?

— Можешь не сомневаться, — ответил я. Харви очень хотелось поговорить.

— Ты прав, — сказал он и задремал.

Когда я припарковал машину около гостиницы, народу на улице было еще полно. Там и сям группы людей в пальто сидели в открытых кафе на плетеных стульях, делая вид, будто они в Париже. Толстяк в киоске продавал голодным прохожим горячие сосиски, у каждого прохожего был транзисторный приемничек или потрепанный портфель, кое-кто имел и то и другое. Сквозь деревья виднелись красные и зеленые неоновые вывески, причудливо отражающиеся в блестящих боках трамваев.

— Кофе, — сказал Харви, и я кивнул, поскольку знал: его разорвет, если он не расскажет мне то, чего я уже знаю, но что с деланным удивлением должен еще раз выслушать.

Фойе гостиницы было заставлено коричневыми аспидистрами и зелеными галезиями, сквозь дыры в ковре просвечивал пол; похожий на карлика клерк листал большую пыльную бухгалтерскую книгу. В центре фойе стояли двенадцать чемоданов и сумок в клеточку, двое детей в ярко-желтых свитерах, женщина в шерстяном сером платье с большой кожаной сумкой и хрупкого вида мужчина в больших очках и куртке для гольфа.

— Холодно, холодно, froid[114], скажи им, Жан… как по-немецки холодно? — Он повернулся к нам, когда мы вошли. — Скажите, пожалуйста, этому человеку, что нам надо купать детей, а для этого нужна горячая вода. Кран с горячей водой в ванной совсем не работает. Скажите им, пожалуйста…

Харви расстроился, что в нем так легко узнали американца. Он по-немецки обратился к человеку за конторкой:

— Ему нужна горячая вода.

Клерк ответил:

— К тому времени, когда этот идиот перетащит наверх свой багаж, горячая вода ему будет.

Турист горячился:

— Вы ему скажите, что у меня дома санитарные врачи вообще закрыли бы такое грязное заведение.

Харви сказал администратору:

— Мать этого джентльмена родом из Праги, он чувствует, будто вернулся на родину. — Американцу же он передал: — Администрация приносит свои извинения за неполадки с термостатом, но к тому времени, когда вы подниметесь в свой номер, с горячей водой все уже будет в порядке.

— И скажите ему, пусть не ждет, что кто-то будет носить его багаж, — гнул свое администратор. — У нас здесь рабов нет.

— У нас дома с печкой такие же неприятности, — заметил турист.

Снова заговорил Харви:

— К сожалению, у портье заболела мать. Может, вы справитесь собственными силами, раз уж так получилось?

— Конечно, — ответил турист и повернулся к своей жене, чтобы объяснить происходящее, а я в это время уже сражался с кнопками управления старого лифта. Жена туриста обратилась к Харви:

— Когда открываются магазины в центре?

— Я не местный, — ответил Харви. Лифт наконец-то пошел вверх.

— Меня, кажется, увольняют, — сказал Харви, когда мы в конце концов добрались до моего номера.

Я откупорил бутылку «Блэк Лейбл», которую купил в самолете. Харви со всего маху бросился на жесткую кровать, которая громко лязгнула железными пружинами, и попытался снова спеть свою импровизированную песню «Если хочешь быть дальновидным», но теперь он пьян не был.

— Официально? — спросил я.

— Более или менее, — ответил Харви. — В последний раз, когда я был у сотрудника службы безопасности в посольстве, он дал мне печатную форму, которая называется «Отставка и болезнь служащих зарубежных служб». Более того, они заставили меня работать весь день в визовом секторе под наблюдением ОЗС8[115].

— А Индрижка?

Харви встал и подошел к раковине. Из моей открытой сумки он выудил кусок мыла и понюхал его.

— Лимонное, — сказал он.

— Верно, — сказал я. Он снова понюхал мыло и принялся мыть руки.

— Она хочет остаться здесь по нескольким причинам, — сказал Харви. — Но она сделает так, как я попрошу. А мне нет никакого резона убеждать ее в пользу Штатов, пока нет ни малейшей возможности получить для нее визу в госдепе.

— Ты же работаешь в визовом отделе, — напомнил я.

— Именно этого они и ждут, — сказал Харви. Он продолжал мыть руки с фрейдистской тщательностью. — Черт возьми, они правы. Я не жалуюсь. Я работаю в политическом секторе, и никто не заставлял меня влюбляться в чешку, но… — Он скорчил гримасу, которую я видел в зеркале.

— Может, мне жениться на ней? — предложил я. — В этом случае она станет британской подданной, и никаких проблем у тебя с ней не будет.

Шутить Харви был не расположен.

— Да, — буркнул он, продолжая намыливать руки, пока они не превратились в боксерские перчатки из мыльной пены. — Видишь ли, — тихо произнес он, — видимо, поэтому эти два комедианта и трепали мне сегодня нервы. Не знаю, что я сделаю, если выясню, что Индрижка… работает…

— Харви, — резко прервал я его, — не распускай нюни. Относись к своей работе, как к любовнице: никогда не говори о ней с женой. — Харви ухмыльнулся. Я продолжал: — Хватит смывать с себя неприятности, иди сюда и выпей. — Я подумал, что вряд ли могу найти хоть чем-то равноценную замену Харви в Праге.

Он сполоснул и неловко вытер руки, улыбнулся и выпил. В коридоре послышался голос американского туриста:

— Джимми, Джейн, на окне нет проклятых занавесок. Интересно, в каком номере остановились те двое парней? — Мы слышали, как он идет по коридору в нашем направлении. Остановившись, он крикнул: — Есть здесь кто-нибудь из Америки?

Мы молча слушали его призывы, потом я сказал Харви:

— Где я смогу увидеть второго человека из концлагеря Треблинка?

— Это брат Счастливчика Яна, — сказал Харви, — они ненавидят друг друга. — Он подошел к окну и сквозь поблеклое кружево посмотрел на Вацлавскую площадь. — Но если тебе требуется письменный отчет о смерти того типа, то ты найдешь брата Счастливчика Яна в синагоге Пинкас в пол-одиннадцатого утра. Это в Старе Место, недалеко от бывшего гетто. Там несколько синагог, но он будет именно в Пинкасе.

— Я найду, — сказал я и налил Харви еще виски.

— Хотел бы я знать, о чем сейчас думает Сток, — заметил Харви.

Глава 34

Полковник Олег Алексеевич Сток

— Думать — не моя обязанность, — сказал Сток. — Для этого у меня есть молодежь, их мозги не так перегружены знаниями. — Он снял ботинки и размял пальцы ног перед печкой. В детстве Сток мог поднимать вещи пальцами ног. Он уже очень давно не демонстрировал чудесные хватательные способности своих ног. Теперь у него появилось много иных проблем.

— У меня только телятина, — сказал чешский офицер, которого звали Вацлав.

— Мне все равно, — отозвался Сток. Человек он был непривередливый; что-нибудь горячее поесть, что-нибудь холодное выпить да постель, желательно с простынями — и ему этого вполне достаточно.

— Телятина и клубника, — сказал Вацлав. Сток кивнул.

— Консервированные, — добавил Вацлав.

— Боже ты мой, я же не царь Николай. Подогрей и приноси. — Сток пожалел, что у него вырвалось слово «Боже»; теперь он, кажется, перегнул палку в другую сторону. Вацлав ушел на кухню. Сток закурил. Ему нравился вкус махорки. Беседуя с иностранцами, он любил пустить пыль в глаза и курил только западные сигареты, но по-настоящему он любил только грубый вкус русского табака.

Вернулся Вацлав с двумя тарелками мяса. Он сам его разогрел и надеялся, что Сток все правильно поймет. Домработницу нанять нет никакой возможности, все работают на фабриках. Его последняя домработница возвратилась в деревню, можете себе представить?

— Конечно, могу, — отозвался Сток. — Деревня — это единственное место, где еще можно хорошо поесть в этой стране.

— Я бы не сказал, — начал было Вацлав, но замолчал и улыбнулся.

— Когда я снимаю ботинки, ты можешь все что угодно говорить, — сказал Сток. — Все мои люди знают это. Все, что я слышу без ботинок, я пропускаю мимо ушей.

Вацлав снял свои ботинки. Он не знал, одобрит ли подобное поведение товарищ полковник, но ботинки совсем промокли. Он поставил их сушиться, прислонив подошвами к печке. Он бы не хотел, чтобы ботинки покоробились, даже в Чехословакии с ее развитой обувной промышленностью — одна фабрика Готвальда, которая раньше принадлежала Бате, выпускала ежедневно тысячи пар — ему приходилось быть экономным. Внутрь он запихнул обрывки газеты «Лидова демокрацие».

— Не делай этого, — промычал Сток.

Вацлав посмотрел на изорванную газету. Он заметил, что разорвал надвое портрет Вальтера Ульбрихта.

— Я для этого пользуюсь «Правдой», — продолжал Сток. — Она лучше всего впитывает влагу.

Вацлав улыбнулся, он понял, что над ним подшучивают. Сток съел мясо и залпом выпил свое пиво.

— Лихо, — отметил Вацлав.

— Да уж, меня этим с ног не собьешь, — загоготал Сток.

Вацлав повозился в сложной системе печных задвижек, огонь стал ярче, поленья затрещали.

— Тебе надо в Берлин приехать, — сказал Сток. — Очень удобный город, должен я тебе сказать. Эти немцы умеют свою жизнь устроить. Иногда я удивляюсь, как мы смогли победить их.

— Нацистов? — переспросил Вацлав.

— Нет, мы их до сих пор не победили. Я имею в виду немцев. Немцы. Почему ничего не вышло из мечты Ленина о союзе русского и немецкого пролетариата? Такая же судьба постигла и другие, более мелкие иллюзии — их убила реальность. Было очень легко протягивать руку дружбы немецкому пролетариату, пока он, одевшись в форму вермахта, не стал жечь твою деревню. Тут все и изменилось. Сток кивал своим мыслям.

— Я ненавижу немцев, — сказал Вацлав. — Одно время я входил в РГ[116]. — Сток вскинул брови, будто для него это было новостью. — Мы знали, как поступать с этими немцами, — продолжал Вацлав. — Счастливчики, захватив с собой ручную кладь, бежали через границу на грузовиках для перевозки скота. Таких оказалось три миллиона. Мы были рады этому. Вот как надо с немцами поступать.

— Так и мы поступали с ними, — сказал Сток. Ошибочно, подумал он про себя, Ленин никогда не согласился бы с перемещением фабрик и населения. Сток взглянул в бледные глаза Вацлава. Сталинист, решил он. Все они, чехи, такие. Выталкивать за границу немцев было чистейшим сталинизмом.

— Немцы — дикие звери Европы, под каким бы флагом они ни выступали, — изрек Вацлав.

— Немцы посложнее, чем тебе кажется. Могу привести тысячу примеров. — Сток подергал себя за мясистый подбородок. — Я сейчас столкнулся с проблемой, решение которой зависит от понимания немецкого характера, и, честно тебе скажу, Вацлав, я не уверен, что справлюсь с ней.

— И это говорит человек, штурмовавший Зимний дворец? — удивился Вацлав.

— А-а, — улыбнулся Сток, — сколько зимних дворцов у меня было! Но дело не в этом. Нельзя вечно штурмовать зимние дворцы. А нам приходится каждый день заниматься этим, поскольку судят о нас не по тонкой работе, а по тому, как мы приготовили стрелков. А нам не надо больше зимних дворцов, Вацлав, я уже говорил сегодня об этом молодому идиоту; идеи проникнут в самые укрепленные крепости. — Сток кивнул самому себе и дернул себя за кожу под подбородком, словно пытаясь оторвать ее. — Идеи разносятся, — продолжил он. В обе стороны, добавил он про себя. Он вспомнил молодого бандита, которым стал сын бедного майора Буковского. Молодой Буковский носил кожаные куртки и остроносые туфли и слушал старые американские джазовые пластинки. Поговаривали, что он писал для голливудских звезд. На него должно быть досье, подумал Сток, старшего Буковского он знал с 1926 года, это убьет его. По возвращении в Берлин он снова займется этим делом. Подобные сентиментальные глупости портят все, во что он верит. Но тем не менее…

— Все общества содержат в себе зародыш собственного уничтожения, — сказал Вацлав.

— Это верно, — сказал Сток вслух. Но не очень умно, подумал он. Даже Маркса процитировать точно не может. Где-то рядом звучало радио. «Родина слышит, Родина знает». Сток пропел несколько строк.

— Вы много бывали на Западе? — спросил Вацлав.

— Много.

— Я тоже, — сказал Вацлав. Сток отпил глоток чая с лимоном и кивнул.

— Ты жил в Бэйсуотере, лондонском районе, во время войны, — сказал Сток и засмеялся горловым смехом. — Не красней, сынок.

Вацлав разозлился на себя за свое смущение.

— По приказу Москвы я присоединился к Свободным словакам.

— Верно, — подтвердил Сток, ухмыляясь. Он все знал о Вацлаве.

— Мне понравилось на Западе, — сказал Вацлав.

Он ведет себя, как капризный ребенок, подумал Сток.

— Ну, а почему же нет? — произнес он вслух.

— Но фундаментальное неравенство портит все удовольствие, которое можно получить от материального благополучия. Разве там может быть справедливость?

— Мы полицейские, Вацлав, а полицейских не должны связывать соображения о справедливости. Хватит уже того, что нам приходится считаться с законом.

Вацлав кивнул, но не улыбнулся. Потом сказал:

— Но, как граждане, мы должны уделять внимание таким вещам. Неравенство, с точки зрения государства, является самым страшным грехом капитализма, который приведет его к неминуемому краху.

— Грехом? — переспросил Сток. Бледный Вацлав чем-то похож на молодого священника, подумал он.

Вацлав продолжил, несмотря на смущение:

— Наша социалистическая республика, как раз и сильна гуманностью, братством, справедливостью и всеобщим благоденствием. На Западе однобокая постыдная коммерциализация неизбежно приводит к милитаризму, при котором правда и справедливость становятся жертвой коррупции.

Он очень похож на мою молодежь, думал Сток, на все имеет ответы. Сток пододвинул ноги к горячему фарфору печи и стал наблюдать за паром, поднимавшимся от сырых носков.

— Не верить в справедливость из-за коррупции — это все равно что не верить в брак из-за супружеской неверности, — сказал Сток. — Система работает так, как позволяют управляющие ею люди. Даже фашизм был бы приемлем, если бы при нем правили ангелы. Марксизм считает, что страны управляются людьми — подкупленными людьми.

— Вы что, проверяете меня? — спросил Вацлав.

— Да пусть отсохнет моя правая рука, — загремел Сток, — если я забуду о твоем гостеприимстве.

Вацлав кивнул. Потом спросил официальным тоном:

— Товарищ полковник, в чем была цель сегодняшней встречи?

— Цели не было, — ответил Сток, не раздумывая. — Надо было просто показать им, что мы с них глаз не спускаем.

— Вы их не собирались арестовывать.

Он серый заурядный человек, этот чех. Он будет следить за подозреваемыми, призвав на помощь танковую дивизию, а потом еще станет удивляться, что подозреваемый скрылся.

— Он же не рыночный спекулянт, — сказал Сток. — Он служащий британского правительства. Это очень деликатное дело. Как операция на мозге Молоток и долото хороши только для того, чтобы пробить черепную коробку, но после этого вам надо быть очень осторожным. — Последнее слово он произнес так, будто оно само было очень хрупким.

— Да, — сказал Вацлав.

Да, подумал Сток. Он никогда ничего не поймет. Интересно, смог бы англичанин работать с такими помощниками.

Наступило долгое молчание. Сток выпил сливовицы.

— Он не производит впечатление… — Вацлав искал нужное слово… — профессионала.

— В нашем деле, — сказал Сток со смешком, — это высший класс профессионализма. Меня не удивит, если англичанин приехал, просто чтобы повынюхивать.

— Что повынюхивать?

— Ну до чего ж ты толстокожий. Просто повынюхивать: ситуацию, как мы работаем, думаем. — Некоторые из нас, поправился он про себя.

— Понятно, — сказал Вацлав.

— Выпей, — предложил Сток. — Ты похож на безработного гробовщика.

— У меня есть западные грампластинки, если хотите, можем послушать, — сказал Вацлав.

«Вот тебе на», — подумал Сток. Еще один любитель джаза, как и выкормыш Буковского. Сын Буковского особенно любил петь с прекрасным американским акцентом «Эйчисон, Топека и Санта-Фе» и «Клуб любителей гольфа темного города». Этого еще только не хватало.

— Идеи не знают границ, — сказал Сток, — и мы должны к ним прислушиваться.

— Да, — подтвердил Вацлав. К радости Стока, пластинок он не принес.

Сток обхватил теплую кочергу пальцами ног. Вацлав смотрел на это невидящим взором.

— Девчонка, на которой американец хочет жениться, она на вас работает?

— Нет, — ответил Вацлав.

— А ну, не ври мне, мерзавец, — заорал Сток.

— Нет, — тихо повторил Вацлав. Они улыбнулись друг другу.

— Если не влезаешь в детали, легче любить людей, — сказал Сток. Мысли Стока унеслись к старому генералу Боргу. Кто бы мог подумать, что он подружится с этим старым высохшим прусским генералом? Сначала он приходил к Боргу, только чтобы поухаживать за его старшей дочерью. Сток снова подергал свой подбородок. А теперь на тебе! Он стал Pate[117] младшей дочери. Если узнают, шуму не оберешься. Старомодные крестины вместо церемонии Judendweihe[118], которую предписывает коммунистический режим.

Сток думал о бумагах и книгах, заполнивших многочисленные комнаты, которые приходилось очищать от пыли бедной девушке. Он прекрасно знал квартиру, возможно, это было единственное место в мире, которое он мог назвать своим домом. Большую часть времени он проводил в своем кабинете, который был лишен всего, хотя бы отдаленно напоминающего буржуазный комфорт. А что касается громадной квартиры в районе Кепеник, которую обставили его сотрудники, чтобы пускать пыль в глаза важным посетителям, то ему было противно даже переступать порог этого заведения. Нет, если у Стока и был дом, то это квартира Борга.

Сначала ему было трудно со стариком и его дочерью. Все эти разговоры о дивизиях или армиях, «стремительно выдвигающихся на Дон», «контратаках, рассекающих фронт противника». В войну Сток был капитаном, да и то только в последние семь недель. Старый Борг всегда говорил с ним, как с представителем Сталина. Сток вспомнил американского туриста, которого допрашивал пару месяцев назад. Когда Сток спросил его, где он был в воскресенье, турист ответил:

— Не знаю, пока не проявил пленку.

Сток тогда рассмеялся. Теперь он знал, как это может быть верно. Он узнал, чем он занимался во время войны, только после объяснений Борга. Старик долго не протянет, думал Сток. Он не знал, что будет делать Хейди после его смерти. Я и сам не знаю, что буду делать после его смерти, подумал Сток. Интересно, как бы старик принял известие о моем намерении жениться на Хейди. Глупая идея, и Сток выбросил ее из головы. Пальцы его ног ухватили теплый металл кочерги, но влажные носки помешали удержать добычу.

— Немец, — произнес Вацлав.

— Что ты сказал?

— Вы начали рассказывать мне о какой-то проблеме с немцем.

— Неужели? — удивился Сток. Ему, пожалуй, надо избавляться от привычки грезить наяву. — Ах, да. Вот в чем проблема. Как быть с немецким евреем?

— Не понимаю, — сказал Вацлав.

— Это просто, — повысил голос Сток. — Кто он в основе своей — еврей или немец? От этого зависит, как он поведет себя в той или иной ситуации. Вот почему мы ведем досье, мой дорогой Вацлав, — чтобы иметь материалы для прогнозных оценок. Моя идея состоит в том, что если человек ведет себя несдержанно и неприлично долгое время, то он останется таким, где бы он ни оказался — в монастыре, университете или в любом другом месте, которые любят заблуждающиеся капиталистические интеллектуалы.

— Значит, вы решили, что делать? — спросил Вацлав.

— В таких сложных случаях я придерживаюсь одной и той же тактики, — ответил Сток. — Я строю свои планы, исходя из тотальной ненадежности людей.

Вацлаву очень понравился ответ Стока. В нем он увидел некую историческую преемственность.

— А как насчет сегодняшнего англичанина? — спросил Вацлав. — С ним тоже проблемы?

— С англичанином? Нет, нет и нет. — Сток снова налил себе сливовицы. Он уже порядочно поднабрался, но еще одна рюмка погоды не делала. — Англичанин такой же профессионал, как ты и я. А с профессионалами никогда проблем не возникает. — Сток схватил пальцами ноги теплую кочергу и оторвал ее от пола.

Глава 35

В средние века цель играющих состояла не в том, чтобы заматовать короля противника, а в том, чтобы уничтожить все его фигуры.

Вторник, 22 октября

ТЕРЕЗИН. БЕЛЬЗЕК. ОСВЕНЦИМ. ГЛИВИЦЕ. МАЙДАНЕК. СОБИ-БОР. БЕРГЕН-БЕЛЬЦЕН. ИЗБИЦА, ФЛОССЕНБУРГ. ГРОСРОЗЕН. ОРАНИЕНБУРГ. ТРЕБЛИНКА. ЛОДЗЬ. ЛЮБЛИН. ДАХАУ. БУХЕН-ВАЛЬД. НЕЙЕНГАММЕ. РАВЕНСБРЮК. ЗАКСЕНХАУЗЕН. НОРДХА-УЗЕН. ДОРА. МАУТХАУЗЕН. ШТРАССХОФ. ЛАНДСБЕРГ. ПЛАШОФ. ОРДРУС. ГЕРЦОГЕНБУХ. ВЕСТЕРБОРК.

Синагога Пинкас представляла собой небольшое серое каменное здание пятнадцатого века, внутреннее убранство в стиле ренессансной готики было лишено каких-либо украшений, если не считать каллиграфических надписей.

Стены маленькой синагоги посерели от многочисленных надписей. Прижавшись друг к другу, словно сами жертвы, там теснились названия концлагерей и имена замученных. Серая стена простиралась в бесконечность, строки имен были столь же молчаливы, как нюрнбергский митинг.

Человек, на встречу с которым я пришел, стучал по стене на уровне плеча. Под его изуродованными подушечками пальцев я прочитал фамилию Брум. Имя это то появлялось, то снова скрывалось под его рукой.

— Лучшая книга — это сам мир, — сказал Йозеф Пулемет, — так написано в Талмуде. — Рука его совершила странное вращение. Он посмотрел на нее, как фокусник, явно гордясь тем, что, открыв кулак, он обнаружил пальцы. На стену он тоже глядел так, будто она только что появилась из его рукава.

— Я знаю, что вы сейчас скажете, — сказал Йозеф Пулемет. Голос его звучал до неприличия громко.

— Что? — спросил я.

— Что вы т-т-только сейчас поняли. — Я видел, как дрожит кончик его языка. — Все так говорят; поверьте мне, это звучит глупо.

— Неужели все так говорят?

— Один человек так сказал: «Я понял Лютера только после того, как увидел собор Святого Петра, а Гитлера я понял только здесь».

— Понимать, — сказал я, — слово сложное.

— Это верно, — подтвердил Йозеф Пулемет. Неожиданно он стал двигаться с проворностью форели, на которую упал луч солнца. — Что здесь понимать? Вы пишете цифру шесть, ставите за ней шесть нулей и называете это «уничтоженными евреями». Написав шесть нулей после цифры семь, вы называете это «потерями гражданского населения в России». Меняя первую цифру на три, вы получаете символ уничтоженных русских пленных. На пять — трупы поляков. Понимаете? Это же элементарная арифметика. Вам надо просто назвать цифру, символизирующую число миллионов. — Я молчал. — Так вас Брум интересует? — неожиданно спросил он. Сняв свою широкополую шляпу, он уставился на ее ленту так, словно там было написано какое-то тайное послание.

— Брум, — сказал я. — Да. Поль Луи Брум.

— Ах, да, — откликнулся мужчина, — Поль Луи Брум. — Он выделил голосом имена. — Таково его официальное имя. — Он едва заметно улыбнулся, потом наклонил голову и качнул ею вбок, словно боялся, что я его ударю. — Брум, — повторил он, потом потер подбородок и поднял вверх глаза в глубоком раздумье. — И вчера вы встречались со Счастливчиком Яном.

— Меня к нему Харви возил, — сказал я.

— Да, да, да, — подтвердил он, продолжая чесать свой подбородок. — Мой брат — старый человек. — Здесь он прервал чесание подбородка, чтобы покрутить указательным пальцем у виска. — Подобное случается со всеми стариками.

— У него очень ясный ум, — сказал я.

— Я не с-с-собирался его обижать. — Он снова наклонил голову. Я понял, что этим движением он как-то борется с заиканием.

— Вы знали Брума? — спросил я.

— Его все знали, — ответил мужчина. — Таких людей все знают, но никто не любит.

— Что вы хотите сказать? Каких «таких»?

— Очень богатых. Вы разве не знаете, что он был очень б-б-богатый?

— А какая разница — бедный или богатый? — спросил я.

Старик наклонился ко мне.

— Разница между несчастным бедным и несчастным богатым в том, что несчастный богатый может еще изменить свою судьбу. — Он неожиданно хихикнул. Прошаркав по холодному полу чуть в сторону, он снова заговорил, своды разнесли эхо его голоса по всем закоулкам. — Когда гестапо потребовалась штаб-к-к-квартира в Праге, они выбрали дом Пецшека — это банк, — подвалы и хранилища банка они приспособлены под пыточные камеры. Символическое помещение для фашистских пыток, а? Хранилище капиталистического богатства? — Он отошел еще дальше, грозя пальцем.

Я понял, почему его прозвали Йозеф Пулемет — из-за заикания.

— Но почему его не любили в лагере? — спросил я, пытаясь вернуть беседу в нужное мне русло.

— Его не все не любили. Н-н-немцы очень даже любили. Они любили его почти так же, как его деньги. Почти как его деньги, — повторил он. — Видите ли, немцы за деньги оказывали услуги.

— Какие услуги?

— Какие угодно, — сказал Пулемет. — Например, офицер-медик продавал за деньги самые разные штучки. За к-к-крупную сумму вас могли вылечить.

Я кивнул.

— Вылечить, — повторил старик. — Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, — сказал я, — они могли мучить невиновных и отпустить на свободу виновных.

— Виновных, — откликнулся старик. — Странные слова вы употребляете.

— Кто убил Брума? — спросил я, решив прервать риторику старика.

— Международное равнодушие.

— Кто лично убил его?

— Невилл Чемберлен, — ответил старик.

— Послушайте, кто задушил его? — Мне хотелось отвлечь его от философических парадоксов.

— Ах, кто задушил? — Он надел на голову шляпу, будто судья перед вынесением смертного приговора. — Кто послужил орудием смерти?

— Да.

— Охранник, — сказал старик.

— Офицер?

Йозеф снял шляпу и вытер внутренний кожаный обод носовым платком.

— Это был офицер-медик? — подсказал я.

— Разве мой брат не сказал вам? Он знал.

— Я вас спрашиваю.

Старик водрузил шляпу на прежнее место.

— Landser[119] по имени Валкан. Мальчишка. Не плохой и не хороший.

Он вышел через дверь на яркий солнечный свет. Белые могильные камни тонули в зеленой траве. Я вышел следом.

— Вы знали солдата по фамилии Валкан?

Он быстро повернулся ко мне.

— Не больше, чем вас. Вы что, думаете, Треблинка — это что-то вроде клуба консервативной партии? — Он пошел дальше. На солнце кожа его казалась желтовато-восковой.

— Постарайтесь вспомнить, — сказал я. — Это важно.

— Это меняет дело, — сказал старик и потер подбородок. — Раз важно, я должен вспомнить. — Он жевал каждый слог и помещал получившееся слово на кончик языка, избегая исказить гласную или же потерять хоть какой-нибудь оттенок. — А я занимаю вас такими мелочами, как удушение в газовых камерах полумиллиона человек. Он посмотрел на меня откровенно издевательски и пошел на улицу.

— Заключенный Брум, — сказал я. — Что он сделал?

— Сделал? А что я сделал? Чтобы попасть в концлагерь, достаточно быть просто евреем. — Он открыл воротца кладбища, ржавые петли заскрипели.

— Он был замешан в убийстве? — спросил я.

— А разве мы все не были замешаны?

— А может, он был коммунистом?

Старик остановился в воротах.

— Коммунистом? — переспросил он. — В концлагере люди иногда признавались в убийстве, многие сознавались, что были шпионами. Заключенный мог даже признать — на очень короткое время, — что он еврей. Но коммунистом — нет. Этого слова никто никогда не произносил. — Он вышел за ворота на улицу и направился к старой синагоге.

Я шел рядом.

— Может, в ваших руках последняя возможность наказать виновного… — умолял я, — …предателя.

Старик вцепился в слово «предатель».

— Что это значит? Еще одно из ваших словечек? Как назвать человека, который бросил кусок хлеба из своего дневного рациона в детскую зону, если он немецкий солдат и нарушил приказ, запрещающий делать такие вещи?

Я молчал.

— Как назвать человека, который отдавал свой хлеб только за деньги?

— Как назвать еврея, который работал на немцев? — вставил я.

— Так же, как француза, работавшего на американцев, — задиристо ответил старик. — П-п-посмотрите вон на те часы.

Я посмотрел на Старанову синагогу, туда, где на солнце золотились старые часы с еврейскими цифрами.

— Там было гетто, — сказал Йозеф, резко взмахнув рукой. — Когда я был мальчишкой, я каждый день смотрел на эти часы. И только в восемнадцать лет я выяснил, что они не похожи на все остальные часы в мире.

Из-за угла выехал громадный блестящий туристский автобус, сверкающий, как стеклянная брошка. Звучный, усиленный радиосистемой голос говорил:

— …богатство скульптурных предтеч высокой готики. Это самый старый из сохранившихся еврейских молельных домов в Европе.

— Эти часы идут назад, — сказал Йозеф, — против часовой стрелки.

Из автобуса выходили серьезные туристы, перепоясанные ремешками кино— и фотокамер.

— Часы идут верно, но каждые сутки они отсчитывают один день в обратном направлении. — Он постучал по моей руке. — Именно это нами и произойдет, если мы все время будем только вспоминать Валканов, Брумов и Моров, вместо того чтобы двигаться вперед к миру, в котором такие люди просто не будут рождаться.

— Да, — согласился я.

Йозеф Пулемет с любопытством взглянул на меня, пытаясь определить, действительно ли я понял его. Он сказал:

— Мы должны жить в соответствии с нашими личными решениями и верованиями, так меня учили. Когда я в свое время предстану перед моим Богом, он спросит меня не о том, почему я не вел жизнь Моисея, а почему я не сумел быть Йозефом Пулеметом.

Йозеф Пулемет прошел мимо высыпавших из автобуса туристов, он двигался, как механическая игрушка. Американец из отеля кричал своей жене:

— Быстро, Жани, неси кинокамеру. Смотри, какой прекрасный кадр, вон тот старик под часами.

Глава 36

Повторение позиции: возвращение через какое-то количество ходов к ранее существовавшему положению.

Лондон, пятница, 25 октября

Специалисты Метеорологического управления должны разобраться, почему каждый раз, когда я подлетаю к Лондонскому аэропорту, обязательно идет дождь. Надо, наверное, спросить у миссис Мейнард. Громадные серебряные крылья блестели от капель дождя, пропеллеры превращали лужи в причудливые ветвистые фигуры, самолет подруливал к стоянке. Послышалось щелканье расстегиваемых ремней безопасности и нервный говор облегчения. В первых рядах деловые мужчины в жилетах из верблюжьей шерсти ощупывали свои дождевики, бутылки и камеры.

Стюардессы стряхнули с себя летаргическое безразличие и в неожиданном приливе энергии бросились собирать свои личные вещи. Моторы взвыли напоследок, и, наконец, пропеллеры остановились. Снаружи на мокром асфальте грузчики толпились вокруг своих штурмовых лестниц.

Распахнулась громадная дверь города. В коридорах раздавались звуки последних приготовлений перед вступлением в действие боевых машин — так, видимо, жадные глаза смотрели на Бухару. Появились мужчины в голубой с золотом униформе, они держали при себе свои документы и сокровища, хотя разграбление города уже началось.

— Хорошо долетел? — спросила Джин.

— Нормально, — сказал я. — Почти весь полет я читал историческую книгу… и старался забыть вкус съеденной пищи.

— Это подчас очень нелегко. — Джин вывела свой «ягуар» со стоянки. Когда машина выбралась на дорогу, я расслабился на сиденье.

— Много работала?

— Каждый день бегала в парикмахерскую.

— Выглядишь прекрасно.

— Да? — Джин чуть повернулась и поправила шиньон. — У меня новый мастер, который раньше был помощником…

— Не выдавай секретов, — прервал ее я. — Для меня без секретов пропадает все очарование.

— Тебе надо сделать несколько вещей. Я написала пару писем, проверь, все ли там в порядке. На завтра назначена встреча с Гренадом, но наверняка я ему ничего не обещала.

— Чего ему надо?

— О'Брайен организовал в министерстве иностранных дел какую-то конференцию. Я предупредила его, что ты к этому времени можешь еще и не вернуться. Я попросила Чико сходить туда.

— Умница, — сказал я. — А почему Гренада интересуют такие вещи? Ведь конференции устраивают с единственной целью, чтобы О'Брайен мог писать свои длинные отчеты и приглашать своих соседей по Восточной Англии читать там лекции по двадцать пять гиней за штуку.

— Гренад посещает их, поскольку они дают ему возможность совершать бесплатные поездки в Лондон, где, как ты знаешь, он проводит все время на вокзалах, наблюдая за поездами.

— Ну, это достаточно безобидно.

— Когда ты заставляешь меня развлекать его, это перестает быть безобидным. В прошлом ноябре после прогулок с ним на вокзалы я провалялась десять дней с гриппом. Все, что я вынесла из этих прогулок, это знание, где расположены паровые аккумуляторы и почему их до сих пор используют, и умение распознавать по звуку трехцилиндровый локомотив.

— Мне кажется, что ты в душе гордишься собой.

— Если бы он не был таким симпатягой, я бы наверняка отказалась идти.

— Значит, ты снова пойдешь?

— Нахал.

— Понимаешь, все дело в чувстве вины, — сказал я.

— Ты имеешь в виду любовь к поездам?

— Да, — сказал я. — Во время войны он был в Сопротивлении. Он уничтожил очень много локомотивов. А теперь, когда их окончательно вытесняет технический прогресс, он считает, что должен защитить и сохранить их.

— Ты устраиваешь для него ленч?

— Да Ты тоже приходи. Ты ему нравишься.

— Значит, я закажу столик в «Ше Соланж»?

— Нет, лучше в вокзальном ресторане «Кингз-Кросс-Стейшн», ему это больше по душе.

— Через мой труп, — сказала Джин.

* * *

Я с трудом узнал свой кабинет. Его заново оклеили обоями, более светлыми, чем когда-либо раньше. Меня лишили тех лакун под бумагой, которые издают глухой звук при простукивании, но Джин считала, что это хорошо.

Из экспедиции по-прежнему неслась музыка, а со второго этажа сквозь «Грозовую польку» прорывались звуки оркестра «Манн энд Фелтонз». Я нажал на кнопку селектора. Дежурный по экспедиции ответил:

— Сэр?

— «Да хранят тебя ангелы»[120], — сказал я и отключил связь.

— А новое окно? Ты его даже не заметил.

— Заметил, — сказал я. — А «тещин язык» оставил на закуску.

— Я смазывала листья маслом, — сказала Джин. — Очень утомительно, но человек из магазина говорит, что это полезно.

— Он прав. Выглядит потрясающе. — Я повернулся к бумагам на столе. Из экспедиции просочилось соло на тромбоне из пьесы «Да хранят тебя ангелы». — Все прекрасно.

— Я получила ответ из Берлинского центра документации[121] — они ничего не знают. — Я хмыкнул. — Есть еще пара вещей, которые я хочу тебе показать, если ты не против.

— Ладно, — ответил я. — Через одну-две минуты.

Джин отошла к своему столу и промозглому свету, который обволакивает Лондон в дождливые дни, вокруг ее головы образовался нимб. Янаблюдал, как ее руки перекладывали кипы необработанных бумаг, двигались они без спешки и нервозности: как у опытной сиделки или крупье. На ней было спортивного типа платье с многочисленными пуговицами, карманами и швами. Волосы ее были стянуты сзади, кожа на лице совершенно разглажена — вид получился очень аэродинамичный. Она почувствовала на себе мой взгляд и повернулась. Я улыбнулся, но она оставалась серьезной. Потом открыла маленький ящичек в своем столе. Бесстрастное поведение делало ее очень манящей.

— Ты сегодня выглядишь очень аппетитно, Джин, — сказал я.

— Благодарю, — отозвалась она, продолжая перебирать кипу каталожных карточек, а я тем временем читал информацию министерства обороны. Джин работала с усердием, на котором держится вся разведка и вся полиция и на которое должно опираться любое научное исследование. Джин могла перебрать стог сена пальцами, найти иголку, а затем, внимательно приглядевшись, увидеть на ее кончике молитву Богу. Главное — это финальное усилие, в котором и заключена вся соль.

— Выкладывай, — сказал я. — Ты же давала подписку по Закону о государственной тайне. Ты знаешь, что сокрытие информации от меня — преступление. Давай посмотрим.

— Можно не так напыщенно?

— Мне иногда хочется послать тебя на работу в министерство иностранных дел. Там бы ты узнала, что значит напыщенность. Они все там говорят, как офицеры в английских военных фильмах.

Джин продолжала возиться около стола. Это был большой стол фирмы «Нолл интернэшнл», за который мне пришлось в свое время посражаться. В нем было столько ящиков и отделений, что одна Джин могла во всем этом разобраться. Она вынула стопку бумаг в мягкой папке, на которой карандашом было написано «Брум».

— Для него нет кодового имени, — сказала она.

Я поднял ключ на коммуникационной коробке. Алиса ответила:

— Да?

— Алиса, ты не дашь мне одно из тех кодовых имен, которые мы зарезервировали в прошлом году для кубинского посольства?

— Зачем? — спросила Алиса, добавив вдогонку «сэр».

— Для тех бумаг, которые присылает нам Хэллам на имя Брума.

— Значит, вам нужен деперсонифицированный код?

— Нет, — сказал я. — Мы считаем, что где-то может болтаться живой Брум. Если нам вдруг придется обратиться в МИД или МВД за документами, то наша позиция будет сильнее, если у нас уже будет дело на него.

— Бабочка «Мертвая голова», — сказала Алиса. — Открытие дела я проведу сегодняшним днем, но прошлым годом.

— Спасибо, Алиса, — поблагодарил я.

Алиса всегда клевала на доверительный тон сотрудников других отделов. Я передал Джин кодовое имя и дату открытия дела.

— Бабочка «Мертвая голова», — сказала Джин. — Ужасно длинное кодовое имя. И мне придется печатать его полностью во всех бумагах?

— Да, — ответил я. — Мне и так нелегко было получить от Алисы кодовое имя, на замену шансов никаких.

Джин подняла бровь.

— Ты боишься Алисы.

— Я ее не боюсь. Просто хочу работать без трений.

Джин открыла коричневую папку. Внутри лежали тонкие листы с машинописным текстом. Сверху было напечатано: «Surete Nationale»[122].

Дальше шел текст через один интервал, большинство круглых букв было забито краской. Я читал текст медленно и мучительно. Это была копия предварительного судебного слушания дела об убийстве[123]. В конце стояло: «Кольмар, февраль 1943».

— Обычное убийство, — сказал я Джин. — Значит, этот Брум был убийцей? — Я еще раз прочитал копию документа. — Судя по тексту, его ждал расстрел, — сказал я. Джин протянула мне фотостат документа германской армии, коричневый и в пятнах. Это был акт приемки заключенного из гражданской тюрьмы в Кольмаре, подписанный майором германской армии, подпись его была похожа на моток колючей проволоки. — Это что, фотография Брума? — спросил я.

— Если прочтешь внимательно, увидишь, что это акт приемки заключенного и досье. Обрати также внимание, что во французских документах его называют мсье Брум, а в немецком — Obergefreiter[124] Брум. В архивах, должно быть, нашли данные о его дезертирстве в Кане, и он, видимо, получил эквивалентный армейский ранг.

— Я заметил, — сказал я. — Проверь архивы военных судов Кана. Обычно человека возвращали в свое подразделение…

— Мы это знаем, дорогой, но его подразделения там уже не было, и я нигде не могу найти его следов. Группа 312 «Geheime Feldpolizei»[125] исчезла, а Росс из военного ведомства говорит, что немцы не возвращали своих людей в то же самое подразделение.

— Все-то он знает, твой Росс.

— Он был очень мил и услужлив.

— Надеюсь, ты не открыла ему наших фондов, — сказал я, перебирая бумаги на своем столе. — Ладно, ладно. Пошли Гренаду благодарность по официальным каналам, хотя завтра я ему и сам об этом скажу.

— Гренад к этому не имеет никакого отношения, — сказала Джин.

— Это разве не от Гренада пришло?

— Нет, — сказала Джин. — Я сама раздобыла.

— Что это значит? Ты ночью забралась через окно в Surete Nationale?

— Глупенький, — ответила Джин. — Я просто отправила запрос в Интерпол.

— Что?

— Не кипятись, дорогой. Я включила его в разное старье и пометила грифом «Специальный отдел».

— Гренад догадается, — сказал я. — Все запросы в Интерпол поступают прямо в ДСТ.

Джин ответила:

— Если бы ты посидел пару дней вон там… — она указала на свой стол: он был завален документами, досье, вырезками из газет, каталожными карточками, нераспечатанными письмами и перфокартами, — …ты бы понял, что едва ли Гренад или кто-либо другой в ДСТ обратит внимание на запрос в Интерпол. А если и обратят, то с нами не свяжут. Он подписан Специальным отделом. Но даже если они найдут отпечатки пальцев, то что? Мы что, работаем здесь против Гренада?

— Остынь, — сказал я. — В задачи нашего отдела политические решения не входят. Для этого у нас есть парламент.

— Очень странно слышать это от тебя.

— Это еще почему?

— Потому что, просыпаясь по утрам в холодном поту, они мечтают о твоем положении.

— Послушай, Джин, — начал я.

— Я шучу. Не читай мне нотаций из-за простой шутки.

Я будто бы и не слышал.

— Ты испытываешь тот же страх, что и любой наш работник. Именно поэтому ты здесь и работаешь. В тот момент, когда кого-то более не будет пугать, что подобные вещи угрожают демократической парламентской системе, и мы заметим это, мы тут же уволим этого человека. Единственный способ работы для отдела соглядатаев — это признать, что не существует элиты, которая свободна от тайного наблюдения. С другой стороны, это правительственное заведение, и, как каждое правительственное заведение, оно не может существовать без денег. Существует опасность, что люди, распределяющие деньги, могут почувствовать себя независимыми от тайного наблюдения. Вот почему, когда кто-то начинает охотиться за моим скальпом, Доулиш меня защищает. У нас с Доулишем идеальная система Хорошо известно, что я необузданный несговорчивый хулиган, на которого Доулиш почти не имеет влияния. Доулиш сам культивирует этот миф. Но однажды миф разрушится, и Доулиш отдаст меня на съедение волкам. А пока этого не произошло, наша с Доулишем близость обратно пропорциональна нашим различиям, потому как в этом его защита, моя защита и, можешь верить, можешь не верить, и защита парламента тоже.

— На следующей неделе твой урок для малолеток на тему «Умелое управление государством», — прокомментировала Джин. — А сейчас давай вернемся к Виктору Сильвестру.

— Виктор Сильвестр, — сказал я, — Бог мой, ты договорилась с Би-би-си, чтобы исполнили «Когда-нибудь я найду тебя»?

— Слава Богу, я не полагаюсь на твою память. Ты можешь спровоцировать международный скандал. Вещь называется «Там стоит маленький отель», и вчера утром ее уже исполнили в международной программе по заявкам Би-би-си.

— Хорошо, — сказал я.

— Кстати, о музыке, я купила тебе небольшой подарок. — Она открыла большой ящик своего тикового стола и вынула оттуда коричневый бумажный конверт. Внутри находилась долгоиграющая пластинка «Вариации для духового оркестра» Шенберга.

Я глядел на пластинку, раздумывая, зачем это Джин купила мне ее. Я слышал эту вещь на прошлой неделе, когда ходил на концерт с… О-о.

Джин смотрела на меня взглядом князя Дракулы.

— Я была в «Ройал-фестивал-холл», когда у тебя было деловое свидание со знаменитой мисс Стил.

— Ну и что? Там были еще пара тысяч любителей музыки.

— Лучше говорить «любовников».

— Иди в экспедицию и возьми у них на время проигрыватель.

— Надеюсь, ты будешь испытывать угрызения совести всякий раз, как услышишь эту вещь.

— Да, — ответил я.

Сотрудники экспедиции в свое время откладывали по пять фунтов в неделю, чтобы купить проигрыватель. Это был хороший аппарат. Конечно, не чета моему «хай-фай», но все же вполне приличный для рядовых записей. Басовые партии слышались ясно, громкость была такой, что, когда я проигрывал пластинку во второй раз, Доулиш стал стучать в пол от негодования.

— «Вариации для духового оркестра» Шенберга, — сказал я.

— Мне плевать, даже если это хоровое общество Государственного казначейства. Не хочу, чтобы это звучало в моем кабинете.

— Это не в вашем кабинете, а в моем.

— Это все равно в моем, — сказал Доулиш. — Я не слышу самого себя.

— Уверяю вас, вы ничего не теряете. — Доулиш погрозил мне трубкой и указал на кресло.

— Самый обычный случай, — сказала Алиса Доулишу. Я сел в кресло из черной кожи. На столе лежала кипа газет. Я долго рылся в ней и, наконец, выбрал «Геральд трибюн».

— Либеральная партия, — сказал Доулиш Алисе. Алиса пожала плечами и положила поисковую карту в ИБМ-88, а толстую пачку перфокарт в наклонный карман машины справа. Потом включила машину, послышался шум тасуемой бумаги. Перфокарты высыпались специальный карман, все, кроме четырех.

— Четыре, — объявила Алиса голосом крупье.

— Проверь теперь на консервативную партию, — сказал Доулиш.

— Нет, — ответила Алиса, — не стоит, их будет слишком много. — Доулиш положил чистый лист бумаги перед собой на стол поизучал его, а потом вытащил из кармана приспособление, которому позавидовала бы испанская инквизиция. Он поковырял им трубку и высыпал на стол горку сгоревшего табака.

— Тогда попробуем по-другому. — Он ткнул в пепел пальцем. — Просмотри все авиационные компании, которые оказывали хоть какое-то гостеприимство или услуги…

— Не авиационные, — сказала Алиса. — Там ракеты… нам потребуются промышленные фирмы.

— У которых налоговая служба зафиксировала доход не менее десяти тысяч фунтов стерлингов в прошлом финансовом году. А потом мы изучим и новые фирмы тоже. Где-нибудь выскочит, все дело во времени. Только не включай машину сейчас, Алиса, она ужасно шумит.

Алиса подошла к столу Доулиша, собрала табачный пепел в чистый конверт и выбросила его в мусорную корзину. Потом поправила письменный прибор и вышла из комнаты. Доулиш сказал:

— «Вариации для духового оркестра»? Очень мило, очень мило.

— Вы знаете Харви Ньюбегина из государственного департамента? Последние несколько лет он работает в Праге.

Доулиш повторял фамилию «Ньюбегин», ставя ударение то на одном, то на другом слоге. Вытащив блестящий мешочек с табаком, он начал набивать свою трубку.

— Неприятности, — произнес Доулиш тихо, словно это было еще одно забытое имя. — Неприятности с женщиной в… — он взглянул на меня, одновременно повышая голос и поднимая трубку, — Праге.

— Об этом я и говорю. В Праге.

— О чем говорите? — переспросил Доулиш.

— Ньюбегин — сотрудник государственного департамента в Праге.

— О чем тут спорить? Все это легко получить в наших фондах за пару минут. Только дети радуются, что помнят такую чепуху.

— Я думаю, его надо нанять.

— Нет, — сказал Доулиш, — я не согласен.

— Почему?

— До государственного департамента он четыре года работал в министерстве обороны США. Если мы подпишем с ним контракт, они вон поднимут.

Я понял, что Доулиш знает об увольнении Харви и что он тщательно изучил наше досье на Харви, хотя и притворялся, будто не помнит его имени.

— Мне кажется, стоит рискнуть, — сказал я. — Он первоклассный специалист.

— Какие деньги он от нас ожидает? — осмотрительно спросил Доулиш.

— Он чиновник зарубежной службы 3-го класса. Думаю, что оклад него четырнадцать тысяч долларов в год. Кроме того, он, естественно, получает на почтовые расходы, квартирные, представительские…

— Печально, — прервал меня Доулиш, — я все это знаю. Такие деньги исключены.

— Но есть одна вещь, которую мы можем предложить ему совершенно бесплатно, — сказал я, — британский паспорт для его будущей жены, этой чешской девчонки.

— Вы предлагаете натурализовать Ньюбегина, чтобы его жена стала британкой по браку?

— Нет, я предлагаю не это. Пусть Ньюбегин сохранит свой американский паспорт, а мы дадим девчонке британский. Так у нас будет чуть больше маневра.

— Значит, вы все продумали?

— Да.

— Как вы думаете, чешская разведка завербовала девчонку? — спросил Доулиш.

— Мы должны считаться с такой возможностью, — сказал я. Доулиш сложил губы бантиком и кивнул. — Государственный департамент, — сардонически заметил я. — У меня от них…

— У них собственные методы работы, — отметил Доулиш.

— Выяснять вещи, не приближаясь к ним?

Доулиш улыбнулся.

— Они не умеют работать с такими прекрасными людьми. Харви Ньюбегин говорит по-русски как Бог.

— Ничего удивительного. Его мать и отец были русскими, — сказал Доулиш.

— Казалось бы, государственный департамент должен выплатить ему премию за женитьбу на чешской девушке. А они только и умеют, что заставлять людей вскакивать и петь клятвы верности.

— Это молодая страна, — сказал Доулиш. — Хватит об этом… что вы делаете с «Нью-Йорк геральд трибюн»?

— Это лестница, — сказал я.

— Боже праведный, газеты же надо сдавать вниз, в хранилище, не рвите их — вы что, совсем ничего не понимаете? Вдруг нам придется сослаться на какую-нибудь статью из этой газеты… черт возьми, какая длинная.

— Если растянуть, она дойдет до окна.

— Нет, — сказал Доулиш.

— Держите этот конец, а другой тяните.

— Замечательно, — воскликнул Доулиш. — Вы должны научить меня. Моим детям это наверняка понравится.

— Надо… идите дальше, тут еще много… взять одну из американских газет.

— Подумать только, как замечательно, — сказал Доулиш. — Откройте дверь, давайте протянем ее по коридору. Возьмите с моего стола воскресный номер «Нью-Йорк таймс». Он самый толстый.

Открыв дверь, я увидел Алису, которая стояла в коридоре с охапкой перфокарт промышленных компаний.

— Не бросайте ваш конец, — заорал Доулиш. — Тут он поднял голову и тоже увидел Алису.

Глава 37

Опорной фигурой называется та, которой отводится особая роль. Она часто становится объектом атаки противника.

Лондон, суббота, 26 октября

Это очень хорошо, что Джин заранее заказала столик в «Ше Соланж» — ресторан был забит. Столы украшали помидорные салаты, куски пирога и вазы с фруктами. Гренад с трудом расправлялся с изысканными французскими блюдами и вытирал лицо салфеткой.

— … с инструментальной коробкой в положении «Страудли», — говорил он. — На всех британских железных дорогах их осталось не больше полудюжины, но мы уже наскучили мисс Джин.

— Что вы, — возразила Джин с не меньшей галантностью. — Очень интересно вас послушать.

Гренад снова промокнул губы, доедая свой палтус.

— Девица утверждала, что она американская гражданка, — сказал он. Джин сделала вид, что не слышит.

— Я вас предупреждал об этом, — сказал я.

— Она утверждала, что вы украли у нее паспорт, и требовала, чтобы ей разрешили позвонить американскому консулу.

— Шумела, да? — спросил я и опустил кусок хлеба в соус, я считал, что в буржуазном французском ресторане это допустимо.

— Она требовала, чтобы я остановил вашу машину и обыскал вас.

— Пустая трата времени, — сказал я.

— В точности мои слова, — усмехнулся Гренад. — Я ей объяснил, что если никакого паспорта вы у нее не воровали, то ничего мы и не найдем. Если же, напротив, ее утверждение верно, то вы ни в коем случае не станете разгуливать с ним в кармане.

— Она удовлетворилась объяснением? — спросил я и вылил остатки вина в свой бокал. — Многие любят ароматный рейнвейн с рыбой, я же предпочитаю настоящее сухое вино.

— Сорт «Пуйи Фюиссе» очень хорош с палтусом, — сказал Гренад. — Удовлетворилась? Нет, ее перекосило от ярости. Она сломала каблук о ногу Альберта.

— Вы бы лучше подставили ей батарею парового отопления, — сказал я. — Где она сейчас?

— Она сказала нам, что хочет уехать в Нью-Йорк, и мы написали письмо в аэрокомпанию «Пан-Америкэн»; если ее задержат в Айлвуде, мы возьмем ее обратно. Больше мы о ней ничего не слышали. Кстати, — тут Гренад стал обшаривать многочисленные карманы своего костюма. Наконец он нашел бумажник, забитый билетами, вырезками, деньгами и письмами, и извлек оттуда фотографию. — Вот это я вынул из кармана вашего друга Валкана. А потом забыл отдать ему обратно.

На фотографии было восемь человек. Один — в форме майора СС, в очках с металлической оправой, он стоял, улыбаясь и заткнув большие пальцы за ремень. Остальные семь были одеты в полосатые пижамы заключенных концлагеря. Эти не улыбались. За спинами людей виднелись два грузовика для перевозки скота и множество железнодорожных путей.

— Мор, — сказал Гренад, постукивая по офицеру СС, — у него несколько вилл в районе Сан-Себастьяна. Говорят, что очень приятный человек.

— Очень, — согласился я.

— Один из полосатых похож на вашего старого друга Валкана, согласны? — спросил Гренад.

— На этих старых грязных фотографиях все люди похожи друг на друга, — сказал я. — Человек справа немного похож на вас. — Гренад улыбнулся, я тоже, но мы оба знали, что ни его, ни меня не надуешь. — Как бы то ни было, я рад, что все обошлось. Кстати, вспомнил, у меня сейчас срочное дело. Почему бы вам вдвоем не посмотреть на поезда, а потом мы вместе попьем чаю.

— Мисс Джин не очень любит смотреть поезда, — сказал Гренад неопровержимую правду.

— Чепуха, — сказала Джин. — Я бы с удовольствием пошла с вами, но мне надо взять пальто на работе. — Я улыбнулся ей, и поскольку на нее смотрел Гренад, она мне ответила тем же.

* * *

Прямо из ресторана я отправился на станцию метро «Лестер-сквер». На ступенях лестницы сидели дети с разукрашенными лицами и били в пустые консервные банки. Каждому прохожему они скучно ныли: «Подайте пенни чучелу». Я купил у них трехпенсовик и позвонил в контору. Номер на Шарлотт-стрит сначала, как и положено, выдал сигнал «линия не работает», а потом автоматически перешел на обыкновенный вызов. Я назвал телефонистке недельный пароль:

— Мне бы хотелось знать счет последних крикетных матчей.

Телефонистка ответила:

— Вы наш подписчик?

— Да, я уже два года ваш подписчик… Мистера Доулиша, пожалуйста.

Телефонистка по небрежности не отключилась, и я услышал, как она говорит Доулишу:

— Он звонит по обычному телефону, не забывайте, пожалуйста.

Я запомнил точное время, чтобы впоследствии сообщить по команде о небрежности телефонистки. Затем послышался голос Доулиша:

— Что-то у вас рано ленч кончился, сейчас всего без четверти три.

— В «Кэприс» теперь телефоны на каждом столике, — сказал я. Наступила тишина. Доулиш пытался понять, то ли я действительно в «Кэприс», то ли посылаю ему какое то сообщение.

— В чем дело? — наконец спросил он.

— Газ и электричество в старой квартире Саманты Стил.

— Зачем?

— Так, предчувствие, — сказал я.

— Поскольку министерство внутренних дел в курсе, думаю, что последствий не предвидится, валяйте. Я позвоню Хэлламу.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

— Посмотрим, что у вас получится, — сказал Доулиш. Он всегда был осторожным человеком.

* * *

Белая машина Саманты марки «альпайн» стояла у дома. Я свернул в ворота и пошел по дорожке, усыпанной мокрыми бурыми листьями. На стене, внутри готического крыльца, висела маленькая табличка «Квартиры 1–5». Напротив кнопки звонка с номером четыре было написано «Стил». В нижней части металлической таблички значилось: «К смотрителю — с бокового входа». Я нажал на звонок четвертой квартиры и подождал, глядя на занавески. Ничто не шелохнулось. Обогнув дом, я подошел к боковой двери, у которой на ящике с пустыми грязными молочными бутылками спала кошка. Я нажал на звонок. К двери вышел краснолицый мужчина в цветастом свитере. Во рту он держал маленькую дешевую манильскую сигару.

— Чем могу помочь?

— Квартира четыре, — сказал я. — Мне нужен ключ.

— Да ну? — сказал он и ухмыльнулся. Потом оперся рукой о дверь и скрестил ноги, неопорная нога лишь притрагивалась носком ботинка к полу. — А кто вы такой? — Он продолжал разглядывать носок своего ботинка.

— Представитель службы аварийного ремонта электросетей. — Я вынул из кармана маленькую красную картонку, на которой был напечатан такой текст «В соответствии с актом Совета по энергетике от 1954 года податель сего имеет право входить в любые помещения, в которые поставляются газ или электричество». Откуда-то изнутри доносилось слабое мычание.

Мужчина в цветастом свитере прочитал мой документик от начала до конца.

— Вы его вверх ногами держите, — сказал я.

— Шутить любите. — Он провел по ребру карточки длинным грязным ногтем и вернул ее мне. — Ключей нет, — сказал он.

— Это не проблема, — сказал я, щелкнув пальцем по пустотелой двери. — Ничего не стоит просверлить дырку в этой коробке. Мне надо, чтобы вы подписали вот здесь, что вас поставили в известность о взломе двери в помещении.

— Ничего я подписывать не буду. — Встав на обе ноги, он уперся плечом в дверь. Дверь начала медленно закрываться.

— Может, вы хотите, чтобы я вошел и отключил электричество в вашем телевизионном дворце? — сказал я и двинулся вперед, упираясь рукой в дверь. Я…

— Ладно, — пробормотал цветастый свитер. Не надо давить. У меня есть ключи от четвертой квартиры. — Он пошел, бормоча, в глубь мрачных авгиевых конюшен своей квартиры. Здесь, в подвале, цвет лица смотрителя был не столь насыщен. В темном углу стояли покрытые паутиной старый телефон, пыльная буфетная полка и коробка из красного дерева с полосатыми табличками «1-я спальня», «2-я спальня», «Столовая», «Кабинет» и «Парадная дверь». Справа находилась комната, слабо освещенная матовым светом домашнего бара, пол был сделан из некрашеных досок, а единственной мебелью являлось пластиковое кресло с коробкой шоколадных конфет на ручке и телевизор с экраном в двадцать один дюйм, который в тот момент под аккомпанемент типичной для английских документальных фильмов музыки вещал: «…сделало его одним из самых красивых мест Шропшира». В проходе, звеня ключами, появился цветастый свитер.

— Нечего тут вынюхивать, — сказал он, — за все заплачено. — Он толкнул меня в спину, и мы прошли по дорожке, а потом по устланной коврами лестнице поднялись к четвертой квартире. Нажав на певучий звонок, он дважды повернул ключ в замке. Войдя в квартиру, я тут же направился на кухню, впрочем, стараясь не обнаружить, что уже бывал здесь раньше. Бросив взгляд на большую современную плиту, я издал глубокий вздох.

— Так я и думал, — произнес я. — У нас с ними и раньше неприятности случались. — Повернувшись к разноцветному свитеру, я продолжал: — Сходите-ка лучше за большим гаечным ключом или лучше я вам свои дам, но вам, пожалуй, стоит сходить за халатом, а то испачкаетесь. Эти плиты выглядят чистенькими, а на самом деле… — я наклонился к нему, — …на днище они кишмя кишат. — Поскольку это произвело на него впечатление, я повторил: — Кишмя кишат. — О съеденном шоколаде он тут же забыл. Я заверил его, что в обязанности смотрителя входит помогать в таких случаях, но он ни за что не соглашался. Сославшись на какое-то неотложное дело, он ушел вниз.

Я принялся за поиски. Я внимательно осмотрел каждую комнату. Мебель на мелкие кусочки я не крушил, но каждую вещь поднял и осторожно опустил. Научного оборудования не было. Женщина совсем недавно была здесь — простыни и полотенца еще хранили запах ее духов. В кухне нашлась свежая консервная банка. В гостиной стояли не совсем завядшие цветы, и вода в вазе еще не успела нагреться. Я заглянул в почтовый ящик на двери. Там лежал маленький желтый запечатанный телеграфный конвертик; телеграмма гласила: «Подтверждаю понедельник. Захвати с собой побольше денег. Джон». Даже если речь шла о ближайшем понедельнике, когда мы намеревались заполучить Семицу, неопределенностей оставалось больше нем достаточно. Телеграмма могла относиться к любому понедельнику, да и Джонов в Берлине были сотни.

Я подошел к заднему окну и посмотрел вниз. Передо мной лежал прекрасный образчик лондонского сада — великолепная бетонная лужайка. Мусорные ящики прятались за шпалерой вьющегося кустарника. Цветастый свитер, стоя на куче песка, подвязывал ветки к решетке, правда, делал это крайне небрежно, поскольку почти все его внимание было приковано к окну, за которым я стоял. Я отпрянул от окна, задев телефон; когда я снова выглянул в садик, смотритель уже исчез. Я сел в единственное удобное кресло. Снаружи фургон с мороженым исполнял перезвон двадцатого века. Предположим, что со времени моего последнего свидания с Самантой Стил здесь никто не был. Что тогда? Краснорожий в цветастом свитере без восторга встретил мой визит в эту квартиру. Пока я в квартире, он наблюдает не за парадным, а за черным ходом. Как бы то ни было, он отрывается от своего телевизора. А потом вдруг снова возвращается в дом.

Идиот. Ну конечно. Я подошел к телефону и, проследив, куда идет провод, добрался до соединительного узла. На деревянном подрозетнике я обнаружил маленькую свежепросверленную дырочку и, когда поднимался на ноги, получил по голове удар нейлоновым чулком (размер 11/12), который предварительно набили мокрым песком. Я знал все эти подробности, поскольку, придя в сознание, обнаружил под собой и рваный чулок, и мокрый песок.

Сначала я увидел хорошо начищенный носок ботинка. Он весьма грубо толкал меня в грудь. Далее я с трудом различил расплывчатые контуры полицейского в шлеме и двоих мужчин в плащах с поясами. Начищенный ботинок сказал:

— Он приходит в себя… кем он представился? — Я не расслышал, что ответил другой голос, но Начищенный Ботинок продолжал: — Ах, вот как… придется тогда ему электрошок сделать.

Я снова закрыл глаза. Это был Кайли, офицер связи Скотланд-Ярда, любитель солдатского юмора. Когда я не пришел к чаю, Джин позвонила Доулишу. Доулиш позвонил в Скотланд-Ярд и попросил их отыскать меня.

Пока я тер ушибленную голову, двое сотрудников специальной службы взломали дверь в квартиру смотрителя. С экрана телевизора ведущий телевикторины задавал свои дурацкие вопросы.

Мне хватило голубого света, чтобы найти посторонний предмет в коробке шоколадных конфет «Блэк Мэджик». Две задние комнаты были оклеены обоями с рисунками автомобилей и гоночных касок, стояла там и кое-какая потрепанная мебель с разноцветными пластмассовыми ручками, валялось грязное белье, три пачки дешевых сигар, две бутылки «Димпл Хэйг» и один липкий стакан, открытая коробка сырного печенья, полфунта маргарина и пакет нарезанного белого хлеба фирмы «Уондерлоуф». Крохотная кухня была практически пустой, если не считать эмалированного таза с грязным бельем и двух больших пакетов мыльного порошка. В мойке среди спитого чая стояли три бутылки из-под темного эля. Сушка использовалась как книжная полка, были там и книги по ферментам.

На полке в буфете стояло чистое эмалированное ведро. Офицер Спецслужбы с начищенными ботинками — он был постарше другого — осторожно снял с полки ведро.

— Понюхайте, — сказал он. — Вот скотина.

Я опустил нос к теплой пенистой массе. На меня пахнуло сильным сладким дрожжевым запахам.

— Похоже на домашнюю пивоварню, — сказал более молодой. — Когда-то я за это многих прищучил — за варку пива без лицензии.

Начищенный Ботинок откликнулся:

— Ну, что за тип, одно пиво да грязное белье.

Тот, что помоложе, ответил на это сальной шуткой про пищеварительный тракт.

Я прошел мимо них к ванной. В розовом неоновом свете ярко блестела белая кафельная плитка. Поверх ванны лежала снятая с петель дверь, которая служила чем-то вроде стола; рядом с импровизированным столом стоял кухонный табурет.

— Скотина, — произнес Начищенный Ботинок. — Какая скотина.

Я окинул взглядом приспособления на столе — тут было все необходимое: темно-коричневая телефонная трубка, какие используют в армии США, маленький конденсатор и провод, заканчивающийся парой зажимов. Из внутреннего дворика шли стандартные телефонные провода, которые можно было присоединить к телефонной трубке и к небольшому магнитофону «Грюндиг» — как для усиления речи, так и для ее записи. Кроме того, на импровизированном столе были лампа, блокнот и четыре шариковых ручки, вставленные в пустую бутылку из-под сливок. Полный самодельный комплект для прослушивания телефонных разговоров.

— Любопытно, что же в запертой комнате, — сказал более молодой сотрудник Спецслужбы. Он снял свою шляпу и положил ее на стул.

Я сказал:

— Мне нужна копия телефонного счета, договор с телефонной компанией и, может быть, что-нибудь еще на ваше усмотрение, — на эту квартиру и на четвертую.

— В подобных случаях мы изучаем весь квартал, — ответил полицейский.

— Отлично, — сказал я.

— У нас в машине есть пластырь, — сказал он. — Вам бы лучше заклеить рану.

— В чем дело, Дейв? — спросил молодой сотрудник Спецслужбы.

— Мне не нравится его голова, — ответил Дейв.

— Мне тоже не нравится, — подтвердил более молодой. Потом они оба насмешливо посмотрели на меня. Наконец молодой человек подошел к запертой двери и уставился на стальной замок. На уровне глаз в свежевыкрашенной черной двери был глазок. Когда Дейв убедился, что с этой стороны в глазок ничего не разглядишь, он сказал молодому: «Так ничего не выйдет», и тот вынул из кармана отвертку.

Ему потребовалось не более двух минут, чтобы оторвать скобы от хилой фанерной двери.

— Домовладельцев, которые сдают такие квартиры, надо сажать, — сказал молодой. Он саданул ногой по двери и вышиб ее. Старший шагнул внутрь, включил свет и присвистнул.

Это было полуподвальное помещение. Дневной свет проникал сюда только через четыре узкие щели в одной из стен. На полу лежал неприбитый дешевый линолеум в крупную черно-белую клетку. Вдоль длинной стены стояла скамейка с двумя лампами и граммофоном. Скамейку покрывал большой красный флаг с белым кругом, в котором помещалась черная свастика. В самом центре свастики был наклеен весьма идеализированный профиль Гитлера; в комнате было несколько книг, включая «Mein Kampf», пара парадных кортиков и коробка с медалями и значками. Среди туристских брошюр валялась реклама: «Гамельн в Нижней Саксонии. Слет эсэсовцев. Организуется Ассоциацией социальной защиты бывших военнослужащих СС. Желающие участвовать должны сообщить свои данные на следующей неделе. Слет будет проходить с шести тридцати вечера в пятницу до половины восьмого утра в понедельник. Комфортабельный отель, питание, посещение ночного клуба и участие в слете: самолетом в обе стороны всего за тридцать фунтов». За патефоном стояли пластинки, выпущенные американской компанией для тех, кто желал слушать речи Гитлера и нацистские оркестры на хорошей технике, даже если не мог себе позволить истратить тридцать фунтов на эсэсовский пикник. На стене висели портреты нацистских лидеров, включая и одного из американских фюреров в сделанной на заказ форме, Вдоль стен стояло еще много армейских стульев и большая чистая доска на пюпитре. На полке лежал обрывок оберточной бумаги с запиской: «Скажи миссис Уилкинсон, что в четверг будет большое сборище. Закажи, пожалуйста, еще одну пинту молока».

— Очень мило, — сказал сотрудник Специальной службы. — Вы что-нибудь подобное ожидали увидеть?

Из соседней комнаты донесся веселый голос теледиктора: «Нет, боюсь что речь идет о письменном столе со специальными отделениями для бумаг, но благодарю вас, мистер Дагдейл из Вулвергемптона, что вы приняли участие в нашей викторине…»

— Он ударил меня со словами: «Получай, жид», — сказал я. Сотрудник Спецслужбы кивнул. Из телевизора послышались звуки фанфар и аккорды электрооргана.

Глава 38

Про игрока, который потратил два хода там, где требуется один, говорят, что он «потерял темп».

Лондон, воскресенье, 27 октября

— Пластырь у тебя на голове прекрасно смотрится, — заметила Джин.

— Квартира под колпаком? — спросил я.

— Полицейский сидит на полицейском, — ответила Джин.

— А белый «альпайн»?

— Не торопись, — сказала Джин. — У полиции достаточно дел и кроме борьбы с преступниками.

— Ты предупредила их, что это не терпит отлагательств?

— Так же, как и воскресная репетиция праздничной церемонии.

— Но если они там наткнутся на что-нибудь, введи это в систему, — сказал я. — Может оказаться важным.

Джин улыбнулась.

— Я не шучу, — сказал я.

— Знаю, — сказала Джин и снова улыбнулась. — Даже самых простых вещей не допросишься. Кайтли говорит, что ты против газетных сообщений, — сказала Джин.

— Кайтли, — подхватил я. — Он обожает газеты. А ведь иногда от них больше вреда, чем пользы, — они могут привлечь внимание к тому, что в противном случае никто и не заметил бы.

— Из этого громкое дело может получиться — нацисты и все остальное, — такие вещи любят, — сказала Джин.

— Иногда ты говоришь, как сотрудник пресс-службы, — сказал я. — Как только я закончу свое дело, они могут залепить свастиками все газеты. Может, это, в конце концов, и поможет.

— Поможет поймать человека, который очулочил тебя по голове?

— «Очулочил» — это очень хорошо сказано, — сказал я.

— Спецслужба привлечет его в соответствии с разделом 6[126].

— Хорошо, — сказал я. — Будет знать, как сдавать комнаты в поднаем.

— Кто он такой? — спросила Джин.

— Понятия не имею. Знаю только, что он не очень разборчив в том, кому сдает свою комнату.

— Что тебе известно о нем? — продолжала настаивать Джин.

— Что он агент Объединенной Арабской Республики и что он носит с собой пружинный нож.

— Откуда знаешь?

— Надо же ему чем-то намазывать маргарин на свои бутерброды, — сказал я.

— Я имею в виду ОАР.

— Догадка, — признался я. — У меня нет сомнений, что Саманта Стил работает на израильскую разведку, в какие бы личные связи с Валканом она ни вступала. Этот тип снизу весьма искусно подслушивал ее телефон в самом удобном месте, из чего я заключаю, что он убежденный антисемит, а может, и агент египетской разведки.

— Ужасное упрощение, — сказала Джин.

— Ты права, — согласился я, — но ничем другим я не располагаю.

— А что насчет неонацистов?

— Я, конечно, не специалист, но что-то не верится, будто эти ребята могут смыться, не забрав своих побрякушек.

— Остроумно, — заметила она. — Может, ты и прав. — И она бросила на меня один из своих редких восхищенных взглядов.

Глава 39

В Бирме и Японии генералом называют фигуру, которая у нас известна как ферзь, а в Китае и Корее гене ралом называют нашего короля.

Берлин, суббота, 2 ноября

Панков — это что-то вроде Хэмпстеда Восточного Берлина, район уютный и буржуазный; собаки ходят в попонках, а дети играют спокойно, без криков. Стены дома 238 были испещрены выбоинами от шрапнели, на широкой каменной лестнице меня встретили запахи Eisbein[127] и жареного лука.

Квартира 20 находилась на верхнем этаже. На маленькой медной бличке готическими буквами было выведено «Борг». Здесь жил экс-генерал вермахта Борг.

Дверь открыла молодая девушка. На ней был короткий передник с оборкой, такие носили в тридцатые годы. Комната, куда меня привели, была богато украшена, но скромно меблирована. Из овальной рамы на меня свирепо, по-тигриному смотрела женщина с гладко зачесанными назад волосами. Под большой фотографией сидел генерал-полковник Эрих Борг, командир танковой группы «Борг».

Генерал Борг был высокий и худой. Он сидел в старинном низком глубоком кресле, — торчащие локти и колени делали его похожим на засушенное насекомое. Он был совершенно седой и очень морщинистый, морщины разбегались в разные стороны от глаз и рта. Под правой рукой он держал блокнот и старинную авторучку. Левой он поднес высокий стакан чая с лимоном ко рту и отхлебнул осторожно глоток почти прозрачной жидкости.

У ног Борга стоял большой поднос с песком, на котором был смоделирован рельеф центральной Бельгии. Цветные деревянные палочки и булавки образовывали аккуратные ряды. Я подошел к подносу с песком и внимательно осмотрел его.

— Четыре пятнадцать пополудни, — сказал я.

— Отлично, — сказал Борг. Девушка внимательно наблюдала за нами.

— Как раз перед тем, как английская артиллерия открыла стрельбу залпами.

— Ты слышишь, Хейди, — сказал Борг и ткнул тростью туда, где был изображен прямоугольник Угумонта. — Кавалерия Нея несется к британским пушкам, пять тысяч всадников и ни грана разума. Они кричат «Vive l'Empereur!» и надеются на случай. Подскакав к орудиям, они не знают, что делать дальше, вы согласны? — Генерал смотрит на меня испытующе. Я говорю:

— Нельзя вывести пушки из строя, если у вас нет костылей, а если нет лошадей и упряжи, то и оттащить их с позиций не удастся.

— Им ума не хватило, — сказал Борг. — Хватило бы гвоздей и молотка.

Я пожал плечами.

— Они могли бы разбить вдребезги деревянные лафеты.

Борг просиял.

— Ты слышишь, Хейди? Деревянные лафеты, это существенно.

— Об этой битве я знаю от артиллериста, — пояснил я.

— Самый надежный способ, — сказал Борг. — Артиллерия играла ключевую роль в битве. Читайте «Войну и мир». Толстой знал это.

— Наполеону тоже следовало бы знать. Он ведь артиллерист.

— Наполеон, — повторил Борг. Он ткнул тростью в ферму Россом, и красный кубик вместе со струйкой песка полетел под буфет. — Идиот, — добавил он, когда император скрылся из виду.

— Я рад, что он оказался идиотом, — сказал я. — Иначе вокзал Ватерлоо был бы в Париже.

— А вам-то что до этого? — спросил Борг.

— Я живу у вокзала Ватерлоо, — ответил я.

Борг стукнул меня тростью по колену. Я отпрянул, чтобы избежать следующего удара Борг холодно улыбнулся. Это был прусский жест дружбы. Девушка сделала для меня сиденье, положив в стопку карту центральной Польши, книгу о средневековом оружии и «Немецкий солдатский календарь» за 1956 год. Я сел.

— Странные вы люди, французы, — сказал Борг.

— Да, — согласился я. Стены мансарды наклонно сходились, большие окна имели треугольную форму. Вдоль окон стояли лоснящиеся от жары растения в горшках. Сквозь запотевшие стекла пыльные крыши выглядели причудливым импрессионистским рисунком.

— Хейди. — Голос генерала был высок и чист.

Его дочь принесла мне маленькую чашечку крепкого кофе. Она понаблюдала за тем, как я отпил глоток, и спросила, не жарко ли мне.

— Нет, — ответил я. По лбу и щекам у меня стекали капельки пота.

Она засмеялась.

— Папа все время мерзнет, — объяснила она.

— Понимаю, — сказал я и снова протер запотевшие очки.

— Что такое? — громко спросил генерал.

— Вы мерзнете, — сказал я.

— Я такой, — подтвердил генерал.

— Какой?

— Старый, — терпеливо ответил он. Девушка похлопала его по плечу, приговаривая:

— Он, конечно, не считает, что ты старый. — Потом обратилась ко мне: — Папа читает по губам; надо смотреть на него, когда с ним говорите.

— Тогда он дурак, — сказал генерал.

Я посмотрел на улицу сквозь запотевшее окно; на противоположной стороне висел транспарант: «Мир должен уметь себя защищать».

Генерал Борг сказал:

— Время похоже на поезд, идущий в одном направлении с твоим по соседней колее; когда ты молод, другой поезд идет почти одновременно с тобой. С возрастом поезд времени идет все быстрее и быстрее, пока вообще не обгоняет тебя, и ты снова видишь зеленые поля.

Я поддакнул.

— Я пытаюсь, — сказал генерал очень медленно, не отрывая от меня внимательных глаз, — я пытаюсь вспомнить вас. Может, мы воевали вместе?

— Да, — согласился я, — правда, я воевал против вас.

— Очень мудро, — сказал генерал, восхищенно глядя на меня.

— Я пришел к вам по поводу вашей коллекции полковых дневников, — сказал я.

Лицо генерала оживилось.

— Вы военный историк. Я так и думал. У нас очень большая коллекция. Вас не интересует кавалерийская форма? Я как раз пишу сейчас статью об этом.

— Нет, мне нужна простая справка. Об одном из подразделений вермахта, которое занималось эвакуацией людей из концлагеря. Я хотел бы уточнить кое-что о личном составе.

— Хейди поможет вам, — сказал генерал. — Это очень простое дело. У нас целая комната архивов отдельных частей. Верно, Хейди?

— Да, папа, — ответила она. — Я там с трудом убираюсь, так она заставлена, — добавила она, уже обращаясь ко мне. Я дал ей листок бумаги с моими вопросами.

— Уверен, что вы справитесь.

Она ушла выполнять просьбу.

Генерал отхлебнул чаю и начал рассказывать о кавалерийской форме XIX века.

— Вы пришли ко мне по совету полковника Стока? — неожиданно спросил он.

— Точно. Он сказал мне, что у вас лучшая коллекция военных документов во всей Германии.

Генерал кивнул.

— Очаровательный человек этот Сток, — сказал генерал. — Он дал мне интереснейшие материалы по истории Красной Армии. Очень добрый человек. Это редкая штука.

Я не знал, что он имеет в виду — исторические материалы или доброту Стока.

— Вы давно здесь живете? — спросил я, просто чтобы прервать наступившее молчание.

— Я родился в этом доме, — сказал генерал. — В нем же и умру. При жизни отца он весь нам принадлежал. А теперь мы хозяева только маленькой квартирки на крыше. Остальная часть дома под правительственным контролем — много людей еще вообще бездомны, что поделаешь, нечего жаловаться.

— А вы никогда не думали о том, чтобы перебраться на Запад? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Моя мать догадалась переехать в Кельн. Это было году в 1931-м, но мы остались.

— Я имею в виду, после войны. Почему вы остались жить в Восточном Берлине после войны?

— Мои старые друзья не могут навещать меня, — сказал он.

Я уж было собрался переформулировать вопрос, но, спокойно улыбнувшись, генерал дал мне понять, что уже ответил на него.

— Вы что-нибудь для Бонна делаете? — спросил я.

— Для этих негодяев — разумеется, нет. — Он стукнул по ручке кресла так, будто его кулак был аукционным молотком. — Первые десять лет после войны я был чересчур нацистом для любого порядочного немца он ни за что не сел бы пить со мной кофе. — Слова «порядочный немец» он произнес с явной иронией. — Я за это время беседовал только с двумя полковниками из Американского института военной истории. Мы вместе прошли все бои от Буга до Волги. И, знаете ли… — Он доверительно наклонился ко мне —…с каждым новым разом я делал все меньше ошибок. Смею вас уверить, еще парочка визитов американских полковников, и я бы взял Сталинград. — Он засмеялся сухим невеселым смехом. — Целые десять лет я был чересчур нацистом для немецких политиков. — Он снова невесело засмеялся, будто уже устал от этой шутки. Возвратилась Хейди с кипой больших коричневых конвертов.

— Вы знакомы с полковником Стоком? — спросила она меня.

— Моя девочка увлечена им, — сказал генерал и на сей раз рассмеялся совершенно искренне.

— Не такой уж плохой выбор, — сказал я, опасаясь, что проявляю неучтивость.

— Совершенно верно, — сказал генерал.

— Вы коллега Олега Алексеевича? — спросила девушка.

— Я его деловой соперник, — ответил я.

Засмеявшись, она положила передо мной большие коричневые конверты, которые содержали новые подробности о Бруме.

Глава 40

Короля нельзя ни захватить, ни снять с доски. Достаточно поставить его в позицию, из которой ему нет выхода.

Берлин, воскресенье, 3 ноября

Берлин стал для меня домом. Комната во «Фрюлинге» была теплая и удобная. Лег я рано, встал поздно, утро текло у меня сквозь пальцы, как серебряный песок. Небо заволокло тучами, стало необычно тепло. Около метро, на противоположной стороне улицы, я купил газеты «Таймс» и «Дейли экспресс» и сел за столик в кафе «Канцлере», откуда мне был виден Курфюрстендам до Гедехтнискирхе. Официантка принесла мне кофейник на две чашки, яйца всмятку, мармелад, хлеб, масло и карлсбадские рогалики.

Движение на Курфюрстендам было большим. Проезжали такси с тустами, громадные трейлеры отправлялись в дальние путешествия, а двухэтажные автобусы совершали короткие.

Как это ни странно, Берлин — один из самых спокойных больших городов в мире, люди улыбались и отпускали грубые шуточки о солдатах, погоде и работе кишечника; а дело в том, что Берлин — единственный город, все еще живущий под управлением оккупационных армий, и уж если здесь не умели бы шутить об иностранных солдатах, то где же еще? Прямо передо мной четыре английские девушки считали свою наличность, решая, позволяет ли их бюджет пообедать в ресторане или же придется ограничиться сарделькой из киоска на Курфюрстендам. За ними сидели две медсестры в привычной серой униформе, которые вызывали в памяти роман «На Западном фронте без перемен». И все вокруг меня ели и пили. Бледнолицый мужчина слева жадно поглощал кофе, пончики и маленькие рюмочки «Штайнхагера» и смотрел вокруг таким тоскливым взглядом, словно в любой момент ожидал отправки в Сибирь.

Я успел в одиночестве дочитать «Таймс» до раздела науки и выпить четыре кофейника кофе. Мужчина, спросивший разрешения сесть за мой столик, был в чистой белой сорочке и шерстяном костюме с лацканами, которые европейские портные считают английскими. Он откашлялся и поправил галстук.

— Если я сяду за один из свободных крайних столов, то наверняка промокну в случае дождя, — проговорил он, как бы извиняясь. Я молча кивнул, но ему, похоже, хотелось поговорить.

— Дождь земле нужен. В городе не понимают, как радуются дождю селяне. — Он улыбнулся и отпил кофе.

— Если вы живете в этом городе, то в село вам попасть очень трудно, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Город немного… замкнутый. Верно?

— Во всех отношениях, — согласился я.

Послышался очень далекий раскат грома, словно мышь пробежала по барабану. Одна из молодых англичанок сказала:

— Если пойдет дождь, о пикнике можно забыть.

Бледнолицый мужчина стряхивал с галстука сахарную пудру от пончика, а немецкие медсестры незаметно снимали под столом обувь.

— В это время года громы всегда приходят с Балтики, — сказал мой сосед по столику. Одна из англичанок предложила подругам:

— Давайте просто посидим в «Мини» и поедим.

— Идет холодный фронт, — пояснил мой сосед. — Зона низкого давления быстро движется и несет с собой дожди. Видите вон ту грозовую тучу? Когда она пройдет, погода наладится. — Снова загремел гром. Сосед кивнул понимающе головой, будто он один владел секретом. Даже не поискав взглядом официантку, он поднял вверх длинный, тщательно ухоженный палец. Она поставила на счете свои инициалы и подала ему бумажку на блюдце, с которого предварительно забрала сахар.

— Гром, — сказал он. — Зловещий звук, не правда ли? — я кивнул. Он продолжал, улыбаясь: — Моя мать любила говорить мне, что это Богу уголь везут. — Медленный раскат грома снова проплыл над городом. Я пил кофе и наблюдал, как он пишет что-то на обратной стороне счета. Потом положил его лицевой стороной вниз на мое блюдце. Карандашное послание было еле видно на паршивой бумаге. Оно гласило: «Я позабочусь обо всем САМ. Идите в ЗООПАРК. Полюбуйтесь КОРОЛЕМ». Последнее слово каждого предложения было трижды подчеркнуто. Послание существовало всего несколько секунд, потому что я тут же опустил на него чашку. Черный кофе разлился по блюдцу, превращая грубые волокна во влажную коричневую массу. Повернув несколько раз чашку, я разорвал этот комок на части.

— Согласитесь, ведь действительно похоже на уголь, — сказал сосед.

— Похоже, — согласился я. Снова зарокотало, на сей раз ближе, и он поднял палец, словно это он вызвал гром, чтобы продемонстрировать мне свою правоту. Когда я встал, он едва заметно кивнул и случайно задел стол позади себя. Если бы он не пытался удержать посуду, то все бы обошлось, но он уронил высокий кофейник. Кофе разлился по столу, раздался крик боли. Я услышал, как любитель поговорить о погоде начал многословно извиняться, а другой мужчина отвечал с отрывистым берлинским акцентом. Пришел автобус № 19, я сел на него и оглянулся на спорящих. Любитель поговорить о погоде кланялся, как марионетка, любитель пончиков стоял, неуклюже оттягивая брюки, от которых шел пар, тем самым стараясь спасти свои нежные бедра. Девушки-англичанки хихикали, одна из сестер искала под столом свою туфлю.

Передо мной возвышался тиргартенский холм, сделанный из бетонных военных заграждений, которые не удалось уничтожить; за холм цеплялись низкие свинцовые грозовые тучи. Я сошел с автобуса и заплатил за вход в зоопарк две марки. Сырой воздух был пропитан мускусным запахом, вокруг безостановочно двигались животные. Я обратил внимание на бизона, который бил копытом в землю, и трубящего слона. Несколько раз выглянуло солнышко, отбросив на светло-коричневую землю тени от деревьев. Некоторые посетители шли к навесам из опасения промокнуть под дождем. Трудно было поверить, что ты находишься в центре города, об этом напоминали только современные бетонные здания, наклонявшиеся над деревьями, чтобы посмотреться в ярко-синие пруды. С приближением дождя ветер стал гонять последние бурые листья по посыпанным гравием дорожкам. Бизон рядом прорычал что-то угрожающее.

Я увидел Валкана, одетого в плотное зеленое полупальто. Он стоял в напряженной позе, опираясь на поручень. Рядом никого не было видно.

— Все в порядке? — спросил Валкан и бросил взгляд мне за спину, словно высматривая лазутчика в кустах.

— Не дрожи, — сказал я. — Все в порядке. — Большой сухой коричневый лист, покружившись в воздухе, опустился на волосы Валкана. Он сбросил его рассерженно, будто это я сыграл с ним злую шутку.

— Вы избавились от хвоста?

Я почувствовал, как на мою щеку упала теплая капля.

— Его засыпали булочками и ошпарили кофе, — сказал я.

Валкан кивнул. Он провел пальцем вокруг губ, как бы решая, стоит ли отрастить бороду. Мы подошли к пруду, около которого стояла табличка «Flusspredhaus»[128]. Трава от сырости запахла острее, на травинках заблестели капельки дождя.

— Начались неприятности, — сказал Валкан. Мы остановились перед спокойной голубой чашей. — На прошлой неделе взяли четверых людей Гелена.

— Кто? — спросил я. Большая дождевая капля упала в воду, на миг увеличилась и вскоре исчезла совсем.

Валкан пожал плечами.

— Не знаю. ШТАЗИ или люди Стока, их взяли представители Восточного блока. Они все на вас сваливают.

— На меня? — Вода вздыбилась, и на поверхности появилась большая блестящая темно-серая голова.

— Они говорят, что вы слишком часто встречаетесь со Стоком, — сказал Валкан. Гиппопотам широко открыл пасть.

— Способные ребята, — сказал я. — Они так любят аплодисменты, что на «бис» показывают задницу, а если аудитория не реагирует, они подают на нее в суд.

Бегемот скрылся под водой с таким шумом, что казалось, рядом промчался поезд метро.

— Двое из арестованных следили за вами, — сказал Валкан.

— Я-то здесь при чем? Я их не просил следить за мной.

Я заметил, как аккуратно одет Джонни — от накрахмаленного белого воротничка до начищенных до блеска оксфордских ботинок, покрытых сейчас тонким слоем пыли. Вдруг на носке его ботинка появился правильный кружок. Блестящая капля расплылась овалом, скатилась по пыльному ботинку на землю и превратилась в серый шарик.

Валкан напряженно смотрел в одну точку. Мне впервые пришло в голову, что он может бояться меня.

— Это не вы сдали их Стоку? — спросил он. — Вы же не способны на такое?

— Не способен? Я только сожалею, что не додумайся до этого.

Валкан нервно улыбнулся и передвинул сигарету во рту, чтобы она не прилипла к сухим губам. Вынув золотую зажигалку, он втянул голову в воротник пальто — словно канарейка, готовящаяся ко сну. Прикурив, он откинул голову назад и затянулся с жадностью наркомана.

— Мне кажется, вы считаете, что людей Гелена жалеть не стоит, — сказал он.

— Ты чертовски прав, — подтвердил я. — Им за это деньги платят, чтобы город знали и рисковали. — Он кивнул в знак согласия, я продолжал: — У моих ребят задача совсем другая — раствориться в их окружении и не обнаруживать себя ни в коем случае, и уж ради этих сосунков подавно. Людям Гелена подавай задания типа ареста советского премьера. Наша же цель — заставить его работать на нас.

Валкан натужно захихикал, но мне показалось, он понял, что я имел в виду.

— Вы знали, что за вами следят? — спросил он.

Рядом заорало какое-то животное. Я застегнул плащ, большая дождевая капля упала на горящий конец сигареты Валкана, сигарета с шипением погасла.

— Послушай, Джонни, — сказал я. — Одно из моих преимуществ в этом деле состоит в том, что я выгляжу немного простовато, но это еще не все — я и действую простовато, я напористый, противный, подозрительный и раздражительный. Я заглядываю под кровати и простукиваю осветительные мачты на предмет тайников. В тот момент, когда тебе покажется, что ты знаешь, кто твои друзья, самое время менять работу.

Закапал дождь, вдалеке глухо пророкотал гром.

— Их продали, — сказал Джонни, — этих парней.

Круги от капель сплетались на воде во все более сложный рисунок.

— Продали или купили, — сказал я, — какая разница?

Бегемот снова показался на поверхности, фыркнул, прищурился и повернулся так, что у наших ног заплескались волны.

— Это люди, — сказал Джонни. — Вот в чем разница. Не куклы, а люди, у которых есть жены, сестры, дети, долги и заботы. И вдруг их лишили возможности видеть своих близких навсегда. Вот в чем разница.

Небольшие участки под деревьями еще оставались пыльно-серыми, а вся остальная земля приобрела от дождя густой коричневый оттенок. Животное снова заорало, из того же здания донесся пронзительный, почти человеческий крик — крик радости или боли, а может, просто кто-то захотел, чтобы его услышали.

— Нельзя так отдаваться личным переживаниям, Джонни, — сказал я мягко. — Я понимаю, как ты себя чувствуешь…

— Он был прекрасный человек, — сказал Джонни. Дождь уже лил так, что в гравии образовались маленькие ручейки, кора деревьев намокла и заблестела — совсем как лицо Джонни.

— Старайся дружить со всеми, Джонни, — сказал я, — и тогда забор из колючей проволоки построят прямо через тебя.

Джонни кивнул, и с его лица слетело несколько капель дождя.

Глава 41

Сильное поле — это хорошо защищенный и недоступный для противника форпост.

Берлин, понедельник, 4 ноября

Немецкие коммерческие банки консервативнее лондонских, но продолжают выплачивать большие проценты. Небольшой банк неподалеку от Курфюрстендам лопнуть не может — во-первых, его поддерживает Банк Англии, а во-вторых, он служит информационным центром для трех британских разведывательных групп. По очевидным причинам каждая из групп пользуется своим собственным кодом. Мое сообщение содержало лишь слова «СОХРАНИТЕ ГОДОВЫЕ ДИВИДЕНДЫ», но для Доулиша оно означало следующее:

«В соответствии с вашими указаниями Бюро Гелена инфильтровано советскими разведывательными группами из Восточного Берлина. Агенты, находящиеся ныне в руках советских властей, имеют список «тактических целей», которым мы снабдили их в прошлом месяце. Есть все основания надеяться, что русские проглотят подсунутые сведения как правдивые».

Я также сумел позвонить из банка Хэлламу на работу. Хэллам ждал моего звонка в министерстве внутренних дел.

— Я из-за вас на ленч опоздал, — сказал Хэллам.

— Очень скверно, — отозвался я. В соответствии с предварительной договоренностью я должен был просто произнести кодовую фразу «Акция неизбежна», что служило сигналом для министерства внутренних дел о моем ожидании перехода в ближайшие четыре часа Его ответ в случае нормального развития событий — «Всеобщее одобрение», но вместо этого он сказал:

— Не кипятитесь, старина, не кипятитесь.

— Что значит «не кипятитесь»? — спросил я. «Не кипятитесь» было альтернативной кодовой фразой, означавшей, что вся операция сворачивается.

— Семицу объявили персоной нон грата, — сказал Хэллам. — Мне запрещено обсуждать это решение.

— Я вам покажу «запрещено»! — сказал я. — Все уже подготовлено.

— Что с документами? — спросил Хэллам.

— Я отдал их Валкану, — сказал я. — Что было не совсем точно, поскольку документы все еще лежали в моем кармане.

— Ну, ладно, все равно изменить уже ничего нельзя. Оставьте их у него. Пусть он делает, что хочет. Мы официально отзываем все решения и договоренности. После ленча я пишу официальную бумагу, которую мы перешлем вашим людям сегодня днем. Что касается наших людей, с этой операцией покончено. Мы выяснили, что другое правительство (он, конечно, имел в виду советское правительство) не знает об этой сделке. Она неофициальна, и мы не хотим с ней иметь ничего общего. Мой личный совет вам, если он, конечно, нужен, — сматывайтесь, и как можно скорее.

— И оставьте Валкана в беде, — сказал я.

— Вы штатный служащий. Валкан — вольнонаемный. За Валкана отвечают ваши работодатели, а не вы. — Хэллам говорил с правительственным апломбом. Наступило молчание. Наконец Хэллам сказал: — Алло, Берлин. Вы все еще на линии?

— Да, — ответил я.

— Вам все понятно, Берлин?

— Мне все понятно, Хэллам.

— Нечего дуться. Это дело официальное. Решение принято на самом верху, я не имею к нему никакого отношения.

— Конечно, не имеете.

— Мы закрываем все места прохода для переданных вам документов, так что если вы предпримете самостоятельную попытку, ни у вас, ни у Валкана ничего не получится. Это решение министра внутренних дел.

— А пошли вы на… Хэллам, — выдал я.

— Что за язык?!

— Мой родной.

— Я сожалею, что вы это так близко к сердцу принимаете. И запомните. Не кипятиться, не кипятиться. Я записал всю нашу беседу на магнитофон.

— Сами вы, Хэллам, не кипятитесь, — сказал я. — После ленча прослушайте внимательно еще раз все, что я вам сказал.

Глава 42

Размен: если один партнер отдает другому свою фигуру за фигуру меньшей ценности соперника, такой размен считается неравноценным.

Берлин, понедельник, 4 ноября

Первое, что бросается в глаза, это знак «ПРОХОДА НЕТ». Он находится на углу Фридрихштрассе, а за ним уже все остальное. Посередине дороги стоит небольшой белый домик, на крыше которого крупными буквами написано «КОНТРОЛЬНО-ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ АРМИИ США». Над домом развевается звездно-полосатый флаг, а вокруг всегда полно оливково-белых «таунусов» и джипов. Поблизости стоят западногерманские полицейские в длинных серых плащах и кепочках а-ля африканский корпус, а внутри домика двое молодых розоволицых американских солдат в накрахмаленных рубашках цвета хаки что-то пишут в большую тетрадь и время от времени говорят по телефону. Вокруг много объявлений самое большое гласит «Вы покидаете американский сектор», то же самое повторено по-французски и по-английски. За домиком по ступеням лестницы, ведущей в никуда, взбираются старые дамы-журналистки — очень похожие на королевскую ложу около эшафота.

Сама Стена выглядит неопрятной и непрочной, кажется, свались со ступеней одна из пожилых дам, и все строение окажется на Потсдамерплац. С западной стороны около стены дежурит западногерманский полицейский, он время от времени поднимает шлагбаум, пропуская машины. С восточной стороны поперек дороги, закрывая три четверти ее ширины, лежат три бетонных барьера. Поскольку отверстия для проезда оставлены в разных местах, машинам приходится лавировать между барьерами на очень малой скорости. Это и пришлось сделать катафалку, когда с него сгрузили гроб.

Чтобы нести гроб, срочно собрали шестерых служащих в униформе. Среди них были дорожные обычные и военные полицейские, а также солдаты, они с трудом несли тяжелый груз, помахивая для равновесия своими фуражками и пилотками. Полицейский спереди поскользнулся и чуть не упал, пожилой унтер-офицер начал по-армейски отсчитывать ритм. Они положили гроб на дощатый настил, лежащий на втором барьере. Полицейский, который перед этим чуть не упал, вытер внутреннюю поверхность своей пилотки и, чтобы не смотреть на других, стал поправлять кокарду.

Дело выглядело так, будто ГДР выбрала для этого скорбного дела представителей всех своих служб — они стояли, отряхивая пыль с плеч своих синих, зеленых или серых униформ. Подо мной на американской стороне барьера стояло тридцать мужчин, одетых в легкие плащи цвета хаки. У ног каждого лежал кожаный футляр странной формы. Там были футляры для флейт и кларнетов, французских рожков, тромбонов, скрипок и корнетов. Малые барабаны помещались в мягких черных вельветовых сумках. Среди мужчин стояли две женщины в тех же самых плащах, но в белых шерстяных чулках. С того места, где они находились, им было видно далеко не все.

— Там чего-то происходит, — сказала одна из них.

— Похоже, похоронная процессия.

— Ничего себе!

Двое музыкантов открыли футляры, заглянули внутрь и снова закрыли их. Контрабасист постучал по корпусу своего инструмента и сказал:

Черт, никогда бы не подумал, что мне придется нести эту игрушку, когда окажусь среди коммунистов.

— В твоих руках его убойная сила не уступает танку, — отозвался флейтист и, вынув флейту из футляра, сыграл пассаж. В тишине, вызванной суетой у гроба, эта музыка была единственным здравым деянием на добрую сотню метров в каждом направлении, не успели утихнуть последние отзвуки, как заорал американский военный полицейский:

— Вы что, хотите, чтобы вас смыло водяной пушкой? Уберите эту штуковину, пока они не догадались, что это телескоп.

— Я же говорил тебе, не направляй ее на людей, — сказал скрипач, чтобы как-то разрядить обстановку.

— Она же на предохранителе, — ответил флейтист.

— А вот и он, — сказал кто-то.

Гроб снова поставили на длинный черный катафалк, напоминавший времена Аль Капоне, особенно со Стоком на подножке. Сток был одет в форму капрала, видимо, не хотел привлекать внимание газетчиков, которые через границу, от контрольно-пропускного пункта «Чарли», наблюдали за происходящим у пропускного пункта «Фридрихштрассе».

У гроба стояло два венка; это были еловые ветки, переплетенные цветами и широкими шелковыми лентами с надписями «От старых друзей» и датой. Водитель вел машину очень медленно, время от времени кивая Стоку. Катафалк снова остановился, водитель вытащил карту и пристроил ее на рулевом колесе. На ничейной земле два человека в катафалке изучали карту и решали, куда податься.

Сток что-то энергично говорил водителю, видимо, солдату Советской Армии, а тот в ответ послушно кивал. Боковые стекла катафалка и большой гроб, выбранный, чтобы Семица мог там размять члены, были украшены сложным пальмовым узором. Катафалк снова медленно поехал, впереди шел гэдээровский полицейский, размахивая документами, словно королевским вымпелом. Восточногерманские солдаты, стоявшие неподалеку у клумб, рассмеялись какой-то шутке и, одернув кителя, ушли. Над головой вдоль стены летел американский вертолет; заметив катафалк, он начал кружить над ним. Катафалк пересек границу. Один из американских солдат вышел из застекленной будки отдать рапорт капитану, только что подъехавшему на «таунусе» с мигалкой и надписью «Военная полиция».

Солдат махнул рукой, разрешая катафалку проехать, и западный шлагбаум взмыл вверх, капитан наклонился и прокричал мне в чрево будки:

— Поехали, парень.

Я отвернулся от окна, бросив последний взгляд на Стока. Он ухмыльнулся и поднял вверх сжатый кулак — приветствие рабочего рабочему через последнюю границу мира. Я тоже ухмыльнулся и ответил тем же приветствием.

— Поехали, — повторил капитан.

Я спустился по старой дребезжащей лестнице и нырнул в «таунус». Катафалк был уже далеко впереди у канала. Капитан нажал на газ и включил сирену. Ее печальный вой расталкивал машины на обочины.

— Это вам не военный парад в день святого Патрика, — раздраженно заметил я капитану. — Отключите эту чертову игрушку. Вас что, не предупредили о секретности задания? — Предупредили.

— Тогда зачем эти карнавальные штучки?

Он отключил сирену, и она, вздохнув, замолкла.

— Так-то лучше, — сказал я.

— Это твои похороны, приятель, — сказал офицер. Он замолчал, катафалк мы догнали в Тиргартене, здесь он уже не привлекал к себе никакого внимания.

Джонни ждал меня по условленному адресу в Виттенау. «Виттенау», — подумал я; для берлинца это слово было намертво связано с сумасшедшим домом в этом районе. Машина остановилась на невзрачной улице.

Возможно, раньше здесь была фабрика или склад, а теперь помещался гараж. Деревянные двойные ворота были достаточно большими, чтобы через них проехал грузовик… или катафалк. В глубине стоял массивный верстак с тисками и несколькими заржавевшими инструментами, оставленными предыдущим хозяином. Когда я открыл одну половину ворот, тонкий сноп света, словно ковровая дорожка, пролег между мной и Валканом, склонившимся над верстаком. Единственная голая электрическая лампочка, практически не видимая при дневном свете, в темноте становилась очень заметной. Закрывая засовы, я обратил внимание на то, как легко входили они в смазанные пазы. Под ногами лежала жирная грязь, как в любой ремонтной мастерской пахло мазутом и разлитым бензином.

Лампочка висела прямо над головой Валкана, поэтому глазницы его зияли темнотой, а под носом легла похожая на усы тень. Он взял в рот сигарету.

Внимательно посмотрев на меня, Джонни вынул изо рта неприкуренную сигарету.

— Дозвонились до Лондона? — спросил он.

— Все в порядке, лучше некуда.

— Что они сказали?

— Они сказали «Всеобщее одобрение», кодовую фразу. А чего еще ты ожидал?

— Ничего, просто проверяю, — сказал Джонни.

Я укоризненно посмотрел на него.

— Джонни, может, ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?

— Нет. Честно. Просто проверяю. Вы достали документы на имя Брума?

— Да.

— Ошибок нет?

— Отстань, — сказал я. — Документы у меня.

Джонни кивнул и пригладил волосы, потом медленно прикурил сигарету от дорогой зажигалки. Он начал пересказывать себе план, чтобы убедиться, что ничего не забыл.

— Сначала они едут в морг. Там его перенесут в грузовик. На это уйдет по крайней мере еще сорок минут. — Мы обсуждали этот план уже дюжину раз. Я кивнул. Мы молча курили, пока Джонни не бросил свой окурок на пол и не затушил его тщательно каблуком. Вокруг его ног образовался прямоугольник раздавленных сигаретных окурков, похожих на конфетти. Над головой прострекотал низко летящий вертолет наблюдавший за движением катафалка от контрольно-пропускного пункта «Чарли» до западноберлинского морга.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я рассмотрел содержимое гаража. Там валялся полуразобранный автомобильный двигатель с оторванными трубками и проводами. Одна головка цилиндра была сдвинута и висела неприкаянно на болтах. За двигателем лежала кипа лысых покрышек и мятых канистр. Валкан то и дело смотрел на часы, наконец, чтобы ему ничего не мешало, он заткнул манжету рубашки за золотой ободок. Время от времени горестно вздыхая, он подходил к двигателю и пинал его носком своего дорогого ботинка.

— Там похороны, — сказал он. Я вопросительно посмотрел на него. — Вот что их задерживает в морге — настоящие похороны.

Я взглянул на часы и сказал:

— Никакой задержки нет. У них еще пять минут до условленного времени.

Мы стояли в тусклом свете единственной лампочки, вдруг Джонни сказал:

— Когда-то на соседней улице я сидел в тюрьме.

Я предложил ему сигарету «Галуаз», прикурил сам, дал прикурить ему и только после первой глубокой затяжки спросил:

— Когда это было?

— Весной 1943-го, — ответил Валкан.

— За что?

Джонни ухмыльнулся и, помогая себе сигаретой, перечислил:

— Я был коммунист и еврей-католик, дезертировавший из армии.

— И все? — спросил я.

Валкан криво улыбнулся.

— Уверяю вас, это было несладко. В 1943-м и героям было есть нечего, а уж заключенным… — Он затянулся сигаретным дымом, и гараж наполнился резким ароматом французского табака, он снова затянулся и застыл, как бы перенесясь в тюрьму тех лет.

Потерев два пальца левой руки, он сунул их под мышку, — так бывает, когда ударишь по пальцам молотком, хочется навсегда спрятать их в темном теплом месте и никогда не вытаскивать на свет божий.

— Места заключения, — вдруг неожиданно произнес он. — Места ненависти. — Его твердый голос, казалось, принадлежал другому человеку, из иного места и иного времени. — Там все просто. После первого ареста меня жестоко избили. — Он сделал рукой резкое, как бы вращательное движение и сунул ее мне под нос: два пальца были изуродованы. — Меня эти избиения не особенно донимали. Арестовали меня французы, которые очень хотели продемонстрировать своим немецким хозяевам, что кое-чему у них научились. Хуже этих французов никого не встречал — настоящие садисты, я не преувеличиваю, в строгом медицинском значении этого слова. Они избивали меня ради собственного сексуального удовольствия, я участвовал в их сексуальных утехах самим фактом своего избиения… вы понимаете?

— Понимаю, — сказал я.

— Мерзко, — сказал он и попытался смахнуть табачную крошку с губы, но не сумев, смачно сплюнул. Я подождал, не зная, продолжит ли он рассказ; пару минут казалось, что нет. Наконец он сказал:

— Но для меня в этом сложностей не было. Я мог понять, почему француз ненавидит немца. — Он снова замолчал, и я догадался, что он продолжает беседу молча. — Французские тюремщики были хуже, поскольку они… — Он еще раз замолк, думая о чем-то далеком и давнем. — Но когда со мной впервые жестоко обошелся немец — я имею в виду не толкнул или ударил, а умышленно и систематически истязал, — я… Это выбило меня из колеи. Вот почему коммунисты почти всегда раскалывались последними, они сохранили верность «своим», они четко знали границы того, что ненавидели.

— Большинство предрассудков направлено против групп, которые легко идентифицировать, — сказал я. — Не случайно, что меньшинства страдают только в том случае, когда у предрассудка достаточно времени, чтобы развить способность идентификации. У мексиканцев не возникает проблем в Нью-Йорке; проблемы они встречают на границе между Мексикой и США. Пакистанцев встречают как почетных гостей в американском Бирмингеме, штат Алабама. А вот в английском Бирмингеме они сталкиваются с предрассудками.

— Именно, — сказал Джонни. — После войны у коммунистов были наилучшие шансы для восстановления своей силы. Они всегда знали, что силы реакции (читай некоммунисты) — свиньи, так что их ничем удивить было нельзя. Евреи тоже были знакомы с антисемитизмом уже в течение нескольких столетий. Так что с неразрешимой загадкой сталкивались только те, кто страдал от своих — французы, которых пытали Другие французы, итальянские партизаны, которых преследовали итальянские фашисты. Вот с чем мы столкнулись. У меня больше общего с немцами, чем с любой другой нацией в мире. Я живу среди них, понимаю их так, как никогда не буду понимать вас, даже если нас сейчас скуют цепью до конца моих дней. Но я не могу войти в комнату к немцам, не подумав, нет ли среди них того, кто пытал меня? Нет ли там убийцы моих друзей? Нет ли там человека, который стоял под дверью, когда я кричал под пытками, забыв обо всем на свете? Нет ли там дочери, сестры или матери такого человека? И уж таковы особенности человеческого мышления, что чаще всего я отвечал себе утвердительно. — Он снова зло сплюнул. Потом вдруг без связи предыдущим выпалил: — А ведь они могут и подлянку сделать.

— Могут, — согласился я.

— У вас есть пистолет или нож?

— Я не думаю, что они решатся на такую подлянку, — сказал я.

— У вас есть пистолет, нож или смазка?

— Смазка есть, — сказал я. — Двести долларов однодолларовыми бумажками.

— Американцы, — произнес Джонни и подошел к старому двигателю. — Вам надо было предупредить американцев.

— А как же мы переправили его через контрольный пункт «Чарли»? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он раздраженно и пнул ногой окурки под своими ногами, которые отлетели в дальний конец гаража.

Отвернувшись от меня, он стал копаться в старом хламе, валявшемся на верстаке. Он стучал по проржавевшим свечам и сжимал в руке пружины клапаноа На краю верстака лежала толстая овальная доска. Из нее торчало двенадцать сверл разных размеров. Джонни принялся набрасывать пружины на сверла. На доске красовался фирменный знак «Шмидты из Золингена — лучшие сверла в мире».

Он прибыл вовремя; за рулем был все тот же советский военный водитель, но машина была другая — черный закрытый грузовик. Водитель постучал в ворота, но старые дверные доски так рассохлись, что мы и сами видели, как машина подошла к воротам задним ходом. Джонни двигался быстро. Ворота распахнулись, машина въехала в гараж, остановившись впритык к верстаку. Нам удалось втроем стащить громадный гроб с машины, мы с Джонни схватили его с двух сторон спереди, а русский, упершись спиной в кабину, выталкивал его ногами. Не очень почтительно, зато быстро и эффективно. Как только гроб водрузили на верстак, русский вернулся в машину и вскоре появился с двумя большими венками, которые я видел на катафалке. Там было много лилий и хризантем, перепоясанных красной лентой со словами «Letzle grusse»[129], выведенными готическим шрифтом.

— Забери их обратно, — сказал Джонни молодому русскому.

Русский ответил, что не может, завязался спор.

Русский сказал, что пытался оставить венки в морге, но там их тоже не взяли, а везти их обратно через контрольно-пропускной пункт «Чарли» он не может, слишком уж это подозрительно. Джонни бегло говорил по-русски, но это ему не помогло: мальчишка ни за что не хотел увозить с собой венки. Чем сильнее ругался Джонни, тем чаще русский пожимал плечами. Наконец Джонни отвернулся, а русский вскочил на водительское место и громко хлопнул дверцей. Я открыл ворота, он дал газ, и машина покатила к границе.

Когда я снова вошел в гараж, Джонни уже залез на верстак и большой ржавой отверткой торопливо отковыривал деревянные пробки, прикрывающие шурупы. Он был так поглощен этим занятием, что минут пять не замечал, как я молча стою в стороне и даже не пытаюсь ему помочь.

— Возьми все необходимое в моем портфеле, — сказал он. Портфелей было два. В одном лежал акушерский набор с кислородной подушкой, а в другой Джонни положил бутылку виски «Гленливет», грелку с песком, которая держит тепло часами, свитер из грубой шерсти, нюхательную соль, шприц, четыре ампулы межимида, четыре пузырька аминофилина и темную бутылочку, в которой, как я догадался, был никетамид — стимулятор кровотока, зеркальце для проверки дыхания, короткий деревянный стетоскоп, термометр, точечный фонарик, пригодный для исследования зрачков, и косметический карандаш.

— Ничего не забыл, — сказал я. Серьезный ты человек, Джонни.

— Да, — согласился Валкан. Пальто он не снял, пот лил с него ручьями. Иногда он задевал головой лампочку, и тени начинали метаться по гаражу, лицо его лоснилось от пота, как совсем недавно от дождя.

— Остался последний, — сказал он.

— Как в последнем акте «Ромео и Джульетты», — сказал я. Валкан пробормотал «Да», но я сильно сомневаюсь, что он вообще слышал меня.

— Помогите мне, — сказал он и начал сдвигать тяжелую крышку гроба. Ее, должно быть, из свинца сделали, такая она была тяжелая, сначала мне даже показалось, что он не все винты открутил, но вот наконец она сдвинулась.

— Осторожно, — закричал Джонни, и крышка упала на верстак, едва но отдавив нам пальцы ног. Удар был такой силы, что верстак закачался. Сначала тень от крышки мешала ясно увидеть содержимое гроба, но когда крышка съехала на пол, у Валкана исчезли последние надежды.

«Шесть оснований для присутствия Германской Демократической Республики на Западе». Их там были сотни, листовок, заполнивших гроб доверху. Последняя шутка Стока. Я спустился на пол.

— Кажется, грелка тебе не потребуется, — сказал я Валкану. На какую-то долю секунды мышцы его лица сложились в улыбку, но это только на долю секунды.

— Они не могут, — сказал он. — Не смеют, они обещали, ваше правительство должно предпринять официальные шаги. — Видимо, я снова ухмыльнулся, потому что Валкан совсем потерял голову.

Он смотрел на свои растопыренные пальцы, словно изучал невидимые карты.

— Вы со Стоком, — произнес он, сглатывая слюну, — сговорились.

— Он со мной не советовался, — сказал я. Валкан все еще стоял на верстаке, возвышаясь надо мной.

— Но вы даже не удивились, — закричал Валкан.

— А я нисколечко и не удивлен, — сказал я. — Советский мальчишка даже не подождал подписи. Не говоря уже о сорока тысячах фунтов. Я никогда не верил в эту сделку, но окончательно убедился наблюдая за поведением солдатика. Пора спускаться на землю, Джонни. Добрых колдунов на свете нет. Люди ничего не отдают бесплатно. Что от этого мог выиграть Сток?

— Тогда зачем ему все эти хлопоты? — сказал Джонни. Он наклонился и порылся в листовках, словно надеясь обнаружить под ними Семицу.

— Он арестовал четверых агентов Гелена, верно?

— Пятерых, — поправил меня Джонни. — Сегодня утром стало известно еще об одном.

— Значит, пятерых, — сказал я. — А ты получишь немного дополнительных денег и компенсацию, Лондон прочитает твой отчет и похвалит за хорошее поведение.

— А тебе, ублюдок, зачем это надо?

— У меня свои методы, Уотсон, — сказал я. — Я организовал весь этот берлинский спектакль, а ты пять раз попал в молоко. Вы с девчонкой думали, что заключили хорошую сделку, верно? Но ваша главная ошибка состояла в том, что вы пытались и меня использовать в своих целях. Документы… — Взяв пару листовок из гроба, я пустил их летать по гаражу. — Вот твои документы, они, конечно, не на имя Брума, но зато в них все слова написаны правильно.

— Ты… — выдавил из себя Валкан и попытался ударить меня со скамьи ногой по голове. Я отпрянул.

— Я скажу тебе, Джонни, в чем твоя основная проблема, — начал я с безопасного расстояния. — Ты стал профессиональным притворщиком. Ты так успешно притворяешься, что уже сам забыл, кем являешься на самом деле. Ты так хорошо освоил различные жаргоны, что уже не помнишь, на чьей ты стороне. Каждый раз, пересекая границу пространственную, ты пересекаешь и временную. Возможно, тебе это нравится. О'кей. Будь Waldganger[130], но только не жди, что я буду оплачивать твои расходы. Оставайся вольным художником, но тогда не рассчитывай на регулярную зарплату. Если бы у тебя хватило ума, то ты играл бы сейчас со мной. Ребята Стока не захотят теперь иметь с тобой никаких дел, для Гелена ты умер…

— Твоими стараниями, — заорал Валкан. — Ты все испортил у Гелена.

— Для Гелена ты умер, — продолжал я. — И если ты будешь дурить и со мной, то в мире не осталось мест, где тебе дадут хоть какую-нибудь работу. Ты труп, Джонни. Хотя и не знаешь об этом. Ты труп, но денег на похороны у тебя нет. Пора поумнеть!

Наступила долгая тишина, было слышно только, как Джонни стучал ногой по клапанам.

— Я всегда возвращаю полученное, — заявил Джонни угрожающе. — А особенно хорошие советы. — Он засунул руку в карман, я заметил, как дрожат его пальцы, когда он вынул оттуда маленький маузер. — Я планировал эту операцию в течение пятнадцати лет и предусмотрел все неожиданности, включая и неприбытие Семицы. Это печально, но оставшейся части операции не остановит, причем совершенно неважно, будешь ты мне мешать или нет, потому что на этот раз забор из колючей проволоки проведут через тебя. — Он отвел боек, чтобы у меня не возникало сомнений в серьезности его намерений. Мы теперь оба знали, что оружие заряжено и готово к бою.

— Мы с девчонкой совершили сделку, — продолжал Валкан. — Ее интересы дополняли мои, конфликта между нами не было. Ее часть сделки прогорела, увы, но я сдаваться не собираюсь. Мне надо четыре дня, и если ты не будешь пасть разевать, то я все успею. Чтобы держать тебя взаперти, мне надо восемьдесят фунтов в день, так что, как видишь, скупиться я не собираюсь — за сто фунтов тебя любой убьет.

— Послушай, Джонни, — сказал я как можно добродушнее, — отпусти меня. Я могу вернуть тебе твою фотографию в тюремной робе с Мором.

— Лживый ублюдок, — сказал Джонни.

— Может, тебе документы нужны?

Джонни ответил тихо:

— Если у тебя их нет, я тебя убью, и ты это знаешь.

Что он сможет за четыре дня? Зная Валкана, я мог рискнуть и сделать догадку.

— Ты сможешь за четыре дня раздобыть денег и смыться? — спросил я.

— Я уже говорил тебе, что готовился к этому пятнадцать лет. Я давно подал иск. У меня три адвоката и свидетель. Я… — Он улыбнулся. — …я слишком много болтаю, — закончил он.

Я начал понимать, что он имеет в виду, но тут же поймал себя на мысли о том, как бы эта догадка не оказалась последней в моей жизни.

— Твой свидетель — Мор, — сказал я. — Ты встретился с ним в Анди и сообщил ему, что Саманта — агент Шинбета[131] и что она охотится за ним, военные преступления не забыты. Ты сказал ему, что можешь нейтрализовать ее, если он в течение нескольких дней сделает то, что ты ему прикажешь. Брум умер на глазах Мора. Мор необходим для…

— Заткни свою поганую пасть, — сказал Валкан. — Ты прав, паскуда, я Waldganger. — Он сделал несколько шагов по верстаку, его потное лицо поблескивало в свете лампочки. Ноги в шикарных ботинках он переставлял медленно, стараясь не наступить на торчащие сверла, ржавые болты, гайки, разъемы и провода.

Он то и дело сжимал и разжимал руку вокруг рукояти маузера, я видел его на стрельбище; я знал, что он всадит в меня все восемь пуль без промаха еще до того, как я приближусь к воротам. Казалось, он шел по верстаку час, на самом деле — секунд сорок пять. Вот она, теория относительности, подумал я.

— Давай, — сказал Валкан.

Большой конверт с документами лежал у меня в кармане плаща. На нем был тисненый герб, а в углу маленькие печатные буквы — «министерство внутренних дел». На оборотной стороне находилась белая наклейка с текстом о том, что в целях военной экономии конверты надо по возможности использовать многократно. Я приблизился к верстаку и протянул конверт Валкану, он взял его левой рукой за уголок.

— Без глупостей, — сказал он самым дружелюбным тоном. — Я не хочу никаких осложнений. А уж твоей смерти и подавно. — Я кивнул. — Ты мне нравишься, — добавил он.

— Это придает всему делу новую окраску, — сказал я.

Конверт был обвязан резинкой, так что открыть его можно было только двумя руками. Валкан держал палец правой руки на спусковом крючке, другими прихватил угол конверта, а левой рукой принялся снимать резинку. Момент был решающий — ему требовалось несколько секунд, чтобы двумя руками снять резинку и вытащить документы. А чем дольше я стою рядом, тем больше риск, что Валкан снова отгонит меня прочь на безопасное расстояние.

Колено Валкана находилось на уровне моей головы. Я тщательно примерился. Под коленом есть небольшое углубление, где нерв проходит рядом с костью. Резкий удар в это место парализует ногу.

— Ты же все выронил, — закричал я панически.

Джонни схватил низ конверта, а я ударом руки отбил документы и маузер подальше от своего черепа. Потом саданул его по ноге. Не очень точно. В голове у меня загудело — острый край обоймы маузера обрушился на мой висок. Я начал падать. Теряя от боли сознание и почти ослепнув от кровавых мальчиков в глазах, я еще раз заехал ему по ноге.

Тут я почувствовал, что он падает. Он рухнул как подрубленное дерево, бумаги, кружась, опускались на пол. За звуком упавшего на верстак тела послышалось дребезжание металлической рухляди. Страховое свидетельство, словно семя-крылатка, упало в открытую банку машинного масла.

— Я повредил спину, — произнес он испуганно, но тренированная рука крепко сжимала маузер. Нарезное дуло колебалось, как острие карандаша приготовившегося писать чиновника. Я ждал выстрела.

— Я повредил спину, — сказал он снова.

Я двинулся было к нему, но мушка опять закружилась, и я застыл на месте. Передо мной лежал старый человек, пытающийся носить маску человека молодого и беззаботного. Он очень медленно опустил с верстака одну ногу. Голос его звучал с едва заметным рокотанием: — Es irrt der Mensch, so lang er streb[132].

Я наблюдал за ним с тем гипнотическим ужасом, с которым наблюдают за ядовитыми насекомыми, но между мной и Джонни не было стеклянной витрины. Наконец он встал на ноги, лицо его исказилось от боли. Он двинулся вдоль верстака мне навстречу. Я попятился. Он ступал неуклюже, будто ватными ногами, лицо дергалось, но маузер неотрывно смотрел на меня. Нога его опустилась в большую банку с маслом. Валкан бросил взгляд вниз. Самое время прыгнуть на меня.

— Я испортил костюм, — сказал он. Масло расплескалось вокруг ноги, а роскошный ботинок издавал в банке хлюпающие звуки. Одной рукой Валкан опирался на верстак, а другой целился мне в живот. — Мой костюм, — повторил он и тихо засмеялся широко открытым ртом, так смеются идиоты и дети, смех его постепенно перешел в бульканье.

Лампочка светила прямо в глаза, поэтому я не сразу заметил, что изо рта у него течет кровь. Струйка была розоватой и пенистой. Он покачнулся, а затем грохнулся на каменный пол, опрокинутая банка масла покатилась по гаражу, со стуком задевая за железки, пока, наконец, не упала в яму. Джонни лежал ничком на залитом бензином полу. Тело его дернулось и выгнулось, будто его ошпарили кипятком, потом он трижды хлопнул ладонью по полу, хлопки напоминали чем-то пистолетные выстрелы. Вдруг он обмяк и затих. К спине его на уровне лопаток прилепилась толстая полированная овальная доска, на которую он упал. «Шмидты из Золингена — лучшие сверла в мире». Весь набор этих сверл теперь глубоко сидел в его мертвом теле.

Это было так на него похоже. Маленький Фауст, искатель спасения через борьбу, художник Strum und Drang'a[133], имевший двух требовательных хозяев и пытавшийся умереть со словами Гете на устах, он с ними бы и умер, если бы его не отвлекли мысли об испорченном костюме. Я думал, кем была для него Саманта — Гретхен или Еленой. Моя роль сомнений не вызывала.

Я сложил листовки Стока кучей около двери и, застегнув плащ на все пуговицы, уложил тело Валкана в обитый мягким сатином гроб. Смерть сделала Валкана меньше, я едва узнавал мужчину с четырехдюймовым шрамом на лодыжке. Взяв из аптечки жирный карандаш, я написал на лбу Валкана: «1 гр. Na Am». Бросив взгляд на часы, приписал ниже на загорелой коже «18. 15». Все, что увеличит замешательство, когда откроют эту коробку, мне на пользу.

Я успел завернуть только четыре шурупа, когда услышал шум подъезжающего грузовика. В гараже, как мне казалось, пахло кровью, поэтому, чтобы успокоить себя, я вылил на пол немного бензина и спрятал испачканный кровью плащ.

Я открыл ворота настежь. На улице уже стемнело, шел снег. Они въехали. Я помог водителю открыть задний борт грузовика. В дверях появилась фигура человека с автоматом марки «стен» в руках, фигура в старом кожаном пальто, которое приятно пузырилось в нужных местах.

— Не дури, Сам, — сказал я. — Даже для троих погрузить эту штуковину — задача почти непосильная. Опусти автомат.

Она автомат не опустила.

— Где Джонни? — спросила она.

— Опусти автомат, Саманта. Если бы ты знала, как часто происходят несчастные случаи с этими допотопными автоматами, ты бы так себя не вела. Неужели тебя ничему в Хайфе не учили?

Она улыбнулась, поставила автомат на предохранитель и опустила дуло.

— Джонни знает, что вы здесь?

— Конечно, знает, — сказал я. — Это его пьеса, но ты своего в ней никогда не получишь.

— Может, и не получу, — сказала она, подойдя ко мне почти вплотную, — но в этой проклятой стране у меня есть кое-какие интересы, так что я попытаюсь. — Она помолчала. — Мы уже знаем, что бывает, когда даже и не пытаешься — шесть миллионов наших соотечественников погибли тихо и покорно, поэтому отныне евреи будут пытаться. Возможно, я далеко не продвинусь, но этот парнишка… — она ткнула красным ногтем в сторону водителя, — …пойдет по моим стопам, а за ним много других.

— Ладно, — сказал я. Она была права. Иногда совершенно неважно, каковы шансы и есть ли они вообще.

— Много других, — повторила она.

Я кивнул.

Кожаное пальто военного покроя шло ей. Оно хорошо сочеталось с ее мальчишески вызывающим поведением и автоматом. Она оперлась локтем о грузовик и встала, игриво изогнув руку, будто держала не автомат, а фотоштатив.

— Почему вы мне не сказали, что связаны с этим делом?

— Как? По вашему телефону? — отпарировал я.

— Я видела сообщение в газетах. Мы были беспечны.

— Вот вы как это называете?

— Человек, живший внизу, видимо, и квартиру мою взломал.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил я.

— Хайфа считает, что это сделали ваши люди.

Я пожал плечами и сделал знак пальцами, который у всех народов обозначает деньги.

— Какая часть из них в немецких марках? — спросил я.

— Все, — сказала она, — все в немецких марках.

— Хорошо, — сказал я. — Нам надо заплатить людям в морге за помощь. — Она все еще была настороже.

— Я дал ему один грамм амитала натрия. — Я махнул рукой в сторону гроба и медицинской сумки Валкана. — Он спокойно спит, кислородом мы не пользовались, но Джонни сказал, чтобы вы взяли с собой эту сумку и средства купирования. Дозу и время я написал прямо на лбу, так что если вы забудете предупредить других, с ним ничего не случится.

Она кивнула, опустила дуло автомата и попыталась сдвинуть гроб.

— Он не придет в сознание восемь часов с гарантией.

— Тяжелый, — сказала она.

— И последнее, прежде чем мы погрузим его на ваш грузовик. Деньги я хочу получить здесь. — Я вытянул руку точно так же, как в свое время это сделал Сток. Она пошла к кабине и из большой кожаной сумки вынула пачку новеньких стомарочных банкнот. Потом сказала:

— Вы понимаете, что мне ничто не мешает пристрелить вас и забрать Семицу. — Водитель вышел из-за грузовика. В руке он держал пистолет, он ни в кого не целился, а просто держал его.

— Теперь вы понимаете, почему Джонни не пришел сюда сам, — сказал я.

Ее лицо прояснилось.

— Конечно, — сказала она. — Я могла бы и сама об этом догадаться. Он настоящий «мистер Делай Ноги», этот Джонни Валкан. — Она неохотно отдала мне деньги. — Это вымогательство. Он не заслуживает такой суммы.

— То же самое говорили римские солдаты Иуде, — сказал я и положил деньги в карман. Мы принялись грузить гроб.

Какое-то время мне казалось, что мы не справимся, но в конце концов нам удалось поднять гроб на грузовик. Когда мы вдвинули его и закрыли задний борт (нам потребовалось на это три попытки), мы уже были не в состоянии даже говорить, мы стояли молча, вдыхая запах бензина. Я налил виски «Гленливет» в три припасенных Джонни пластмассовых стаканчика. Неожиданно меня стала бить дрожь. Горлышко бутылки застучало о стаканчик. Сам и водитель наблюдали за мной.

— Будем здоровы, — сказал я и вылил в себя дымящуюся солодовую жидкость.

Сам сказала:

— Вы наврали французским полицейским, что я работаю на немчуру.

— Да, — сознался я. — У меня такое вот необычное чувство юмора.

— Вы же знали, что я служу в израильской разведке.

— Ах, вот вы на кого работаете? — произнес я с издевательским удивлением.

— Угу, — ответила она, отхлебнув виски. Водитель наблюдал за нами.

— Для вас это игра, — сказала она, — а для нас это вопрос жизни и смерти. У египтян столько немецких ученых, что лабораторные руководства пишутся и по-немецки, и по-арабски. А с этим типом мы сможем сравняться с ними.

— Ферменты, — сказал я.

— Давайте не будем больше водить друг друга за нос. Мы в Израиле, конечно, можем использовать знания Семицы в области инсектицидов, но, как вы понимаете, это не главное.

Я промолчал. Она застегнула свое кожаное пальто доверху.

— На самом деле инсектициды Семицы — это нервно-паралитические газы! — продолжала она. — Уже много сельскохозяйственных рабочих сошли с ума. Инсектициды воздействуют на нервную систему, это самые страшные яды, известные человечеству. Верно?

Ей необходимо было подтверждение.

— Верно, — согласился я.

Она заговорила быстрее, убедившись, что ее задание было именно таким важным и значительным, каким оно ей и казалось.

— Когда-нибудь эти египтяне вернутся, — сказала она. — И весьма скоро. И вернутся они с оружием, которое разработают для них немецкие ученые. Наши люди в военных поселениях должны иметь возможность ответного удара. — Раздался стук пластмассового стаканчика о верстак. — Вот почему ни вы, ни я ничего по-настоящему изменить не можем. В этом заключена судьба еврейского народа, и нет ничего важнее этого.

— Если бы я знал, что он вам так нужен, то позволил бы выкрасть его прямо в Восточном Берлине.

Она шутливо стукнула меня по руке.

— Вы думаете, что мы бы с этим не справились? Если мы в чем-то и разбираемся, так это в городах, которые разделены стеной. Иерусалим разделен стеной со времени моего детства. Мы освоили все мыслимые способы перебираться и перелезать через нее, обходить ее, подлезать под нее.

Я открыл задний борт грузовика и погрузил туда два темных блестевших венка. «От старых друзей» — было написано на одном из них. Венок повис на ручке гроба.

— Нам их не надо, — сказала Сам.

— Возьмите, — сказал я. — Никто не знает, когда ему может понадобиться венок от старых друзей. Никто.

Сам улыбнулась, я закрыл задний борт. А потом открыл хорошо смазанные ворота гаража и помахал рукой медленно выехавшей машине. Сам улыбалась мне из-за воротника своего кожаного пальто. За ее головой я различал большую полированную коробку с бренными останками Джона Валкана, на мгновение мне захотелось окликнуть это слишком доверчивое дитя. Можно позволить себе сентиментальное чувство, если знаешь, что годы тренировки не позволят подчиниться ему.

— Bis Hundertundzwanzig[134], — сказал я тихо. Грузовик рванулся вперед, к Сам пришлось повернуться, чтобы не потерять меня из виду.

— Mazel Tov, — отозвалась она.

По темному лобовому стеклу скользнули снежинки. Водитель включил фары, в желтых снопах света кружились снежинки. Я закрыл ворота, отрезав от себя удаляющийся шум мотора. Потом решил выпить еще одну порцию виски — меня снова забила дрожь, хотя на улице было и не так уж холодно.

Глава 43

Ханна Шталь, она же Саманта Стил

Уже снег, подумала Саманта Стил. Какой, интересно, будет зима? Какой бы ни была здесь зима, хорошо бы оказаться в своей квартире в Хайфе, из окна которой видна ярко-голубая бухта в обрамлении зонтичных сосен, а отражение света от побеленного потолка слепит глаза даже в декабре.

Она смотрела, как большие снежинки падают на грязные улицы берлинского района Райникендорф, через который они проезжали. Виски согрело ее, и она почувствовала, как ее начало клонить в сон. Она сжала лицо в ладонях и потерла глаза. Какое счастье, что все закончилось, сколько препятствий позади. Она чувствовала себя усталой, издерганной и опустошенной, словно после ночи скверного секса. Она провела рукой по волосам. Молодые мягкие шелковистые волосы. Она опустила их, они приятно погладили шею, потом снова подняла и снова опустила — очень похоже на теплый душ. Хорошо бы снова стать блондинкой. Тело ее с удовольствием расслаблялось.

Ей бы хотелось увидеть еще раз Джонни Валкана до отлета самолета; причем отнюдь не по причинам романтического свойства, к таким черствым самовлюбленным мужчинам симпатий она не питала. Валкан был порядочный обманщик. Он и немцем-то настоящим не был, хотя называл Берлин своим домом. Он происходил из судетских немцев, что было слышно в его речи, когда он нервничал. Она его не любила, но не восхищаться не могла. Это был профессионал, профессионал до кончиков ногтей. Просто наблюдать за его работой уже было удовольствием.

Англичанин был его полной противоположностью. Были моменты, когда она могла им увлечься, да, пожалуй, и увлеклась. В других обстоятельствах, не связанных с работой, все могло бы сложиться по-другому. Как жаль, что она не познакомилась с этим провинциальным мальчиком много лет назад, когда он учился в своем старинном университете и только лишь начинал изучать настоящую жизнь. Ей импонировала его простота, как было бы здорово жить с ним по соседству в его Бернли или где бы это на самом деле ни было. Он был такой спокойный, добрый, уступчивый, из него бы получился муж, который бы не стал сквалыжничать из-за непомерных расходов на тряпки.

Почему англичане использовали таких людей в разведке — оставалось для нее вечной загадкой. Дилетант. Вот почему англичане ни в чем по-настоящему и не могут преуспеть — они все дилетанты. Такие дилетанты, что оказавшиеся рядом не могут вытерпеть их неумелой работы и берутся за нее сами. Именно так Америка и поступила в последние две мировые войны. Может, правда, в том и состоял тайный британский замысел. Она хихикнула. Нет, это невозможно.

Водитель предложил ей сигарету. Она оглянулась и постучала по гробу, чтобы удостовериться, что он никуда не исчез. Она не доверяла вещам, которые нельзя увидеть или потрогать. Слава Богу, Джонни сам проследил за дозировкой морфия и другими деталями, англичанин мог бы что-нибудь забыть или перепутать. Его надо подталкивать, этого англичанина. Она это знает по собственному опыту общения с ним. С ним рядом должен быть человек типа Джонни Валкана, или Саманты Стил, добавила она мысленно. Отцом бы он стал хорошим. Из Валкана мог получиться неплохой партнер, а вот англичанин стал бы хорошим отцом ее детей. Она сравнила свои воспоминания об обоих, словно они были турнирными бойцами, претендующими на ее благосклонность. Она села поглубже и втянула голову в воротник, словно пряча подальше свои мысли.

Валкан являлся худшим типом ухажера, он считал женщин низшей расой и верил только в мужское братство, а ее мать говорила, что это опасный знак. В этой стране, где в 1945 году женщин было на два миллиона больше, чем мужчин, с такой философией он вполне мог прожить. В Израиле, где женщины вполне самостоятельны, ему бы, конечно, несдобровать.

Она прикурила сигарету. Рука ее дрожала. Вполне естественно после всех забот и треволнений, а ведь впереди еще ждал аэропорт. Если она не успокоится, то аэропорт придется взять на себя водителю, он, к счастью, человек толстокожий.

— Где мы? — спросила она.

— Вон Зигесшейле, — сказал водитель, указывая на высокий памятник старым победам, воткнутый в Тиргартен, будто булавка в зеленую бабочку. Он свернул в сторону, чтобы избежать встречи с полицейскими машинами, которые всегда стояли у подножия памятника. — Теперь недалеко.

— Слава Богу. — Она дрожала. — Здесь чертовски холодно.

Водитель ничего не ответил, хотя оба прекрасно знали, что в машине не холодно.

Она вернулась к размышлениям об англичанине; это было безопасное удовольствие и теперь, когда она больше никогда его не увидит, вполне академическое. От него хорошо пахло; а это, она считала, очень важно. О мужчине многое можно сказать по тому, как он пахнет и какого вкуса его поцелуй. Запах его был не очень мужским. Не то что у Валкана, который пропах табаком и грубой кожей, последний запах был связан с той бутылкой, на которую она наткнулась однажды ночью, когда стала искать аспирин и наткнулась на его сеточку для волос. Она рассмеялась. От англичанина исходил более мягкий запах: что-то похожее на теплый дрожжевой хлеб, а иногда и на какао.

Она помнила ту ночь. В ту ночь она пришла к выводу, что никогда не поймет мужчин. Валкан занимался любовью в своей обычной манере — словно хирург, делающий сложную операцию. Она еще пообещала ему купить резиновые перчатки, а он отшутился, будто она ведет себя как под наркозом. Было около трех часов утра, когда она нашла не только сеточку, но и незаконченные части струнного квартета. Валкан, Король Валкан. Как же он упивался своей важной опасной работой секретного агента. Ей бы следовало сказать ему, что его скрытное отношение к своей интеллектуальной жизни есть форма комплекса вины перед родителями. Валкан предпочитал думать, что причина тут в «духовных ранах войны». Обманщик.

Почему остановилась машина? Она выглянула и увидела громадную дорожную пробку. Ужасный город, перенаселенный мужчинами в длинных плащах и широкополых шляпах. А уж у женщин наряды были и вовсе невообразимые, она не встречала ни одной красиво одетой женщины за все время, что провела в этом городе.

Дорожная пробка ее не очень расстроила, времени еще было предостаточно, она предусмотрительно побеспокоилась в своих расчетах и о такой возможности. Грузовик прополз чуть вперед и снова остановился. Такие пробки были только в Нью-Йорке. Она не знала, поедет к матери на Рождество или нет. Очень дорого, к тому же совсем недавно она уже летала к ней. Однако матери особенно чувствительны в Рождество. Может, пригласить ее на праздник в Хайфу. Поток машин снова тронулся с места, поперек дороги лежал кремовый двухэтажный автобус. Авария. Дорога, видимо, стала скользкой от снега. Сначала снежинки таяли, едва достигнув земли, а теперь начали покрывать ее белым узором. Люди тоже оделись в белые шали. Водитель включил дворники. Мотор монотонно заурчал.

Посередине дороги, у пожарной машины, стояло много людей. Так ей придется ползти вечность. Она откинулась на спинку сиденья и расслабилась. В горле снова появился вкус виски. Она вспомнила всю операцию с того момента, когда они выехали на машине из гаража в Виттенау. Хайфа приказала отдать деньги только в случае крайней необходимости. Чтобы не вызвать у них подозрения, сказали они. Она бы сейчас с удовольствием повторила торг с англичанином, что он там сказал? «То же самое говорили римские солдаты Иуде»? Типичная кислая английская шуточка. Ей бы следовало забрать гроб силой, в один момент она едва так и не поступила. Но ее руку отвел Джонни Валкан, которого там не было. Может, он наблюдал за ними из окна на противоположной стороне улицы. Валкана нельзя не любить, настоящий профессионал.

Стемнело еще больше, низкая туча, из которой не переставая шел снег, казалось, опустилась еще ниже. Они снова двинулись вперед. Прожекторы освещали пожарных, работающих под автобусом с домкратом. Еще один пожарный и полицейский стояли на коленях в луже бензина. Теперь она видела, что произошло. Пожарный говорил с пожилым человеком, ноги которого прижало колесом автобуса. Они хотели забрать из его рук знамя, но он никак не хотел выпускать его из рук. Полицейский взмахом руки предложил им двигаться дальше. Старик продолжал цепляться за древко знамени. На его лице не таяли снежинки. На знамени красовалась надпись «Никто не может служить двум господам. Евангелие от Матфея, 6, 24».

— Это Шенберг, — сказал водитель. До Темплхофа было рукой подать.

Глава 44

В Китае, Индии, Корее и Польше пешки называют «пехотинцами», а в Тибете — «детьми».

Лондон, вторник, 5 ноября

Лампа с зеленым абажуром в кабинете Доулиша была снабжена целой системой веревочек и противовесов. Сейчас лампа рубила фигуры людей вокруг его стола надвое и освещала их только от талии и ниже. Оторванные от тела руки Доулиша появились в круге желтого света. Пальцы, словно язычки змей, ощупали пачку новых бумажных денег.

— Вы, возможно, и правы, — сказал он мне. — Фальшивые.

— Это только догадка, — сказал я. — Но она отдавала их мне с таким видом, будто я ограбил ее.

Доулиш щелкнул по пачке и прочитал отрывок из закона о наказании за подделку денег, который печатают на немецких банкнотах. Потом протянул пачку Алисе.

— Они не хотят, чтобы Ньюбегин занял вакансию в Берлине, — сказал Доулиш. — По их мнению, вы американизировали отдел во всех отношениях.

— Это их способ компенсации тех приказов, которые они получают из Вашингтона, — отпарировал я.

Доулиш кивнул.

— Скотланд-Ярд получил телеграфное сообщение от мюнхенской полиции. Он изучающе смотрел на мое лицо в темноте. Я промолчал. На другой стороне стола Алиса надевала резинку на пачку денег, которую я получил от Сам. В наступившей тишине резинка отчетливо щелкнула. — Какая-то девушка делает в Мюнхене пересадку, она везет гроб из Берлина в Хайфу. В гробу находится покойник. — Доулиш снова взглянул на меня, ожидая ответа.

Я сказал:

— Гробы для покойников и существуют. Что здесь странного?

Доулиш подошел к небольшому угольному камину и ткнул в пламя согнутым штыком. Пламя взвилось в воздух, из-за решетки посыпались искры.

— Что, по-вашему, мы должны ответить? — спросил он, обращаясь к камину.

— Мы? — переспросил я. — Мне показалось, что мюнхенская полиция обратилась к Скотланд-Ярду. Если вы хотите иметь что-то общее с девицами, которые ездят в Хайфу с гробами, дело ваше, но я ничего об этом не слышал и не знаю.

Доулиш стукнул кочергой по самому большому куску угля и разбил его на пять ослепительных частей.

— При условии, что я знаю, — сказал он, положив на место кочергу и возвращаясь к столу. — Мне нет никакого смысла говорить одно, когда вы в своем письменном отчете пишете совершенно другое. — Он кивнул, будто пытаясь убедить себя. Меня убеждать не требовалось.

— Да, — сказал я. За окном на крыше суетились скворцы. В рассветных сумерках проступали уродливые очертания домов с кровавыми разводами на грязных стеклах. Электрический свет лампы Доулиша постепенно уступал дневному свету. Доулиш со вздохом опустился в кожаное кресло. Сняв очки, он вынул из кармана накрахмаленный носовой платок и осторожно промокнул им свое лицо.

— Ты не раздобудешь для меня чашечку настоящего кофе? — спросил он, но Алиса уже отправилась варить его.

* * *

Доулиш прочитал вырезку из газеты, которую я дал ему.

«ШВЕЙЦАРСКИЕ БАНКИ ВЕРНУТ ВКЛАДЫ ЖЕРТВ ФАШИЗМА

Швейцарский парламент в четверг одобрил правительственный законопроект, касающийся раскрытия банковских счетов давно умерших жертв фашизма.

Новый закон получил единодушную поддержку ста тридцати депутатов, он приподнимает завесу секретности, которая опутала многие иностранные вклады, лежащие на тайных номерных счетах.

Закон о секретности банковских операций будет приостановлен на десять лет, так что правительство сможет воспользоваться невостребованными вкладами.

В соответствии с новым законом банки, страховые компании и другие организации обязаны обнародовать данные о невостребованных вкладах, принадлежащих людям, судьба которых неизвестна со времени войны, или же иностранцам, преследовавшимся по религиозным, расовым или политическим мотивам, а также лицам без гражданства.

Правительство предложило этот законопроект с целью отвести от себя всякие подозрения в том, что Швейцария готова извлечь выгоду из уничтожения европейских евреев в гитлеровских концлагерях.

Передача вкладов должна осуществляться по федеральному декрету, причем необходимо учитывать происхождение умершего обладателя.

Закон, по оценкам, должен принести прибыль еврейским благотворительным организациям, а возможно, и государству Израиль.

Наследникам тех, кто считается пропавшим без вести или умершим, предоставляется пять лет для востребования вкладов, но швейцарские власти считают, что большинство наследников тоже умерли к настоящему времени и что число обращений будет невелико. Никто не знает, каковы суммы, подпадающие под действие закона, хотя Швейцарская ассоциация банкиров оценивает их в пределах одного миллиона швейцарских франков.

Берн, 21 октября, Рейтер».

Доулиш прочитал газетную вырезку четыре раза.

— Деньги, — сказал он. — Валкану нужны были только деньги.

— Очень верное умозаключение, — сказал я.

— Деньги — это еще не все, — произнес серьезно Доулиш.

— Не все, — согласился я. — Но они все могут купить.

— И все же я не совсем понимаю, — признался Доулиш.

— А тут и понимать нечего, — сказал я. — Все предельно просто. В концлагере сидит очень богатый человек по имени Брум. Семья Брума оставляет ему состояние в четверть миллиона фунтов в Швейцарском банке. Человек, который сможет доказать, что он Брум, становится обладателем двухсот пятидесяти тысяч фунтов. Чего ж тут понимать? Валкану нужны были эти документы, чтобы доказать, что он и есть Брум. А все остальное чистое совпадение. Валкан вынудил людей Гелена попросить нас сделать документы, чтобы они выглядели солиднее.

— А чего же хотела девчонка? — спросил Доулиш.

— Семицу, — сказал я, — для выполнения израильской научной программы. Она агент израильской разведки.

— Угу, — отозвался Доулиш. — Валкан хотел передать Семицу израильскому правительству. Взамен они были готовы подтвердить его права на состояние Брума. Швейцарские банки очень внимательны к просьбам израильского правительства. Прекрасно придумано.

— Прекрасно, — согласился я с Доулишем, — да не совсем.

* * *

Работа в нашем отделе была организована таким образом, что за финансовые вопросы отвечал я, хотя все, что можно было считать «счетами», обрабатывала Алиса, я же лишь визировал их. Именно мои знания в области финансов привели меня в УООК (П), они же заставляли отдел терпеть меня. Доулиш листал папку с бумагами, которую я приготовил для него. Было очень уютно сидеть в старом кресле Доулиша перед горящим камином, который время от времени извергал сноп искр.

Доулиш кратко и убедительно подводил итог каждому эпизоду. Мне иногда только приходилось вставлять «да» или «нет», если, конечно, Доулиш не просил моих объяснений или обоснований. Но это он делал редко.

Неожиданно он спросил:

— Вы что, заснули, старина?

— Я просто закрыл глаза, — ответил я. — Так легче думается.

— Обычно вы наблюдаете за людьми, а теперь вот приходится наблюдать за вами.

— Да, — сказал я. — Чувствую я себя паршиво.

— Это из-за Валкана, старина? — Я не ответил, и Доулиш продолжал: — Конечно, вы сражались с ним здесь и на континенте целых полтора года Приятного мало. — Доулиш какое-то время молча смотрел в огонь. — А может, вас беспокоит письменный отчет.

— Да, он немного путаный.

— Угу, — сказал Доулиш, — путаный. — Он захлопнул папку, которую держал на коленях. — Давайте на время оставим эту тему, идите домой и отоспитесь.

— Пожалуй, я так и сделаю, — согласился я. Неожиданно я почувствовал себя совершенно разбитым.

— Кажется, я смогу помочь вам получить беспроцентный кредит, если вы, конечно, все еще в нем нуждаетесь. Если я не ошибаюсь, речь шла о восьмистах фунтах?

— Тогда пусть уж будет тысяча, — сказал я.

— Пусть, — согласился Доулиш. — А если вы оставите пистолет здесь, я отошлю его с посыльным в военное министерство.

Я отдал ему браунинг и три полных магазина к нему. Доулиш положил все это в большой конверт и написал на нем: «Пистолет».

Глава 45

Эндшпиль часто связан с проведением пешки в ферзи. На этой стадии могут возникнуть неожиданные проблемы в собственном лагере.

Лондон, вторник, 5 ноября

К себе домой я добрался к десяти утра. Молочник как раз подошел к соседнему дому, и я купил у него две пинты джерсейского молока и полфунта масла.

— Я смотрю, у вас те же беды, что и у меня, — сказал молочник.

— Какие же? — спросил я.

Он с такой силой хлопнул себя по животу, что его лошадь дернулась.

— Вы любите сметану и масло. — Он громко захохотал. Лошадь медленно пошла к следующему дому. — Не носите сегодня вечером старую одежду, — сказал он.

— Почему? — спросил я.

— Сгорите. — И он снова засмеялся.

Я с трудом открыл дверь, за которой скопилось очень много почты. Номера «Таймс» и «Ньюсуик», счета за электричество, рекламные проспекты, вы можете слетать в Париж всего за девять фунтов и семнадцать шиллингов, Обществу защиты животных требуется старая одежда, вы имеете возможность купить поврежденные огнем ковры всего за десятую часть их первоначальной стоимости. В квартире стоял затхлый дух, под раковиной завелась плесень. Я поставил кофе, находя удовольствие в том, что имел дело со знакомыми вещами в очень знакомой обстановке. Я зажег газовую горелку в камине, положил в него длинное полено и придвинул стул поближе. Снаружи утреннее солнце сменилось низкими темными облаками, готовыми засыпать город снегом.

Засвистел чайник. Я открыл банку кофе «Блю маунтин» и высыпал солидную порцию во французскую кофеварку. По кухне поплыл густой аромат, в гостиной затрещало разгоревшееся полено. Я включил электрическое одеяло и постоял немного у окна спальни. Мусорщики выгружали содержимое баков в кузов большого грузовика, мистер Боутмен чистил окна бара Дальше по улице молочник хлопал себя по животу и смеялся, беседуя с почтальоном. Я задернул занавеси, и все исчезло. Я вернулся на кухню и налил себе кофе.

Солнце едва пробивалось сквозь плотные тучи, мужчина через пять домов от меня пытался разжечь костер из старого садового мусора и готовил свой маленький садик с голыми деревьями к суровым испытаниям зимы. Дым от костра поднимался прямо вверх — ветра не было совсем. В садах лежали приготовленные к сожжению кучи мусора, на одну из них водрузили сломанную куклу в цилиндре.

«Пятое ноября», — подумал я. Вот почему, видимо, смеялся молочник. Из соседнего дома вышел маленький мальчик и бросил охапку сучьев на кучу.

Я вернулся к своему камину, поправил полено носком ботинка и отхлебнул крепкий черный кофе. На столе лежал третий том «Решающих сражений западного мира» Фуллера. Я открыл его и убрал закладку.

С полчаса почитал. Начался небольшом дождь со снегом, улицы опустели. На кофейном столике стояло несколько бутылок. Я налил себе большую порцию солодового виски и засмотрелся на пламя камина.

Запах солода вернул меня к прошедшим событиям. Я снова был в маленьком грязном темном гараже среди бензиновых испарений и разобранных моторов. Запах виски щекотал ноздри и будоражил память. Джонни лежал в луже бензина и розовой пенистой крови, я затаскивал его тело в гроб в каком-то фантастическом кошмаре. Меня закружило вихрем, в котором смешались Вальпургиева ночь и Валкан, запахи бензина и виски. Четыре часа спустя я проснулся в поту перед потухшим камином. Сил моих хватило только на то, чтобы раздеться и лечь в постель.

Глава 46

Если шахматист не уверен в своих силах, то ферзевый гамбит — дебют с жертвой пешки лучше не применять.

Лондон, вторник, 5 ноября

— Документы, — сказал Хэллам. — ДОКУМЕНТЫ.

— Подождите, — сказал я. — Я только что проснулся, работал всю ночь, не вешайте трубку. — Я положил трубку, выпил полчашки холодного кофе и умылся в ванной холодной водой. Часы показывали полшестого вечера. Смеркалось. В окнах соседних домов зажигали свет. На синем фоне лондонского вечера свет выглядел очень желтым. Я вернулся к телефону. — Теперь все в порядке, — сказал я в трубку.

— Тут все с ума сошли, — сказал Хэллам. — Речь идет о документах Брума. Где они? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Мы во всем помогали вам, так что рассчитываем…

— Подождите минутку, Хэллам, — сказал я. — Вы сами настояли на том, чтобы я уехал из Берлина, оставив документы у Валкана.

— Все верно, старина. Так где Валкан и где документы?

— А я откуда знаю?

— У вас их точно нет?

— Нет, — соврал я. Документы мне были не нужны, но причины переполоха узнать хотелось.

— Вы не хотите прийти ко мне выпить по стаканчику? — предложил Хэллам, резко меняя тему. — Вы знаете, что сегодня ночь фейерверков. Приходите, выпьем. Мне необходимо кое-что спросить у вас.

— Хорошо, — согласился я. — Когда?

— Через час, — сказал Хэллам. — Бутылку вы с собой не захватите? Вы же знаете, каковы эти фейерверочные гулянья. В темноте каждый норовит выпивку стащить.

— Ладно.

— Отлично, — сказал Хэллам. — Простите меня за резкость Заместитель министра устроил мне головомойку за эти бумаги.

— Все в порядке.

— Благодарю вас, — сказал Хэллам.

— Не за что, — сказал я и повесил трубку.

Глава 47

Сила ферзя такова, что часто он действует в одиночку. Но без поддержки других фигур ферзь может и не справиться с умело управляемыми пешками противника.

Лондон, вторник, 5 ноября

На город опустился туман. Не такой, чтобы остановить движение автобусов и заставить полицейских надеть специальные маски, но достаточный, чтобы время от времени отбрасывать свет фар на собственное лобовое стекло. Прохожие прятали подбородки поглубже в шарфы и откашливали сажу, оседающую на бронхах, словно накипь на кухонном чайнике.

На Парламент-сквер с шумом горели две зеленые ацетиленовые лампы. В центре стояли двое полицейских в белых плащах; когда туман рассеивался, их белые руки выделялись как на экране, когда сгущался, они совсем пропадали. Рядом, со станциями метро дети клянчили деньги для своих кукол, большая часть которых представляла собой набитые старьем мешки с маской и нахлобученной шляпой. Правда, около станции «Саут-Кенсингтон» попался превосходный экземпляр — ростом с огородное пугало, одетый во фрак, белую сорочку, галстук-бабочку и помятый котелок. Рядом сновало четверо ребятишек, которым прохожие охотно бросали мелочь. Я нашел место для парковки прямо напротив дома Хэллама. Машин вокруг стояло больше, чем обычно, поскольку молодые чиновники, которые любят играть с огнем, облюбовали район Глостер-роуд для устройства гуляний с выпивкой и пусканием фейерверочных ракет.

— Прекрасно, — сказал Хэллам. Глаза его немного блестели. Я понял, что он уже приложился к бутылке до моего прихода. Он впустил меня в гулкую прихожую. Сверху доносился голос Фрэнка Синатры со старой пластинки. — Кого я по-настоящему люблю, так это животных, — произнес он на ходу, в коридоре было так темно, что я едва различал его. Когда он открыл дверь в свою комнату, я заметил, что вокруг кота сияет ореол. — Они боятся, — объяснил он.

Комната Хэллама выглядела иначе, чем в мой первый визит. На стене висела новая картина, а пол устилал роскошный ковер. Хэллам стоял, улыбаясь, у двери.

— Нравится? — спросил он. — Правда, красиво?

— Должно быть, ваш банковский счет существенно уменьшился.

— Ну, вот, — сказал Хэллам. — Вы всегда только о деньгах и говорите.

Я снял пальто. Хэллам пояснил:

— Моя тетка умерла.

— Ничего себе, — сказал я. — Надеюсь, не от чего-нибудь заразного?

— К счастью, нет, — быстро проговорил он и издал короткий смешок. — Она умерла, оставив много денег.

— Это самая заразная штука, — сказал я, — и, что самое печальное, со смертельным исходом.

— Вы невозможный человек, — сказал Хэллам. — Никогда не знаешь, серьезно вы говорите или шутите.

Не помогая ему решить загадку, я бросил пальто на диван. Развернув бумагу, я поставил бутылку рома на комод между полупустой коробкой мармелада «Тинтри» и вустерским соусом.

Стопка туристских проспектов выросла. На верхнем из них была видна фотография океанского лайнера на рассвете. В иллюминаторах горел золотой свет, обещавший прекрасный воздух. На переднем плане женщина прижимала маленького пуделя к своему норковому манто, как бы доказывая правоту рекламного призыва: «Роскошные круизы для тонких ценителей».

— Ром, — сказал Хэллам, — это очень здорово. Я сам только что принес бутылку алжирского вина. — Он пододвинул завернутую в бумагу бутылку алжирского вина к рому «Лемон Харт»; мгновение мы оба смотрели на бутылки. — А не выпить ли нам? — спросил Хэллам.

— С удовольствием, — сказал я.

Хэллам просиял.

— Как насчет рома?

— Какого? — спросил я.

— Вот этого, — ответил Хэллам. — Который вы принесли.

— Идет, — сказал я.

Хэллам засуетился, принялся выжимать сок из лимонов и кипятить воду на маленькой газовой горелке в камине.

— Как поживает Бабуся Доулиш? — спросил он, склоняясь над чайником.

— Стареет.

— Мы все стареем, — сказал Хэллам. — По-своему, Доулиш — очень неплохой человек. — Я промолчал. Хэллам продолжал: — Прав да, немного важничает. Как это принято в верхних эшелонах Уайтхолла, но все равно парень он неплохой.

— А я и не знал, что вы знакомы, — сказал я.

— Доулиш работал недолго в министерстве внутренних дел. Он занимал кабинет рядом с лифтом на моем этаже. Он сказал, что шум его совершенно замучил, а иначе я бы сам переехал в его кабинет. — Хэллам распрямился, держа в руках два бокала дымящейся жидкости. — Попробуйте-ка.

Я попробовал. Напиток являл собой сладкую жидкость, какую-то смесь горячей воды, лимона, гвоздики и масла.

— Алкоголя не чувствую, — сказал я.

— Его там и нет. Я же еще ром не наливал. — Он откупорил бутылку и плеснул немного в оба стакана. На улице раздался треск взорвавшейся шутихи.

— Я в принципе всегда был против, — сказал Хэллам.

— Чего? Алкоголя?

— Фейерверочной ночи, — сказал Хэллам. — Каждый год пугают животных и калечат детей. Случаются ужасные несчастья, хулиганы бросают горячие фейерверки в почтовые ящики, бутылки с молоком, привязывают их к несчастным животным. Отвратительно. Пожарные в этот день всегда несут потери, отделения «скорой помощи» в больницах переполнены. Кому это выгодно?

— Фирме «Брокс файеруокс», — сказал я.

— Да, — согласился Хэллам, — и магазинам, продающим их продукцию. Сегодня немалые деньги переходят из рук в руки. Многие в министерстве внутренних дел против этого, уверяю вас, но нам противостоят интересы… — Хэллам безнадежно развел руками.

Я сел на диван и принялся рыться в грампластинках Хэллама. У него было много современной музыки. Я выбрал пластинку со скрипичным концертом Берга.

— Можно послушать? — спросил я.

— Пусть платят, — сказал Хэллам. — Надо им выставить счет за все несчастные случаи и сожженные дома, а если после этого у них еще останутся деньги, то их надо раздать держателям акций.

— Но ведь они и сигнальные ракеты производят, — заметил я.

— Очень немного. Я знакомился с этой фирмой. Отвратительно делать деньги на таких вещах. Если бы сами муниципальные власти организовывали фейерверочное представление, тогда другое дело…

— Можно послушать эту пластинку? — снова спросил я.

— Лучше вот эту. Превосходная вещь. — Он порылся в пластинках и нашел любимую вещь Саманты: Шенберговы «Вариации для духового оркестра». — Сильный мелодичный рисунок сохраняется даже при переходе в новую тональность, — пояснил Хэллам. — Прекрасная вещь. Изумительная.

Зазвучала эта неотвязная дисгармоничная музыка, от которой мне, похоже, никуда было не деться. Может, это было просто совпадение, но я думал иначе. Музыка не заглушала взрывов, криков и шипения ракет, доносившихся с улицы. Когда музыка закончилась, Хэллам приготовил нам еще по одному бокалу напитка. В темноте, заметил он, люди не замечают, полный у них бокал или нет. После каждого очень громкого взрыва Хэллам принимался успокаивать одного из своих котов.

— Конфуций, — позвал он. С котами он говорил необычно высоким голосом. — Фэнг. — Фэнг оказался совершенно квадратным существом с четырьмя ножками по углам. Лениво выбравшись из-под дивана, он сделал четыре шага к центру комнаты, лег на ковер и тут же уснул.

— Они, кажется, не очень-то и боятся.

— Пока нет, — сказал Хэллам. — Но как начнут взрываться большие ракеты, все может быть. Перед тем как мы пойдем на улицу, я дам им снотворное.

— Если вы дадите снотворное вот этому, он просто упадет в миску с молоком.

Хэллам натужно хихикнул.

— Где мой Конфуций?

Конфуций был намного шустрее своего собрата. Он встал с кровати и с неловкой грацией, присущей сиамским котам, легко вспрыгнул на плечо Хэллама. Помурлыкав, он заслужил ласку хозяина.

— Прекрасные существа, — сказал он, — очень гордые.

— Да, — сказал я.

— Нам потребуется ваша помощь, — сказал Хэллам.

— Я в котах мало что смыслю, — сказал я.

— Это верно, — согласился Хэллам. Он осторожно снял Конфуция со своего плеча. — Ваша помощь нужна нам в поисках документов Брума.

— Вот как? — Я вынул пачку «Галуаз».

— Можно? — спросил Хэллам. Я дал ему сигарету. Он поднес к ней свою золотую зажигалку и прикурил. — Вы единственный, кто способен помочь. Наше ведомство очень болезненно реагирует на такие проколы. Я сам просил вас отдать их Валкану, но я никак не думал, что контора поднимет такой шум по этому поводу. — На улице раздались два громких взрыва подряд. Хэллам нагнулся и погладил котов. — Ну-ну, хорошие мои. Не бойтесь.

— Это будет стоить денег, — сказал я.

— Сколько? — спросил он. Он не сказал «Очень хорошо», или «Ни в коем случае», или «Я свяжусь с начальством». Я не мог себе представить, что министерство внутренних дел выкупает свои же собственные документы. Это на них совсем не похоже.

— Сколько? Это ведь дело непростое. Как скоро вам надо? — спросил я.

— Скоро, — сказал Хэллам. — Документы в Лондоне?

— Не уверен, — ответил я.

— Ради Бога, будьте благоразумны, — взмолился Хэллам. — Сегодня вечером я должен позвонить домой заместителю министра с сообщением, что документы находятся в нашем распоряжении.

Раздался тихий стук в дверь.

— Подождите минутку, — сказал мне Хэллам и приоткрыл дверь. — Да?

Голос из-за двери произнес:

— Она не разрешает мне этого делать в проходе.

— Старая карга, — сказал Хэллам. — Делай снаружи.

— На мостовой? — спросил голос.

— Да, под уличным фонарем, — сказал Хэллам.

— Мальчишки слишком уж много шутих сегодня пускают.

— Ладно, — успокоил Хэллам бодрящим тоном, — ведь тебе для этого больше десяти минут не потребуется.

— Нет, не потребуется, — подтвердил голос, и Хэллам закрыл дверь, поворачиваясь ко мне.

— Туман сегодня, — произнес он.

— Да, местами, — сказал я.

Хэллам сложил губы так, словно съел лимон.

— Принюхайтесь. Я чувствую его в воздухе. — Он подошел к маленькому письменному столу и поднял крышку раковины. Открыв кран горячей воды, он сполоснул руки, раздался характерный хлопок зажегшейся газовой колонки. Тщательно вытерев руки, он открыл шкафчик над раковиной и взял оттуда ингалятор.

— В туманные вечера я страдаю, — сказал Хэллам, направляя струю ингалятора на гортань. Закончив, он повернулся ко мне и повторил фразу на случай, если я не разобрал.

На улице слесарь заканчивал менять колесо у машины Хэллама. Мы поехали на моей машине, Хэллам громко командовал, куда и когда свернуть. Туман сгустился. Мы ехали в большом вращающемся зеленом облаке, в котором время от времени появлялись грязно-желтые пятна уличных фонарей. Горький туман забивал ноздри. Туман как стена отражал звук шагов, прежде чем поглотить его окончательно. Мимо медленно прополз большой грузовик, ни на дюйм не отрываясь от бордюрного камня. Появился человек с фонариком, за которым полз автомобиль, а за ним, словно вереница барж на реке, кавалькада машин. Я пристроился к этому конвою.

— Здесь всегда паршиво, — сказал Хэллам.

Глава 48

Пешки могут ходить только вперед. Назад пешки ходить не могут.

Лондон, вторник, 5 ноября

Красный цвет заливал все небо. То бордового оттенка, то розового, он напоминал зловещий закат или доисторический рассвет. Трубы выстроились в ряд на фоне неба; когда мы повернули за угол, нашему взору предстала улица небольших домов, освещенных причудливым светом — как на картине художника прошлых веков.

Треск фейерверочных огней не прекращался, время от времени раздавался свист запускаемых ракет. Очертания окон в домах расплылись в горячем воздухе, за следующим углом появился костер. Горящие ящики из-под фруктов являли собой странную кубистическую картину. Пламя взмывало на тридцать футов вверх, а выше, в струе горячего воздуха, танцевали искры и, отклоняясь, падали ни холодную землю.

Костер горел в центре большого пустыря, который стоял незастроенным еще со времени военных бомбежек, когда санитарные отряды сверяли число трупов со списками жильцов, поливали развалины химикалиями и огораживали место забором, который теперь покосился и продырявился. На пустыре тут и там виднелись заросли доходящих до пояса сорняков. «Интересно, есть ли здесь растения, которые бы Доулиш взял в свой сад», — подумал я.

На дальнем конце пустыря неожиданно вспыхнуло несколько фейерверков — струи желтых огоньков, зеленые шары из коробки.

— Ну и ну, — лаконично прокомментировал голос за моей спиной. Я обернулся и увидел двух мужчин, толкавших детскую коляску, заполненную старым картоном и деревяшками. За их спинами возвышалась доска, облепленная рекламой. На одном из рекламных объявлений значилось: «Мистер Смерть против южно-лондонского Вампира — Камберуэллские бани».

Люди на пустыре держались большими и маленькими группами. Мы шли по неровной земле, старательно обходя кучи мусора, скопившегося здесь за последний год. После набегов любителей костров в мусорных кучах остались только несгораемые предметы. Мы обогнули глубокую яму, одна группа людей резко выделялась на фоне яркого костра. Обогнавшие нас двое мужчин кидали деревяшки из коляски на горящий конус. Зеваки на другой стороне костра были словно нарисованы желтым мелом на доске, но прорисована у каждого была только одна сторона, другая же тонула в темноте и космах тумана. За костром четверо мужчин стояли вокруг одного из немногих сохранившихся деревьев. Я смотрел на желтое свечение пламени. Вдруг люди и дерево погрузились во мрак, зажегся маленький желтый огонек, кто-то из мужчин прикурил от зажигалки. Другой сказал:

— Потух.

Третий откликнулся:

— Иди и раздуй его, Чарли. — Все засмеялись.

Вокруг с треском загорались фейерверочные свечи, небо пронзали ракеты. Что-то упало у моих ног с легким жужжанием.

— Вот те на! — воскликнула полная женщина, шедшая мне навстречу, раздался такой резкий хлопок, что мы с Хэлламом отпрыгнули.

Потом Хэллам отстал от меня, чтобы прикурить сигарету, мне он закурить не предложил. На фоне освещенных окон домов виднелись фигуры людей, но Хэллама среди них мне разглядеть не удавалось, пока не раздался оглушительный взрыв осветительной ракеты, которая зависла над пустырем, заливая все вокруг ослепительным светом, я оглянулся и увидел Хэллама. На нем был черный плащ из плотной ткани и ярко-желтый шелковый шарф. А в руке он держал пистолет калибра 0.45 и целился прямо в меня. Яркий свет испугал его, он поспешно сунул пистолет за пазуху. Свет начал меркнуть. Я огляделся и заметил неподалеку небольшую яму. Как только свет погас, я юркнул в нее. Темнота ослепила меня, за спиной находился костер, впереди — Хэллам; я осторожно выглянул, высматривая его.

Он стоял на том же самом месте. Пистолет он завернул в шарф. Две пожилые женщины осторожно обходили мою яму.

— Осторожнее, Мейбл, — сказала одна из них другой.

Другая, увидев меня, заметила:

— Кора дорогая, смотри, как он нализался.

— А может, его машина раздавила, — предположила первая.

Хэлламу этого оказалось достаточно, чтобы обнаружить меня. Я решил встать и держаться рядом с пожилыми дамами. В этот момент над моей головой просвистела пуля калибра 0.45.

— Ого! — воскликнули дамы. — Ну и фейерверк!

Хэллам хотел заставить меня сидеть в яме до тех пор, пока он не подойдет ближе и не исполнит задуманного. Пожилые дамы возмущались:

— Ну что за безобразие!

Я нащупал в кармане фейерверочные свечи, которые купил заранее, и вынул одну из них. Потом поджег ее и швырнул в Хэллама. Взрыв заставил его отпрыгнуть. Мужчина, заметивший это, крикнул:

— Кончайте швыряться хлопушками, хулиганы, а то я сейчас полицию позову.

Я зажег еще один фейерверк и бросил его в Хэллама. На сей раз Хэллам был готов к атаке, но мои активные действия держали его на расстоянии.

Какой-то прохожий спросил:

— Вам там помощь не требуется? — Его друг ответил за меня:

— Для кое-кого это всего лишь предлог, чтобы нажраться до бесчувствия. — И они ушли.

За спиной Хзллама фейерверки вспыхивали зелеными и желтыми искрами, посылая в небо струи золотого дождя. Это дало мне возможность пристреляться. Красная точка фейерверочного патрона упала под ноги Хэлламу, пару секунд он не замечал ее, а заметив, шустро отбежал. Мощный взрыв особого вреда ему не принес. Я искал выход из своего отчаянного положения. На пустыре было полно народу, но они не подозревали о попытках Хэллама убить меня.

Какой-то человек заглянул в яму и спросил:

— Вы что, оступились?

— Я не пьяный, — ответил я. — Я ногу подвернул.

Мужчина нагнулся и протянул мне свою спасительную длань. Я встал на ноги, изображая человека, подвернувшего ногу. В это время еще раз вспыхнул огонек — это снова выстрелил Хэллам.

Кто-то заорал из темноты.

— Парень, у него хлопушки в руке, кончай дурить, парень.

Хэллам чуть сдвинулся в сторону.

— Теперь все в порядке, — сказал я своему благодетелю. Неподалеку затрещала вращающаяся шутиха, высверлив золотую дырку в ночи.

Как только мужчина ушел, раздался еще один выстрел, рядом кто-то засмеялся. Хэллам выстрелил вверх, видимо, боясь попасть в того, кто стоял неподалеку, мне показалось, что он решил поставить меня против костра, а затем и прикончить. В голове моей проносились самые разные идеи. Может, лечь на землю, подумал я, услышав свист очередной пули, а когда Хэллам подойдет близко, свалить его ударом. Этот план предполагал, что Хэллам проявит неосторожность, хотя оснований для таких надежд не было. Справа от меня зажгли римскую свечу, она с шипением посылала в небо огненные шарики. Ко мне приближались два красных пятна. Один из мужчин сказал:

— Где ты ее оставил?

Другой ответил:

— Вот под этим кустом, почти полбутылки «Хейг энд Хейг».

Они прошли мимо. Кто-то из группы стоявших вокруг дерева зажег новую римскую свечу.

Я потерял Хэллама из виду и занервничал. Я знал, что, как только римская свеча разгорится, Хэллам сможет прицелиться в меня, а ведь патронов в обойме у него осталось совсем немного. Так что следующий выстрел вполне может оказаться смертельным.

Я двигался среди людей и римских свечей, словно Давид среди филистимлян. Прежде чем одна из них успела разгореться, я наступил на нее ногой.

— Эй, эй, — закричал самый здоровый из мужчин. — Что ты делаешь?

— Фокус показываю, — ответил я. — Держи вот это. — Я вынул из кармана бутылку рома и протянул ему.

— А может, я не хочу, — сказал он.

— Тогда я со своими приятелями оторву тебе башку, — сказал я мрачно. Он торопливо отошел прочь. В их коробке с фейерверками я нашел осветительную ракету. Засунув ручку ракеты в бутылку, я зажег ее. Раздался рев разлетающихся искр, а когда она разгорелась по-настоящему, ее свет сразу затмил пламя костра. Я держался поближе к де реву. Люди вокруг кричали «Ах!» и «Ох!», ракета с треском горела, и тут я увидел Хэллама — он стоял рядом со старой детской коляской. Я воткнул в развилку дерева еще три ракеты. Хэллам испуганно озирался по сторонам. Я направил первую из ракет на Хэллама. И поджег.

— Эй, поосторожнее, — сказал один из мужчин.

— Пошли, Чарли, — сказал его друг. — Он хочет кого-то покалечить, я не собираюсь быть свидетелем.

Когда я поджигал вторую ракету, первая начала плеваться искрами, потом разгорелась по-настоящему и понеслась вперед, будто снаряд базуки. Она пролетела на шесть футов выше головы Хэллама и в четырех футах правее. Я зажег шутиху и бросил ее под ноги Хэлламу. Он в это время смотрел вокруг и заметил, как разгорается запал второй ракеты. Вспыхнул огонек выстрела, отлетевшая от дерева щепочка продырявила мой рукав. Вторая ракета с ревом понеслась к Хэлламу. Увидеть ракету нетрудно. Она оставляет после себя след — как трассирующая пуля. Хэллам сделал шаг в сторону, и ракета, не причинив ему вреда, ткнулась в землю за тем местом, где он только что стоял. Он снова выстрелил и снова попал в дерево. Я выглянул в расщелину и увидел облако искр, похожих на золотые монеты. За Хэлламом сверкали бенгальские огни.

Рядом со мной мужской голос произнес:

— Сейчас я с ним разберусь. Я платил за эти ракеты, мне и пускать их. — Голос слегка запинался от выпитого, и я сначала подумал, что двое мужчин, которые искали «Хейг энд Хейг», возвратились, чтобы разобраться со мной, но они прошли мимо, продолжая говорить между собой. Хэллам начал перезаряжать пистолет. Я едва различал его движения во мраке. Справа от него полыхал костер, от порыва ветра занялась с воем правая сторона, которая до тех пор почти не горела.

Я принялся лихорадочно искать новые фейерверки. Остались только одна ракета, несколько римских свечей и хлопушек, связанных вместе резиновой лентой. Я схватил одну связку, с трудом поджег ее дрожащей рукой и бросил в Хэллама. Потом установил последнюю ракету в развилку дерева и поджег ее как раз в тот момент, когда хлопушки с треском взорвались. Это отвлекло Хэллама. Последняя моя ракета прорезала темноту ночи. Сначала я думал, что ракета попадет в него, но в последний миг он все же заметил ее и отступил в сторону. Она ударилась о мягкую землю и тихо угасла. Еще две пули впились в дерево. Я втянул голову в плечи, думая, куда бы убежать. Но никакого укрытия поблизости не было. Между мной и Хэлламом теперь не было ничего.

Сев на корточки, я выглянул из-за дерева с теневой стороны и увидел, что произошло. Вторая или третья ракета, спокойно лежавшая на земле, вдруг выпустила струю пламени, на фоне которого четко проступила фигура Хэллама. Я отчетливо видел рекламу борцов, одним из которых бы мистер Смерть. Хэллам полуобернулся, проверяя, не нападает ли кто на него сзади, и в это время загорелся его шарф. Шарф свисал с его руки, будто горящая палка, и он бил ею по себе, чтобы сбить пламя. Но пламя лишь разгоралось и вдруг полностью накрыло Хэллама. Я видел, как он извивается в самом центре этого пламени. Потом что-то взревело, как реактивный самолет, и на месте пламени образовался громадный огненный шар, он был такой яркий, что костер на его фоне поблек и пожелтел. Вот какого сорта оказалось его алжирское вино! Это была зажигательная смесь, молотовский коктейль, который он припас, чтобы сжечь дотла мои останки.

— Ты посмотри, Кора, какая красота.

— Кто-то, похоже, бросил спичку в коробку с фейерверками.

— Там сгорело хлопушек на несколько фунтов, Мейбл.

— Моя собачка с ума сойдет.

— Осторожно, не оступись, там яма. Один пьяный уже свалился туда.

— Интересно, кто все это убирать будет.

— Дома в холодильнике есть сосиски, но мы можем зайти в кафе и поесть жареной рыбы с чипсами.

— Ты только посмотри на зеленый.

— Фу, как отвратительно пахнет подгоревшей пищей. Посмотри, какой дым.

— Пошли, Джордж.

— Там уже толпа собирается. Держу пари, что-то случилось.

Глава 49

Если король одного из игроков не находится под шахом, но любой ход ставит короля под шах, такая позиция называется патом, и партия признаётся закончившейся вничью.

Лондон, среда, 6 ноября

— Нет, вы уж лучше ничего из этого в свой отчет не включайте, — сказал Доулиш. — В кабинете министров все разом чокнутся, когда узнают, что вы замешаны в двух отвратительных историях, случившихся в течение одной недели.

— Сколько же отвратительных историй в неделю мне разрешено? — спросил я.

Доулиш вместо ответа пососал трубку.

— Сколько? — снова спросил я.

— Для человека, который ненавидит индивидуальное насилие, — сказал Доулиш терпеливо, — вы слишком часто оказываетесь рядом самоубийцами.

— Вы чертовски правы, — ответил я. — Я всю мою сознательную жизнь нахожусь рядом, наблюдая, как половина человечества совершает самоубийство, а другая, с моей точки зрения, готова последовать за первой в самое ближайшее время.

— Не продолжайте, — сказал Доулиш, — я понял вашу точку зрения. — Наступила тишина, которую нарушало только тиканье часов. Была половина третьего утра. Казалось, что мы все ночи проводим в кабинете Доулиша.

В тусклом свете настольной лампы Доулиш копался в бумагах на своем столе. С улицы доносился шум грузовиков, на бешеной скорости везущих в город молоко. Я сидел перед маленьким угольным камином, который мог зажигать только Доулиш, потягивал его лучшее бренди и ждал, когда он будет готов сказать мне что-нибудь. Наконец время пришло.

— Это моя вина, — сказал Доулиш. — Я виноват в том, что произошло. — Я молчал. Доулиш подошел к огню и сел в самое большое кресло. — Вы проверили сведения о том… — Доулиш говорил, обращаясь скорее к каминной доске, чем ко мне —… что Хэллам собирался уйти в отставку на следующей неделе?

— Да.

— А вы знаете почему? — спросил он.

Я отхлебнул бренди, но отвечать не спешил. Я знал, что Доулиш торопить меня не будет.

— Он был неблагонадежен с точки зрения государственной безопасности, — сказал я.

— В моем отчете написано, что он был не очень благонадежен с точки зрения государственной безопасности, — сказал Доулиш, подчеркивая различие. — В моем отчете, — повторил он.

— Да, — сказал я.

— Вы знали.

— Вы все время повторяли, чтобы я относился к нему помягче, — сказал я. Доулиш кивнул.

— Верно. Повторял, — согласился он. Мы оба долго молча смотрели в огонь, я попивал бренди, Доулиш сложил две своих руки так, чтобы указательными пальцами он мог время от времени тереть кончик носа.

— Мне это не нравится, — сказал Доулиш. — Вы знаете мои взгляды.

— Знаю, — сказал я.

— Его досье я сопроводил большим дополнением, а также тремя меморандумами, касающимися лично его и гомосексуалистов вообще. Вы знаете, что произошло?

— Что?

— Хулиган из кабинета министров… — Мне еще не приходилось слышать чтобы Доулиш говорил о своем начальстве в таких выражениях. — …попросил Росса из министерства обороны проверить, нет ли у меня гомосексуальных наклонностей. — Наклонившись вперед, он помешал угли кочергой. — Нет ли у меня таких наклонностей.

— Что поделаешь, так работает ум политиков, — сказал я. Видимо, при этом я улыбнулся. Доулиш произнес с грустью:

— Ничего смешного здесь нет. — Он налил мне еще рюмку бренди и на сей раз решил выпить со мной. — Вот что происходит, когда люди начинают идти по этому пути. Вы посмотрите на американцев. Они изобрели такую штуку, как антиамериканизм, будто американизм — это что-то индивидуальное, а не правительственное. Между американизмом, коммунизмом и арианизмом много общего: все они являются правительственными идеями и поэтому, естественно, описывают свойства тех, кем легко управлять; несущественными различиями можно пренебречь.

— Да, — сказал я.

Доулиш говорил не со мной, он просто думал вслух. Мне очень хотелось узнать, что же привело Хэллама к краху, но я решил не мешать Доулишу подойти к этому своим собственным путем. Доулиш сказал:

— В этом гомосексуальном деле плохо то, что мы ведь таким же образом могли бы сказать, будто все женщины неблагонадежны, поскольку могут вступать в незаконные отношения с мужчинами. И наоборот.

— Для тех, кто любит это наоборот, — вставил я.

Доулиш кивнул.

— Единственный выход — снять социальное напряжение с гомосексуалистов. Эти проклятые поиски неблагонадежных лишь увеличивают это напряжение. Если кто-то обнаруживает этот порок раньше нас, он может шантажировать сотрудника потерей работы; а если они не хотят лишиться работы, они должны добровольно внести в свои досье — «гомосексуалист». Если в этом случае кто-то оказывает на них давление, они могут обратиться к специалистам по безопасности, и тогда появляется возможность справиться с их проблемами. В нашей проклятой системе мы прекрасно наживаем себе врагов.

Я кивнул.

— Ничего мне не надо сообщать, — сказал Доулиш, и я понял, что все это время какая-то часть его мозга не переставала думать о Хэлламе. — Действуйте так, будто вы ничего не знаете.

— Мне это совсем не сложно, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Доулиш. Пососав трубку, он продолжил: — Бедняга Хэллам, надо же так погибнуть. — Повторив эту фразу два или три раза, он спросил: — Вы счастливы? Это ведь самое главное.

— Еще бы, — ответил я. — У меня не жизнь, а сплошные танцы, смех и пение. Потом цветное широкоформатное убийство. Как тут не быть счастливым?

— Безнадежные заболевания требуют соответствующих лекарств, — сказал Доулиш.

— Кто это сказал?

— Гай Фокиз, если не ошибаюсь, — ответил Доулиш. Он очень любил цитировать.

Я сказал:

— Почему бы нам не сбежать в Цюрих и не потребовать четверть миллиона фунтов? У нас есть доказательства, что деньги принадлежат нам. — Я постучал по конверту с документами Брума.

— Ради нашего отдела? — спросил Доулиш, возвращаясь к столу.

— Ради нас.

— Тогда придется жить среди всех этих швейцарцев, — сказал Доулиш. — Они мне ни за что не разрешат выращивать сорняки. — Он выдвинул ящик, бросил в него документы, запер его и вернулся к камину.

— Может, поднатужимся и поймаем негодяя Мора? — предложил я.

— Вы зеленый мальчишка, — сказал Доулиш. — Если мы сообщим Бонну, что он военный преступник, то они либо вообще не станут требовать его выдачи, либо предоставят хорошую работу в одном из правительственных учреждений. Вы сами знаете, как это бывает.

— Вы правы, — сказал я, и мы молча уставились в огонь. Время от времени Доулиш удивленно восклицал, до чего же это поразительно, что Валкана вообще никогда не существовало, и доливал мне бренди.

— Я дам знать Стоку о Море, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Доулиш, — и мы посмотрим, что из этого получится.

— Посмотрим, — согласился я.

— Так, значит, Валкана вообще не существовало?

— Отчего же? Валкан существовал, — ответил я. — Он был охранником концлагеря до тех пор, пока богатый заключенный (убивавший людей по заданию коммунистических партий) не организовал его убийство. Это был Брум. С врачом-эсэсовцем Мором…

— С тем, кто сейчас в Испании. Нашим Мором.

Я кивнул.

— … они заключили сделку. Эсэсовский офицер инсценировал убийство Валкана таким образом, чтобы ни у кого из заключенных не возникало сомнения в том, что убит Брум, а сам Брум тем временем оделся в форму немецкого солдата и убежал. В 1946 году быть немецким солдатом было все же лучше, чем быть убийцей. Более того, Брум (или Валкан) был прекрасно устроен в финансовом отношении и без своих четверти миллионов фунтов, но знать, что такая сумма ждет тебя в банке, всегда приятно. Возможно, он собирался оставить ее кому-нибудь. Возможно, на смертном одре, уже вне власти людского суда, он собирался открыть, кто он такой на самом деле. Не знаю. Действовать его заставил тот самый новый закон о невостребованной собственности. Ему надо было хоть как-то доказать, что он Брум, и тут же снова оказаться не Брумом.

— Поразительно, — воскликнул Доулиш, — что еврей из концлагеря, так много пострадавший от нацистов, живет всю жизнь под маской охранника нацистского концлагеря.

— Он даже не мог понять, пострадал он от такого развития событий или нет, — сказал я. — Он вбил себе в голову, что если разбросать вокруг себя побольше денег, врагов у тебя не будет. Настоящую верность Валкан, или Брум, как вам угодно, демонстрировал только по отношению к деньгам.

— Так стоило ли? — спросил Доулиш.

— Мы говорим о четверти миллиона фунтов стерлингов, это чертовски большая сумма денег.

— Вы меня неправильно поняли, — сказал Доулиш. — Я имел в виду, стоило ли ему жить в постоянном страхе? В конце концов речь шла о давнем военном политическом убийстве…

— Выполненном по приказу Коммунистической партии, — закончил я за него. — Хотелось бы вам объявиться в современной Франции с таким клеймом?

Доулиш кисло улыбнулся.

— Коммунистической партии, — повторил он. — Как вы думаете, Сток с самого начала все знал? Знал, кто такой Валкан, кем он был и кого убил? Они могли из него веревки вить, если докопались до всего этого по военным архивам.

— Я сам об этом думал, — сказал я.

— Вы твердо уверены? — спросил Доулиш озабоченно. — В том, что покойник действительно Брум? Это не просто догадка?

— Твердо. Окончательным доказательством явился шрам. Вчера пришло подтверждение от Гренада. Я послал Альберту шесть бутылок виски за наш счет.

— Шесть бутылок виски за хорошего оперативного работника — это не самый выгодный способ вести дела.

— Не самый, — согласился я. Алиса принесла кофе в чашечках Доулиша с Портобелло-роуд. Алиса, кажется, никогда не уходила домой.

— Догадка меня посетила, — сказал я, — когда старик обронил фразу, что врач в концлагере мог даже вылечить заключенного. Вылечить, значит, освободиться или же умереть. Так что при желании врач мог сфальсифицировать свидетельство о смерти. Но самое поразительное в положении Валкана было то, каким образом он должен был играть роль своей жертвы — охранника Брума — потому как, раз Валкан оставался живым, значит, его первая жертва была убита кем-то другим.

— А Хэллам?

— Как только ему предложили деньги, он стал сотрудничать с Валканом самым тесным образом. Он был единственным сотрудником, который имел право выдавать документы такого рода. Без его сообщничества они бы так просто с этим не справились.

— Хэллам не так уж много терял, получая отставку из-за своей неблагонадежности.

— Верно, — сказал я. — Все случилось из-за того, что я запаниковал когда Семицу объявили в последний момент персоной нон грата. По их расчетам, я должен был исчезнуть со сцены, оставив документы Валкану.

— Они верили, что Сток доставит им Семицу?

— Странно, не правда ли? — сказал я. — Они так были уверены в себе, им и в голову не могло прийти, что Сток перехитрит их. Что он просто дурака валяет и ждет, не клюнет ли кто на приманку.

— Но ведь вы говорили, что для вас его ходы были очевидны.

— Для меня да. Мы со Стоком — люди одной профессии и понимаем друг друга с полуслова.

— Нашлись люди, — сказал Доулиш сухо, — которые считали, что вы можете оказаться его помощником.

— Я надеюсь, вы к ним не принадлежите?

— Слава Богу, нет, — сказал Доулиш. — Я предположил, что он, в конце концов, окажется вашим помощником.

Глава 50

Фигура, которую мы сейчас называем ферзем, первоначально называлась советником или визирем.

Лондон, четверг, 7 ноября

Как и предсказывал Хэллам, 5 ноября произошло так много несчастных случаев, что «ужасная смерть человека в фейерверочную ночь» не попала в общенациональную прессу, а местная газета уделила ей всего пару абзацев, да и те в основном больше цитировали представителя Общества защиты животных.

7 ноября было годовщиной большевистской революции. Джин дала мне четыре таблетки аспирина, что свидетельствовало о ее дружеском расположении, а Алиса — кофе с молоком, которое она считала панацеей. В качестве революционного жеста я послал полковнику Стоку итонский галстук с Бонд-стрит.

«Тещин язык» чувствует себя превосходно. Джин сказала, что лучшее место для него — на подоконнике за радиатором, и он, похоже, вполне это подтверждает. Доулиш решил провести несколько дней за городом, чтобы, как мне казалось, просто скрыться с глаз долой. Он забрал с собой Чико, так что в конторе стало достаточно тихо и я смог дочитать книжку «Умение говорить жизненно важно». Если верить тестам, моя оценка была «посредственно».

Нам не разрешили пригласить Харви Ньюбегина на работу, отчасти потому, что тот был иностранцем, а также по той причине, что я носил только шерстяные рубашки и не отличался особой изысканностью речи. Это ослабляло наши позиции и в Берлине, и в Праге.

— Идешь в министерство внутренних дел в воскресенье? — спросила Джин. — Тебе прислали приглашение на День памяти погибших. Я пообещала дать им ответ не позднее полудня. В кабинете Хэллама всего двенадцать мест.

— Я обещал прийти, — сказал я.

— Это верно, что Хэллам в больнице? — поинтересовалась Джин.

— Спроси у них, — сказал я.

— Я слышала…

— Спроси у них, — повторил я.

— Я спросила, — сказала Джин. — Мне ответили кратко и грубо.

— Тогда все правильно, — сказал я. — Министерство внутренних дел похоже на лондонские театры: если они отвечают тебе вежливо, можешь быть уверена, что пьеса так себе.

— Верно, — подтвердила Джин. Она дала мне записку от Доулиша, в которой говорилось, что один из документов Брума испачкан жиром и что я должен представить по этому поводу письменное объяснение. Был там и еще один документ, который разрешал финансовому управлению выдать мне одну тысячу фунтов на условии, что я подпишу обязательство выплатить эту сумму из своей зарплаты в течение двух лет. Я спросил у Джин:

— Как ты относишься к тому, чтобы поехать на выходные за город на новой машине?

— Надо подумать, — сказала Джин.

— У меня для тебя есть кое-что из косметики.

— Сразил, нечем крыть.

— Тогда в пятницу, — сказал я. — Возвращаемся в понедельник утром.

— Не позднее, — сказала Джин. — Я присматриваю за котами Хэллама.

Глава 51

Правило повторения ходов: если одна и та же позиция повторяется трижды за игру, партию можно заканчивать.

Лондон, воскресенье, 10 ноября

Стояло туманное лондонское утро, в такую погоду Британская ассоциация туризма и отдыха затоваривается цветными фотографиями. Уайтхолл являл собой громадный стадион серого гранита, на черной дороге за ночь появились белые геометрические фигуры, позволяющие представителям всей нации занять предназначенные для них места Солдаты в черных медвежьих шкурах и серых плащах выстроились так, чтобы замкнуть три стороны квадрата, по сцене гуляет жестокий ветер, все происходящее напоминает военную экзекуцию. Трубы и барабаны играют «Скай Боут Сонг». Генерал возится с саблей, которую ветер завернул в плащ, заломленные шляпы трепещут, будто перепуганные курицы.

Пожилой служащий недалеко от меня произносит «А вот и ее величество», и королева выходит из парадных дверей под нами. Надо всем возвышается поблескивающая каменная колонна Кенотафа. За мемориалом мальчики из капеллы королевской часовни, одетые в ярко-алые тюдоровские костюмчики, дуют на посиневшие руки.

Миссис Мейнард у нас за спиной ставит на стол кофейные чашки. Я слышу ее слова: «Мистер Хэллам не совсем здоров, сэр. Он решил отдохнуть несколько дней». В ответ слышатся вежливые соболезнования. Миссис Мейнард добавляет материнским тоном: «Он перетрудился», но над чем — не уточняет.

«А-а-а-а-а-а». Хриплая команда дежурного сержанта несется над рядами медвежьих шкур и штыков. Дряхлые государственные мужи стоят под пронзительным влажным ноябрьским ветром, который унес жизни многих их предшественников.

Мясистые ладони с клацаньем обнимают металл, несколько сотен винтовок выравниваются в линию.

Неожиданно из низкого облака раздаются раскаты артиллерийской канонады — это Биг Бен бьет одиннадцать часов. Белые одежды и отполированный металл тускло поблескивают в блеклом зимнем свете, и тут молнией засверкали трубы. Звуки траурной мелодии плывут среди тысяч напряженно застывших в молчании людей.

По молчаливой мокрой улице ветер гонит газету, словно городское перекати-поле. Газета целует светофор, слегка касается тромбона и прилипает к армейским ботинкам. Она размокла от сырости, но большой заголовок виден отчетливо. «Новый кризис в Берлине?»

Приложение 1

Ядовитые инсектициды

В конце тридцатых годов немецкий ученый Геральд Шрейдер открыл группу органических фосфорных инсектицидов, из которых позднее были получены парафион[135] и малафион. Понимая потенциальную ценность нервно-паралитических газов как оружия, германское правительство незамедлительно засекретило все эти работы. Немцы засняли на кинопленку действие этих газов на заключенных концлагерей. Кинопленки и результаты научных исследований попали в руки союзников во время войны, исследования были продолжены в Великобритании, СССР и США, в военной области они продолжаются до настоящего времени.

Известно много историй, иллюстрирующих громадную силу этих ядов, к примеру, рассказывают о фермере, который во время обработки посевов опустил руку в резервуар с ядом, чтобы прочистить форсунку, и умер менее чем за сутки.

Доктор Сэмюэл Гершон и доктор Ф. X. Шоу (факультет фармакологии и психиатрии Мельбурнского университета, Австралия) в журнале «Лансет» описали шестнадцать случаев заболеваний шизофренией, депрессией, афазиями, потерей памяти и способности концентрироваться у сельскохозяйственных рабочих, которые пользовались этим типом инсектицидов.

Хотя органофосфорные соединения быстро разлагаются, они обладают способностью «потенциировать» друг друга, отчего две маленькие безопасные дозы при соединении приобретают смертельную опасность.

Приложение 2

Организация Гелена

Гелен происходил из вестфальской семьи, но его фамильный девиз — Laat vaare niet — фламандский. Девиз означает «Никогда не сдаваться». Гелен вступил в рейхсвер при генерале фон Зеекте в 1921 году и был направлен в военную разведку еще до прихода Гитлера к власти.

В Абвере он стал руководить отделом под названием Группа III F, которая работала против СССР. К 1941 году майор Гелен уже руководил отделом Абвер-Ост. В его подопечные территории входили Украина и Белоруссия. Гелен получил много наград, в частности Рыцарский крест.

Его докладу о том, что немцы создали свое собственное сопротивление связанное с польским, Гиммлер не дал ходу как «пораженческому».

В 1945 году он располагал информацией, позволявшей ему оценить реальную ситуацию в мире лучше, чем Гитлеру. Гелен отправился в абверовские архивы в Цоссене[136] и сжег там все документы, предварительно микрофильмировав их и запаяв микрофильмы в стальные канистры.

Гелен сдался американцам и после непродолжительных недоразумений добился беседы с бригадным генералом Паттерсоном, шефом разведки американской армии.

Армия США дала Гелену очень много долларов и «Рудольф Гесс Вонгемайнде»[137] — большое современное поместье, построенное в 1938 году для отдыха офицеров СС, — водрузила над ней американский флаг и поставила у ворот американских солдат. Гелену разрешили собрать своих старых друзей по разведке, некоторые агенты за рубежом, возможно, и не почувствовали замены хозяев.

Приложение 3

Абвер

Номенклатура. Группа 1. Разведка. Группа 2. Саботаж (очень небольшая группа, состоящая большей частью из подразделений без оперативных работников). Группа 3. Контрразведка.

Эта группа подразделяется на следующие подгруппы:

М — Армия.

L — Флот.

F — ВВС.

Н — Обнаружение и инфильтрация разведки.

Приложение 4

Советская система государственной безопасности

Советские сотрудники госбезопасности до сих пор называют себя чекистами. Первоначально это была организация по борьбе с саботажем и контрреволюцией, которая во время гражданской войны стала полевой жандармерией с правом устраивать полевые суды и казнить белых или несколько побледневших красных. ЧК оставалась частью армии, хотя сейчас ее название является нарицательным. Структура ее претерпела много изменений, она не раз меняла функции и название. Она была последовательно ГПУ, ОГПУ, НКВД, НКГБ, а в 1946 году разделилась на МВД и МГБ. Последнее в 1954 году было переименовано в КГБ; КГБ отвечает за самые важные аспекты госбезопасности и разведки в стране и за рубежом. (МВД в настоящее время отвечает за полицейские функции, тюрьмы, иммиграцию, организацию дорожного движения и пожарную службу.) Сток служит в той части КГБ, которая занимается контрразведкой и называется ГУКР.

В 1937 году маршал Тухачевский попытался избавиться от чекистского контроля и был казнен по обвинению в заговоре с Троцким, имевшем целью отдать Россию Гитлеру. В одно время с ним казнили тысячи офицеров Красной Армии, что значительно ослабило ее. На двадцатом съезде партии родилось движение за реабилитацию казненных людей.

Полковник Сток имеет большой военно-политический опыт, который берет начало со штурма Зимнего дворца в 1917 году. Он работал с Антоновым-Овсеенко, когда последний был военным советником в Барселоне. Говорят даже, что именно Сток вызвал отставку Овсеенко. Как офицер КГБ Сток сохраняет верность Коммунистической партии, а как военный он вынужден иногда солидаризироваться с профессиональными вояками. К ГРУ (военной разведке) Сток не имеет никакого отношения, это совсем другая организация.

Приложение 5

Французская система государственной безопасности

Государственная безопасность Франции представляет собой очень сложную систему взаимопересекающихся подразделений, которые, как и все разведывательные службы, имеют тенденцию вырабатывать собственные приоритеты.

Самой главной является Секретная служба. Я ее касаться не буду. Следующая по важности — ДСТ (дирекция по наблюдению за территорией), к которой принадлежит Гренад. Это подразделение выполняет Функции, которые в Британии выполняют Специальное управление и МИ 5.

В-третьих, есть еще и Общая разведка, которая ведет досье политиков и профсоюзных лидеров. Она состоит из двух частей; одна частично перекрывает функции Национальной безопасности, другая — Парижской префектуры.

Служба Национальной безопасности ведет независимое существование и имеет самые различные специализированные отделы — от отдела азартных игр до громадного отдела телефонного прослушивания. Министерство внутренних дел контролирует Общую разведку и в то же время имеет свое собственное разведывательное подразделение типа УООК (П), за исключением того, что Доулиш подчиняется кабинету министров через премьер-министра, а французский министр получает доступ к своим отчетам до президента.

Военные имеют собственную разведывательную сеть, которая время от времени сотрудничает с вышеупомянутыми службами.

Нижний эшелон агентов составляют так называемые barbouzes, или полуофициальные информаторы; чтобы оживить свою жизнь, последние часто придумывают антиправительственные заговоры, которые сами же затем и разоблачают.

Приложение 6

Закон о государственной тайне

(с поправками 1920 и 1939 годов)

В соответствии с разделом 6 полиция (или другие органы) имеет право допрашивать подозреваемого в нарушении раздела I закона. Отказ отвечать на подобные вопросы квалифицируется как судебно наказуемый проступок. Именно этот раздел позволяет получать информацию у людей, не желающих добровольно сотрудничать. Закон не предусматривает, что это положение может быть использовано для разрешения недоразумений, связанных с менее серьезным разделом 2. (Максимальное наказание за проступок — два года тюремного заключения.) Но пока информация не получена, далеко не всегда ясно, какой из разделов применим к рассматриваемой информации — 1 или 2.

Еще один интересный аспект применения Закона о государственной тайне — это использование обвинения в «сговоре с целью нарушения Закона о государственной тайне», потому что обвинение в сговоре позволяет обойтись без санкции прокурора и дает суду возможность присудить сумму штрафа всем обвиняемым (некоторых без этого вообще нельзя было бы осудить). Об удобстве такой процедуры свидетельствует частота, с которой обвинение в сговоре встречается в практике применения Закона о государственной тайне.

Мозг стоимостью в миллиард долларов

(роман)

Весна — девушка, лето — мать, осень — вдова, а зима — мачеха.

Русская пословица

Две мифические страны (Калевала и Похьйола) постоянно воевали между собой. Обе они стремились завладеть волшебной мельницей, из-под жерновов которой бесконечно сыпались мука, соль и деньги. Самой важной фигурой в этом конфликте был старик Вайнемуйнен, вещун, мудрец и музыкант. Он играл на кантеле из щучьих костей. Вайнемуйнен сватался к симпатичной молодой девушке Айно, но та предпочла утопиться, чем выйти замуж за старика.

«Калевала» (финский народный эпос)

Говорят, мистер Пол Гетти… сказал, что миллиард долларов — не столь большая сумма, как принято думать.

Нубар Гульбенкян

Раздел 1

Лондон и Хельсинки

Спи-спи,

Марджери Ди,

У Джекки будет

Новый хозяин.

Колыбельная

Глава 1

То было утро моего сотого дня рождения.

Завершив бритье усталой старой физиономии, которая неотрывно смотрела на меня из диска зеркала, залитая безжалостным светом ванной комнаты, я с удовольствием убедил себя, что и у Хэмфри Богарта такое же лицо; хотя, кроме того, он носил прическу, имел полмиллиона долларов в год и с невозмутимой стойкостью относился к ударам судьбы.

Я мазнул палочкой квасцов порез от бритвы, в зеркальном отражении похожий на след от ракеты, севшей на неизвестной стороне Луны.

За окном стоял февраль, одаривший нас первым снегом этой зимы. Только что выпавший и готовый завтра же растаять, он напоминал ту информацию, которой бойкие специалисты по связям с общественностью любят потчевать журналистов. Он искрился, мягко кружась в воздухе, нежный и хрустящий, словно только что доданные на завтрак кукурузные хлопья, припорошенные сахаром. Снег падал на женские прически, и «Телеграф» опубликовал снимок статуи с серебряными эполетами на плечах. Трудно было представить себе, что этот милый снежок мог вызывать параноидальный ужас у руководства Британских железных дорог. В то утро понедельника он скользкими нашлепками налипал на каблуки, и сухие рыхлые пирамидки его сугробов украсили парадный вход в офис на Шарлотт-стрит, где я работал. Я сказал «Доброе утро» Алисе, а она ответила «Не давите на меня», что в полной мере дает представление о наших отношениях.

Строение на Шарлотт-стрит — древняя развалюха, украшенная трещинами. Бумажные обои вздыбились пузырями фурункулов, которые кое-где уже прорвались, обнажая облупившуюся штукатурку. Пол украшали металлические заплатки, прикрывавшие окончательно сгнившие половицы, менять которые уже не имело смысла. На площадке первого этажа красовалась яркая надпись: «Акме-фильм. Монтажная». Под ней изображался глобус, на котором еле виднелись контуры Африки. Из-за двери доносились шум мовиолы, на которой монтировался звук, и резкий запах клея для пленки. Следующую площадку недавно выкрасили в зеленый цвет. Листок из блокнота с загнутыми углами, висевший на двери, гласил, что за ней размещается «Б. Айзек, театральный портной». В свое время это казалось мне довольно забавным. За спиной я слышал пыхтение Алисы, которая взбиралась по лестнице, таща с собой солидную банку «Нескафе». Кто-то в отделе отправки поставил граммофонную пластинку, и бравурный марш в исполнении духового оркестра разнесся по всей лестнице. Доулиш, мой босс, вечно жаловался на этот граммофон, но, по правде говоря, даже Алиса не могла справиться с отделом отправки.

— С добрым утром, — сказала моя секретарша Джин, длинноногая девица двадцати с лишним лет с высокими скулами и гладко зачесанными волосами.

Лицо ее обладало невозмутимым спокойствием, вызывавшим мысль о нембутале; она обладала природным обаянием, ради которого и палец о палец не ударила. Временами мне казалось, что я влюблен в Джин, равно как и Джин иногда думала, что влюблена в меня, но почему-то наши чувства никогда не совпадали.

— Понравилась вечеринка? — спросил я.

— Похоже, что ты-то веселился от души. Когда я уходила, ты приканчивал пинту горького и вообще стоял на ушах.

— Преувеличиваешь. Почему ты ушла домой одна?

— Мне нужно было накормить двух голодных котов. И в постель я ложусь не позже половины третьего.

— Извини. Очень жаль.

— Не стоит.

— Честно.

— Идти вместе с тобой на вечеринку — то же самое, что являться на нее одной. Ты тут же куда-нибудь пристраиваешь меня и отправляешься болтать с кем угодно, а потом удивляешься, почему я никого не знаю.

— Сегодня вечером, — пообещал я, — мы отправимся в какое-нибудь спокойное место и пообедаем. Только мы вдвоем.

— Не получится. Сегодня вечером я даю у себя праздничный обед в честь твоего дня рождения. Из твоих любимых блюд.

— В самом деле?

— Сможешь отпробовать.

— Буду на месте.

— Да уж, пожалуйста. — Джин легонько клюнула меня в щеку: — С днем рождения! — И перегнувшись через стол, поставила на него стакан с водой, подложив под него промокательную бумагу, и рядом — две таблетки «Алка-Зельцер».

— Почему не кинуть их прямо в воду? — спросил я.

— Сомневаюсь, выдержишь ли ты звук их шипения.

Она взяла груду бумаг и начала старательно разбираться в них. К полудню они продолжали громоздиться вокруг нас.

— Мы еще не разобрались даже с входящими, — пришел в ужас я.

— Можем начать «самое неотложное».

— Не пускай в ход женскую логику, — возразил я. — Все, что тут находится, можно окрестить как угодно. Почему бы тебе не разобраться в них без меня?

— Чем я уже и занимаюсь.

— В таком случае выбери все с грифом «Только для информации», поставь индекс «Подлежит возврату» и разошли по принадлежности. Тогда мы сможем перевести дыхание.

— Зачем же дурачить самого себя?

— Ты можешь придумать что-то получше?

— Да. Я думаю, что мы должны получить письменное указание от организации. И тогда будем уверены, что занимаемся только теми досье, что находятся в нашем ведении. А то сюда приходят документы, которые не имеют к нам никакого отношения.

— Частенько, любовь моя, мне кажется, что все это сплошь не имеет к нам никакого отношения.

Джин посмотрела на меня с тем бесстрастным выражением, за которым могло скрываться неодобрение. Но, может, она думала о прическе.

— Ленч в честь дня рождения будет у Трата, — предупредил я.

— Но я ужасно выгляжу.

— Да, — кивнул я.

— Я должна заняться прической. Дай мне пять минут.

— Даю шесть.

Она В САМОМ ДЕЛЕ думала лишь о прическе.

Мы провели время за ленчем в «Траттории терраса»: «тальятелли алла карбонара», «оссо буко», кофе. И неизменный «Пол Роджер». Марио поздравил меня с днем рождения и в честь такого события поцеловал Джин. Он щелкнул пальцами, и появился «Стрега». Я тоже щелкнул пальцами, и ему составил компанию дополнительный «Пол Роджер». Мы сидели, попивая шампанское, не забывая о «Стреге», и, то и дело щелкая пальцами, говорили о конечных истинах и о нашей безграничной мудрости. В офис мы вернулись без четверти четыре, и я в первый раз понял, как может быть опасен истертый линолеум на лестнице. Когда я вошел в кабинет, зажужжал зуммер интеркома.

— Да, — сказал я.

— Немедленно ко мне, — услышал я голос Доулиша, моего босса.

— Немедленно к вам, сэр, — медленно и аккуратно выговаривая слова, повторил я.

Доулиш обладал единственным в здании кабинетом, где было два окна. Заставленное образцами антикварной мебели, не обладавшими особой ценностью, помещение выглядело довольно уютно. Тут стоял запах сырой верхней одежды. Мелочный и дотошный, как коронер эдвардианской эпохи, Доулиш имел длинные тонкие руки, а в волосах цвета соли с перцем уже явно проглядывала седина. Читая, он водил пальцем по строчкам, словно прикосновение к бумаге помогало ему лучше усваивать прочитанное. Он поднял на меня взгляд, оторвав его от письменного стола.

— Это вы там упали на лестнице?

— Споткнулся, — объяснил я. — Из-за снега на обуви.

— Конечно, из-за него, мальчик мой, — согласился Доулиш. Мы оба уставились в окно: снегопад усилился, и густые белые хлопья скапливались в кюветах, но те были настолько сухими, что легкие порывы ветра выметали из них снег. — Я только что отослал премьер-министру 378-е досье. Терпеть не могу проверки. Ведь так легко сделать оплошность.

— Что верно, то верно, — согласился я, испытывая удовлетворение, поскольку не мне пришлось визировать досье.

— Так как вы думаете? — спросил Доулиш. — Этот мальчишка представляет риск с точки зрения безопасности?

Досье 378 — это всего лишь стандартный отчет о надежности группы S1 — видных химиков, инженеров и т. д., — но я знал, что Доулиш просто любит размышлять вслух, так что я всего лишь хмыкнул.

— Вы знаете того, кто меня беспокоит? Вы с ним знакомы?

— Досье его я никогда не видел, — сообщил я, будучи совершенно уверенным в своих словах.

Я знал, что в распоряжении Доулиша имелась и другая маленькая неприятная бомбочка, именовавшаяся «подраздел 14 досье 378», в котором концентрировались данные о профсоюзных деятелях. И едва только к ним появился бы хоть малейший интерес с точки зрения разведки, это досье тут же очутилось бы на моем письменном столе.

— Лично вы что чувствуете к нему?

— Блистательный молодой студент. Социалист. Будет доволен собой, получив почетную степень. В одно прекрасное утро проснется обладателем замшевого жилета, двух детей, работы в рекламном агентстве и десятитысячной закладной на домик в Хэмпстеде. Подписывается на «Дейли уоркер» для того, чтобы с чистой совестью читать «Стейтсмен». Безвреден.

Мне казалось, что я отрапортовал с достаточной бойкостью.

— Очень хорошо, — кивнул Доулиш, листая страницы досье. — Тут для вас найдется работа. — Мне никогда не везло с боссами. Доулиш нацарапал свои инициалы на обложке досье и бросил его в корзинку исходящих. — У нас есть и другая проблема, — сказал он, — которую решить далеко не так просто, как эту. — Подтянув к себе тоненькую папку, Доулиш открыл ее и прочитал: — Олаф Каарна. Вы его знаете?

— Нет.

— Он из тех журналистов, которые называют себя политическими комментаторами, поскольку обладают высокопоставленными болтливыми приятелями. Каарна один из наиболее известных. Он финн. Благополучен. (Этим выражением Доулиш обозначал наличие частных доходов.) Немалую часть времени и средств тратит на сбор информации. Два дня тому назад беседовал с одним из членов нашего посольства в Хельсинки. Попросил его уточнить пару небольших технических деталей перед публикацией статьи, которая появится в следующем месяце. Он предполагает послать ее в «Кансан уутисет», газету левого направления. И если это может нам чем-то угрожать, то самое время подпалить фитиль. Конечно, мы не знаем, какие козыри у Каарны в рукаве, но он намекает, что докажет широкое вмешательство британской военной разведки, имеющей центр резидентуры в Финляндии, в дела всей Северной Европы.

При этих словах мы с Доулишем улыбнулись. Представление о Россе, который в военном министерстве плетет хитроумные глобальные сети, не имело ничего общего с действительностью.

— И правильный ответ заключается в?..

— Бог знает, — махнул рукой Доулиш, — но придется разбираться. Можно не сомневаться, что Росс пошлет кого-нибудь. Форин Офис уже в курсе, и О'Брайен вряд ли не обратит внимание на эту ситуацию.

— Она смахивает на одну из тех вечеринок, где первая же ушедшая женщина вызывает о себе многочисленные разговоры.

— Довольно похоже, — согласился Доулиш. — Поэтому-то я и хочу, чтобы вы отправились завтра же утром.

— Минутку! — воскликнул я, готовый привести кучу доводов, почему это невозможно, но алкоголь туманил мои мозги. — Паспорт. То ли мы получаем качественный из Форин Офис, то ли скороспелку из военного министерства, а если они нас засекут, то при желании будут тянуть и откладывать.

— Встретьтесь с вашим приятелем из Олдгейта, — посоветовал Доулиш.

— Но сейчас уже половина пятого.

— Совершенно верно, — согласился он. — Ваш самолет улетает утром, без десяти десять. Так что в вашем распоряжении более шестнадцати часов, чтобы все организовать.

— Я и так уже заработался.

— Переработка существует только в вашем воображении. Вы уделяете слишком много времени одним делам и меньше, чем требуется, — другим. Вам следует исключить личные мотивы в подходе к делу.

— Но я даже понятия не имею, чем мне предстоит заниматься, если я окажусь в Хельсинки.

— Встретитесь с Каарной. Спросите его о той статье, что он готовит. В прошлом он допускал кое-какие глупости. Покажете ему пару страниц из его досье. Он все сообразит.

— Вы хотите, чтобы я запугал его?

— Боже сохрани, нет. Сначала пряник, лишь потом кнут. В случае необходимости КУПИТЕ эту статью. Он понятливый.

— Значит, вы так считаете. — Я знал, что если даже по интонации позволю ему догадаться об охватившем меня возмущении, то ничем хорошим это не кончится. Поэтому с предельным терпением я объяснил: — В нашем здании есть как минимум шесть человек, которые справятся с этой работой, пусть даже она и не так проста, как вы описываете. Я не говорю по-фински, у меня нет там близких друзей, я не держал в руках ни одного досье, которое имело бы отношение к заданию. Почему ехать надо обязательно мне?

— Вы, — сказал Доулиш, снимая очки и тем самым кладя конец дискуссии, — лучше всех переносите холод.

* * *

Старая Монтегю-стрит представляет собой мрачный кусок владений Джека Потрошителя в Уайтчепеле. Темноватые лавки с бочонками селедки; развалины; магазин с кошерными курами; бижутерия; опять развалины. Тут и там небольшие скопления свежевыкрашенных магазинчиков с арабскими надписями говорили, что гетто осваивает новая волна нищих иммигрантов. Трое темнокожих ребятишек, на старых велосипедах быстро подались в сторону и, описав круг, остановились. За многоквартирными домами снова потянулась череда магазинчиков. На витрине одного из них, где производились печатные работы, красовались засиженные мухами визитные карточки. Печатные буквы выцвели, и под прямыми лучами солнца карточки скукожились и свернулись. Ребята неожиданно снова снялись с места, выписывая арабески на тонком снежном покрове. Дверь, ведущая в магазин, разбухла и покоробилась. Над моей головой звякнул колокольчик, с которого посыпалась легкая пыль. Дети смотрели мне вслед, когда я вошел в магазин. Маленькое переднее помещение пересекала ветхая древняя конторка, покрытая стеклом. Под ним лежали образцы накладных и визитных карточек: туманные призраки умирающего бизнеса. На полках громоздились коробки с бумагой, конторскими бланками, замусоленные каталоги, и висело объявление, гласившее: «Мы принимаем заказы на резиновые печати».

Когда эхо колокольчика стихло, из задней комнаты донесся голос:

— Это вы звонили?

— Совершенно верно.

— Валяй наверх, приятель.

Затем женский голос заорал:

— Он тут, Сонни.

Я откинул крышку конторки и двинулся наверх по узкой лестнице.

Мутные окна задней части дома выходили во двор, где валялись припорошенные легким снежком сломанные велосипеды и ржавые сидячие ванны. Тут было настолько тесно, что мне показалось, словно я очутился в домике, выстроенном для гномов.

Рабочее место Сонни Зонтага находилось под самой крышей. Его комната казалась немного почище, но в ней царил невообразимый хаос. Большую часть ее занимал стол с белой пластиковой крышкой, заставленной пузырьками, среди которых валялись штампы, иглы, резцы, гравировальные инструменты с грибообразными — чтобы лучше ложились в ладонь — деревянными ручками и два отполированных до блеска точильных камня. Вдоль стен с пола до потолка разместились коричневые картонные коробки.

— Мистер Джолли, — улыбнулся Сонни Зонтаг, протягивая мягкую белую руку, которая стиснула мои пальцы как стилсоновский разводной ключ.

Когда мы впервые встретились с Сонни, он подделал для меня удостоверение министерства труда на имя Питера Джолли. С тех пор, свято веря в плоды рук своих, он и называл меня мистер Джолли.

Сонни, невзрачный человечек средних габаритов, носил черный костюм, черный галстук и черный же котелок, который редко снимал. Под расстегнутым пиджаком у него виднелся серый джемпер ручной вязки, с которого свисали нитки. Встав, он одернул его, придав джемперу более опрятный вид.

— Привет, Сонни! Прошу прощения за вторжение.

— Ни в коем случае. Постоянный клиент имеет право на особое отношение.

— Мне нужен паспорт, — сказал я. — Для Финляндии.

Напоминая хомячка в своем деловом костюме, он вскинул подбородок и дернул носом, два или три раза повторив «Финляндия».

— Он не должен быть скандинавским, — рассуждал он. — Слишком легко проверить. И не из страны, в которой требуется виза для поездки в Финляндию, ибо у меня нет времени делать для вас визу. — Быстрым движением он пригладил бакенбарды. — Не Западная Германия, нет.

Продолжая бормотать, он принялся шарить по полкам, пока не нашел большую картонную коробку. Вместо того чтобы начать копаться в ней, как я предполагал, он расчистил локтями место на столе и вывалил все ее содержимое. Оно составляло пару дюжин самых разных паспортов. Некоторые были помяты и растрепаны, с оборванными уголками, а другие представляли собой всего лишь кучу разрозненных листков, удерживаемых резиновым колечком.

— Эти надо уничтожить, — объяснил Сонни. — Я изъял листки с визами, которые мне понадобились, и использовал их. Дешевка — разве что подсунуть, когда берете машину или что-нибудь еще, вам, конечно, не годится, но где-то тут у меня есть симпатичная штучка Ирландской Республики. Если вас устроит, я приведу ее в порядок за пару часов.

Он порылся в груде мятых документов и извлек оттуда ирландский паспорт. Вручив его мне для изучения, Сонни получил от меня три нерезкие фотокарточки. Внимательно рассмотрев их, он вынул из кармана блокнот и уткнулся носом в микроскопические буковки.

— Демпси или Броди, — улыбнулся он. — Что вы предпочитаете?

— Понятия не имею.

Сонни стал вытаскивать из джемпера длинную шерстяную нитку. Быстро намотав на палец, он наконец оборвал ее.

— Значит, будет Демпси. Мне нравится Демпси. Как насчет Лиама Демпси?

— Обаятельная личность.

— Я бы не стал практиковаться в ирландском произношении, мистер Джолли, — заметил Сонни, — он очень труден, этот ирландский.

— Шучу, — ответил я. — Человек по имени Лиам Демпси и с искусственным ирландским акцентом получит все, что ему причитается.

— Вот это верно, мистер Джолли, — согласился Сонни.

Я заставил его несколько раз четко произнести мое имя и фамилию. С этим он справлялся отменно, а я не хотел недоразумений лишь из-за того, что не смогу правильно произнести свои анкетные данные. Я подошел к мерной линейке на стене, и Сонни вписал: рост 5 футов 11 дюймов, голубые глаза, темно-каштановые волосы, кожа смуглая, шрамов и особых примет не имеется.

— Место рождения? — спросил он.

— Кинсейл?

Шумно втянув в себя воздух, Сонни тем самым выразил неодобрение.

— Ни в коем случае. Слишком маленькое местечко. Рискованно. — Он еще раз поцокал языком. — Корк, — неохотно предложил он. Мое предложение его явно не устраивало.

— О'кей, Корк, — согласился я.

Он обошел вокруг стола, неодобрительно покусывая губы и повторяя: «Кинсейл — слишком рискованно», словно я пытался перехитрить его.

Положив перед собой ирландский паспорт, он закатал рукава рубашки. Вставив в глаз лупу часовщика, уставился на чернильные строчки. Затем встал и, словно бы сравнивая, стал рассматривать меня.

— Вы верите в реинкарнацию, в перевоплощение душ, Сонни? — спросил я.

Он облизал губы и улыбнулся, глядя такими сияющими глазами, будто видел меня в первый раз. Возможно, так оно и было, возможно, он был настолько тактичен и сдержан, что старался не видеть и не запоминать клиентов.

— Мистер Джолли, — произнес он мягко, — в своем деле я видел самых разных людей. Тех, кого обижало общество и которые сами обижали его, и, можете мне поверить, они редко представали в одном и том же облике. Но человек не в силах покинуть этот мир, разве что после смерти. Всем нам назначено свидание в Самарре. Великий писатель Антон Чехов говорит нам: «Когда человек появляется на свет, он может выбрать одну из трех дорог. Других не дано. Если он пойдет направо, его съедят волки. Если налево — он сам съест волков. А если пойдет прямо, то съест сам себя». Вот что говорит нам Чехов, мистер Джолли, и когда сегодня вечером вы уйдете отсюда, то будете Лиамом Демпси, но вы не оставите свою суть в этой комнате. Судьба метит каждого из своих клиентов, — он обвел рукой ряды пронумерованных картонных коробок, — и как бы те ни менялись, она знает, какой номер кому принадлежит.

— Вы правы, Сонни, — сказал я, удивившись этому потоку философских сентенций.

— Так и есть, мистер Джолли, можете мне поверить, так и есть.

Глава 2

Финляндия не входила в коммунистический лагерь, она составляла часть Западной Европы, о чем говорило и ее благополучие — магазины, набитые мясными вырезками и долгоиграющими пластинками, замороженной пищей и телевизорами.

Аэропорт в Хельсинки не самое удобное место, откуда стоило бы вести конфиденциальные разговоры. Как, впрочем, и все другие аэропорты: тут шла беспошлинная торговля и болталось слишком много полицейских, которым, казалось, нечего делать; не исключено, что разговоры записывались. Так что я взял такси и поехал на железнодорожный вокзал.

Хельсинки производил впечатление уютного провинциального города, в котором никогда не кончается зима. В нем пахло древесной смолой и дымом из каминных труб — чисто деревенские запахи. В шикарных ресторанах предлагали копченые оленьи языки, и не подлежало сомнению, что эти заведения существовали в мирном согласии с бесконечными озерами и лесами, которые молчаливо покоились под густыми покровами снегов и льда. Но Хельсинки, своеобразное образование в Финляндии, непонятно как возникший город с полумиллионом жителей, пытавшийся забыть, что за последней автобусной остановкой берут начало тысячи и тысячи квадратных миль ледяных арктических пространств.

Такси остановилось у главного входа на вокзал. Он представлял собой огромное коричневое здание, смахивающее на радиоприемник выпуска 1930 года. От забрызганных грязью автобусов к нему тянулись длинные вереницы людей с красными, как после сауны, лицами; то и дело, со скрежетом переключая скорости, машины выруливали на ухабистую грунтовую дорогу.

Я разменял пятифунтовую купюру и направился к будке таксофона. Опустив монетку в двадцать пенни в щель автомата, я набрал номер. Ответ раздался сразу же, словно человек на другом конце сидел у телефона.

— «Стокманн»? — спросил я. Так именовался самый большой универсальный магазин в Хельсинки, название которого даже я мог произнести.

— Эй, — ответил собеседник. «Эй» означало «нет».

Я сказал «Hyvaa iltaa», поскольку выучил, что это «доброе утро», а человек на другом конце ответил «kiitos» — спасибо — и повторил слово. Я повесил трубку. Перед зданием вокзала я взял другое такси. Водитель кивнул, когда я ткнул пальцем в карту города. Мы влились в движение по Алексантеринкату и наконец остановились у набережной.

Для этого времени года в Хельсинки стояла мягкая погода. Достаточно мягкая, чтобы утки, обосновавшиеся в гавани, могли плавать в двух прорубях, сделанных людьми, но не такая мягкая, чтобы вы могли разгуливать без меховой шапки, разве что хотели, чтобы ваши отмороженные уши отвалились, разлетевшись на тысячу осколков.

Пара телег, крытых брезентом, обозначала место, где шла утренняя торговля на рынке. Дуга водного пространства гавани была ослепительно белой, украшенной вздыбленными торосами грязноватого льда. Небольшая группа солдат и армейский грузовик тоже ждали парома. Они то и дело хохотали, обмениваясь дружескими тычками, и их дыхание поднималось белыми столбами, как индейские сигнальные костры.

По пробитому каналу чистой воды подошел паром; куски битого льда неохотно уступили ему дорогу. Он издал гудок, и полоса дыма легла новым шрамом на его мокрую тропу. Прикрывшись переборкой, я закурил «Голуаз», наблюдая, как армейский грузовик медленно вползает по пандусу. Рядом с рыночной площадью стоял человек с высокой гирляндой шаров, надутых водородом. Ветер трепал их, и он с трудом удерживал равновесие; шары колыхались над ним, как ярко раскрашенный тотем. Седовласый бизнесмен в остроконечной шапке что-то коротко сказал продавцу шаров. Тот кивнул на паром. Седовласый не стал покупать шары. Я почувствовал, как паром качнулся под весом грузовика. Низкий гудок предупредил последних пассажиров, и, когда тупой нос судна стал с шорохом раздвигать мешанину раздробленного льда, вдоль бортов зажурчала вода.

Седовласый присоединился ко мне на палубе. Его крупная фигура казалась еще массивнее из-за тяжелого пальто. Серая остроконечная шапка и меховой воротник соответствовали цвету его волос и слились с ними, когда он, повернув голову, уставился в море. Он курил трубку, и порывы ветра разносили искры из ее чашечки, стоило ему только выйти на палубу. Он облокотился на фальшборт рядом со мной, и мы стояли, провожая глазами огромные глыбы льда. Декорация напоминала сцену в кабаре тридцатых годов, и в гавани не хватало только большого белого пианино.

— Прошу прощения, — обратился ко мне седовласый. — Не знаете ли вы случайно номер телефона магазина «Стокманн»?

— 12-181, — назвал его я, — если только речь не идет о ресторане.

— Номер ресторана я знаю, — сказал он. — 37-350.

Я кивнул.

— Почему вообще они решили этим заняться?

Я пожал плечами.

— Кто-то в соответствующем департаменте организации начитался шпионских романов.

Услышав мое изречение, человек моргнул. Слова «шпион» и всех производных от него полагалось избегать, так же как художники предпочитают не пользоваться словом «артист».

— Я потратил массу времени, — посетовал он, — припоминая, что сказали мне и что ответил я.

— Как и я. Может, нас обоих водят за нос?

Человек в пальто с меховым воротником засмеялся, и из трубки снова вылетел сноп искр.

— Как и говорится в вашем сообщении, их двое. Оба живут в отеле «Хельсинки», и я думаю, что знают друг друга, хотя и не обменялись ни словом.

— Почему вы так считаете?

— Ну, прошлым вечером в обеденном зале не было никого, кроме них. И тот и другой сделали заказ на английском и говорили так громко, что их любой мог услышать, и тем не менее они не представились друг другу. То есть в чужой стране за обедом встретились двое англичан — и даже не обменялись приветствиями. Нормально ли это? Вот что я имею в виду.

— Да, — согласился я.

Седовласый пыхнул трубкой и кивнул, заботливо присовокупив мои слова к своему жизненному опыту.

— Один из них ростом примерно с вас, чуть потоньше — примерно семидесяти пяти кило, чисто выбрит, отчетливо произносит слова, походка и манера разговора как у армейского офицера; примерно тридцать два года. Второй еще выше, разговаривает громко с подчеркнутым английским акцентом, лицо очень белое, в нем есть что-то болезненное, примерно двадцати семи лет, худой, весит около…

— О'кей, — сказал я. — Я получил полное представление. Первый человек Росса, прислан военным министерством, а второй из Форин Офис.

— Я тоже склонен так думать. Первый, который зарегистрировался под именем Сигера, вчера вечером выпивал с вашим военным атташе. Второй называет себя Бентли.

— Вы в самом деле тщательно поработали, — одобрил я.

— По крайней мере, это оказалось нам под силу.

Кто-то прошел по палубе за нами, и седовласый неожиданно показал куда-то на замерзшее море. Мы уставились на зажатый льдами островок, словно обменивались информацией по его поводу. Подошедший зябко потопал ногами.

— Одну финскую марку, — сказал он. Торопливо собрав плату за проезд, он нырнул в теплую каюту.

— Кроме этих выпускников публичных школ входил ли в контакт с Каарной кто-то еще из иностранцев?

— Трудно сказать. В городе полно странной публики: американцы, немцы, даже финны, которые копают… — он пошевелил пальцами в поисках нужного слова, — информацию.

За ледяными просторами я увидел островок Суоменлинну и группу людей на берегу, ожидающих парома.

— Наша парочка не виделась с Каарной? — Человек отрицательно покачал головой. — Значит, пришло время, чтобы кто-нибудь нанес ему визит, — решил я.

— Могут ли быть какие-то неприятности?

Мы уже почти подошли к берегу, и я услышал, как водитель включил двигатель машины.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Не та ситуация.

* * *

На следующее утро я проснулся в отеле «Хельсинки» в семь часов. Кто-то вошел в мой номер. Горничная поставила поднос у постели: две чашки, два блюдца, два кофейничка — всего по два. Я попытался придать себе вид человека, у которого приятельница находится в ванной. Горничная откинула шторы, и на мою постель упали лучи холодного северного утра. Когда она ушла, в каждой из чашек я растворил по полплитки шоколада со слабительным и позвонил в систему обслуживания номеров. Явился посыльный. Я объяснил, что произошла ошибка. Кофе предназначено для двух джентльменов, что живут по другую сторону холла, для мистера Сигера и мистера Бентли. Я назвал ему номера их комнат и вручил банкнот в одну марку. Затем я принял душ, побрился, оделся и рассчитался в гостинице.

Перейдя на другую сторону улицы, я совершил променад вдоль магазинчиков на первых этажах, за витринами которых уборщицы наводили последний лоск на и без того сияющие полы. Двое полицейских в меховых головных уборах завтракали в кафе «Колумбия». Заняв место у окна, я стал рассматривать по другую сторону площади железнодорожную станцию Сааринен, которая доминировала над городом. За ночь выпало много снега, и небольшая армия дворников расчищала автобусную стоянку.

Я позавтракал. «Риси Мурожа» производства Келлога издавали приятный хруст, яйца были превосходны на вкус, как и апельсиновый сок, но от утренней чашки кофе я отказался.

В самом конце полуострова городские кварталы достигают всего километра в ширину. Здесь, в южной части города, живут и работают дипломаты, высятся старомодные гранитные здания; тут стоит тишина, и парковка не составляет никаких трудностей. Каарна жил в приземистом многоквартирном здании, стены которого еще хранили шрамы от русских бомбардировок. Обстановка в фойе отличалась сдержанной бесцветной элегантностью; ее стекло и металл сочетались с гранитом. Квартира Каарны располагалась на четвертом этаже: номер 44. Небольшая карточка под кнопкой звонка оповещала, что тут живет д-р Олаф Каарна. Я позвонил три раза. О встрече я не договаривался, но знал, что Каарна работает дома и редко покидает квартиру до ленча. Позвонил снова и подумал, не проклинает ли сейчас хозяин раннего гостя, путаясь в рукавах купального халата. Никакой реакции не последовало, и, заглянув в щель почтового ящика, я увидел в холле лишь столик темного дерева, заваленный почтой; за ним можно было различить три закрытые двери. Я почувствовал, что холодный металл проема почтового ящика, в который я упирался лбом, подался вперед, и услышал легкий щелчок. Тяжелая дверь приоткрылась, и я чуть не споткнулся о коврик. Снова позвонив, я придержал дверь ногой, хотя и без большого воодушевления. Когда стало ясно, что встречать меня никто не собирается, как тень проскользнул внутрь. Быстро просмотрев почту, заглянул в комнаты. Чистенькая кухня с минимальным набором мебели. Гостиная выглядела как образец скандинавского стиля в выставочном зале большого универмага. Обжитым казался только кабинет. Вдоль стен стояли полки с книгами, а на столе соснового дерева громоздились груды бумаг, придавленные чернильными бутылочками и коробками со скрепками. За столом высился застекленный книжный шкаф, в котором выстроился ряд папок с аккуратными надписями на финском. На подоконнике стоял стеллаж с чистыми, неиспользованными пробирками, а под окном размещался секретарский столик, на котором лежали лист финских почтовых марок, нож для вскрытия писем, весы, тюбик с клеем и пустой флакончик с лаком для ногтей; на поверхности стола виднелись следы пудры. Самого Каарну я нашел в спальне.

Каарна оказался куда меньше ростом, чем я предполагал по снимкам, во всяком случае, его округлая голова выглядела явно великоватой для такого тела. Лысой макушкой он едва касался великолепного ковра. Рот его был слегка приоткрыт, являя неровные передние зубы, и струя крови из него заливала нос и глазницы, образуя в центре лба нечто вроде пятна Роршаха. Распростертому поперек неубранной постели телу, не позволила соскользнуть на пол нога, зацепившаяся за металлические завитушки спинки. Каарна полностью оделся. Под воротником виднелся сбившийся на сторону галстук-бабочка в горошек, а белый нейлоновый халат хранил еще влажные и совсем свежие яичные пятна. Каарна был мертв.

На левой стороне спины виднелось пятно крови. Под нейлоном, не пропускавшим влаги, она обрела темный цвет. И хотя из-за распахнутого настежь окна в комнате стоял пронизывающий холод, она еще не свернулась. Я наспех осмотрел его ногти, под которыми, как нас учили специалисты, можно найти массу вещественных доказательств, но не выявил ничего, что обнаруживается без помощи электронного микроскопа. Если его пристрелили через открытое окно, то это объясняло положение тела, рухнувшего поперек кровати. Я решил посмотреть, нет ли полосы осаднения вокруг раны, но едва только приподнял его за плечи, он начал соскальзывать — он даже еще не окоченел — и бесформенной массой свалился на пол. При падении тело его издало громкий звук, и несколько мгновений я прислушивался к реакции из квартиры внизу. Но услышал только шум лифта.

С логической точки зрения мне следовало бы оставаться на месте, но я, очутившись в холле, вытер дверные ручки и прикинул, не стоит ли стащить почту с целью «научного изучения».

Лифт остановился на этаже Каарны. Из него вышла девушка, в теплом белом полупальто и меховой шапочке, и прежде, чем посмотреть на меня, аккуратно прикрыла за собой дверцу. С собой она несла папку, которая казалась довольно увесистой. Она подошла к закрытым дверям 44-й квартиры, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

— Вы уже позвонили? — на превосходном английском спросила она. Я кивнул, предположив, что явно не похож на финна, и она, нажав кнопку звонка, долго не отпускала ее. Мы ждали. Скинув туфельку, она пяткой заколотила в дверь. — Должно быть, он у себя в офисе, — уверенно заявила девушка. — Вы хотели встретиться с ним? — Она снова надела туфлю.

Лондон утверждал, что у него нет офиса, а в таких вещах Лондон не ошибается.

— Во всяком случае, предполагал, — сказал я.

— У вас есть какие-то документы или устное сообщение?

— И то, и другое. И документы, и сообщение.

Направившись к лифту, она остановилась вполоборота ко мне, продолжая разговор.

— Вы работаете на профессора Каарну?

— Не полный рабочий день.

В лифте мы спускались в молчании. У девушки было чистое спокойное лицо и безупречная фигура, смотреть на которую в такую погоду доставляло удовольствие. Она не пользовалась губной помадой; на лице — лишь пушок пудры и легкие тени на веках. Свои темно-русые волосы она заправляла под меховую шапочку, но пряди их то и дело падали ей на плечи. В холле она посмотрела на мужские часы, украшавшие ее запястье.

— Почти полдень. Нам лучше подождать до ленча.

— Давайте первым делом попробуем заглянуть к нему в офис, — предложил я. — И если его там не окажется, перекусим где-нибудь поблизости.

— Не получится. Его офис в бедном районе у пятой автострады, что идет на Лахти. Поесть там негде.

— Что касается меня…

— То вы не хотите есть, — улыбнулась она. — А вот я хочу, так что будьте любезны пригласить меня на ленч.

Она выжидающе коснулась моей руки. Я пожал плечами и двинулся по направлению к центру города. Обернувшись, бросил взгляд на открытое окно квартиры Каарны; в здании напротив было вдоволь мест, где мог устроиться в ожидании снайпер с ружьем. Но в этом климате, где двойные рамы окон запечатаны клейкой лентой, прождать можно и всю зиму.

Мы шли по тротуару широкой улицы, на обочинах которой высились груды колотого льда; тротуары так обильно посыпали песком, что они напоминали песчаные дорожки в японских садиках. Вывески, переполненные гласными, совершенно для меня ничего не значили, если не считать редких вкраплений «Эссо», «Кока-Колы» и «Кодака». С каждой минутой небо темнело и опускалось все ниже, и, когда мы вошли в кафе «Каар-тингрилли», первые снежинки стали деловито опускаться на землю.

Кафе оказалось длинным и узким, но тут было тепло и пахло кофе. На стенах, выкрашенных до половины в черный цвет, висели картины. Кафе украшало натуральное дерево с медными накладками, и тут собралось полно молодежи, которая шумела, флиртовала и пила кока-колу.

Мы забрались в самый дальний угол, откуда открывался вид на автомобильную стоянку, где все машины побелели от снега. Скинув свое тяжелое пальто, девушка оказалась еще моложе, чем я предполагал. Все эти хельсинкские девушки с чистыми свежими мордочками явились на свет, когда солдаты стали возвращаться домой. Сорок пятый стал годом беби-бума, годом высокой рождаемости, для радующихся финнов. Я подумал, не из этого ли поколения моя спутница.

— Лиам Демпси, гражданин Ирландии, — представился я, — собирал материалы для профессора Каарны в связи с переводами фондов, что имели место между Лондоном и Хельсинки. Большую часть года живу в Лондоне.

Она протянула мне руку через стол, и я пожал ее.

— А меня зовут Сигне Лайне, — улыбнулась она. — Я финка. Вы работаете на профессора Каарну, значит, у нас есть нечто общее, ибо профессор Каарна работает на меня.

— На вас, — не столько спрашивая, сколько утверждая, сказал я.

— Не на меня лично. — При этой мысли она опять улыбнулась. — На организацию, в которой я работаю.

Она держала руки так, словно неотрывно просматривала журналы «Вог»: поддерживая одну руку другой, она прижала ее к лицу, покачивая головой, словно нянча больную канарейку.

— Что это за организация? — спросил я.

К нашему столику подошла официантка. Не посоветовавшись со мной, Сигне по-фински сделала заказ.

— Все в свое время, — уклонилась она от ответа.

За пределами автостоянки снежные волны, подгоняемые порывами ветра, неслись параллельно земле; мужчина в вязаной шапочке с помпоном на макушке возился с аккумулятором, покачиваясь под ударами упругих порывов ветра и стараясь не поскользнуться на твердом блестящем сером льду.

Ленч состоял из сандвичей с холодной говядиной, супа, пирожного с кремом и стакана холодного молока, которое, по сути, являлось тут национальным напитком.

Сигне вгрызлась в меня, как электропила. То и дело она задавала мне вопросы — и где я родился, и сколько зарабатываю, и женат ли я. Задавала она мне их с тем рассеянным видом, который свойствен женщинам, когда их очень интересуют ответы.

— Где вы остановились? Вы не едите ваше пирожное…

— Я нигде не остановился и не могу позволить себе пирожное с кремом.

— Оно вкусное, — сообщила Сигне и, окунув пальчик в шоколадный крем, поднесла его к моим губам. Голову она склонила набок так, что длинные золотистые волосы упали ей на лицо.

Я слизал крем.

— Нравится?

— Очень.

— Тогда ешьте.

— Ложкой — это будет далеко не то же самое.

Улыбнувшись, она намотала на палец бесконечную прядь волос, после чего выдала мне серию вопросов на тему, где я собираюсь остановиться. Она сказала, что хотела бы получить документы, предназначенные для Каарны. Я отказался расставаться с ними. Наконец мы согласились, что завтра я принесу их на нашу очередную встречу, а тем временем не буду искать встречи с Каарной. Она вручила мне пять сотенных банкнотов — более пятидесяти пяти фунтов стерлингов — на текущие расходы, после чего наш разговор обрел серьезный характер.

— Вы понимаете, — начала она, — если ваши материалы попадут не в те руки, то вы причините большой вред своей стране? — Сигне явно не догадывалась о разнице между Ирландией и Соединенным Королевством.

— В самом деле? — спросил я.

— Я бы взяла их… — она сделала вид, что очень занята замочком своей папки, — чтобы у вас не возникло желания причинить вред своей стране.

— Ни в коем случае, — обеспокоенно произнес я.

Подняв глаза, она серьезно уставилась на меня.

— Вы нам нужны. Нам важно, чтобы вы работали на нас. Я кивнул.

— На кого конкретно — на «нас»?

— На британскую военную разведку. — Сигне уложила густую прядь золотистых волос, заколола ее булавкой и поднялась. — До завтра!

Но прежде, чем покинуть ресторан, она подтолкнула ко мне по столу купюру.

Глава 3

В тот же день я зашел в «Марски», приятное заведение, где все напоминало о скандинавской сдержанности времен Маннергейма. Свет, отражающийся в нержавеющем металле отделки, был достаточно ярок, а восседая в черном кожаном кресле у стойки, ты чувствуешь себя словно у приборной панели «Боинга-707». Я пил водку и размышлял, почему Каарна оказался измазан яичным желтком и куда делась скорлупа. Я тихонько посмеялся про себя при мысли, что меня вербует британская разведка, но хохотать вслух себе не позволил, и на то имел две причины.

Во-первых, такова обычная практика всех разведывательных организаций: агента надо убедить, что он работает на тех, с кем ему приятно сотрудничать. Франкофилу говорят, что его сообщения идут прямиком на Кэ д'Орсе, коммунисту сообщают, что указания для него поступают непосредственно из Москвы. Мало кто из агентов доподлинно знает, на кого он работает, ибо суть его деятельности исключает возможность проверки.

Вторая причина, которая помешала мне откровенно расхохотаться, заключалась в том, что Сигне, может быть, в самом деле работала на департамент Росса в военном министерстве. Сомнительно, но исключать нельзя.

Как общепринятое правило — а все такие правила опасны — агенты должны быть уроженцами той страны, в которой действуют. Я не был агентом и не испытывал желания быть им. Я получал, оценивал и передавал информацию, которую добывали наши агенты, но я редко контактировал с ними лично, если не считать таких беглых встреч, как с тем финном, с которым говорил на пароме. Я оказался в Хельсинки с простой и ясной целью, которая ныне стала очень сложной, и должен использовать представившуюся мне странную возможность, но не был готов к ней. У меня нет системы связи с Лондоном, разве что аварийный контакт, который позволено использовать лишь при неминуемом начале мировой войны. У меня нет возможности выходить на связь — и не только потому, что мне запрещено вмешиваться в работу нашей резидентуры. Судя по мгновенной реакции, с которой седовласый человек поднял трубку, этот номер принадлежал общественному таксофону.

Так что я взял еще одну порцию водки и, неторопливо изучая дорогое меню, нащупал в кармане пятьсот марок, которые мне вручила девушка с большим ртом. Легко пришли, легко и уйдут.

* * *

Утро наступило чистое и солнечное, но температура упала еще на несколько градусов ниже нуля. Когда я шел через центр города, то слышал, как распевали птицы на деревьях эспланады. Поднявшись по склону холма, на котором стояли здания университета, раскрашенные в ярко-желтый горчичный цвет, я спустился по Унионинкату до магазина, в котором продавались длинные, до щиколоток, кожаные пальто.

Сигне стояла около магазина. Пожелав мне доброго утра, она на ходу пристроилась рядом. У Лонг-бридж мы свернули налево, срезая путь, чтобы не пересекать его, и пошли вдоль замерзшей бухточки. Под мостом в мешанине битого льда, в котором плавали размокшие картонные ящики и мятые банки, ныряли утки. Сам мост был испещрен шрамами от осколков.

— Это русские, — указала Сигне. Я посмотрел на нее. — Они бомбили Хельсинки; мост пострадал.

Мы остановились, глядя на грузовые машины, которые направлялись в город.

— Мой отец был профсоюзный деятель; он смотрел на этот изуродованный мост и говорил мне: «Помни, что эти бомбы делали советские рабочие на советских заводах, в стране Ленина». Всю жизнь он посвятил профсоюзному движению. В 1944 году умер от разрыва сердца.

Она резко опередила меня, и я увидел, как мелькнул носовой платок, который она прижала к глазам. Я последовал за ней, когда она спустилась на замерзшую поверхность воды и пошла по льду. Еще несколько фигурок спешили к западному берегу, спрямляя путь через бухту. Перед нами старуха тащила санки с покупками. Двигался я осторожно, не доверяя крепости выглаженного жесткими зимними ветрами льда. Я поравнялся с Сигне, и она с благодарностью взяла меня под руку.

— Вам нравится шампанское? — спросила она.

— Вы предлагаете выпить?

— Нет, просто интересуюсь. Три месяца назад я в первый раз пила его. Оно мне очень понравилось. Можно считать, это мой любимый напиток.

— Очень приятно, — сказал я.

— А вы любите виски?

— Виски я очень люблю.

— Мне вообще нравится алкоголь. Наверно, я когда-нибудь стану пьяницей. — Она подхватила горсть снега, скатала его в комок и с силой запустила метров на сто по льду. — Снег вам нравится? А лед?

— Только в виски и в шампанском.

— Вы кладете лед в шампанское? Я считала, что это неправильно.

— Я пошутил, — объяснил я.

— Так я и знала.

Мы пересекли замерзшую бухту, и я поднялся по склону берега. Сигне осталась стоять на льду, хлопая ресницами.

— В чем дело?

— Думаю, что я не справлюсь, — слукавила она. — Вы мне поможете?

— Перестаньте дурачиться. Вы же здоровая девица.

— Ну ладно, — весело согласилась она и вскарабкалась ко мне.

Город почти не изменил свой облик, когда мы оказались на северной стороне Лонг-бридж. Не было заметно тех драматических перемен, свойственных Лондону к югу от Темзы, или Стамбулу за мостом Галаты; правда, с северной стороны Лонг-бридж Хельсинки стал чуть мрачнее, навстречу нам шли люди, одетые несколько небрежнее, и грузовики попадались тут чаще, чем легковые автомашины. Сигне привела меня в квартал многоквартирных домов недалеко от Хельсингкату. В фойе она нажала кнопку домофона, чтобы дать знать о нашем появлении, но открыла дверь ключом. Лишь сравнительно небольшая часть домов в Хельсинки отличается современным изысканным блеском, который ассоциируется с финским дизайном; чаще всего они напоминают обветшавшие гостиницы викторианских времен. Этот квартал не представлял собой исключения, но внутри здания было тепло, и под ногами лежали мягкие ковры. Квартира, в которой мы оказались, находилась на шестом этаже. По стенам висели литографии, на вращающемся столике лежали художественные журналы. Основную комнату, светлую и достаточно большую, украшало несколько образцов прекрасной финской мебели — и тут еще оставалось место, чтобы свободно танцевать румбу.

Ее ритмы отбивал лысеющий шатен, невысокий и плотный. Вскинутой рукой он дирижировал в такт музыке, а в другой держал высокий бокал. Казалось, занятие всецело поглотило его, и, встречая нас на пороге, он сделал еще несколько па прежде, чем поднять на нас взгляд и сказать:

— Так и есть, старый сукин сын Лими. Я знал, что это ты.

Легким движением он привлек к себе Сигне, и они стали вальсировать, при этом Сигне стояла на его ступнях, и, танцуя, он держал ее на весу, управляя ее конечностями, словно она была тряпичной куколкой. Танец кончился, и он снова повторил:

— Я так и знал, что это ты. — Я промолчал, а он допил содержимое бокала и обратился к Сигне: — Ах, мой милый лютик, значит, ты была готова снять штанишки ради этого гнусного типа?

(Как и многие другие термины современного шпионского лексикона, это выражение пришло из немецкого языка: «die Hosen herunterlassen» — снять брюки. В нем заключен намек, что ты агент и пытаешься завербовать кого-то в свою организацию. Более давний термин звучит, как «момент истины».)

Харви Ньюбегин всегда отличался изысканностью в одежде; серый фланелевый костюм, неизменный платочек в нагрудном кармане, золотые часы и благодушная улыбка. Я знал его с давних пор. До перехода в государственный департамент, он четыре года служил в министерстве обороны США. Как-то раз я попытался привлечь его к работе на нас, но Доулиш отказался санкционировать мой замысел. Под этими сонно полуприкрытыми веками скрывались живые умные глаза. И, наливая нам выпить, он все время посматривал на меня. Музыка из радиоприемника по-прежнему отбивала стремительный ритм. Харви разлил виски по трем стаканам, в два из них бросил лед и подлил содовой, после чего подошел к нам с Сигне. На полпути он опять поддался стихии тайца и остаток пути проделал в ритме румбы.

— Не дурачься, — остановила его Сигне. — Он такой заводной, — добавила она для меня.

Харви, протянув ей стакан с виски, выпустил его до того, как она успела взять, но другой рукой подхватил в полете и вернул ей, не пролив ни капли.

— Он такой сумасшедший, — с восхищением повторила Сигне.

Она стряхнула с волос капельки растаявшего снега. Сегодня ее прическа стала короче, а волосы обрели еще более золотистый цвет.

Когда мы все расселись, Харви обратился к Сигне:

— Разреши мне кое-что сказать тебе, куколка. Этот тип — та еще штучка: он работает на одно из самых хитрых подразделений британской разведки. И далеко не та размазня, какой старается выглядеть. — Харви повернулся ко мне: — У тебя были какие-то дела с этим типом Каарной?

— Ну, видишь ли…

— О'кей, о'кей, о'кей, ты не обязан мне ничего рассказывать. Каарна мертв.

— Мертв?

— Мертв как труп. Это есть в газете. Ты нашел его мертвым. И ты все знал, приятель.

— Даю слово, что ничего подобного, — искренне солгал я.

С минуту мы просто смотрели друг на друга, а затем Харви продолжил:

— Ну, поскольку он в любом случае перешел в верхнюю лигу, мы тут ничего не можем поделать. Но Сигне вчера навалилась на тебя потому, что мы спешно нуждаемся в человеке, который будет обеспечивать доставку отсюда в Лондон и обратно. Можешь ты взять на себя дополнительную работу для янки? Оплата приличная.

— Запрошу контору, — заявил я.

— Запросишь контору, — с отвращением повторил Харви. Он побарабанил носком туфли по ковру. — Ты крупная личность, и у тебя есть свои мозги. Почему ты должен кого-то запрашивать?

— Потому что ваша умная организация может проболтаться, вот почему.

— Видит Бог, никто ни слова. — Харви провел ребром ладони по горлу. — Наш отдел немногочислен, и в нем нет ни одной щелки. Никаких накладок — гарантировано. Деньги на бочку. Да и какого рода дела ты вершишь для своей лондонской конторы?

— Работа по принципу свободного найма, — объяснил я ему. — За каждое задание получаю гонорар; занят, так сказать, неполный рабочий день. — Я сделал паузу. — Мог бы взять на себя и дополнительные обязанности, если оплата будет того стоить и если вы совершенно уверены, что Лондон ничего не узнает от ваших же людей. — Ответ был далек от правды, но тем не менее годился.

— Тебе понравится сотрудничать с нами, — пообещал Харви, — а мы будем счастливы заполучить тебя.

— Значит, договорились, — кивнул я. — Объясните мои обязанности, как говорят в наших кругах.

— Ничего особенного. Будешь курсировать с материалами между Хельсинки и Лондоном. И лишь изредка прихватишь кое-что, о чем не сможешь сообщить в декларации…

— Так, и что это?

— Драгоценности. Мы должны иметь дело с человеком, который не исчезнет вместе с ними. Тебе будет оплачиваться авиационный билет в первом классе. Гостиница и все прочие расходы. Путевые издержки и гонорар за каждую поездку. И, говоря как профессионал с профессионалом, замечу, что мы предлагаем хорошую сделку.

Сигне еще раз налила нам, и когда она направлялась на кухню, Харви с удовольствием шлепнул ее по попке.

— Настоящий сельский жирок! — воскликнул он. — Как я ценю его!

Сигне оттолкнула руку Харви, фыркнула и вышла, зазывно покачивая бедрами.

Харви пододвинул кресло поближе ко мне.

— Обычно у нас принято ничего не рассказывать нашим агентам об организации как таковой, но, поскольку мы давние коллеги, сделаю для тебя исключение. Она представляет собой частную разведывательную организацию, которую финансирует некий старик по фамилии Мидуинтер. Он выходец из семьи старых техасцев, в жилах которых немало немецкой крови. На самом деле семья прибыла из какого-то балтийского государства — Латвии или Литвы, — которым ныне владеют русские. И старик Мидуинтер мечтает освободить эти земли. Я думаю, что он хочет объявить себя их королем или кем-то в этом роде.

— Потрясающе, — фыркнул я. — Давно уже не работал с мегаломаньяком.

— Черт возьми, может, я преувеличиваю, но он мыслит предельно упрощенно. Такое часто бывает у выдающихся личностей. Ему нравится слышать, что все тамошние бедолаги только и ждут, чтобы поднять восстание…

— И ты помогаешь ему питать иллюзии, — дополнил я.

— Слушай, этот тип мультимиллионер, если не мультимиллиардер. И это его игрушка. С какой стати мне лишать его того, что доставляет ему радость? Свои капиталы он заработал на консервах и в страховом бизнесе; делать миллионы таким образом было скучновато, так что он хочет несколько встряхнуться. Немного денег ему перевело и ЦРУ…

— ЦРУ?

— Они не воспринимают нас всерьез, но ты же знаешь, как у них работают мозги: воровать в Москве диски с колес, это, по мнению ЦРУ, тоже борьба за свободу. А кое-какие номера мы прокручиваем довольно неплохо. У него есть две радиостанции на кораблях, и они вещают на балтийские страны. Ну, ты знаешь: «Мы стоим за свободу и кока-колу». У них мощное компьютерное обеспечение и тренировочная школа где-то в Штатах. Может быть, они пошлют тебя туда для подготовки, и в таком случае, не сомневаюсь, ты прекрасно проведешь там время. И к тому же еще хорошие деньги. — Харви налил мне основательную порцию, как бы демонстрируя щедрость моего нового хозяина. — Когда ты собираешься возвращаться в Лондон?

— Завтра.

— Великолепно. Вот тебе первое задание: остаться на ленч, — засмеялся Харви Ньюбегин. — Когда ты окажешься в Лондоне, зайди в телефонную будку на Тринити-Черч, в юго-восточном углу, возьми телефонный справочник от «Л» до «Р» и поставь маленькую точку рядом с данными «Пан-Америкэн». Возвращайся на другой день, и на той же странице, на самом краю, будет номер телефона, написанный карандашом. Набери его. Скажи, что ты приятель человека из антикварного магазина и у тебя есть предметы, которые ты хотел бы им показать. Если на другом конце тебя спросят, с кем бы ты хотел поговорить, отвечай, что не знаешь, что тебе просто дали этот номер телефона и сказали, что по нему будет некто, интересующийся приобретением антиквариата. Когда собеседник назначит тебе время встречи, явись на нее на двадцать часов позже обозначенного срока. Усек?

— Да, — кивнул я.

— Если пойдет какая-то неразбериха, клади трубку. Далее следует стандартная процедура проверки: спустя двадцать четыре часа повтори все снова. О'кей? — Харви поднял свой стакан с водкой. — Вот с этим русские справляются чертовски здорово. Раз-два — и до дна. — Он одним глотком покончил с водкой, после чего схватился за сердце и болезненно сморщился. — Изжога, — объяснил он. Вытащив бумажник, он извлек из него пятимарковый банкнот и разорвал его надвое по ломаной линии. Одну половинку вручил мне. — Человек, который встретится с тобой, прежде чем передать посылку, изъявит желание увидеть вторую половинку, так что береги ее.

— Ясно. Может, ты объяснишь мне, что я должен буду получить.

— Проще некуда, — ответил Харви Ньюбегин. — Отправляешься ты с пустыми руками. Обратно доставишь дюжину яиц.

Раздел 2

Лондон

Хозяин есть у меня,

И я его слуга,

Верхом

На пегом жеребце.

Колыбельная

Глава 4

По возвращении в Лондон я обработал телефонный справочник и выполнил все правила игры с Харви Ньюбегином. Хриплый голос по телефону приказал мне:

— Выкиньте из головы всю эту чушь о двадцати часах опоздания, что вам выкладывали на другом конце. Являйтесь без промедления. Через пару дней я собираюсь спускать яхту на воду.

Так что я отправился в сторону Кингс-Кросс. Немытые окна были заклеены объявлениями, предлагавшими «стол и кров»; в магазинчиках розыгрышей продавались пластиковые фекалии и музыкальные рулоны туалетной бумаги. У дверей дома номер 53 красовалась медная дощечка: «Хирургия. Доктор Пайк». Далее следовало перечисление остальных его заслуг. Рядом с парадной дверью стояли два переполненных мусорных контейнера и примерно тридцать старых бутылок из-под молока. Начал моросить противный холодный дождь со снегом.

Дверь была открыта, но, когда я толкнул ее, звякнул колокольчик. Приемная оказалась большой викторианской гостиной с лепниной на потолке и обширным набором колченогой мебели. Растрепанные женские журналы были продуманно разложены под сообщениями о необходимости предварительного обследования беременных и образцами рецептов. Их тексты, выполненные странными угловатыми буквами, держались на месте при помощи покоробившихся кусочков скотча.

В одном углу приемной стояла выкрашенная белой краской конторка из древесностружечных плит со словом «Хирургия». За ней хватало места для стола и двух стульев. Один из них, обтянутый кожей, с колесиками на ножках, казался солидным и объемистым, другой — узким, непрезентабельным и хромоногим. Доктор Пайк, крупный, безукоризненно выхоленный человек, лет пятидесяти двух, аккуратно сосчитав пальцы, повернулся ко мне. Прическа его напоминала черную купальную шапочку, плотно прилегающую к голове. Его безупречный костюм отливал блеском стали, как, впрочем, и улыбка.

— Что болит? — шутливо спросил он и снова улыбнулся, чтобы я чувствовал себя свободно.

— Рука.

— Правда? У вас в самом деле болит рука?

— Когда я засовываю ее в карман.

Пайк внимательно уставился на меня, скорее всего припоминая, что существуют личности, которые принимают несколько дружеских слов за приглашение к фамильярности.

— Не сомневаюсь, что вы получили воспитание в сержантской казарме.

— Давайте не будем обмениваться военным опытом, — возразил я.

— Давайте не будем, — согласился он.

На столе Пайка располагался набор ручек, большой настольный календарь с загнутыми уголками, стетоскоп, три рецептурных блокнота и блестящий коричневый шар размерами с мячик для гольфа. Он поглаживал его блестящую округлость.

— Нам придется долго работать вместе, — заметил я, — так почему бы не договориться о принципах сотрудничества?

— Исключительно умная мысль.

Мы с Пайком сразу же преисполнились взаимной неприязни, но, обладая преимуществами в виде соответствующего воспитания и образования, он проглотил мои слова и продемонстрировал, насколько может быть мил по отношению ко мне.

— Эта посылка с… — Он подождал, чтобы я закончил мысль. — С яйцами…

— Она будет доставлена примерно через день. Или около того.

— Это не согласуется с полученными мною инструкциями.

— Может, и нет, — сдержанно ответил он, — но есть масса причин, по которым невозможно точно рассчитать время. Люди, имеющие к нему отношение, не входят в число тех, кому вы можете отдавать приказы. — У него был безукоризненно правильный английский язык, которым владеют только старательные иностранцы.

— Ах вот как, — удивился я. — И почему же?

Пайк улыбнулся, не разжимая губ.

— Мы профессионалы. Наш образ жизни определяется неким кодексом, и весьма существенно, чтобы мы не позволяли себе неэтических поступков.

— И вы убеждены, что не делаете ничего подобного, — сказал я.

— Считайте, как хотите. — Пайк изобразил еще одну свою загадочную улыбку.

— Так я и сделаю, — ответил я. — Когда будет готова посылка?

— Только не сегодня. Рядом с детской песочницей в парке Сент-Джеймс есть несколько скамеек. Встречайте меня там в субботу, без пятнадцати пять. Спросите, есть ли в моей газете биржевые сводки, у меня будет с собой «Файнэншл таймс». Я отвечу: «Могу их вам предоставить на несколько минут». Если у меня будет с собой «Лайф», не пытайтесь входить в контакт, значит, существует опасность. — Пайк поправил желтый галстук-бабочку и кивком головы дал понять, что он меня отпускает.

Господи, подумал я, ну что эта публика напускает туман? Все до одного. Кивнув, словно продемонстрированные шарады являлись рутинными составляющими моего рабочего дня, я открыл дверь.

Провожая меня, Пайк громко произнес: «…Не забывайте брать пилюли и возвращайтесь через неделю»; слова его предназначались для слуха двух старых перечниц, которые сидели в приемной. Он мог так и не утруждаться, но когда я покидал приемную, он чуть не орал мне вслед, стараясь, чтобы на него обратили внимание.

Учитывая, в каком темпе работала эта публика, имелись основания предположить, что они пустят за мной хвост, так что, взяв такси, я подождал, пока мы не попали в уличный затор, быстро расплатился с водителем и, выскочив, взял такси в противоположном направлении. Такая тактика, если ею правильно пользоваться, позволяет обрубить хвост, но только когда у него нет своей машины.

Еще не наступило время ленча, как я вернулся в контору и доложился Доулишу. Тот обладал качествами, над которыми не властны ни время, ни возраст; когда-то именно с их помощью чиновники британской Гражданской службы обретали доверие туземцев. Его единственным интересом в жизни, если не считать увлечения антиквариатом, образцы которого захламляли кабинет и отдел, было изучение и выращивание садовых растений; может, они отвечали ему взаимностью.

Поглощая сандвичи, присланные из кафе Уолли, он задал мне кучу вопросов о Пайке и Харви Ньюбегине. Я подумал сначала, что Доулиш воспринимает ситуацию с излишней серьезностью, но он, хитрый старый пройдоха, обосновывал свои предположения, исходя из информации, к которой я не имел доступа. Когда я рассказал, что сообщил Харви Ньюбегину о своем свободном рабочем распорядке, Доулиш заметил:

— Ну, на сей счет вы не соврали, не так ли? — Тщательно прожевав один из сандвичей от Уолли, с соленой говядиной, он спросил: — Вы знаете, что они сейчас предпримут?

— Нет, сэр, — совершенно честно ответил я.

— Они пошлют вас в свою школу. — Он кивнул в подтверждение своей теории. — Когда они сделают вам такое предложение, принимайте его. Мне опять дали с зернышками! — Доулиш смотрел на меня, и в глазах его возник маниакальный ужас. Я сочувственно кивнул. — Я просил и раз, и два, и тысячу раз…

— Да, сэр, — согласился я. Доулиш щелкнул клавишей интеркома.

— Я говорил и раз, и два, и тысячу раз. Я не люблю хлеб с семенами тмина.

Из ящичка на столе донесся голос Алисы, полный возмущенного достоинства, чего не могла скрыть даже техника.

— Одну порцию принесли с белым хлебом, а другую с ржаным с тмином. Вы взяли не то, что предназначалось вам.

— Я тоже не люблю с тмином, — поддержал я шефа.

Доулиш кивнул мне, и я громко и отчетливо повторил эти слова в интерком.

— Никто из нас не любит хлеба с тмином. — В тоне Доулиша звучала мягкая укоризна. — Как мне внушить вам это, Алиса?

— И в голову не приходило, — ответила та.

— Я бы хотел, — настаивал Доулиш, — чтобы мои пожелания шли под грифом немедленного исполнения. — Он улыбнулся и кивнул мне, удовлетворенный своей находчивостью.

— Нет, сэр, вам лучше класть их в мусорную корзинку для бумаг вообще без грифа. Я буду посылать кого-нибудь за ними. Может, вам принести что-нибудь еще?

— Нет, благодарю вас, Алиса. — И Доулиш отпустил клавишу интеркома.

Я мог бы объяснить Доулишу, что ему никогда не переспорить Алису. Это никому не удавалось. Но вывести Доулиша из себя не так просто.

Этот год складывался как нельзя лучше. В январе его отчет поступил в казначейство, и нам вдвое увеличили ассигнования, хотя многие предрекали, что нас вот-вот закроют. Я провел достаточно времени и в армии, и на гражданской службе, дабы понять, что мне не хочется служить ни там, ни там, но сотрудничество с Доулишем было учебой, единственной учебой, которая мне нравилась.

— Пайк, — задумчиво произнес Доулиш. — Они вечно вербуют врачей, черт возьми?

— Насколько я понимаю, это имеет свои преимущества, — заметил я. — В приемной всегда полно народу, общение с врачом носит интимный характер; установить, о чем идет разговор, довольно трудно.

Доулиш снова углубился в размышления, разглядывая второй сандвич. Кончиком ножа для разрезания бумаг он стал выковыривать тмин и лишь после этой процедуры поднес его ко рту.

— О чем шла речь? — переспросил он. — Я не слушал.

— О том, что трудно установить предмет разговора.

— Стоит им только попасть на зубы, так от этой проклятой мелочи не избавиться. Не могу представить, кому нравится хлеб с тмином. Кстати, за вами следили, когда вы расстались с этим врачом. — Взмахом руки Доулиш остановил мои возможные возражения. — И, конечно, вы об этом знали, иначе не предпринимали бы действий, чтобы уйти от слежки.

— Кто следил за мной?

— Этого мы еще не знаем. Я отрядил это выяснить молодого Чилкотт-Оутса, но в данный момент наш источник информации находится в торговых рядах на Финчли-роуд, следуя по пятам за неким молодым человеком, и, как говорит Алиса, у него нет времени даже позвонить. — Я кивнул. — Вы производите отвратительные звуки, цыкая зубом. Хотелось бы, чтобы вы себе этого больше не позволяли.

— Значит, Чико…

— Важно, что он учится, — проворчал Доулиш. — Вы его ни к чему не подпускали, а таким путем он никогда не добьется совершенства. Его ждет блистательный успех.

— Я пойду вниз и попробую немного поработать.

— Очень хорошо, — согласился шеф, — но на первом месте должна быть эта история с Ньюбегином, так что не отвлекайтесь.

— Я напомню вам это замечание в следующем месяце, когда организационный отдел начнет доставлять нам неприятности.

Спустившись, я увидел, что Джин покрывает лаком ногти. Подняв глаза, она поздоровалась со мной, после чего стала дуть на ногти, подсушивая лак.

— Ты занята? — спросил я, садясь за стол и пододвигая к себе корзинку с бумагами.

— Твой сарказм никому не нужен. Я провела всю субботу, разбираясь с материалами «Только для информации» и записывая их краткое содержание.

— Прошу прощения, любовь моя. Эта история с Ньюбегином свалилась на меня в самый неподходящий момент. Без нее мы к сроку разгребли бы эти завалы. Ты успела просмотреть те досье, которые, как ты мудро предположила, имеют к нам отношение?

— Кончай льстить, — отрезала Джин. — Да, от части из них мы можем избавиться, но из-за твоего допуска к совершенно секретным материалам их останется целая куча. Но на сей счет у меня есть новая идея.

— Излагай.

— Видишь ли, некоторые досье с такими грифами не носят конфиденциального характера, но поскольку они включают кое-какие специфические данные, то на них автоматически ставится гриф секретности. Если ты дашь мне право разобрать эти объемистые папки, сделав из них несколько дополнительных досье под отдельными номерами, часть из них потеряет гриф секретности, и тогда их можно будет спустить вниз. Кроме того, работать с ними можно гораздо эффективнее, ибо, скажем, два отдела получат возможность одновременно рассматривать два аспекта одной проблемы, имея в своем распоряжении дополнительные досье.

— Гениально! — одобрил я. — Наконец-то понял, почему люблю тебя.

— Ты никого не любишь. Даже самого себя.

— Ты же знаешь, что я ничего не мог сделать. Мне пришлось ждать, пока будет готов паспорт.

— Я провела у плиты несколько часов, готовя твои любимые блюда, а ты заявился в час ночи.

— И в час ночи я получил все свои любимые блюда.

Она не ответила.

— Я получил прощение?

— Так не может продолжаться вечно.

— Понимаю, — согласился я. И оба мы погрузились в длительное молчание.

— Я знаю, что такие дела… — наконец первой заговорила Джин. — Словом, я бы не хотела, чтобы ты останавливался. Пусть даже это опасно…

— Ничего подобного, любимая. Я не собираюсь причинять себе неприятности. Я отпетый трус, у которого в высшей степени развит инстинкт самосохранения.

— Даже отличные водители гибнут, — грустно заметила Джин, — когда в них врезаются любители. Я думаю, что Харви Ньюбегин именно такой неуклюжий водитель. И ты должен быть очень осторожен.

— Не заставляй меня нервничать. У Ньюбегина отличный послужной список из министерства обороны и государственного департамента. Американцы не будут так долго возиться с человеком, если он не оправдывает затрат на себя.

— Просто я ему не доверяю, — заявила Джин с тем упрямством, которое называется женской интуицией. Она подошла поближе, и я обнял ее.

— Просто потому, что он ущипнул тебя за задницу в клубе «Белый слон». — Я поцеловал ее.

— И ты тут же кинулся мне на помощь — сидел как ни в чем не бывало!

— Такова уж моя специфика. Как правило, ни во что не вмешиваться.

Глава 5

В тот вечер я покинул контору в шесть часов. Джин встретила брата, который нанес один из своих редких визитов в Лондон, и они отправились обедать, но Доулиш решил, что я должен быть в пределах досягаемости. Так что, вернувшись домой, я поджарил яичницу с ветчиной, уселся перед камином со вторым томом «Решающих сражений» Фуллера и стал читать об осаде Йорктауна. Вечер носил столь приятный характер лишь до 8.15, когда зазвонил телефон.

Голос оператора с Шарлотт-стрит произнес: «Будьте любезны, скремблер». Прежде чем включить его, я понял, что придется возвращаться к своим обязанностям в конторе. Я нажал кнопку.

— Наш мальчик, по всей видимости, справился с задачей, — сообщил Доулиш.

— Что значит «по всей видимости»? — спросил я.

— Тот тип, что следил за вами, оказался у реки, — продолжил он, пропустив мимо ушей мой вопрос. — Мы проезжаем мимо и подберем вас через пятнадцать минут. — Доулиш резко повесил трубку.

Я знал, что по поводу способностей Чико он испытывает те же сомнения, что и я, однако решил продемонстрировать мне, что к подчиненным следует относиться с полным доверием.

Доулиш прибыл в 8.47 в черном «вулзли», за рулем которого сидел один из наших водителей, бывший полицейский. Он прихватил с собой Бернарда, пожалуй, самого способного из выпускников публичных школ, которого мы недавно завербовали, и человека по фамилии Гарриман.

Гарриман, высокий и мускулистый, с крупными неровными зубами, смахивал скорее на вышибалу, чем на подполковника спецотдела военной разведки. Его черные волосы плотно облегали костистый череп. Загрубевшую кожу лица испещряли морщины. Для профессионального офицера он был достаточно умен. Я прикинул, что человека, ради которого мы снялись с места, предстоит отправить за решетку, потому что Гарриман обладал правом, предоставленным ему министерством внутренних дел, выписывать ордера на арест, не утруждаясь излишними формальностями.

Выпить они отказались, так что я облачился в дождевик и мы направились к докам.

— Молодой Чико, — повторил Доулиш, — неплохо сработал на месте.

— Да? — откликнулся я.

Посмотрев друг на друга, мы с Гарриманом поморщились. Рация в машине подала голос:

— О'кей. Переключайтесь на шестой канал и поддерживайте связь с «Темзой-5».

Бернард с переднего сиденья спросил:

— «Темза-5», вы меня слышите? — И полицейский катер ответил, что слышит нас четко и ясно. Мы сообщили, что тоже слышим четко и ясно, после чего Бернард попросил их уточнить свое местоположение, и они сказали:

— Тауэр-бридж, со стороны Пикл-Херринг-стрит.

— «Темза-5», — скомандовал Бернард, — подходите к полицейскому участку в Уоппинге, возьмете на борт пассажиров.

— Нам не встретилось ни одного человека в маленькой шлюпке, — продолжала «Темза-5», — кто отвечал бы описанию, что вы нам дали, но на обратном пути к пристани Лавендер мы глянем еще раз.

— Вы кончили переговоры? — спросила диспетчерская уверенным голосом, а потом добавила: — Вижу, вы еще разговариваете с «Темзой-5».

На что Доулиш сказал:

— Чем вы там занимаетесь, ребята, в карты играете? — Он улыбался. — Этот тип миновал Финчли-роуд, — невозмутимо продолжил Доулиш, — и Чико следовал за ним по пятам. Затем примерно в половине седьмого он завернул в «Проспект Уитби», где его Чико и закупорил, так что мы сможем взглянуть на него.

— С какой стати нам всем туда являться? Я думал, вы собираетесь просто перекрыть район.

Доулиш одарил меня намеком на улыбку.

— Бернард — дежурный офицер. Гарриман отвечает за порядок на реке. Так что у нас есть все основания быть на месте.

— А у меня были все основания оставаться дома, — проворчал я, — но ведь никто не захотел меня выслушать.

Когда мы пересекали Тауэр-бридж, я увидел полицейский катер, который, буравя серую зыбь, шел вниз по реке. Мы миновали лондонский Тауэр, по улице с односторонним движением обогнули Монетный двор, после чего свернули на Томас-Мор-стрит; окаймленная двадцатифутовыми стенами, она бесконечно поворачивала и извивалась. Мы все не могли добраться до конца улицы, и казалось, что стены становятся все выше и выше, как в последних кадрах «Кабинета доктора Калигари». Вдоль Уоппинга тянулись пирсы и краны, грязные и молчаливые. В свете фар поблескивали зеленые глаза бродячих кошек и мокрые камни мостовой. «Вулзли» встряхнуло на узких мостках у въезда в доки, и он проехал под низкими закопченными навесными переходами. Сразу же за изгородью внезапно открылось обширное пространство темной воды и пассажирский лайнер, в желтых сверкающих иллюминаторах которого были видны снующие официанты в белых смокингах, — словно на воду спустили отель «Хилтон», который вот-вот отбуксируют в море. Мы высадили Бернарда возле участка в Уоппинге, где его уже ждали двое полицейских в плащах и болотных сапогах.

Чико стоял у паба. «Проспект Уитби» представлял собой первостатейный аттракцион для туристов, и летом они кишели здесь, как портовые крысы. Но сейчас стояла зима, окна и витрины запотели, а холод заставил плотно закрывать дверь заведения. Мы вывалились из машины как кейстоунские копы. Чико был возбужден, и влажные пряди волос падали ему на мокрый розовый лоб. — Здравствуйте, сэр.

Он по очереди поздоровался с каждым из нас, провел нашу троицу в паб и, словно шестиклассник, удостоенный посещения старших, кинулся к стойке покупать нам выпивку. Чико испытывал такой восторг, что называл бармена сэром.

«Проспект» был забит искусно сделанными безделушками и каминными принадлежностями, на которых посетители — и это главное — оставляли свои визитные карточки, театральные билеты, программки… Бумажки, нанизанные на рога, украшали все стены — так что порой ты чувствовал себя тут, как жук в корзине для мусора. Я прошел мимо стойки прямо на балкон, с которого открывался вид на лондонскую заводь Темзы ниже моста. Вода отливала тяжелым маслянистым цветом. Набережная была тиха и пустынна. Я слышал, как Доулиш удерживал Чико от желания незамедлительно спуститься в погреб за его любимым сортом шерри. Чтобы покончить с его мучительными стараниями доставить нам удовольствие, Гарриман заказал: «Четыре больших горького», и бармен, как и все мы, наконец испытал облегчение. Все вслед за мной вышли на балкон. Когда мы сгрудились в тесный круг друидов и в стаканах ритуально заклубилась пена, Чико сообщил:

— Он перебрался на тот берег.

Я ничего не сказал; Гарриман тоже промолчал; наконец подал голос Доулиш:

— Расскажите, как вы это выяснили.

— Как гласит инструкция, я проследовал… — начал Чико.

— Просто объясните, — прервал его Доулиш.

— Я видел, как он зашел внутрь, проследовал за ним до этого балкона, но к тому времени он спустился по железной лестничке вниз, где его ждала лодка с веслами, и стал грести к тому берегу. Я позвонил в контору и предложил, чтобы они подняли речную полицию. Мой информатор сказал, что он направлялся к большому серому судну у пристани Лавендер. Я выяснил, что корабль польский.

Доулиш и Гарриман посмотрели на меня, но у меня не было никакого желания делать из себя идиота, так что я в свою очередь уставился на Чико, удивившись, почему он носит галстук с лисьими мордами.

Теперь Доулиш и Гарриман рассматривали покачивающееся на воде польское судно; Доулиш заявил, что они оставляют Чико на меня, и в машине отправились наносить визит руководству полиции Лондонского порта.

Чико извлек огромный кожаный портсигар.

— Вы не против, если я позволю себе закурить? — осведомился он.

— Только если вы не будете рассказывать о восхитительном нежном кларете, который открыли для себя прошлым вечером.

— Не буду, сэр, — согласился Чико.

Небо рдело багровым цветом, как вытащенный на берег корпус корабля, крытый суриком; оно простиралось над необъятным лесом кранов. От набережной Лавендер шел густой запах мазута, по которому лоцманы, как они говорят, ориентируются в тумане.

— Вы не верите мне? — спросил Чико.

— Дело не во мне, — отозвался я. — Старик явился, дабы продемонстрировать, как делать нашу работу, так пусть он ею и занимается.

Мы пили пиво, наблюдая, как мимо нас медленно струится вода. Из-за поворота вывернулся полицейский катер и направился в сторону Ротерхита. Я увидел, как на корме Бернард, Доулиш и Гарриман беседуют с полицейским, подчеркнуто стараясь не обращать внимания на польское судно.

— Что вы об этом думаете? — спросил Чико.

— Давайте разберемся во всем медленно и основательно, — начал я. — Итак, вы проследовали за этим человеком досюда. Как вы добирались?

— Каждый из нас в своем такси.

— И вы заметили его у входа в паб?

— Да.

— Как далеко вы находились от него?

— Я попросил своего водителя дать той машине возможность повернуть, после чего расплатился и попросил шофера подождать. Я был на месте через минуту после него.

— Целую минуту?

— Да, самое малое, — согласился Чико.

— И вы проследовали за ним через весь паб до самого балкона?

— Ну, в пабе я его не видел, так что, скорее всего, он миновал его и вышел прямо на балкон.

— И к какому же выводу вы пришли?

— Я сомневался, пока не поговорил с очевидцем, который стоял на балконе.

— И он рассказал?..

— Он рассказал, что человек спустился по лесенке вниз и отплыл.

— Изложите мне его рассказ дословно.

— Это он и сказал.

— Что вы его спрашивали? — устало осведомился я.

— Я спросил его, спускался ли тут человек, и он ответил: «Да, вот он, пересекает реку. Вон там».

— Но вы сами его не видели?

— Нет, я не смог его рассмотреть.

— Отправляйтесь и разыщите того шутника, который его видел.

— Есть, сэр, — козырнул Чико.

Он вернулся с пузатым мужиком в коричневой джинсовой куртке и такого же цвета плоской шапке. На розовом мясистом лице выделялись крупный нос и толстые губы. У него был хриплый громкий голос, свойственный людям, которые привыкли владеть вниманием небольшой компании. Я прикинул, что он, должно быть, букмекер или его подручный, а учитывая джинсовую куртку, к которой не пристает лошадиная шерсть, — скорее всего, на скачках. Свидетель протянул массивную лапу и с преувеличенным дружелюбием потряс мне руку.

— Повторите для меня то, что вы рассказывали ему, — попросил я.

— О том парне, что спустился по лесенке и стал грести в сторону моря? — У него был громкий «пивной» голос, и он радовался любой возможности пустить его в ход. — Я бы сказал, что он оказался тут откуда ни возьмись…

— Меня ждет горячий ужин, — остановил я его, — так что давайте не будем терять времени. Значит, этот человек спустился вниз, в самую грязь. Как глубоко он в ней увяз?

Носатый на несколько секунд задумался.

— Да, прямо под лестницей лодка не стояла.

— Так он испачкал обувь?

— Совершенно верно, — прогудел он. — Дай джентльмену доллар, Берт. Ха-ха.

— Значит, преодолев двадцать футов по грязи до берега, он сел в весельную лодку. Не затруднит ли вас описать это несколько подробнее?

Он ухмыльнулся, обнажив неприглядную щербинку между зубами.

— Видите ли, эсквайр…

— Вот что. Откалывать тут шуточки с маленьким лордом Фаунтлероем — это одно, а давать ложные показания офицеру полиции — уголовное преступление, наказуемое… — Я сделал паузу.

— Вы хотите сказать?.. — Он ткнул толстым пальцем в сторону Чико. — И вы тоже?

Я кивнул. По всей видимости, у него имелась лицензия, с которой он не хотел бы расстаться. Я обрадовался тому, что он заткнулся, поскольку и сам не знал, как карается это прегрешение.

— Да я просто разыграл его. Ведь никто не пострадал, эсквайр. — Он повернулся к Чико: — Да и вы, эсквайр. Просто пошутил. Ну, пошутил я.

Маленькая седая морщинистая женщина, возникшая за его спиной, подтвердила:

— Да он просто пошутил, сэр.

Носатый повернулся к ней и успокоил:

— Все в порядке, Флорри, я сам тут разберусь.

— Могу понять, какое вы испытывали искушение.

Носатый торжественно кивнул. Я хлопнул Чико по плечу.

— Этот молодой человек, — сказал я носатому, — через минуту-другую вернется, чтобы поставить вам пива до того, как появится пара других джентльменов. И тогда, если вы будете настолько любезны, разъясните им смысл своей шуточки…

— Конечно. Обязательно, — согласился носатый.

Через паб я вышел на улицу.

— Как вы думаете, что на самом деле случилось? — спросил Чико.

— Не о чем и думать. Вы следовали за этим человеком. Он не заходил в бар и не поднимался наверх, но во всяком случае исчез. Нет никаких свидетельств, что он спустился с балкона, как рассказывал ваш веселый приятель, так что, скорее всего, он обогнул паб с задней стороны и скрылся по улице, выйдя на нее через заднюю дверь. Будь я на его месте, то попросил бы подождать водителя своего такси — я помню, как вы рассказывали, что он завернул за угол, — но прежде, чем уехать, я уплатил бы вашему водителю и сказал ему, что вы в его услугах больше не нуждаетесь.

— Совершенно верно, — кивнул Чико. — Когда я вышел, мое такси исчезло. Я еще подумал, что это довольно странно.

— Ясно, — вздохнул я. — Что ж, когда мистер Доулиш и мистер Гарриман покончат со своими делами, может, вы растолкуете им эти подробности. — Я кивнул водителю «вулзли», и он подъехал ко мне. — А теперь я возвращаюсь к себе домой, — сказал я шоферу, садясь в машину.

Полицейская рация продолжала работать, и из нее доносились слова:

«…Он эксгибиционист, Залив один один. Конец связи. Сообщала диспетчерская. Информация получена в два один один семь».

— А как доберется мистер Доулиш и мы все? — спросил Чико.

Водитель приглушил громкость, но рацию все равно было слышно, словно откуда-то из двигателя доносились голоса лилипутов.

— Понимаете ли, Чико, — мистер Доулиш оценит возможность несколько сменить свой великосветский образ жизни; я же лично предпочитаю вечер у камина. Так что, когда в следующий раз почувствуете в себе тягу к организации международных инцидентов с ночными лодочными рейсами и польскими кораблями, постарайтесь предупредить меня заблаговременно.

— Я постараюсь, сэр.

— Великолепно, — не без успеха сымитировал я голос Доулиша.

Машина медленно тронулась с места.

— Во всяком случае, это была хорошая практика, — произнес Чико.

— Начинайте с азов, — посоветовал я и отправился домой.

Глава 6

Суббота. Доктор Пайк явился в парк Сент-Джеймс раньше меня. Как и было договорено, он сидел на скамейке рядом с прудом, читая «Файнэншл таймс». Чтобы не помешать его отдыху, я вежливо осведомился о биржевой сводке, и он дал мне газету. Сейчас он выглядел куда изысканнее, чем на приеме: костюм из тонкой шерсти, твидовая шляпа и короткий плащ на подкладке с вязаным воротничком. Когда он передавал мне газету, на запястье блеснули золотые часы.

— Просто невероятно холодно, — заметил Пайк.

— Я проделал тысячу миль не для того, чтобы беседовать о погоде. Где посылка?

— Спокойнее. — Пайк огляделся по сторонам. — Скорее всего, она будет готова сегодня, не стоит волноваться.

— Это вы вчера выслеживали меня, Пайк? — спросил я.

— Нигел, не мочи новые ботиночки в воде, ты же хороший мальчик. Нет, конечно же нет. Чего ради мне вас выслеживать?

Нигел перестал портить свои новые ботиночки и, пустив в ход игрушечный свисток, стал приставать к огромному Лабрадору.

— Кто-то этим занимался.

— Только не я. Собачке это не нравится, Нигел.

— Значит, вы не против, если я устраню его?

— Меня это совершенно не волнует. Нигел, он рычит, потому что ему это не нравится. Можете даже убить его, ради Бога.

— И вы по-прежнему утверждаете, что не знаете его?

— Мистер Демпси или как вас там зовут! Я делаю свое дело и стараюсь избегать неприятностей. Если люди, на которых мы работаем, посылают кого-то следить за вами и вы решаете вышибить из него мозги, дай вам Бог удачи. Он думает, что ты дал ему свисток поиграть, Нигел. Хорошая собачка, отдай Нигелу свисточек; добрая собачка, погладь ее, Нигел, покажи ей, что хочешь дружить. Что бы этот парень ни заслужил, это пойдет ему только на пользу, если он не умеет работать. В данный момент в стране царит расхлябанность. Люди совершенно обленились. Проучите его, как вы считаете нужным. Может, тогда те, кто сидят наверху, поймут, что надо держать меня в курсе.

Поднявшись, доктор Пайк отобрал у собаки свисток Нигела и подвел его к нашей скамейке.

— Посмотри на свои руки! — Доктор Пайк вытащил большой носовой платок, заставил ребенка плюнуть на него и влажной материей вытер ему руки. Выглядело все это довольно негигиенично.

— Так где сейчас посылка?

— Думаю, что у моего брата. — Он глянул на часы и что-то прикинул. — У моего брата. Это смола, Нигел. Я тебе говорил, чтобы ты не трогал забор. Завяжи шарф; я не хочу, чтобы ты простудился.

— Как далеко отсюда?

— Вот так. Вот теперь ты хороший чистенький мальчик. Бестертон, деревушка рядом с Букингемом.

— Поехали, — решительно предложил я.

— Первым делом я хотел бы забросить юного Нигела.

Я подумал, что Пайк с удовольствием забросил бы в озеро и меня тоже.

— Они думают, что ты собираешься покормить их хлебом, Нигел. Я доставлю его в школу верховой езды. И оттуда мы уже тронемся. Это по пути и не так далеко. Они не тронут тебя, Нигел, это милые добрые уточки. Не пугайся, они не обидят тебя. Мы поедем в моей машине?

— Меня устраивает.

— Они ждут, чтобы ты дал им хлеба. Итак, вот в эту сторону. Нет, они никогда не обижают хороших маленьких мальчиков. У меня красный «ягуар». Не швыряй камни в уточек, ты испортишь свои ботиночки.

* * *

Доктор Феликс Пайк и его брат Ральф — оба жили в небольшой деревушке. Их жилище представляло собой нечто среднее между домами местных жителей — пластмассовые гномы, нейлоновые портьеры, металлические рамы окон и сборные гаражи, — и домами таких, как они, пришельцев — современные скульптуры, набело оштукатуренные древние ворота, коричневые панели обшивки, дедушкины часы на портике. Пайк подъехал к зданию, которое представляло собой современную версию георгианского дома. На дорожке стоял серебристый «порше» с откидным верхом.

— Машина брата, — отрекомендовал Пайк. — Он не женат, — добавил он с таким видом, словно «порше» являлся автоматическим вознаграждением за этот выдающийся подвиг; я предположил, что определенным образом так оно и есть. — Мой младший брат Ральф живет вон там. — Феликс Пайк указал на примыкающий к дому перестроенный амбар из известняковых плит.

К нему вела подъездная дорожка, обставленная бронзовыми урнами, а дом наполняли приметы времен Регентства, в число которых входили подсвеченные ниши и уилтонские ковры от стены до стены. Мы миновали пару комнат, предназначенных, казалось, лишь для неспешного хождения по ним, и до нас донесся слабый запах лавандового воска для полировки; миссис Пайк, сухопарая женщина с лиловыми волосами, назвала их малым холлом. Вокруг электрического камина в стиле позднего средневековья стоял квартет стульев времен королевы Анны. Мы расселись.

За высоким французским окном виднелся газон размерами с небольшую взлетно-посадочную полосу. За ним горели шесть костров, и от их подрагивающих язычков пламени поднимались высокие столбы дыма, словно среди голых мглистых деревьев разбила свой бивуак армия, осаждающая этот дом.

Женщина с лиловыми волосами помахала кому-то у ближайшего костра, и к нам двинулся человек, держа на весу лопату. Поднявшись на террасу, он обмел ее метелкой, поставил в деревянный ящик и, вытерев ноги о мат, проник в комнату через французское окно. На нем ладно сидела поношенная одежда того сорта, который английский высший класс носит по воскресеньям, дабы подчеркнуть свое отличие от людей, надевающих в этот день свои лучшие наряды. Он подтянул шелковый нашейный платок, словно тот был противокомариной сеткой, и я почувствовал себя комаром.

— Это мой младший брат Ральф, — улыбнулся доктор Феликс Пайк. — Он живет дверь в дверь с нами.

Мы поздоровались и обменялись рукопожатиями, и Ральф произнес «Добро пожаловать» тем низким зловещим голосом, который обычно звучит в фильмах, предвещая опасное развитие событий. Затем, чтобы старая одежда и нашейный платок не ввели меня в заблуждение, он вынул портсигар, содержащий шесть сигар «Кристо», и пустил их по кругу, но я предпочел свой «Голуаз».

Несмотря на обильно поседевшие волосы, Ральф выглядел моложе, чем первый Пайк, может, ему даже не перевалило за сорок. Он слегка раскраснелся и вспотел от работы в саду и хотя фунтов на тридцать казался тяжелее своего брата, то ли туго подпоясывался, то ли раз тридцать отжимался перед завтраком. Из кармана своего рабочего наряда он вытащил золотую гильотинку и обрезал кончик сигары.

— Остра как скальпель, — заметил Ральф. В его речи иностранный акцент слышался куда заметнее, чем у старшего брата.

— Прекрасно, — промолвил Феликс Пайк. — Прекрасно.

— Разрешите? — спросил Ральф и без промедления разлил всем нам бренди с содовой в тяжелые граненые рюмки.

— Я считаю, что ты все… — начал было доктор Феликс Пайк, но его голос увял.

— Все отлично. — Человек в наряде садовника аккуратно раскурил сигару и пересел на обыкновенный стул, чтобы случайно не прожечь обивку.

— Я смотрю, что наш пакет акций «Корругейтид холдингс» основательно уменьшился, — сказал доктор Феликс Пайк.

Ральф неторопливо выдохнул клуб дыма.

— Продал в четверг. Надо спускать, когда они поднимаются; не это ли я тебе всегда говорю. Certum voto pete finem, как говорил Гораций. — Ральф Пайк повернулся ко мне и повторил: — Certum voto pete finem: положи предел своим желаниям.

Я кивнул в унисон с доктором Феликсом Пайком, а Ральф благожелательно улыбнулся.

— Не беспокойся, — обратился он к брату, — на людях я достойно представляю твои интересы. Зелень я тебе обеспечу, Феликс. И на этот раз придержи ее. Не старайся спускать и приобретать, как ты сделал с акциями Уолднера. И если ты хочешь добрый совет, то вот он: избавляйся от всей своей дешевки и мелочевки; от нее только протори и убытки. Попомни мое слово — протори и убытки.

Доктору Феликсу Пайку не нравилось получать советы от младшего брата. Он в упор уставился на него и кончиком языка облизал губы.

— И тебе стоит запомнить это, Феликс, — с пафосом подытожил Ральф.

— Да, — отрезал доктор Феликс Пайк. Его челюсти сомкнулись едва ли не с лязгом, как нож гильотины. Рот у него был отвратительной формы, он захлопывался, как ловушка по принципу «всех впускать, никого не выпускать», а когда он открывался, так и казалось, что сейчас из него выскочит стая гончих.

Ральф улыбнулся.

— Так попозже спустим яхту?

— Собирался сегодня. — Таким жестом, которым останавливают попутный грузовик, он показал на меня большим пальцем. — Но возникло вот это.

— Не повезло, — покачал головой Ральф. Он цокнул ногтем по моей пустой рюмке. — Еще?

— Нет, спасибо.

— Феликс?

— Нет, — отказался доктор Феликс Пайк.

— Нигелу понравился автомат?

— Он в него просто влюбился. И будит нас каждое утро. Я не собираюсь благодарить тебя, потому что он сам пишет тебе — мелом на коричневой бумаге.

— Ха-ха, — произнес Ральф. — Arma virumque cano. — Он повернулся ко мне: — Людей и оружие я воспеваю. Вергилий.

— Adeo in teneris consuescere multum est, — продемонстрировал я свою латынь. — Ухватившись за ветку, можно наклонить дерево. Тоже Вергилий.

Наступило молчание, и после паузы доктор Пайк повторил: «Он в него влюбился»; оба брата уставились в сад.

— Еще по одной, — предложил Ральф.

— Нет, — отказался доктор Феликс Пайк. — Я должен еще переодеться, к нам придут люди.

— Мистеру Демпси будет передана посылка, — сказал Ральф, словно я ничего не слышал.

— Совершенно верно, — напомнил я о своем присутствии.

— Вы очень любезны. — Он страстно и в то же время опасливо присосался к сигаре, словно она могла с легкостью взорваться. — Сегодня я ее доставил, — сказал он. — И включил.

— Отлично, — одобрил я, залез в задний карман и вытащил свою половинку разорванного банкнота.

Доктор Феликс Пайк направился к одной из подсвеченных нищ. Он сдвинул в сторону парочку матовых размытых фотографий жены в рамках, еще один блестящий коричневый шар, который я видел у него в кабинете, и наконец под одной из фигурок стаффордширского фарфора, рядами стоявших на полке, нашел другую половинку. Он протянул ее Ральфу, а тот составил две части купюры с той же тщательностью и аккуратностью, с какой обращался с гильотинкой и сигарой.

— Все правильно, — кивнул он и вышел, чтобы принести мне полдюжины яиц для Хельсинки.

Коробка с ними была завернута в обыкновенную непримечательную зеленую бумагу, которую используют в магазинах «Хэрродс». Бечевка кончалась небольшой петелькой для удобства переноски. Когда мы выходили, Ральф опять напомнил, что мелочевка ведет только к убыткам.

Доктор Пайк дал понять, что был бы очень рад подбросить меня до центра города, но… я, конечно, все понимаю, не так ли? Да. Я сел в автобус.

Туман сгустился и обрел тот зеленоватый оттенок, из-за которого его называют «гороховым супом». В витрине обувного магазина блеснула ярко-желтая светящаяся призма; бессмысленно трубя, мимо нее пролетали автобусы, словно стадо заляпанных грязью красных слонов, которые ищут место, где можно умереть.

Коробку в зеленой бумаге я держал на коленях, не в силах отделаться от отчетливого ощущения, что она тикает. Я пытался понять, что имел в виду второй мистер Пайк, когда сказал, что включил ее, но мне как-то не хотелось с излишней бесцеремонностью выяснять это.

На Шарлотт-стрит меня уже ждал один из «взрывников».

— Вот она. — Я положил перед ним коробку. — Разбирайтесь с ней поаккуратнее, я хочу доставить ее в цельном виде.

— Сегодня я это вам не обещаю, — сострил дежурный взрывник. — Вечером меня ждет пуддинг с почками.

— Время у вас есть, — парировал я. — Ему надо долго доходить на малом огне, чтобы обрести настоящий аромат.

* * *

— Прошлым вечером вы несколько вышли за рамки, — сказал Доулиш.

— Приношу свои извинения, — не стал я спорить.

— Не стоит. Вы были правы. В вас есть инстинкт, проистекающий из опыта и подготовки. Больше я не буду вмешиваться.

— Я издал звук, характерный для человека, который не хочет слышать комплиментов. — Доулиш улыбнулся.

— Не смею утверждать, что не испытываю желания выгнать вас или куда-то перевести, но вмешиваться я не буду. — Он поиграл своей перьевой авторучкой, словно прикидывая, как преподнести новость. — Им это не понравилось, — вымолвил он наконец. — Сегодня утром министру представили памятную записку.

— И что в ней говорилось?

— На удивление мало, — пожал плечами Доулиш. — Наполовину исписанный стандартный лист бумаги, 13 на 17. Я бы назвал это, скорее, кратким описанием. — Он снова улыбнулся. — Нам было известно об организации, созданной Мидуинтером, но мы никогда раньше не связывали ее с этой страной. Оба брата Пайк — латыши; они придерживаются крайне правых экстремистских политических взглядов, а тот, кого зовут Ральф, — известный биохимик. Вот это и говорится в памятной записке, но она серьезно обеспокоила министра. Только сегодня меня уже дважды вызывали к нему, и ни разу не пришлось ждать больше трех минут. Это явная примета. Он очень обеспокоен. — Доулиш досадливо вздохнул, и в знак сочувствия я вздохнул тоже. — Держитесь поближе к вашему приятелю Ньюбегину, — предупредил он. — Постарайтесь внедриться в эту организацию Мидуинтера и присмотритесь к ней. Вчера я лишь надеялся, что вы не попадете в опасную ситуацию.

— Не думаю, — заметил я. — При всех их недостатках злокозненность американцам все же не свойственна.

— Ну и отлично, — закрыл тему Доулиш. Он налил мне стакан портвейна и стал рассказывать о наборе из шести рюмок, который купил на Портобелло-роуд. — Не исключено, что они восемнадцатого столетия. Понимаете ли, у них такая форма с раструбом…

— Потрясающе, — изобразил я восторг. — Но разве там не пять рюмок всего?

— Увы! В набор входят шесть, но одна потеряна.

— Увы, — развел я руками.

Зажужжал ящичек интеркома Доулиша, и голос взрывника осведомился:

— Я могу говорить, мистер Д.?

— Валяйте, — разрешил Доулиш.

— Я просвечиваю эту штуку рентгеном. В ней просматривается электрическая проводка, так что я не хочу торопиться, мистер Доулиш.

— Боже сохрани, ни в коем случае! Никому не хочется, чтобы это здание превратилось в щебенку.

— Во всяком случае, я знаю двоих из них, — засмеялся дежурный взрывник и повторил: — Двух знаю точно.

* * *

Маленький металлический ящичек, который братья Пайк вручили мне, содержал в себе шесть свежих яиц и электрическое устройство, поддерживавшее постоянную температуру в 37 градусов по Цельсию. На скорлупе каждого из них были номер, нанесенный восковым карандашом, заклеенное отверстие и след прокола. Через прозрачную мембрану в каждое яйцо шприцем оказалась введена культура живых вирусов. Яйца похитили из микробиологического исследовательского центра в Портоне. Этим же утром к пяти часам дежурный водитель доставил их обратно в тихий и живописный уголок старой Англии, обернув одеялом и положив рядом бутылки с горячей водой, чтобы они оставались теплыми и живыми.

Для моего путешествия в Хельсинки мы с Доулишем уложили в металлический ящичек шесть других яиц, взяв их прямо из буфета, и вдоволь намучились, сводя печати в виде львенка, которые гарантировали качество продукции.

Глава 7

Здание аэровокзала западного Лондона состоит из конструкций нержавеющей стали и стекла, напоминая современный мясоперерабатывающий комбинат. Прежде чем пассажиры добираются до автобусов, их основательно уже выпотрашивают и обескровливают, о чем заботятся носильщики в грязной обуви, с колесными тележками, а также подвыпившие девицы со взлохмаченными волосами.

Звучный женский голос объявил об отходе автобуса, и в последний момент Джин решила ехать со мной в аэропорт. В аэропортовском автобусе оказались водитель, Джин, я и девять других пассажиров, восемь из них мужского пола, а в багажном отделении покоилось двенадцать чемоданов средних размеров, одна картонка для шляпы, три посылки, обернутые бумагой, и одна в мешковине, атташе-кейс, три пары лыж с креплениями и палками (одна пара была слаломной) и небольшая корзинка с женской обувью.

Словом, неплохой набор трофеев для грабителя, который успел поживиться этим добром. В него входил и мой контейнер с яйцами и с электроподогревом.

Утренний рейс на Стокгольм и Хельсинки из-за этого задержали на девяносто семь минут. К отправлению удалось найти лыжи и два места, но ни одно из них не имело ко мне отношения. Поскольку я не исключал, что мог быть под надзором какой-то неизвестной мне группы, Специальная служба лондонского аэропорта подвергла допросу единственного очевидца кражи, которого ей удалось разыскать, — констебля аэропорта по фамилии Блейр и успела передать мне на самолет запись разговора с ним.

Выглядела она следующим образом:

«Специальная служба Конфиденциально

Аэропорт Хитроу Экземпляр второй

Текст с аудиозаписи разговора констебля Блейра

с детективом сержантом Смитом,

Специальная служба аэропорта Хитроу.

Смит. Нас особенно интересует тот человек, которого вы видели утром, и я хотел бы зафиксировать ваше описание его на пленке. Говорите спокойно, раскованно, не стесняйтесь поправлять свои слова и не торопитесь; пленки у нас хватит. Первым делом расскажите мне, что привлекло ваше внимание к этому ничем не примечательному человеку.

Блейр. Мне показалось, что он очень силен. Не видел даже, чтобы носильщики так вкалывали. (Смех.) Он… м-м-м… забрасывал чемоданы в фургон… м-м-м… держа по одному в каждой руке. Шесть рейсов через мостовую — и все готово.

Смит. Припомните, что он сказал, когда увидел, что вы за ним наблюдаете.

Блейр. Ну… м-м-м… как я вам уже говорил… м-м-м… я не могу припомнить точно его слов, но что-то вроде «Как насчет добрых старых зимних видов спорта»… но он говорил скорее как американец.

Смит. Вы приняли его за американца?

Блейр. Нет, я же говорил вам.

(Пауза на 4 секунды.)

Смит, (неразборчиво) …пленка.

Блейр. У него был явный выговор кокни, но он старался говорить с американским акцентом.

Смит. А слова?

Блейр. И употреблял американские выражения. Да. Я не могу…

Смит. Не важно. Переходите к его описанию.

Блейр. Он примерно среднего роста. Пять футов и что-то вроде девять-десять дюймов.

Смит. Одежда?

Блейр. Белый комбинезон с красным значком вот здесь.

Смит, (неразборчиво).

Блейр. В белом комбинезоне с красным значком на левом нагрудном кармане. Комбинезон грязный, как и вся остальная его одежда.

Смит. Опишите ее.

Блейр. Мятый галстук с этакой… м-м-м… дешевой жестяной заколкой, которой он как… м-м-м… булавкой прикалывал галстук. Он… м-м-м… (Пауза на 4 секунды.)

Смит. Не торопитесь.

Блейр. И еще у него такие странные волосы, смешного мышиного цвета.

Смит. Что вы имеете в виду под странными волосами?

Блейр. У него не парик и ничего такого, но забавно, что каждый раз наклоняясь, он поправлял волосы, как… м-м-м… женщина, когда она смотрит в зеркало.

Смит. Откуда вы знаете, что это не парик?

Блейр. Ну, в паб заходит один мой знакомый. У него искусственные волосы. Это видно, когда (пауза)… смотришь, растут ли волосы со лба. (Смех.)

Смит. Вы решили, что тот человек не носит парик, когда увидели линию волос спереди и сзади.

Блейр. Да. (Долгая пауза.) И я думаю… я думаю, что он… м-м-м… несколько гордился своими волосами. Я думаю, что все так и было.

Смит. Можете ли вы еще раз рассказать о его лице?

Блейр. Ну, он несколько бледноват, у него ужасные зубы… И еще очки в черной роговой оправе. Такие выдаются за счет Национальной службы здравоохранения.

Смит. Повторите, что вы уже говорили.

Блейр. Какое у него дыхание?

Смит. Да.

Блейр. Зубы у него ужасные, и изо рта плохо пахло.

(Пауза на 7 секунд.)

Смит. Хотите ли еще что-нибудь добавить к вашему рассказу? Не торопитесь.

Блейр. Нет, больше ничего. Больше ничего в голову не приходит, кроме разве… (Пауза на 3 секунды.) Ну, я бы сказал, что он не извращенец, не псих и ничего такого. Я хочу сказать, что он… м-м-м… и выглядел и говорил совершенно нормально, то есть… м-м-м… я не хотел бы тянуть волынку по этому поводу, словом, он… м-м-м… он выглядел совершенно обыкновенным человеком.

(Конец записи с магнитной ленты.)

Копия подписана сержантом-детективом Смитом и констеблем Блейром».

Я прочел текст. Знакомиться с ним было куда интереснее, чем заниматься исчезнувшей шлюпкой — но только отчасти.

Раздел 3

Хельсинки

Пит-пит, хороший день,

Крошке-малиновке летать не лень;

Где искать малютку?

На вишенке средь веток.

Колыбельная

Глава 8

Расположенная под мышкой у Скандинавии, Финляндия напоминает заплатку; но коль скоро она сделана из перепревшего коленкора, то ей суждено расползтись на части — такую картину и представляет собой Финляндия. Виноваты во всем озера. Огромных озер бесчисленное множество, и на них есть острова, на которых тоже расположены озера, с островами и озерами на них. И так всюду — пока наконец зубчатая линия берега не уходит в холодное северное море. Но в это время года моря не видно. Мили и мили тень самолета скользит по блестящему ледяному покрову. Лишь когда среди снегов замелькают коричневые пятна лесов, можешь убедиться, что самолет наконец летит над землей.

Еще до того, как мы приземлились, я увидел Сигне, стоящую около здания аэропорта с красной крышей, а когда мы подрулили к нему, она уже бежала навстречу с улыбкой до ушей. Когда мы шли к древнему «фольксвагену», она всем весом повисла у меня на руке и спросила, привез ли я ей что-нибудь из Лондона.

— Только неприятности, — ответил я. Она позволила мне занять водительское место, и мы, пристроившись в хвост полицейской «Волге», всю дорогу до города не превышали лимита скорости.

— Это Харви попросил встретить меня? — осведомился я.

— Конечно нет, — обиделась Сигне. — Он никогда не указывает, должна ли я встречать своих друзей. Кроме того, он в Америке. Совещается.

— О чем?

— Не знаю. Так он сказал. На совещании. — Она улыбнулась. — Здесь налево и наверх.

Мы оказались в той же самой уютной квартире на Силтасаа-ренк, где на прошлой неделе я встречался с Харви. Сигне, возникшая у меня за спиной, помогла стащить пальто.

— Тут живет Харви Ньюбегин?

— Это многоквартирный дом. Его купил мой отец. Он поселил тут свою любовницу. Русскую девушку, белоэмигрантку, из аристократической семьи. Отец любил мою мать, но в эту Катю влюбился, как дурак, прямо по уши. В прошлом году мой отец…

— Так сколько у тебя отцов? — спросил я. — Я-то думал, что он умер от разрыва сердца, когда русские бомбили Лонг-бридж.

— О его смерти — это неправда. — Кончиком языка она провела по верхней губе, словно собиралась с мыслями. — Он попросил, чтобы я всем рассказывала о его смерти. А на самом деле он с Катей… но ты не слушаешь.

— Я могу слушать и пить в одно и то же время.

— Он уехал с Катей, которая такая красивая, что к ней даже страшно прикоснуться…

— Вот уже чего я бы не испугался.

— Тебе стоило бы слушать со всей серьезностью. Они живут по адресу, который знаю только я. Даже моя мать думает, что он умер. Понимаешь, они попали в железнодорожную катастрофу…

— Для такого рода катастроф сегодня еще рановато, — остановил я поток ее фантазии. — Почему бы тебе не снять пальто и не расслабиться?

— Ты мне не веришь.

— Еще как верю, — улыбнулся я. — Я ваш покорный придворный шут и ловлю каждый звук вашего голоса… но как насчет чашки кофе?

Принеся кофе в изящных кофейных чашечках на вышитой салфетке, она опустилась на пол на колени и поставила чашечки на низкий кофейный столик. На ней был длинный мужской свитер, а под волосами, теперь подстриженными на затылке высоко и коротко, виднелся треугольничек белой кожи, свежей и нежной, как только что испеченный хлеб.

Я подавил желание поцеловать ее.

— Какая у тебя хорошая прическа, — польстил я.

— Правда? Как мило, — автоматически ответила она. Наполнив чашечку, Сигне преподнесла ее мне, как голову Иоанна Крестителя на блюде. — У меня есть квартира в Нью-Йорке, — сообщила она. — Куда лучше этой. Я часто бываю в Нью-Йорке.

— Надо же!

— А это не моя квартира.

— Ясно. Когда вернутся твой отец с Катей…

— Нет, нет, нет!

— Ты прольешь кофе, — предупредил я ее.

— Ты бываешь просто отвратителен.

— Прошу прощения.

— Хорошо, — сказала она. — Если мы рассказываем истории, пусть они и будут такими. А если не рассказываем истории, то говорим правду.

— Отличное условие.

— Как ты думаешь, должна ли женщина уметь улыбаться глазами?

— Не знаю, — признался я. — Никогда не думал об этом.

— Я думаю, что должна. — Она прикрыла рот ладонью. — Вот посмотри мне в глаза и скажи, улыбаюсь ли я.

Описывать Сигне не так просто, потому что в памяти от нее оставалось впечатление, не имеющее ничего общего с ее подлинной внешностью. Она была удивительно хороша, хотя черты ее лица не отличались правильностью. Слишком маленький носик, чтобы уравновесить высокие широкие скулы, а рот ее предназначался для лица на пару размеров крупнее. Когда она смеялась или хихикала, он растягивался, как говорится, от уха до уха, но, расставшись с ней, ты через полчаса вспоминал утверждение Харви, что она самая красивая девушка на свете.

— Ну? — спросила она.

— Что — ну? — не понял я.

— Так я улыбаюсь глазами?

— Чтобы уж играть по-честному, — хмыкнул я, — тебе нужна рука покрупнее, чем твой рот.

— Перестань, ты все портишь.

— Только не кидайся на меня. Ты прольешь мой кофе.

Два дня мы с Сигне ждали возвращения Харви. Когда смотрели гангстерский фильм о Нью-Йорке, Сигне заметила:

— Это рядом с моим домом.

Мы обедали на верхушке небоскреба в Тапиоле, откуда открывался вид на прибрежные острова, скованные льдом. Я почти научился ходить на лыжах, расплатившись всего лишь порванной курткой и вывихнутым локтем.

Вечером второго дня мы вернулись в квартирку у Лонг-бридж. Сигне в долю мгновения зажарила рыбу, высвободив себе время для чтения бульварного журнальчика, и столь же молниеносно приготовила обед, ухитрившись ничего не пережарить и не переварить. Когда мы покончили с обедом, она подала тарелку с птифурами в серебряных обертках и поставила бутылку водки.

— Ты давно знаешь Харви?

— Встречались от случая к случаю.

— Представляешь, он тут всем руководит.

— Понятия не имею.

— Да. Он единственный отвечает за эту часть Европы. А теперь поехал в Нью-Йорк на конференцию.

— Да, ты говорила.

— Я не думаю, что он относится к людям, которые могут успешно контролировать всю…

— Сеть?

— Да, сеть. Он слишком… эмоционален.

— В самом деле?

— Да. — Она запустила молочно-белые зубы в одно из маленьких пирожных. — Он в меня жутко влюблен. Как ты думаешь, это хорошо?

— Насколько я понимаю, все о'кей.

— Он хочет на мне жениться.

Я припомнил всех девушек, на которых время от времени Харви изъявлял желание жениться.

— Ну, ты еще молодая. Как мне представляется, эти мысли придут к тебе в голову попозже.

— Он собирается разводиться со своей нынешней женой.

— Он так сказал?

— Нет, на одной вечеринке в Нью-Йорке мне рассказал его психоаналитик. — Она сложила серебряную бумажку от птифура и сделала из нее лодочку.

— А потом он женится на тебе?

— Не знаю, — ответила она. — В меня многие влюблены. И я не думаю, что девушка должна по первому зову прыгать в постель.

— Их не убудет, — бросил я.

— Ты безнравственная личность. — Она надела лодочку, как шляпку, на палец и покрутила ее. — Он безнравствен, — сообщила она пальцу, и тот кивнул. — У Харви ужасная жена.

— Скорее всего, ты несколько предубеждена против нее.

— Нет, ничего подобного. Я ее знаю. Мы все вместе ходили на прием к мистеру Мидуинтеру. Ты же знаешь мистера Мидуинтера, правда?

— Нет.

— Он просто прелесть. Ты еще с ним встретишься. Он босс Харви. — Она провела пальцем по кофейному пятнышку на моей рубашке. — Я замою его, а то так и останется. Дай мне рубашку. Ты можешь одолжить другую у Харви.

— О'кей, — согласился я.

— На том приеме все были ужасно шикарно разодеты. Ну, ты понимаешь, увешаны драгоценностями, с серебряными штучками в волосах и просто в потрясающей обуви. У всех женщин были такие туфли!.. — Она скинула туфельку, поставила ее на стол и на пальцах показала размер. — Сейчас такие можно купить и в Хельсинки, но в то время… Я вообще провела тогда в Нью-Йорке всего два дня, и у меня было только то платье, в котором я приехала. Ты понимаешь.

— Еще бы, это серьезная проблема.

— Да, будь ты женщиной, это стало бы для тебя проблемой. Умужчины может быть только один черный костюм, и таскай он его весь день, никто и не заметит. Но от женщины ждут, что у нее есть наряд и на ленч, и к чаю, и на работу, да еще какое-то ошеломляющее платье на вечер. Да и на следующий день все надеются, что ты появишься в чем-то новеньком. И если ты…

— Ты начала рассказывать о приеме.

— Да. Так вот, я тебе все изложу. Я пошла на эту вечеринку у мистера Мидуинтера… У него удивительный дом со швейцаром и все такое, а на мне — только то, что я могла бы надеть на прием тут, в Хельсинки. То есть на обыкновенную посиделку с друзьями. А там, среди всех этих мужчин в смокингах и женщин в трехсотдолларовых платьях…

— Разве Харви не предупредил тебя, как они будут выглядеть?

— Нет. Ты же знаешь, какой он. Когда его жена рядом, он не осмелился даже подойти ко мне. Так что я стояла себе, как сущая идиотка.

— Да, так бывает.

— Вот я и стояла. Платье — в горошек. В горошек! Можешь себе представить?

— Да.

— Тут ко мне подплыла миссис Ньюбегин. И посмотрела на меня вот так. — Сигне сощурила глаза, превратив их в щелочки, и втянула щеки, изобразив карикатуру на даму в модном магазине. — Она явилась просто в сказочном черном шелковом платье и сатиновых туфлях. В сатиновых! Осмотрела меня с головы до ног и сказала: «Я жена мистера Ньюбегина». Мистера Ньюбегина! Потом повернулась к своей подруге и заявила: «Просто возмутительно, что Харви не предупредил ее о необходимости захватить вечернее платье. Не сомневаюсь, у нее не меньше дюжины прелестных платьиц». Ты даже не представляешь, каким покровительственным тоном она все это произнесла. Господи, до чего мне стало противно!

Сигне вытащила маленькую косметичку и принялась накладывать на веки ярко-зеленые тени. Закончив, она поморгала ресницами, глядя на меня, и огладила джинсы, обтягивающие ее широкие бедра. Потом положила голову мне на колени и прижалась щекой.

— Она просто отвратительна, — заключила Сигне. — И ведет ужасную жизнь.

— Смахивает на то, что она несколько вышла из себя.

— По зодиаку она Лев; это знак огня, знак солнца. Блистать молниями и всех подавлять. Давить. Мужской знак ведущей силы. Мужчины-Львы — о'кей! Но женщины-Львы стремятся держать под каблуком своих мужей. У Харви Ньюбегина тот же знак, что и у меня: Близнецы. Это воздух. Ртуть. Близнецы разобщены, им свойственны страстность, артистизм, порочность и ум. Они подвижны, перемещаются с места на место, стараясь избегать неприятностей. С Львами им ужасно трудно. Близнец и Лев никак не могут установить между собой отношения, они такие далекие. Плохое сочетание.

— Но с Харви у тебя все хорошо получается?

— Восхитительно. У тебя такие красивые смуглые руки. Ты Водолей.

— У них у всех смуглые руки?

— Знак воздуха. Духовности и тайны. Всегда держат при себе что-то свое. Окружают себя высокой стеной; они мудрее, чем большинство окружающих, сдержаннее и рассудительнее. Это мой любимый знак, он хорошо сочетается с Близнецами.

Она взяла меня за руку, чтобы продемонстрировать. Пальцы у нее были тонкими и невесомыми, как перышко. Сигне легко провела ими по руке, и я поежился. Поднеся мою руку ко рту, она прикоснулась полуоткрытыми губами к кончикам пальцев и, повернув ладонь, звучно поцеловала ее.

— Тебе нравится?

Я не ответил.

Улыбнувшись, она отбросила мою руку.

— Когда я выйду замуж, то сохраню свою фамилию. А как твоя фамилия? Я вечно не запоминаю.

— Демпси, — сказал я.

— А вот если я выйду за тебя, то хотела бы называться Сигне Лайне-Демпси.

— Ты вроде начала рассказывать, какой образ жизни ведет миссис Ньюбегин.

Сигне состроила гримаску отвращения.

— Деловая женщина. Эти отвратные бабы только и говорят, что о машинах своих мужей. И о большом бизнесе, ты же понимаешь. Таких женщин я терпеть не могу, уж лучше мужчины в годах, они мне куда больше нравятся.

— Тогда у меня еще есть надежда. Я в таком возрасте, что мог бы быть твоим отцом.

— И вовсе ты бы не мог стать моим отцом, — возразила она, проводя ногтем большого пальца по шву брюк на колене.

— Не делай этого, будь хорошей девочкой.

— Почему?

— С одной стороны, потому, что это мой лучший костюм.

— И кроме того, это тебя волнует?

— Да, и кроме того, это меня волнует.

— Так оно и есть: Близнецы всегда воздействуют на Водолеев.

— Я достаточно стар, чтобы быть твоим отцом, — уперся я не столько для нее, сколько для себя.

— Я бы хотела, чтобы ты перестал повторять эти слова. Мне уже скоро восемнадцать.

В сентябре будет восемнадцать с половиной лет, промелькнула у меня мысль, как я кончил сдавать экзамены и на каникулы поехал в Ипсвич. Там на той же улице остановилась компания девушек-стюардесс. Я молчал, обдумывая то, что пришло мне в голову.

— Твоя мать была стюардессой — блондинкой, с родинкой на правом плече, слегка шепелявила?

— Да, — хихикнула Сигне. — Клянусь, чистая правда.

Она вытянула у меня сзади из брюк подол майки.

— У тебя очень красивая спина, — произнесла она нараспев и для подтверждения своих слов провела пальцем вдоль позвоночника. — Очень красивая. Для мужчины это важно.

— Я-то думал, что ты собираешься замыть пятнышко на рубашке, — напомнил я. — Потому-то и сижу тут в одной майке.

— Очень выразительная спина, — подтвердила она. — Я-то знаю, потому что мой отец — один из самых известных остеопатов во всей Швеции.

— Рубашка очень хорошая, — настаивал я. — Всю ее стирать не надо, повесь только просохнуть.

— Его даже приглашали вставлять позвонки королеве Дании. Так все и началось.

Изогнувшись, она прижалась ко мне и неожиданно мы поцеловались. Поцелуй ее был неловок и нежен, как у ребенка, который желает вам спокойной ночи, и, когда она заговорила, ее слова звучали у меня во рту.

— Страстность, артистизм и порочность, — прошептала она. — Близнецы и Водолей хорошо сочетаются. — Она продолжала целовать меня, умело массируя мне ноги.

«Ну и ладно, — подумал я. — Предоставляется отличная возможность убедиться, есть ли смысл во всех этих астрологических россказнях».

Глава 9

Харви прилетел на следующий день. Мы отправились встречать его в аэропорт, и Сигне тут же повисла у него на шее, рассказывая, как она скучала без него и какие она готовила его любимые блюда для большого домашнего обеда, но тут раздался спешный телефонный звонок о болезни кого-то из домашних, так что все подгорело, и нам придется обедать в ресторане.

История об обеде была чистой выдумкой, но я позавидовал Харви, хотя она встречала его точно так же, как и меня. Она бежала через аэропорт, как юный олененок на высоких неверных ножках, который внезапно останавливается, растопырив все конечности; она словно испугалась внезапно пришедшей ей в голову такой чисто женской выдумки.

Первым делом я сообщил Харви, что и контейнер с яйцами, и весь мой багаж похищены в аэропорту, но Харви Ньюбегин пребывал в том настроении, которое порой свойственно богатым и занятым людям, так что пару дней он продолжал суетиться по дому, издавая лишь досадливые вздохи. Идею об украденном багаже он воспринял со сдержанным гневом и посетовал, что занятым людям «вечно приходится пользоваться самолетами, а там они как идиоты попадают в ловушку».

— Благодарю, — заметил я. — Вот было бы здорово, если бы на таможне меня попросили открыть контейнер.

Харви бросил на меня взгляд из-под тяжелых полуопущенных век.

— Таможни схвачены, — произнес он тоном скучающего человека.

Затем он покинул офис. Любую комнату, в которую он притаскивал пишущую машинку, Харви начинал называть офисом. И в кабинете и вне его Харви постоянно и настойчиво спрашивал меня, беседовал ли я с Доулишем — предположение, которое я лениво отвергал, — но сам ничего не говорил мне до утра третьего дня, который оказался вторником. Харви пригласил меня в клуб с сауной, который принадлежал ему. Ехать от города оказалось недалеко. Харви всегда была свойственна сущая мания принимать душ и ходить в сауну, и к этому ритуалу он относился с неподдельным энтузиазмом. Сам клуб располагался на небольшом островке недалеко от берега, к которому вела дамба. Мы практически не заметили, как оказались на островке, потому что во все стороны до горизонта тянулась сплошная снежная пелена. Здание клуба закрывала стена елей — низкое здание в сочной расцветке красно-коричневых оттенков натурального дерева. Фасад украшали длинные снежные полосы, лежащие на стропилах.

Раздевшись, мы миновали выложенную белыми изразцами душевую, в которой женщина-банщица драила кого-то мочалкой. Харви потянул на себя тяжелую дверь.

— Парная, — объяснил он. — Типично финская.

— Очень хорошо, — кивнул я, сам не понимая, почему у меня вырвались эти слова.

Размерами и внешним видом парная напоминала загончик для коров, обшитый деревом, потемневшим от дыма. Большую часть пространства занимали две щелястые лавки, уступами поднимавшиеся под самый потолок, так что приходилось втягивать голову в плечи, чтобы не стукнуться. От постоянного жара в парной стоял густой смолистый запах.

Мы расположились на полке рядом с оконцем размером с большой почтовый ящик. Термометр показывал сто градусов по Цельсию, но Харви занялся печкой и сказал, что сейчас поддаст жару.

— Прекрасно, — согласился я.

Мне казалось, что кто-то гладит мои легкие раскаленным утюгом. За двойными рамами виднелись деревья, густо опушенные снегом, и, когда порывы ветра сдували с них снежные хлопья, чудилось, что деревья выдыхают холодные клубы.

— Нам необходимо осознавать, — первым заговорил Харви, — что мы представляем собой очень специфическую небольшую команду. Именно поэтому я хочу увериться, что ты ничего не рассказывал Доулишу.

Я кивнул.

— Значит, ты ему ничего не рассказал. Честное слово?

«Какой-то у тебя странный средневековый образ мышления, — подумал я. — Словно необходимость дать «честное слово» может заставить меня раскаяться и во всем признаться».

— Честное слово, — сказал я.

— Хорошо, — смягчился Харви. — В Нью-Йорке я получил чертовскую взбучку из-за того, что завербовал тебя, чуть руки и ноги не переломали. Понимаешь, завтра мы должны приступать к специальной операции. — В парной становилось невыносимо жарко. Даже Харви — смуглый от природы — уже напоминал вареного лобстера. За оконцем двое мужчин, увязая в снегу, вылезли из фургона «рено», вооруженные пилами и мотками веревок, и стали присматриваться к одному из деревьев. — Я не хотел за нее браться, — вздохнул Харви. — Не слишком ли жарко, еще терпишь?

— Нет, все отлично. А почему не хотел?

— С одной стороны, неподходящее время года.

Он пошлепал по ногам березовым веником. В воздухе внезапно густо повеяло запахом жухлых листьев. Интересно, как удается сохранять до зимы ветки с листьями?

— Ну и есть тысячи других причин, по которым я предпочел бы, чтобы они подождали.

— Они не согласились?

— У них свои резоны. Они хотели, чтобы в течение месяца он совершил рейд туда и обратно. Он специалист, который отвечает за техническое оснащение. Аппаратуру или что-то иное. Это брат Пайка. Ты с ним встречался?

— Виделись, — кивнул я. Сейчас я ничего не замечал, кроме человека, который затягивал петлю на большой верхней ветке дерева.

— Это опасно, — посетовал Харви. Теперь и ему стало не по себе. Он сидел неподвижно, с усилием втягивая в себя воздух.

— В каком смысле?

— Эти заброски. Я их просто ненавижу.

— Заброски? — переспросил я.

Где-то в желудке у меня возникло легкое ощущение тошноты, которое не имело никакого отношения к парной. Всеми силами души я надеялся, что Харви не имел в виду то, что пришло мне в голову. Встав, он подошел к печке. Я смотрел, как он набрал ковш и плеснул воды на раскаленные камни очага. Он поднял на меня взгляд.

— Сброс с самолета, — сказал он.

— На парашюте в Советский Союз?

Человек у подножия дерева уже стал примериваться электропилой, хотя первый еще не успел спуститься.

— Парашюты тут ни при чем. Их сбросят с легкого самолета в сугробы. — На минуту я даже испугался. — Я не шучу. Это серьезно.

И я понял, что так оно и есть.

Конец веревки был привязан к бамперу фургона, который, подавшись вперед, чуть пригнул дерево, облегчая работу пильщика.

Вдруг я почувствовал, как меняется температура. Тысячи горячих иголочек пара превратились в ножи, которые стали кромсать меня. Я открыл рот и ощутил, как мне обжигает гланды. Я поспешно сжал губы; чувствовал я себя так, словно подавился мотком колючей проволоки. Харви внимательно наблюдал за мной.

— До побережья СССР всего только пятьдесят миль, — пояснил он. — Если мы будет держаться на высоте, с которой можно воспользоваться парашютом, радары засекут нас сразу же после старта.

Было все так же душно, но раскаленные брызги сменились паром. Кожа у меня горела. Я старался не смотреть на термометр.

— Какая разница? — спросил я. — Если вы в самом деле сбросите людей где-то на побережье, я не дам им и сорока восьми часов, после которых они подпишутся под любым заявлением прокурора. Это район Прибалтийского военного округа, один из наиболее чувствительных к вторжению в свои пределы районов в мире. Он нашпигован ракетами, аэродромами, подземными складами, базами и тому подобным; и более того — тут полно пограничников и патрульной охраны.

Ребром ладони Харви собрал капли пота с лица и уставился на ладонь, словно собираясь прочесть на ней свою судьбу. Он встал.

— Может, ты и прав, — в раздумье произнес он. — Может, я слишком долго пробыл в этой долбаной команде; я начинаю верить в указания, которые они выдают из офиса в Нью-Йорке. Давай выползем отсюда, а? — Но никто из нас не шевельнулся.

Снаружи надрывался фургон. Ствол дерева напрягся, как после долгого сна потягивается человек. В последней отчаянной судороге сопротивления ветви стряхнули с себя снег, и огромный ствол стал клониться к земле. Падение его было медленным и грациозным. Сквозь двойные рамы не донеслось ни звука, когда, вздымая снежные облака, дерево рухнуло на землю.

— Точно, как оно, — усмехнулся Харви. — Ты прав. Точно, как оно.

И я понял, что он тоже смотрел, как дерево встретило свою гибель.

Харви открыл тяжелую дверь парной. В центральном холле стояли шум и суматоха, как в лазарете на передовой. Пожилая женщина в белом халате хлестала веником, плеща водой из ведра нержавеющего металла на размякшие розовые тела, раскинутые по лавкам.

Вслед за Харви я вышел прямо в снежные заносы. Голые, мы пошли по тропке, которая вела к морскому льду. Харви был окутан клубами белого пара. Я прикинул, что, наверно, и я так выгляжу, потому что не ощущал ни малейшего холода. Харви прыгнул в большую прорубь во льду. Я последовал за ним и почувствовал на губах легкий солоноватый вкус Балтики.

Под водой я открыл глаза и на фоне темных глубин увидел размытые очертания Харви. На секунду мелькнула ужасающая мысль: а что, если кого-то унесет течением под лед? Может, очередная прорубь будет… где? Через сто миль? Через двести?

Я вынырнул, вдохнув холодный сухой воздух. Физиономия Харви улыбалась совсем рядом, его пышная прическа превратилась в потеки золотистой патоки, стекавшей с черепа. Я заметил, что на макушке у него начинает просвечивать маленькая проплешинка. Холода я по-прежнему не чувствовал.

— Ты прав, — сказал Харви. — Относительно того деятеля, которого мы завтра сбрасываем. Беднягу можно списывать.

— А ты не мог бы…

— Нет, нет, если бы даже и хотел. Остается лишь надеяться, что он не успеет рассмотреть меня. Самосохранение — первый закон в разведке.

Харви поплыл к трапу. На берегу человек привязывал веревку к другому дереву.

* * *

Я прилагал все усилия, чтобы держаться поближе к Харви, пока он готовился к заброске агента, но Харви покинул квартиру еще до завтрака. Сигне принесла мне кофейник в ватном чехле с глазами и носом, а потом, присев на край кровати, завела дурацкий разговор с этим чехлом, пока я допивал кофе.

— Харви поручил мне работу, — устав дурачиться, сообщила она.

— Вот как?

— В'т как. Все англичане говорят в'т как.

— Дай покой. Я проснулся всего три минуты назад.

— Харви нас ревнует.

— Он что, узнал?

— Нет, это все его славянская меланхолия.

Семья Харви Ньюбегина в самом деле происходила из России, но в нем самом не было ничего славянского, во всяком случае, что могло бы броситься Сигне в глаза.

— Харви говорил тебе, что в нем течет славянская кровь?

— Ему даже не нужно говорить, у него лицо типичного мужика. Финн узнает русского за тысячу метров. Кроме того, легкая краснинка в волосах — ты обратил на нее внимание? И эти рыжевато-карие глаза. Пивные, как мы говорим. Вот посмотри на мое лицо. Я типичная уроженка Тавастиании. Крупная голова, широкое лицо, хорошее телосложение, светлые волосы, серовато-голубые глаза, смешной вздернутый нос — все это у меня присутствует. — Она встала. — И обрати внимание на мой скелет. Крупнокостный, с широкими бедрами. Мы, тавастиане, населяем центр и южную часть Финляндии. Среди нас ты не найдешь ни одного такого, как Харви.

— Скелет великолепный.

— Вот брякнешь что-то такое, и Харви сразу же догадается.

— Мне плевать, о чем он будет догадываться.

Она налила мне вторую чашечку кофе.

— Сегодня он попросил меня доставить пакет — и чтобы я тебе ничего не говорила. Фу! Я расскажу, только если мне захочется, а он думает, что я ребенок. Когда ты примешь душ и побреешься, мы сможем вместе доставить его.

Сигне аккуратно управляла старым «фольксвагеном» — она была хорошим водителем — и настояла, чтобы везти меня самой красивой дорогой через Инкеройнен, то есть проселочной дорогой вокруг Коуволы. День стоял солнечный, и небо напоминало чистенькую промокашку с синими пятнами в середине. Дорога извивалась и карабкалась кверху среди складок старых гор, как бы стараясь убедить путника, что эта земля не всюду плоская; приятной иллюзии соответствовали небольшие рощицы и фермерские домики. Вокруг было безлюдно, лишь небольшие группки детей, на лыжах бежавших в школу, махали нам, когда мы проезжали мимо.

У меня создалось впечатление, что Сигне отнюдь не отбросила совета Харви об осторожном отношении ко мне, как она утверждала, и я подчеркнуто воздерживался от всяких вопросов о пакете. В Коуволе, где железнодорожная линия разветвлялась, мы двинулись по южной дороге, которая следовала вдоль путей. Рядом с нами тянулся длинный состав с цистернами и платформами с лесом, и на белые поля опускались клубы черного дыма от локомотива.

— Как ты думаешь, что там в пакете? — спросила Сигне. — Он в бардачке.

— Черт побери! — воскликнул я. — Давай не будем портить прекрасное путешествие деловыми разговорами.

— Я хочу знать. Скажи мне, что ты думаешь.

Я вытащил из бардачка небольшой пакет в коричневой бумаге.

— Этот?

— Деньги?

— Денег такого размера видеть мне не приходилось.

— Но если я тебе скажу, что прошлым вечером Харви одолжил у меня две книжки в бумажных обложках?

— Ясно.

Пакет соответствовал размеру как раз такой книжки. Зажатая между страниц и чуть высовываясь с конца, прощупывалась двухдюймовая пачка, которая вполне могла оказаться бумажными деньгами.

— Долларовые купюры.

— Возможно.

— Что ты имеешь под этим в виду? Ты же знаешь.

— Да.

— Я должна оставить их в такси на Инкеройнен.

Инкеройнен представлял собой россыпь домов и магазинчиков, сгрудившихся вокруг небольшой железнодорожной станции. Главная улица носила явно деревенский характер. В магазинах продавались холодильники из Западной Германии, джазовые пластинки и стиральные порошки. В маленьком деревянном киоске через дорогу предлагались сигареты и пресса, а с задней стороны его располагалась стоянка такси. На ней стояли три новенькие яркие машины. Сигне остановила «фольксваген» на дальней обочине и приглушила мотор.

— Дай мне пакет, — попросила она.

— Что я получу за него? — спросил я.

Она посмотрела на часики — в четвертый раз за две минуты.

— Мою невинность.

— Ни у кого из нас ее больше нету, — заметил я.

Она натянуто улыбнулась и взяла пакет. Я наблюдал за ней, когда, перейдя дорогу, Сигне направилась к такси «форд». Открыв заднюю дверцу, она заглянула в машину, словно в поисках забытой в салоне вещи. Когда она закрыла ее, пакета в руках не было. Со стороны Котки по дороге подъехал белый «порше», которого основательно подкинуло на ухабе под железнодорожным мостом. Сбросив скорость, «порше» со скрежетом тормозов подрулил к такси у киоска. На таких белых «порше» обычно ездила дорожная полиция.

Я перебрался на место водителя и включил двигатель. Он был еще теплым. И тут же заработал. Из «порше» вылез полицейский, сразу же водрузив на голову остроконечную шапку. Сигне увидела его, как только я отъехал от обочины. Прикоснувшись к козырьку головного убора, тот стал ей что-то говорить. С тыла по дороге ко мне приближался сельский автобус из Коуволы. Я поддал вперед метров на двадцать, чтобы он не перекрыл мне путь, притормозив на остановке, после чего остановился и посмотрел назад. В кабине водителя чья-то рука протерла окошко в запотевшем стекле.

Шофер полицейского «порше» вылез из машины и, обогнув Сигне, направился к киоску. Сигне не смотрела в мою сторону. По всем законам и правилам мне следовало тут же уезжать, но, даже если дорога совершенно свободна, все надо серьезно обдумать, а если она перекрыта, то тем более уже поздно. Из автобуса возникла знакомая фигура и направилась прямиком к стоянке такси. Я не сомневался, что он шел за пакетом. Миновав Сигне и обоих полицейских, он устроился на заднем сиденье «форда». Водитель «порше» купил две пачки «Кента», протянув одну из них коллеге; тот взял ее, не прерывая беседы с Сигне, отдал честь, и оба полицейских расселись в «порше». Человек на заднем сиденье такси ничем не давал понять, что нашел пакет, но, перегнувшись через спинку переднего сиденья, он нажал клаксон. Полицейская машина с места набрала скорость и вылетела на дорогу. Я развернул «фольксваген» и подъехал к Сигне. Она села рядом.

— Ну, доволен, что остался? — ухмыльнулась она.

— Нет, — ответил я. — Все расхлябанно и непрофессионально. Мне полагалось немедленно уехать.

— Так ты трус! — захихикала она, устраиваясь на сиденье.

— Ты права, — согласился я. — Если бы трусы организовали свой профсоюз, я вполне мог бы представлять Англию на всемирном конгрессе.

— Ага, — сказала Сигне.

Она еще была в том возрасте, когда верность понятиям чести, отваги и преданности важнее результата. Мне не стоило бы упоминать Англию, поскольку в моем кармане лежал ирландский паспорт, но Сигне ничем не дала понять, что заметила оговорку.

Я неторопливо вырулил на дорогу, не испытывая желания обгонять полицейскую машину. В зеркальце заднего вида я заметил, что «форд» тут же последовал за мной. По обочинам высились сугробы, и я вплотную притерся к нему, чтобы пропустить такси. Человек на заднем сиденье в шляпе с загнутыми полями курил сигару. Он с удобством устроился в углу, читая газету, в которой я безошибочно опознал лондонский выпуск «Файнэншл таймс». Это был Ральф Пайк. Я предположил, что он опасался, не собираются ли копы устроить ему какую-то пакость.

По пути я размышлял, почему Ральф Пайк не явился лично в хельсинкский аэропорт за своей посылкой с яйцами и беспокоит ли его завтрашний сброс с самолета.

Я оставил Сигне с машиной у универмага «Стокманн» и отправился купить бритвенные лезвия и носки, но больше всего я хотел избежать возвращения в квартиру вместе с ней — на тот случай, если Харви разгневается из-за ее неподчинения.

Когда я вернулся, Харви стоял на коленях в середине холла, монтируя кронштейн с маленькими лампочками, который предполагалось установить на крыше машины Сигне.

— Чертовски холодно, — поежился я. — Как насчет кофе?

— Если нам повезет, то к полуночи мы сбросим их с меньшей высоты. Нам нужен основательный мороз, чтобы лед стал совсем прочным и смог выдержать посадку самолета.

Я заметил, что он ждал от меня вопросов, но намеренно воздержался от них, не выказав никакого интереса к его словам. Зайдя на кухню, я сделал себе кофе. Синий клочок неба давно исчез, и по мере того, как сгущались сумерки, от снега шло призрачное свечение.

— Пуржит? — окликнул меня Харви.

— Пока нет.

— Это все, что нам надо, — ободрился Харви.

— А что, если отложить?

— Пилот не станет откладывать вылет. Он полетит даже в самую чертову круговерть. Больше всего я боюсь, что он потерпит аварию при посадке на лед. И будет исходить потом, ремонтируя самолет, когда на него как гром с ясного неба свалится рассвет. Нет, таким образом я не хочу зарабатывать себе на жизнь.

— Меня не надо убеждать. Я тебе и так верю.

— Пассажир явится… уф-ф-ф! — Харви поранил палец отверткой. Он засунул его в рот, отсосал кровь и потом помахал им в воздухе. — Желательно, чтобы он где-нибудь передохнул.

— Что ты, имеешь в виду?

— Что я имею в виду? Слушай, ты заставил меня осознать, что через двадцать четыре часа произойдет с этим бесприютным котом. Я сказал ему, чтобы он где-нибудь погулял до заката.

— Ко времени появления самолета он порядком вымотается.

— И что, по-твоему, я должен делать? — то ли сказал, то ли спросил Харви. Я состроил гримасу. — Не дави на меня, парень, — запротестовал он. — Ты — моя удача месяца. И ты мне нужен, чтобы разобраться в действительности.

— Спасибо, — раскланялся я. — Но не стоит уходить от ответа, доказывая тем самым, насколько я прав.

— Черт возьми. Да у этого типа столько наличности, что он вполне может снять себе номер в гостинице и передохнуть.

— Когда он будет звонить сюда?

— Тебе уши заложило? Не будет он сюда звонить. Когда завтра русские выкопают его из снега, он скажет, что понятия не имеет о наших операциях в Хельсинки, и я делаю все возможное, чтобы он сказал чистую правду. Он встретит нас в половине десятого вечера на окраине города.

— А что, если он к тому времени будет без задних ног? А что, если он просто вывалится из самолета?

— Ну, милый, плакать я по этому поводу не буду; это окажется великолепным исходом. — Он ввинтил последний патрон в кронштейн и окинул взглядом свою работу. — Помоги вытащить его в холл. А потом сядем и до девяти будем смотреть телевизор.

— Меня устраивает, — согласился я. — И я смогу искренне порадоваться за другого.

Глава 10

Приходит довольно странное ощущение, когда от морских глубин тебя отделяет только корка льда; еще более странные чувства охватывают, когда пересекаешь Балтику на «фольксвагене». Даже Сигне слегка нервничала, поскольку вела машину с четырьмя пассажирами и опасалась, выдержит ли лед. Хотя, когда мы съехали с берега, Сигне и Харви, изучив трещины на льду, сообщили, что он достаточно прочный.

Четвертым среди нас был Ральф Пайк в головном уборе коричневой кожи и длинном черном пальто. Он обронил всего лишь несколько слов с того момента, как мы подобрали его на продуваемом всеми ветрами углу улицы Ханко на окраине Хельсинки. Очутившись в машине, он распустил шарф, и я увидел под пальто воротник его комбинезона.

Мы ехали по поверхности замерзшего моря минут десять или около того, и наконец Харви приказал: «Веем выйти». Стояла непроглядная ночь. Лед слегка фосфоресцировал, и в холодном воздухе тянуло запахом гниющих водорослей. Харви подключил к стоящему на крыше кронштейну с лампочками две батарейки и проверил соединение. Лампочки вспыхнули, но бумажные колпачки не позволяли заметить их с берега. Мне показалось, что с юго-западной стороны я вижу свечение Порккалы, ибо тут берег уходил к югу, но Сигне решила, что до нее слишком далеко. С помощью маленького флюгера Харви проверил силу ветра и переместил «фольксваген» так, чтобы огоньки указывали пилоту его направление. Два светильника он потушил, дабы летчик имел представление о силе ветра у земли.

Ральф Пайк спросил у Харви, можно ли закурить. Я понимал, в каком он сейчас состоянии, ибо в подобных операциях нервы предельно напряжены и ты до такой степени зависишь от организатора, что, кажется, даже дышишь лишь с его разрешения.

— Последнюю сигару на прощание. — Ральф ни к кому не обращался, и никто ему не ответил.

Харви посмотрел на часы.

— Время. Готовьтесь.

Я заметил, что Харви забыл о своем решении не дать Пайку присмотреться к нему и все время держался рядом с ним. Харви вытащил из машины брезентовый мешок, в который Ральф, плотно свернув, засунул свое пальто. Другой конец длинной веревки, затянувшей горловину мешка, был привязан к поясу его комбинезона, спецодежды довольно сложной конструкции, с массой молний. Под мышкой у Пайка висели кожаные ножны с длинным лезвием в них. Ральф снял шапку и засунул ее за пазуху, после чего туго затянул молнию до самой шеи. Харви вручил ему шлем с резиновыми прокладками, который используют парашютисты во время тренировочных прыжков. Осмотрев Пайка со всех сторон, он потрепал его по плечу и заверил:

— Все будет в порядке. — Казалось, он успокаивает самого себя. Убедившись, что пока все идет так, как и предполагалось, он вытащил из машины сумку «Пан-Ам» и порылся в ней. — Я получил указание вручить вам вот это, — как бы нехотя произнес Харви, но не думаю, что он действительно испытывал какие-то эмоции — просто стремился все делать строго по инструкции.

Первым делом он протянул Пайку пачку русских бумажных денег, чуть потолще, чем стопка визитных карточек, и несколько звякнувших монет. Я слышал его слова:

— Золотые луидоры, не разбрасывайтесь ими.

— Я вообще не разбрасываюсь, — сердито сказал Пайк.

Харви всего лишь кивнул и вытянул шелковый шарф, демонстрируя напечатанную на нем карту. Мне пришло в голову, что шелк будет несколько бросаться в глаза в России, но моего мнения никто не спрашивал. Затем Харви вручил Пайку призматический компас, сделанный в виде старинных часов-луковицы (вместе с маркированной цепочкой, которой можно измерять расстояние на карте), после чего они приступили к проверке наличия всех документов.

— Военная книжка.

— Есть.

— Паспорт.

— Есть.

— Пропуск в погранзону.

— Есть.

— Трудовая книжка.

— Есть.

Харви вытащил из нагрудного кармана еще два предмета. Первым оказалась пластиковая авторучка. Харви вручил ее Пайку для осмотра.

— Вы знаете, что это такое? — спросил он у Пайка.

— Игла с ядом.

— Да, — коротко бросил Харви и дал Пайку коровинский пистолет тульского производства калибра 6,35 мм. Русские называли его «медсестринским».

— Весь набор на месте? — спросил Харви.

— Весь набор на месте, — ответил Пайк, как бы выполняя некий странный ритуал.

— Вроде я слышу, как он летит, — сказала Сигне.

Мы все прислушались, но прошло не менее двух минут прежде, чем донесся гул мотора. Внезапно он стал громким и отчетливым, словно с западной стороны горизонта к нам направлялся трактор. Самолет шел над самым льдом, и рокот двигателя отражался от него. Навигационные огни были потушены, но в морозном воздухе четко выделялся силуэт «Цессны». Когда он приблизился, стало заметно белое пятно лица пилота, на которое падали отсветы от контрольной панели; приветствуя нас, самолет покачал крыльями. Приближаясь, он чуть набрал высоту, чтобы, как я прикинул, определиться по огонькам на крыше автомобиля, после чего круто пошел вниз, притираясь ко льду. Лыжи скользнули по его поверхности, и самолет затрясло на торосистых ухабах. Летчик заглушил двигатель, и со странным шипящим звуком «Цессна» подрулила к нам.

— Я, кажется, подхватил какой-то вирус, — сказал Харви, плотнее затягивая шарф. — Температура поднимается.

То были едва ли не первые слова за вечер, обращенные ко мне. Он повернулся в мою сторону, как бы ожидая возражений, вытер нос и легонько шлепнул Пайка по спине, давая ему понять, что пора двигаться.

Самолет еще не завершил скольжение по льду, как пилот распахнул дверцу и махнул Пайку, чтобы тот поторапливался.

— С ним все в порядке? — спросил он у Харви, словно с Пайком не имело смысла разговаривать.

— Готов в дорогу, — заверил его Харви.

Пайк кинул на лед последнюю недокуренную сигару.

— В такую ночь он вполне мог бы добраться и пешком, — заметил летчик. — Всю дорогу сплошной лед.

— Так и будет, — кивнул Харви. — Придется только в резиновой лодке пересечь проходы во льду, проломанные судами.

— Резиновой лодке я бы не доверился, — возразил летчик. Он помог Пайку вскарабкаться на место второго пилота и застегнул на нем пристежные ремни.

— Да они всего тридцати футов в ширину, вот и все, — сказал Харви.

— И двух миль в глубину, — дополнил летчик. Двигатель чихнул, и он весело крикнул: — Поезд отправляется, следующая остановка — Москва.

Из выхлопной трубы вылетел язык желтого пламени, и мы отступили назад.

— Поехали отсюда. — Харви, будто досадуя, вздохнул и подобрал окурок сигары.

Мы забрались в машину, но я продолжал смотреть на самолет. Он все не мог оторваться от льда; нескладная костлявая конструкция, которая, казалось, не в состоянии держаться в воздухе. Развернувшись хвостом, она уходила от нас, и были видны желтые огоньки выхлопов, уменьшившиеся, когда самолет сменил направление и поднялся в небо. Порыв ветра было снова прижал его к земле, но лишь на секунду. Поднявшись, он выровнялся и пошел на небольшой высоте, чтобы его не могли засечь радары.

Харви тоже провожал самолет взглядом.

— Следующая остановка — Москва, — с сарказмом повторил он.

— Может, он и прав, Харви. Лубянская тюрьма, как известно, находится в Москве.

— Ты специально меня злишь?

— Нет, с чего бы?

— Стоит тебе только подумать о деле, которым занимаешься, так тебе обязательно надо куснуть того, кто рядом. А сегодня вечером ближе всех я.

— Да я и не собирался тебя подкусывать, — запротестовал я.

— Вот и хорошо. — Харви заметно нервничал. — Ибо если ты даже уедешь, мы все равно будем работать вместе.

— Уеду? — переспросил я.

— Не морочь мне голову. Ты уедешь, и сам это отлично понимаешь.

— Понятия не имею, о чем ты ведешь речь.

— В таком случае прошу прощения, — сказал Харви. — Я думал, что ты в курсе. Нью-йоркская контора просит тебя незамедлительно прибыть.

— Правда? Вот уж чего не знал.

— Ты шутишь.

— Харви, откровенно говоря, я понятия не имею, на кого мы, черт возьми, работаем.

— На эту тему поговорим попозже, — отложил разговор Харви. — И, может быть, завтра ты представишь мне отчет о своих расходах, а я дам тебе денег. Пятьсот пятьдесят долларов тебя пока устроят?

— Отлично, — сказал я, подумав, позволит ли Доулиш оставить их у себя.

— И конечно, оплата текущих расходов.

— Конечно.

Когда мы добрались до «Кемп-отеля» на эспланаде, Харви остановил машину, вышел и, наклонившись к окну, распорядился:

— А вы вдвоем езжайте домой.

— Куда ты идешь? — с заднего сиденья спросила Сигне.

— Пусть тебя это не волнует. Делай, что тебе сказано.

— Хорошо, Харви, — ответила Сигне.

Я перебрался на место водителя, и мы двинулись. Я слышал, как она роется в своей сумочке.

— Чем ты занимаешься?

— Накладываю крем на руки, — ответил она. — От холодного ветра они грубеют, а крем смягчает кожу. Держу пари, что и не представляешь, кого я встретила сегодня днем. Смотри, какие мягкие они стали.

— Будь хорошей девочкой и не суй мне руки под нос, когда я за рулем.

— Того, кто сел в самолет. Я позволила ему прицепиться ко мне у «Марски». И думаю, могла бы подсказать ему, как спустить деньги.

— Этим кремом ты и голову мажешь?

Сигне засмеялась.

— А ты знаешь, что он платит по пять марок за сигару и не выбрасывает окурки?

— Кто, Харви? — удивился я.

— Да нет, тот тип. Он считает, что чувствует их острее, когда снова раскуривает.

— Неужто?

— Но деньги, что мы оставили в такси, предназначались не для него. Он только положил их на закрытый банковский счет. Для этого необходимо быть иностранцем; я вот не могу открыть его.

— В самом деле? — Я крутанул руль, чтобы не налететь на одинокого пьяницу, который, ни на кого не обращая внимания, сонно брел по дороге.

— Этот человек, что сегодня улетел, научил меня нескольким словам по-латыни.

— Он всех учит.

— Ты не хочешь услышать их?

— Сгораю от желания.

— Amo ut invenio. Это означает что-то вроде «Люблю, когда нахожу». Он уверен, что все самое важное в жизни определено в латинском языке. Правда? Англичане тоже говорят все самое важное по-латыни?

— Только те, кто не раскуривает заново пятимарковые сигары, — сказал я.

— Amo ut invenio. Я теперь тоже буду говорить самое главное по-латыни.

— Если это услышит Харви, тебе бы лучше выучить по-латыни выражение: «Пожалуйста, Харви, не разбрасывай свою скирду». Ты не должна и виду подавать, что узнала этого человека. Он ведь даже еще не ушел на покой.

(«Ушел на покой» — этим выражением определяется период, когда за человеком нет слежки. С тем, кто «ушел на покой», контакты не представляют трудностей. Тут не идет речь об обусловленном периоде времени: он длится, пока вы уверены, что слежка отсутствует, или же пока вы не убедитесь, что за вами хвост. О человеке, который находится под наблюдением или под подозрением, говорят, что за ним «кровавый след».)

— В последнее время Харви ведет себя как противный старый ворчун. Я его просто ненавижу.

Такси рядом с нами остановилось у красного сигнала. В его салоне светился экран маленького телевизора, некоторые таксисты устанавливают их на спинке переднего сиденья. Пара пассажиров, вытянув шеи, всматривалась в него, и на их улыбающиеся лица падал голубоватый отсвет. Сигне с завистью уставилась на них. Я смотрел на нее в зеркальце заднего вида.

— Противный старый ворчун. Он учит меня русскому, а когда я путаюсь в этих ужасных прилагательных, он жутко злится. Сущий грубиян.

— С Харви все в порядке, — заверил ее я. — Он не святой, но и не грубиян. Просто порой у него портится настроение, вот и все.

— А ты знаешь другого человека, у которого бы так менялось настроение, как у него? Ну-ка, расскажи мне!

— Другого с таким переменчивым настроением не существует. Это и отличает человека от машины, тем он и интересен — все люди разные.

— Ты мужчина. А вы, мужчины, все поддерживаете друг друга. — Светофор моргнул, и я переключил скорость. Спорить с Сигне, когда она уже завелась, не имело смысла. — Кто стирает, готовит и смотрит за домом? — спросила она с заднего сиденья. — Кто поддерживал его и вытаскивал из неприятностей, когда контора в Нью-Йорке жаждала его крови?

— Ты, и только ты, — покорно согласился я.

— Да! — гордо воскликнула она. — Именно я. — Голос у нее поднялся на три октавы, она громко фыркнула, и я слышал, как Сигне щелкнула замком сумочки. — А все деньги достанутся его жене. — Она снова фыркнула.

— Неужто? — с неподдельным интересом спросил я.

Она рылась в сумочке, разыскивая носовой платок, губную помаду и тушь для век, без которых женщина не может обойтись даже в минуту скорби или гнева.

— Да! Все тринадцать тысяч долларов…

— Тринадцать тысяч долларов! — Мое удивление придало ей новые силы.

— Да, вся сумма, которую утром я оставила в такси. Их взял этот человек и перевел на счет миссис Ньюбегин в Сан-Антонио в Техасе. Харви понятия не имеет, что мне все известно, это секрет, но я сумела его раскопать. И могу ручаться, нью-йоркская контора с удовольствием ознакомится с некой небольшой информацией.

— Может, так и есть.

Мы подъехали к дому. Выключив двигатель, я повернулся к ней. Она наклонилась с заднего сиденья, почти сползая с него. Растрепанные волосы падали на лицо, прикрывая его подобно створкам золотых дверей. Все пуговицы и пряжки на ее пальто были застегнуты и затянуты; в таком виде я впервые увидел ее у дверей Каарны.

— Так и есть, — буркнула она из-за золотого полукруга волос. — И это не первые деньги, которые Харви присвоил.

— Подожди, — вежливо возразил я. — Ты не можешь бросаться такими обвинениями без стопроцентных доказательств их подлинности. — Я замолчал, прикидывая, удалось ли спровоцировать ее на дальнейшие откровения.

— Я никогда попусту не бросаюсь обвинениями, — всхлипнула Сигне. — Я люблю Харви. — И из-под спутанной копны волос донеслись слабые звуки, напоминающие попискивание канарейки.

— Брось! Нет такого мужчины на свете, из-за которого стоило бы плакать, — утешил я.

Она послушно подняла глаза и улыбнулась сквозь слезы. Я вручил ей большой носовой; платок.

— Высморкайся.

— Я люблю его. Он дурак, но я готова умереть ради него.

— Ясно, — поставил я точку, и она вытерла нос.

Следующим утром завтракали мы все вместе. Сигне из кожи вон лезла, дабы создать у Харви впечатление, что он дома в Америке. На столе стоял грейпфрутовый сок, ветчина, блинчики с кленовым сиропом, тосты с корицей и слабый кофе. Харви был в хорошем настроении: он жонглировал тарелками и говорил: «Кое-что эти русские делают чертовски хорошо» и еще «пип-пип».

— Только чтобы просветить тебя, Харви, — заметил я. — Никто из англичан, которых я встречал, не говорит «пип-пип».

— Правда? — удивился Харви. — А вот когда я играл англичан на сцене, они почти все время говорили «пип-пип».

— На сцене? — удивился я. — Вот уж чего не знал, что ты еще и актер.

— По сути, я не актер. Просто после окончания колледжа ездил с бродячими театрами. В то время я довольно серьезно относился к этому занятию, но чем голоднее я становился, тем больше таяла моя решимость. Потом один приятель из колледжа устроил меня на работу в министерство обороны.

— Даже не могу тебя представить актером, — пожал я плечами.

— А я могу, — вмешалась Сигне. — Он носится как коростель на дороге. — В словах ее легко распознавалась манера говорить Харви.

— Ребята, до чего классные были времена, — улыбнулся он. — Никто из нас ничего не понимал и не знал. Только наш менеджер кое в чем разбирался, но мы его буквально с ума сводили. Каждое утро вся компания тащилась на сцену. И он говорил: «Вы у меня, задницы, будете работать до упаду, весь день. Потому что я сукин сын и жестокий тиран. Критики — невежественные сукины дети, зрители — сукины дети-мещане, а вы просто тупые сукины дети. Единственная стоящая вещь в мире — это театр». И каждое утро он говорил нам это. Каждое утро! Ребята, до чего я был счастлив тогда. Только я об этом не догадывался, вот и все.

— А разве сейчас ты не счастлив? — обеспокоенно спросила Сигне.

— Конечно, милая, конечно. — Харви обнял ее и притянул к себе.

— Вытри лицо, — сказала Сигне. — У тебя ореховое масло на подбородке.

— До чего романтичная баба, не так ли? — расхохотался Харви.

— Не называй меня бабой, — запротестовала Сигне и попыталась шутливо шлепнуть его по лицу, но Харви перехватил ее руку, а когда она пустила в ход другую, между ними завязалась веселая возня. Как бы Сигне ни старалась, Харви успевал поставить блок ее ладошкам, пока наконец он не развел руки, и она оказалась в его объятиях.

— Теперь мы должны поговорить о делах, милая. Не сходить ли тебе в город купить туфли, которые ты так хотела? — Он вытянул из пачки денег банкнот в сто марок.

Сигне радостно схватила ее и выпорхнула из комнаты с криком:

— Намек поняла! Намек поняла!

Харви посмотрел на пачку денег и неторопливо спрятал ее.

Когда дверь закрылась, Харви налил нам еще кофе и приступил:

— Пока ты только наблюдал со стороны, а теперь тебе предстоит вступить в ряды настоящих мужчин.

— С чем это связано? — спросил я. — С обрезанием?

— Все наши операции, — начал Харви, — программируются компьютером. Каждый этап фиксируется на специальном файле, и когда ты, агент, сообщаешь машине о завершении его, машина — исходя из того, что все задействованные агенты выдали свою информацию, — сообщает тебе о следующем этапе.

— Ты хочешь сказать, что вы работаете для вычислительной машины?

— Мы называем ее «Мозгом», — сообщил Харви. — Только так можно быть уверенным, что не произойдет никакой утечки. Машина сопоставляет и корректирует отчеты всех агентов и выдает очередной набор инструкций. У каждого агента есть номер телефона. Он звонит по нему и далее следует полученной инструкции. Если она содержит слово «безопасность», то вслед за ним последуют слова, которые будут паролем для опознания того, кто выйдет с агентом на связь и передаст ему дальнейшие указания. Например, ты набираешь номер, и машина говорит: «Летите в Ленинград. Безопасно. Лицо города изменилось». Это значит, что ты вылетаешь в Ленинград и будешь там ждать указания от человека, который скажет слова «Лицо города изменилось».

— Усек, — кивнул я.

— Очень хорошо, потому что именно такие указания нам выданы сегодня утром. Отправляемся вдвоем. Когда очередной этап завершен, ты позвонишь и получишь указания, предназначенные только для тебя. Не рассказывай мне, что они содержат. Точнее, никому ничего не рассказывай.

— О'кей.

Харви вручил мне запись двух номеров в Нью-Йорке.

— Запомни их и сожги бумажку. Второй номер — только на самый крайний случай, а не когда у тебя кончится туалетная бумага. Всегда звони «коллект-колл», за счет второй стороны. Расходы на телефон вычитаться с тебя не будут.

Раздел 4

Ленинград и Рига

Жил маленький человечек,

И у него был маленький пистолетик,

А в пулях был свинец, свинец, свинец.

Пошел он к пруду и выстрелил там в уточку,

Попал ей в головку, головку, головку.

Колыбельная

Глава 11

Ленинград расположен на полпути между Азией и Арктикой. Обычно на организацию поездки туда уходит шесть дней. Тем не менее Харви обладал какой-то возможностью ускорить ход событий, и уже через два дня мы вылетели из Хельсинки рейсом «Аэрофлота» на самолете «Ил-18В». «ЗИМ» доставил нас из аэропорта в гостиницу «Европейская» на Невском проспекте, самой широкой главной улице Ленинграда. Интерьер гостиницы выглядел так, словно девятисотдневная осада города все еще продолжается. Повсюду виднелись куски осыпавшейся штукатурки, старые двери не закрывались, и, добираясь до стойки администратора, нам пришлось переступать через мотки веревок и куски рваного брезента. Харви сказал, что температура у него еще не спала и ему нужно поесть прежде, чем отправляться в кровать. Администратором оказалась хлопотливая седая женщина в очках с железной оправой и с медалью на груди. Она провела нас в буфет, где официантка принесла нам водки и красной икры, осторожно рассматривая нас испуганными глазами — что свойственно и многим другим русским. За дверью буфета виднелся ресторан, где оркестр из десяти человек играл «Мамбо итальяно» и примерно тридцать пар изображали некое подобие западных танцев, в зависимости от того, откуда они прибыли в Ленинград — из Пекина или Восточного Берлина, где принимаются западные телепередачи. Харви потребовал, чтобы ему принесли кофе с коньяком, и, хотя большая кофеварка «Эспрессо» в данный момент стояла на ремонте, толстая официантка вызвалась организовать нам кофе.

Харви сказал, что будь у него под рукой термометр, засунутый куда-то в багаж, он бы доказал мне, что в самом деле болен — и уж тогда-то я бы понял, что это вовсе не смешно.

Я погрузился в поглощение красной икры с удивительно вкусным кисло-сладким хлебом, наблюдая, как кассир с треском перекидывает костяшки счетов. В буфет заскочили двое официантов, о чем-то споря между собой, но, увидев нас, тут же покинули его. Затем появился очень высокий человек в пальто и меховой шапке. Он подошел к нашему столику.

— Насколько я вижу, — на хорошем английском сказал он, — у вас хватило смелости попросить поесть в столь поздний час. У вас деловой разговор или вы позволите присесть к вам?

— Садитесь, — пригласил Харви и, подняв указательный палец, представил нас: — Мистер Демпси из Ирландии, а моя фамилия Ньюбегин. Я американец.

— Ага, — произнес мужчина и, полуоткрыв рот, изобразил вежливое удивление, как это делают итальянцы. — Моя фамилия Фраголли, я из Италии. Полпорции того же самого, — сказал он официантке, которая принесла нам кофе и с неподдельным интересом уставилась на Фраголли. Он сделал округлое движение пальцами над столом. Девушка улыбнулась и кивнула. — «Столичной»! — крикнул он ей вслед. — Единственная водка, которую я пью, — объяснил он нам и стал негромко мурлыкать, подпевая оркестру. — Эй, мамбо, мамбо итальяно.

— Вы тут по делам? — спросил Харви.

— О да, по делу. Я побывал в двухстах милях к югу от Москвы. Вы думаете, что находитесь в зимней России, но вы не представляете, что такое эти маленькие замерзшие деревушки. Я занимаюсь торговыми операциями во многих районах. На заключение договора уходит четыре дня, всегда то же самое. Они выдвигают предложение, мы его оспариваем, а потом начинаем обсуждать. Я называю цену, а мне говорят, что она слишком высока. Я объясняю, что если снижу цену, то придется эксплуатировать своих рабочих. Они снова начинают изучать цифры. Я меняю часть спецификации. На четвертый день мы наконец договариваемся. Условия они соблюдают неукоснительно. Никогда не опаздывают с платежами. Когда соглашение подписано, работать с ними — одно удовольствие.

Официантка принесла графин водки и еще одну порцию красной икры. Синьор Фраголли, крупный мужчина с выразительной физиономией, изрезанной глубокими морщинами, и большим крючковатым носом, как у римского императора, блеснув белозубой улыбкой на бронзовом от загара лице, принялся в такт музыке отбивать ножом ритм на серебряном ведерке для шампанского.

— Что вы продаете? — спросил Харви.

— Вот это.

Положив нож, он потянулся за своим черным атташе-кейсом, извлек из чемоданчика женский пояс с подвязками и качнул им в воздухе, изображая движение бедер. Металлические застежки звякнули.

— Это мне нравится, — одобрил Харви.

На следующий день мы встречались с синьором Фраголли в половине второго у Центрального военно-морского музея, который он упорно называл биржей.

Музей располагается на восточной стороне одного из сотни островов, из которых и состоит Ленинград; соединяют их между собой шестьсот двадцать мостов. Здесь Нева достигает своей предельной ширины.

Над скованной льдом рекой дул холодный ветер, порывы которого долетали до Петропавловской крепости. Итальянец несколько задержался и появился, рассыпая поклоны и извинения. Он возглавил нашу процессию, спустившись на твердый лед, который тянулся до северного берега. До Кировского моста нам предстояло пройти немалое расстояние, и мы двинулись по протоптанной тропинке. Женщина в тяжелом тулупе, с шарфом на голове и меховых сапогах, терпеливо подергивала леску, опущенную в круглую дырку во льду. Ребенок рядом с ней навел на нас пластмассовый пистолет и изобразил звук выстрела, но женщина приструнила его и улыбнулась нам. Улова у нее не было или же она бросала его обратно в воду. Когда мы оставили ее далеко позади, синьор Фраголли заметил:

— Лицо города изменилось. Вы обратили на это внимание?

— Да, — согласился Харви. Он держал голову низко опущенной, словно даже тут, на льду, наш разговор мог быть перехвачен параболической антенной с направленным микрофоном.

— Надеюсь, что ни одно из них вы не разбили?

— Нет. Я был очень осторожен, — сказал Харви.

Мне не требовалось лишних доказательств, дабы убедиться, что полдюжины яиц, украденных у меня в лондонском аэропорту, находятся у Харви. Я ничего не сказал. Им еще доведется испытать удивление, когда они присмотрятся к этим яйцам из буфета. И у Харви, и у Фраголли оказались одинаковые черные чемоданчики.

— Обменяемся за ленчем, — предложил Фраголли. И 6 т души расхохотался, блеснув полным набором зубов.

Я предположил, что если кто-то наблюдает за нами с берега, это введет его в заблуждение.

— Один из вас, — продолжая улыбаться, сказал он, — отправится в Ригу.

— Поедет Демпси, — ответил Харви. — Я должен быть здесь.

— Меня не волнует, кто из вас, — заметил Фраголли. На ходу он пристроился поближе ко мне. — Завтра вы едете в Латвию. Рейс 392-й, отправление без десяти три. Остановитесь в гостинице «Рига». С вами выйдут на связь. — Он повернулся к Харви: — Вы ввели его фотографию в «Мозг»?

— Да, — кивнул Харви.

— Отлично, — одобрил Фраголли. — Человек, который найдет вас, будет знать, как вы выглядите.

— Но я-то его знать не буду?

— Конечно, так безопаснее.

— Нет, только не для меня, — возразил я. — Мне не нравится идея, что любой из ваших бездельников может обнаружить мое фото.

— Ни один из снимков не выдается просто так, — успокоил меня Харви. — Человек, который выйдет на контакт, скорее всего, будет среди пассажиров самолета.

— И как, по вашему мнению, я должен действовать? — спросил я. — Обзавестись бинтами и гипсовой шиной?

— Чем скорее ты вобьешь себе в голову, что в этой организации исключены любые ошибки, тем скорее ты расслабишься и перестанешь подкалывать меня, — нетерпеливо заявил Харви.

Поскольку эти слова, по всей видимости, были предназначены, чтобы ублаготворить синьора Фраголли, я сказал всего лишь «о'кей».

— Вам придется выучить наизусть две тысячи слов, — предупредил синьор Фраголли. — Справитесь?

— Не дословно, — слабо запротестовал я. — Слово в слово не получится.

— И не надо, — улыбнулся Фраголли. — Только формулы — довольно короткие — будут нуждаться в дословной передаче.

— Это получится, — согласился я и подумал, как им удастся раздобыть мне визу в Ригу, но спрашивать не стал.

Мы добрались до вмерзшего в лед судна. Его высокий борт украшали деревянные галерейки и иллюминаторы с занавесками. Поднявшись на борт, мы миновали груды пустых ящиков из-под пива и лимонада и услышали за собой оклик:

— Товарищ! — В голосе звучали угрожающие нотки. — Товарищ! — повторился зов снова.

— Он волнуется потому, что мы не оставили ему верхнюю одежду, — предположил Фраголли. — Тут считается некультурным заходить куда-либо в пальто.

Плавучий ресторан мало чем отличался от всех прочих аналогичных заведений. Столовые приборы, как и посуда, меню, да и сами официанты — все здесь носило марку одного и того же государственного предприятия.

Мы ели бульон с пирожками, и Фраголли рассказывал, что сегодня утром он успел продать партию поясов.

— Вы не имеете представления, до чего толковы эти русские; может, они въедливы и неискренни, но уж умны, это да. Я продаю свои товары во многих западных странах, но эти русские… — Он поцеловал кончики пальцев, демонстрируя свое восхищение, и понизил голос до конспиративного шепота. — Мы заключили сделку. Другие клиенты просто называют мне количество и дату, к которой надлежит поставить восемь тысяч подвязок модели 6а таких-то и таких-то размеров. Но только не русские. Они хотят, чтобы застежка была на дюйм ниже, они хотят двойные швы.

— Это непросто, — покачал головой Харви.

— Да, — согласился Фраголли. — Меняя спецификацию, они получают уверенность, что этот товар пойдет только им. Понимаете, эластик портится от долгого хранения. И они не хотят, чтобы их товар месяцами лежал на складах. У них очень толковое капиталистическое мышление.

— Капиталистическое?

— Конечно. Вот взять этих старушек, что продают букетики цветов на Невском. Ни один милиционер ничего им не говорит, хотя они нарушают закон. Но в свое время продавать таким образом цветы было довольно опасно. Ах, если бы я мог дать одной из этих женщин партию поясов… — Он остановился. — Я прикинул, что если продавать их по нормальной цене — а сегодня в Ленинграде ее можно поднять, самое малое, вдвое, и она будет считаться нормальной, — так вот при такой цене я мог бы уйти на покой после одного рабочего дня. Эта страна изголодалась по потребительским товарам, как Европа в 1946 году.

— Тогда почему же вы этого не делаете? — спросил Харви.

Фраголли скрестил пальцы обеих рук универсальным для России жестом, изображающим тюремную решетку и все, что с ней связано.

— Со временем все станет попроще, — заверил его Харви. — И скоро вы сможете спокойно продавать свои пояса; это у вас получается.

— В Ленинграде мне рассказали анекдот: «Пессимист — это человек, который считает, что раньше было плохо, сейчас плохо и так будет всегда. А оптимист говорит: да, раньше было плохо, плохо и сейчас, но будет еще хуже». Это житейская философия. — Фраголли развел руками.

— Так почему они с этим мирятся?

— В этой стране ребенка сразу же при рождении пеленают. С головы до ног, и он напоминает полено. Когда его распеленывают, чтобы, скажем, искупать, он кричит. Он кричит, потому что теперь его больше ничего не сковывает, ничто не контролирует. Он свободен. Но он обеспокоен. Его тут же снова пеленают, и в психологическом смысле он остается в таком состоянии до самой смерти.

— В наши дни они не так уж скованы по рукам и ногам, — возразил Харви.

— Посмотрите, например, на эту официантку, — развивал мысль Фраголли. — Она просто не может себе позволить купить нормальную одежду. У нее нет ни приличного лифчика, ни пояса.

— А мне и так нравится, — хмыкнул Харви. — Мне нравится, когда у моей бабы выпуклости с обеих сторон.

— Нон, нон! — вскинулся Фраголли. — Нет! Я бы хотел, чтобы каждая хорошенькая женщина в Ленинграде имела приличные предметы туалета.

— Мои пожелания, — продолжал упорствовать Харви, — направлены совсем в другую сторону.

Фраголли засмеялся.

Харви накрошил пирожок в бульон и стал размешивать его ложкой.

— В русском стиле, — сказал Фраголли. — Вы едите свой пирожок в русском стиле.

— Мой отец был русским, — объяснил Харви.

— Ньюбегин — это не русская фамилия.

Харви в свою очередь рассмеялся.

— Она образована от слов «заново» и «начинать». Когда в Америке мой отец начал новую жизнь, он взял ее.

— Понимаю, — кивнул Фраголли. — Я встречал многих американцев. — Он понизил голос. — По правде говоря, моя компания на сорок девять процентов принадлежит американцам. Русские не любят вести дела с американскими компаниями, так что такая ситуация всех устраивает.

— Русские — реалисты, — констатировал Харви.

— Да, они реалисты, — повторил Фраголли и тоже раскрошил пирожок в бульон.

* * *

С Фраголли мы расстались после ленча.

— Успокойся, — увещевал меня Харви. — Я не собираюсь посылать твое фото в Ригу. У меня есть своя собственная система опознания, но Фраголли знать о ней совершенно не обязательно.

— Что за система?

— В этой сумасшедшей стране есть телефонная связь плюс телевидение. Я заказал на три часа разговор с Ригой. Сейчас мы отправимся на пункт связи и глянем на того человека, с которым тебе выходить на связь; это куда лучше, чем вглядываться в маленькое размытое фото.

На такси мы с Харви добрались до Павловской улицы. Дом номер 12а оказался небольшим строением, выглядевшим так, словно в нем обитал неквалифицированный рабочий с большой семьей. На самом деле тут размещалась контора, обеспечивающая вызов абонента к телеэкрану. Мы постучались, и нам открыла дверь женщина. Засунув карандаш за ухо, она посмотрела на наручные часы, сверилась с настенными, спросила, на какое время нам назначено, после чего провела нас в небольшую комнату, где стоял телефон и старомодный телевизор с двенадцатидюймовым экраном. Мы уселись, и Харви снял трубку. Женщина включила телевизор, и экран замерцал голубоватым сиянием. Харви пришлось сказать «Алло» не меньше четырех раз, и внезапно он начал разговор с лысым мужчиной, на котором, казалось, было напялено не меньше четырех пальто.

— Это мистер Демпси, — указал Харви, — и завтра он предполагает встретиться с вами. Он остановится в гостинице «Рига».

Человек на экране предупредил:

— Тут в Риге холодно. Пусть прихватит с собой побольше свитеров.

Затем он попросил меня несколько сдвинуться вправо, потому что по краям изображение рябит и он не может толком рассмотреть меня. Я выполнил его просьбу. Человек из Риги спросил, холодно ли в Ленинграде, а когда мы ответили, что да, холодно, он сказал, что мы должны были этого ждать и что гостиница «Рига» довольно современная и в ней тепло, если только не одолевает сырость. Харви вспомнил, как ему понравилось последнее посещение Риги и как ему жаль, что сейчас он не может себе это позволить, а человек на другом конце напомнил, что Ленинград — один из самых красивых городов в мире. На что Харви ответил, что да, Ленинград просто удивителен и его не случайно называют Северной Венецией. Человек на экране согласился и спросил, как он нравится мистеру Демпси, а я ответил, что город в самом деле красив, но я что-то не слышал, что Венецию называют Южным Ленинградом, после чего наступило молчание. Я испортил все очарование этих минут. Женщина с карандашом за ухом вошла и сообщила, что наше время кончилось и не хотим ли мы продлить его. Харви сказал, что нет, не хотим, после чего человек из Риги попрощался с нами, и мы тоже попрощались с ним, и человек из Риги все прощался с нами, даже когда его облик таял на экране.

В последний вечер в Ленинграде меня предоставили самому себе.

Я провел его в Малом оперном театре, где шла опера Верди «Отелло». Все еще слыша волшебные голоса, я решил на метро добраться до Невского проспекта и выпить в «Астории». Я спустился по ступенькам под большой неоновой буквой «М» и опустил пять копеек в щель турникета, который сердитым жужжанием останавливает «зайцев». В вагон зашел человек в меховой шапке, длинном кожаном пальто и белоснежной рубашке с серебристым галстуком. «Интересно, — подумал я, — нравится ли ему опера». Я улыбнулся ему, и он бесстрастно кивнул мне в ответ. Я вынул пачку «Голуаз», надорвал ее с угла и предложил ему закурить.

— Нет, — отказался он. — Нет, спасибо.

— Вы предпочитаете сигары, товарищ полковник? — спросил я.

— Да, — ответил он, — но в нашем метро…

— Конечно, конечно. — Я спрятал пачку. Правил нарушать мне не хотелось, о чем я и сказал. Человек улыбнулся, но я был совершенно серьезен.

Поезд летел, покачиваясь на стыках, а мы оба, придерживаясь за петли на поручнях, смотрели друг на друга.

Это был человек лет шестидесяти, грузный и мускулистый. Круглое лицо, казалось, полжизни не знало, что такое улыбка, а вздернутый нос, в свое время сломанный, должно быть, ставил на место костоправ. Его маленькие черные зрачки все время ощупывали меня сверху донизу, а руки напоминали кожуру бананов, так и не проданных к концу недели.

— Здесь я выхожу, — сообщил я ему, — и направляюсь в «Ас-торию», где намереваюсь принять сто грамм портвейна. Затем минут двадцать послушаю оркестр, который исполняет американскую танцевальную музыку, и вернусь в «Европейскую».

Он кивнул, но не последовал за мной, когда я вышел из вагона.

Я действовал точно в соответствии с этим расписанием. Меньше чем через полчаса вышел из парадных дверей «Астории» и свернул в темную боковую улицу. При свете дня, когда автобусы и машины заполняют широкие просторы Невского, а представители многочисленных делегаций стран Африки восседают за обильными столами в «Астории», нетрудно воспринимать Ленинград в самом деле как колыбель коммунизма. Но в темноте, когда луна блестит на шпилях Петропавловской крепости и на двух из трех улиц ради экономии не горят фонари, так что лужи подтаявшего снега видишь лишь когда ступаешь в них, тогда город вновь становится Санкт-Петербургом, по трущобам которого за Сенной площадью пробирается сутулая фигура Достоевского, и умирает Пушкин, сказав книгам «Прощайте, мои друзья»…

За спиной я услышал шорох шин медленно приближающейся машины. Это был большой «ЗИС» — в таких машинах ездило только городское начальство. Водитель мигнул фарами, и машина поравнялась со мной. Открылась дверца, преградив мне дорогу. С заднего сиденья я услышал голос полковника, с которым встретился в метро:

— Не хотите ли сесть в машину, англичанин?

Я расположился на заднем сиденье, и полковник захлопнул дверцу. Тут отчетливо пахло сигарным дымом.

— Значит, мы снова встретились, полковник Сток, — как принято говорить в фильмах, сказал я.

— Олег.

— Значит, мы снова встретились, Олег?

— Да. — Он дал указание водителю выключить двигатель. — Вам нравится наша русская зима? — посмотрел на меня Сток. Голова его напоминала бюст, который волоком тащили на место, так что все выступающие части лица стерлись.

— Да, — ответил я. — Русская зима мне нравится. А вам?

Сток помял мясистый подбородок.

— У нас говорят: «Для того, кто стоит на башне, нет других времен года, кроме зимы».

— Угу, — сказал я, хотя так и не понял смысла пословицы.

— Вы связались с особенно глупой и тупоголовой группой возмутителей спокойствия. Я думаю, что они просто используют вас. И не считайте, что, когда я предприму действия против них, вас встретит какое-то иное отношение, чем то, что ждет их. Не исключено, что вы расследуете деятельность этой злокозненной публики по поручению вашего правительства или, может быть, вам приказано сотрудничать с ними. Они доставляют беспокойство, англичанин; но им скоро станет ясно, что я могу причинить им гораздо больше неприятностей, чем они мне.

— Я вам верю. Но как подсказывает мой опыт, откровенно злых людей не так уж и много. Просто они бывают плохо информированы, запутались или же невежественны.

— В России наши люди, — твердо заявил полковник Сток, — достаточно широко информированы.

— Многие считают, что вода безвкусна, — заметил я, — потому что они рождаются с полным ртом воды, с которой так и не расстаются.

Сток промолчал.

— В «Европейскую»! — крикнул он водителю. Машина снялась с места. — Мы подвезем вас к гостинице. Не самая лучшая ночь для прогулок.

Я не стал спорить. Если ночь в самом деле не подходит для прогулок, кому, как не Стоку, знать об этом.

Глава 12

В составе Советского Союза было пятнадцать республик. В каждой из них — своя коренная национальность, свои экономика, флаг, свои Верховный Совет и кабинет министров, а также, что самое важное, они располагались между тем пространством, которое называется Россией, и всем остальным миром. В состав трех прибалтийских республик входили Эстония, Литва и Латвия. Они тесно прижались друг к другу, и их омывали воды Балтийского моря, как Швецию и Финляндию.

392-й рейс «Аэрофлота» доставил меня из Ленинграда в Ригу. Самолет стартовал в два пятьдесят. Его заполнили люди в тяжелых зимних пальто и меховых шапках, которые постоянно советовались, стоит ли оставлять верхнюю одежду в небольшом гардеробе у кабины пилотов. С нумерацией мест произошла небольшая неразбериха: на мое место претендовали еще две женщины, которые держали на руках свои пальто, а у одной из них был плачущий ребенок. С нами разобралась удивительно красивая стюардесса, которая успокоила страсти и попросила товарищей не курить.

Пропустив под крылом завод «Электросила», самолет оставил за собой дымные пригороды Ленинграда. Их каменные дома уступили место большим бревенчатым избам, которые встречались все реже и реже, пока до самого горизонта не распростерлись замерзшие болота. Морозы погрузили землю в сон, и снег покрывал ее подобно грязному рваному савану. С правого борта медленно проплывало озеро Пейпус, или Ладожское, на льду которого состоялась великая битва Александра Невского с рыцарями Тевтонского ордена, пробивавшимися на восток. И конные рыцари в тяжелом вооружении вместе с лошадьми, проломив лед, ушли в глубокую черную воду.

Стюардесса в аккуратном мундирчике — скорее всего, западного покроя — раздала целлофановые пакетики для авторучек и пластиковые стаканчики с лимонадом. Я улыбнулся ей, и она вручила мне экземпляр «Правды». Местность под нами состояла из россыпи огромных бело-коричневых пятен. Над Рижским заливом мы начали снижение, нацеливаясь на военный аэродром. Два пассажира передо мной узнали свой дом и приглашали меня взглянуть на него. Мы кивали друг другу, улыбались и показывали вниз, где, сорвавшись со взлетной дорожки, стремительно поднялся в небо двухместный истребитель.

— Вы из Лондона? — спросила стюардесса, предлагая мне поднос с леденцами.

Поблагодарив ее, я взял один.

— Я знаю стихи о Лондоне, — сказала она.

— А я о Риге, — ответил я ей.

Кивнув, она прошла дальше. Самолет заходил по глиссаде на ровное поле, по краям которого стояли радары.

Гостиница «Рига» построена на месте старого «Hotel Rome», напротив оперного театра. Повсюду встречались женщины, убиравшие снег, и солдаты в мятом, выцветшем обмундировании и грязных сапогах. По улицам громыхали длинные вереницы грузовиков, словно стоял сорок четвертый год и части отступающего вермахта находились всего в паре миль от города. Иллюзию дополняли вывески на двух языках — латышском и русском. Несмотря на все усилия дворников, снег продолжал засыпать улицы, и его хлопья, подхваченные резким зимним ветром, летели подобно трассирующим пулям. Я отвернулся от окна и сел на кровать.

Еще был день, но я, даже не раздеваясь, провалился в сон и проснулся лишь без пятнадцати восемь вечера. Помывшись, переоделся и пошел бродить по старому городу с его странными средневековыми зданиями, напоминающими голливудские декорации для фильма с участием Греты Гарбо. Я миновал собор и вышел к тому месту, где трамвай, повернув, идет на другой берег Даугавы; неподалеку из воды торчали быки некогда взорванного моста. И снова я вернулся в лабиринт узеньких улочек, где старые дома жались друг к другу как бы в поисках тепла. За мной никто не следил. Я предположил, что мои тени примерно знали, сколько времени мне потребуется для прогулки, и, не исключено, использовали эту возможность, чтобы порыться в моем багаже. После холодных мощеных улиц ресторан гостиницы встретил теплом и шумным весельем. Маленький оркестр играл «Огни Москвы», официанты позвякивали приборами, сервируя столы, и стояла атмосфера всеобщего возбуждения, как бывает в театре, когда оркестр начинает настраивать инструменты. Сияя улыбкой, официант провел меня к угловому столику с табличкой «Только для интуристов» и предложил меню на английском языке. Оно было мятым и грязным.

Этот ресторан ничем не отличался от многих своих собратьев по всему Советскому Союзу, хотя, может быть, интерьер тут несколько выигрывал. Натертый паркет блестел, столовое белье хрустело от крахмала, и на официантах сверкали чистые манишки. У окна располагалась какая-то африканская делегация, а за банкетным столом у танцплощадки виднелись лица обитателей Юго-Восточной Азии, которые кивали каждому слову их русских хозяев. Тут и там сидели компании армейских офицеров в мешковатых брюках и сапогах; у каждого из них на груди красовался набор блестящих значков и позвякивающих медалей. Стоило оркестру завести мелодию, не менее полудюжины мужчин, нетвердо держась на ногах, отправлялись по залу приглашать женщин на танец. И довольно часто те не столько отказывали кавалеру, сколько просто опасались принять приглашение крепко выпившего человека. Я заказал сто грамм водки, красной икры и порцию черного хлеба. Ел я неторопливо, наблюдая за танцплощадкой и пытаясь определить, кто из женщин — русские жены тех, кто отбывает тут службу, а кто латышки.

Взлохмаченный человек в рубашке с оторванным воротом и большим пакетом в руках сел напротив меня. Он попросил прикурить, и я предложил ему свой «Голуаз». Он внимательно рассмотрел сигарету, поблагодарил меня и чиркнул спичкой. Не англичанин ли я, спросил он и выслушал объяснение, что я ирландец. Он сообщил, что сейчас не самое лучшее время года для посещения Риги. В июне, сказал он, вот когда надо приезжать сюда. И заказал еще двести грамм водки.

Один из офицеров за соседним столиком обратился к моему собеседнику.

— Деловой?

Он наклонился ко мне.

— Им нужны ананасы.

— В самом деле?

— Да, — кивнул он, — а лучшие в городе есть только у меня.

Мы смотрели, как один из офицеров, невысокий, с буйной гривой волос, с эмблемой танковых войск на золотых погонах, выбирался из-за стола. Остальные офицеры поддразнивали его, но тот не улыбался. Он пересек весь зал ресторана и подошел к длинному столу у танцевальной площадки, за которым сидела делегация. Щелкнув каблуками, он отвесил короткий поклон обаятельной девушке с евроазиатскими чертами лица. Она встала, и они станцевали безукоризненный фокстрот, скользя меж парами, которые изображали какие-то странные телодвижения. По окончании танца он проводил ее к коллегам из делегации и вернулся в наш конец, что-то шепнул на ухо моему растрепанному соседу, и тот вручил ему предмет, завернутый в старую «Правду». Она скрывала большой ананас. Несколько купюр перешли из рук в руки.

Сосед подмигнул мне.

— В вашей стране тоже трудно с ананасами? — спросил он.

Я наблюдал, как офицер преподносит этот фрукт девушке.

— Нет, насколько мне известно, — сообщил я. — А как вам, единственному, удается их получать?

Он выразительно помахал пальцем перед носом.

— Вожу их из Джакарты. Я летчик «Аэрофлота». — Оркестр заиграл «Когда святые маршируют». — Моя любимая песня, — сказал летчик. — Пойду найду девушку потанцевать. — Он попытался изобразить танцевальные па движениями пальцев на скатерти и чуть не опрокинул графин с водкой, после чего, пошатываясь, встал. — Постереги мой ананас, — попросил он.

— Конечно, — заверил его я.

Латвия — или по крайней мере Рига — гораздо изысканнее Москвы или Ленинграда. Если вы попросите завтрак в номер, поймут вас с трудом, но в конечном итоге просьбу выполнят. В Ленинграде такой заказ будет воспринят как крушение всех основ. Рижские официантки аккуратны и подтянуты, с белыми кружевными наколками в стиле «Поваренной книги миссис Битон»; в Ленинграде они носят вытертые черные платья. Так что когда поздно вечером, уже собираясь отходить ко сну, я услышал вежливый стук в дверь, то не удивился, увидев на пороге официанта, который вкатил к номер тяжело груженную каталку с едой.

— Я ничего не заказывал.

Но широкоплечий официант спиной вперед пересек порог и вдвинулся в комнату, таща за собой тележку. Оказавшись в номере, он повернулся ко мне и ухмыльнулся.

— Вот уж не знал, что КГБ и номера обслуживает, — без энтузиазма произнес я.

— Я был бы вам весьма обязан, — полковник Сток приложил палец к губам, — если бы вы понизили голос.

Он направился в ванную, взял стакан и, приставив его к стене, приник ухом к донцу. Я вытащил бутылку «Лонг Джон», которую прихватил из Хельсинки. Бросив на меня невозмутимый взгляд — он по-прежнему слушал, что делалось за стенкой, — Сток кивнул. Когда я подошел к нему, он уже протягивал мне стакан. Униформа официанта сидела на нем не лучшим образом, и он напоминал персонаж из фильмов братьев Маркс.

— В течение часа, — предупредил он, — вам позвонят.

Сток сделал основательный глоток и застыл, словно ожидая аплодисментов.

— Это то, что вы называете революционной сознательностью?

— Да. — Сток спокойно посмотрел на меня, пытаясь уловить в моем взгляде, что я имел в виду. — Революционная сознательность. — Он дернул узел галстука-бабочки, и тот развязался; оба его конца легли на грудь, как струйки чернил. Сток продолжил начатое предложение. — В течение часа вам позвонят. С вами договорятся о встрече где-то на Комсомольской набережной, скорее всего, около Октябрьского моста. Если вы отправитесь на эту встречу, я буду вынужден обходиться с вами, как и со всеми прочими. Тем не менее я убедительно советую вам отказаться от нее, ибо тем самым вы подвергнете себя опасности.

— Опасности с чьей стороны?

Полковник Сток обладал массивным телосложением, напоминая старый дубовый комод. Может, некоторые из его резных украшений и пострадали от треволнений жизни, но он был тверд и неколебим, как всегда. Он прошелся по номеру, и, хотя ступал почти бесшумно, комната, казалось, покачнулась под его весом.

— Ни с моей, ни со стороны моих людей, — твердо заявил Сток. — Это я вам обещаю. — Одним глотком он допил виски.

— Вы думаете, что те, другие, о которых вы упоминали, могут причинить мне неприятности?

Сток стянул форменную куртку и повесил ее на плечики, которые лежали в моем открытом чемодане.

— Думаю, что они это сделают, — кивнул он. — Да, я думаю, что они причинят вам неприятности.

Он одернул одежду на вешалке и, отстегивая крахмальную манишку, которая за что-то зацепилась, с треском выдрал несколько пуговиц. Он кинул их в пепельницу и, сбросив узкие кожаные туфли, стал разминать о ковер пальцы ног.

— Мои ступни! — простонал он. — Такой молодой человек, как вы, полагаю, не в состоянии представить, какое наслаждение снять тесную обувь, так ведь? — Согнув ступню подобно кошачьей спине, он тихо взвыл. — Ах-х-х!

— Это несущественные потребности, — съехидничал я.

(На коммунистическом жаргоне так называется достаточно сложная идея, которая отвергает насущные потребности пролетариата, считая их близорукими, мелкотравчатыми, подсказанными дурными советчиками. Подразумевается, что желание обрести комфорт ведет к отказу от основных требований класса.)

Несколько секунд Сток молчал, после чего посмотрел как бы сквозь меня и отрешенно произнес:

— Я прикасался к Ленину. Я стоял рядом с ним на площади Восстания в июле 1920 года, когда состоялся Второй съезд, — и я прикоснулся к нему. Так что не пытайтесь использовать против меня ленинские слова. Несущественные потребности…

Он стал стаскивать рубашку, и последние слова я не разобрал. Под рубашкой оказалась майка цвета хаки. Из белых складок материи вынырнуло раскрасневшееся улыбающееся лицо Стока.

— Вы знаете стихи Бернса?

На ту же вешалку он повесил и брюки. На нем были длинные кальсоны и эластичные подтяжки для носков.

— Мне известно «К Хэггис».

— Я прочел много строк Бернса. — Сток романтически поднял глаза. — Вам стоило бы поближе познакомиться с ним. И многое стало бы понятно. «Мы трудимся долго, мы трудимся поздно, чтобы прокормить аристократов-негодяев, парень». Бернс все понимал. Человек, который учил меня английскому, мог часами читать Бернса наизусть.

Сток подошел к окну и, чуть отогнув портьеру, глянул на улицу — как в гангстерском фильме.

— Вы не собираетесь налить мне еще? — спросил он.

Я плеснул ему виски в стакан. Сток выпил его одним махом, даже не поблагодарив меня.

— Так-то лучше. — Это было все, что он сказал.

Подойдя к каталке, на которой доставляют заказы в номер, он одним движением сдернул накрахмаленную скатерть. Вместо металлических судков на ней лежала офицерская форма с фуражкой и блестящими сапогами. Сток влез в галифе, застегнул их, заправил рубашку и, подойдя ко мне, снова стал разминать ступни.

— Вы удивляетесь, почему я предупредил вас, вместо того чтобы накрыть и взять с поличным? Объясню. Если я накрою всех этих уголовников и смутьянов, ведь никто не скажет: «До чего толковый работник полковник Сток — взял эту публику до того, как они успели причинить какой-то вред стране». Скажут другое: «Вы только посмотрите, сколько подрывных элементов действовало прямо под носом у полковника Стока». Вы-то должны это понимать, англичанин, мы давно знаем друг друга. Я хочу лишь, чтобы эти уголовники покинули мой район и больше не тешили себя фантастическими идеями.

Сток завязал галстук, с такой силой сминая его пальцами, словно имел дело с металлом, а не с материей. Натянув китель, он выдернул обшлага рубашки из рукавов.

— Какими фантастическими идеями они себя тешат? — спросил я.

Сток помял слишком большой узел галстука. Затем налил себе еще выпить.

— Не пытайтесь сделать из меня идиота, англичанин.

— Мне просто хотелось выяснить.

— Они думают, что Советский Союз на грани восстания, которое сбросит правящих ими тиранов. Они думают, что люди выйдут на улицы, мечтая о той минуте, когда они снова попадут в рабство к капиталистам. Они думают, что нам только и снится Америка. Они думают, что стоит им раскидать листовки и раздать кучу золота, и к утру возникнет огромная армия монархистов. Вот это я и называю фантастическими идеями. Понимаете?

— Да, — сказал я.

Сток нахлобучил фуражку и стеганую куртку до колен, которую в холодное время года носят в Советской Армии. На ней не было ни погон, ни других знаков различия. Он подошел к окну и, пустив в ход нож, разрезал бумажную ленту, после чего распахнул его. Открыв и наружную раму, он выбрался на пожарную лестницу.

— Спасибо, что позволили воспользоваться вашей комнатой, — козырнул он.

— Одно доброе дело влечет за собой другое. — Я подал ему стакан с виски.

— Правда ваша. — Сток рубанул рукой. — Что ж, поступайте, как хотите. Это свободная: страна. — Он выпил, и я взял у него стакан.

— Не стоит верить всему, что вы читаете в «Правде», — кивнул я ему вслед.

Сток стал спускаться в темноту.

Я налил себе еще порцию виски, выпил и задумался, что мне теперь делать. Речь шла не о том, чтобы установить контакт с Доулишем. Мидуинтер меня тоже не очень волновал, тем более что понадобилось бы несколько веков, чтобы дозвониться до Нью-Йорка. А может, Мидуинтер уже перехитрил Стока. Хотя едва ли. В Стоке было нечто, неподвластное любому компьютеру; скорее всего, именно это мне в нем и нравилось.

Глава 13

Телефон зазвонил через час и десять минут после исчезновения Стока.

— Пошел бы ты к черту, — сказал я ему, но после третьего или четвертого звонка снял трубку.

— Беру западную одежду, — услышал я. — Все безопасно. Нужны еще две рубашки. Комсомольская набережная рядом с Октябрьским мостом.

— Я остаюсь здесь, — ответил я. — Плохо себя чувствую.

— Это все, — проклокотал телефон.

— Не ждите меня. — Положив трубку, я повторил эти слова, подошел к столику у кровати и налил себе солидную порцию виски. Черт с ними со всеми. Такую операцию следует аннулировать, препятствия слишком непреодолимы, чтобы игра стоила свеч. Но я не стал пить виски. Вдохнув его аромат, я выругался, натянул пиджак, надел пальто, высокие ботинки и вышел из гостиницы.

Миновав Площадь 17 июня, я прошел мимо Домского собора, на котором в лунном свете блестел снег. Рядом с Политехническим институтом стояли два небольших автобуса-такси, проезд в которых стоил десять копеек за километр. Рядом с ними беседовали два человека. Каждый из них проявлял странный интерес к тому, что делалось за спиной собеседника. Когда я проходил мимо, один из них обратился ко мне по-немецки:

— Нет ли на продажу чего-нибудь из западных вещей? — Я узнал того самого лысого, которого видел на телеэкране.

— Есть пара лишних рубашек, — шепнул я. — Шерстяные. Если разрешено, я мог бы продать их.

— Отлично. — Мужчина открыл дверцу одного из такси.

Водитель сразу же включил двигатель и повернул к Октябрьскому мосту. На дальнем берегу на низко висящих облаках рдели красные отблески, потому что предприятия тяжелой индустрии в Ленинском районе работали круглосуточно. Большой плакат на набережной гласил: «Балтийское море — море мира».

Салон оказался забит людьми в сырой верхней одежде, и нагруженной машиной было трудно управлять на скользкой ухабистой дороге. Налипавший на стекло снег стал обледеневать, и дворники со скрежетом соскребали его; кое-кто из пассажиров сзади колотил по полу замерзшими ногами, чтобы восстановить в них кровообращение. Все молчали. За нами шла вторая машина, и, когда ее подкидывало на ледяных ухабах, лучи ее фар метались по нашему салону, освещая лица моих спутников. Лысый сунул в рот дольку чеснока.

— Вам нравится чеснок? — спросил он, обдавая меня его ароматами.

— Только не тот, что был в употреблении, — сказал я.

— Я простужен, — посетовал лысый. — Все русские верят, что чеснок — незаменимое средство от простуды.

Я отколупнул корочку льда, которая образовалась на окне от влаги дыхания.

Весь мир укрыла белая пелена, к этой холстине не прикасалась рука художника, но тут и там объемность полотну придавали тонкие, будто карандашный штрих, стволы голых деревьев. С приходом весны они превратятся в зеленые рощицы. И все время шел снег; он падал непрестанно, и ветер закручивал его в высокие смерчи, за круговертью которых скрывались редкие дома и деревья. Так мы ехали около часа. В окнах занесенных хуторов горели один-два огонька. Дважды нам встречались повозки, запряженные лошадьми, и три раза по дороге промчались грузовики. Когда мы наконец остановились, задняя машина пошла юзом на льду и чуть не врезалась в нас. Вокруг лежали открытые неоглядные белые просторы.

— Вылезаем, — скомандовал лысый.

Едва я открыл дверцу, ветер как бичом хлестанул по открытому лицу. Машины остановились под деревьями. Лысый предложил мне сигарету.

— Вы американец? — спросил он.

— Да, — согласился я. Излагать подлинные факты сейчас не имело смысла.

— А я поляк, — сообщил он. — И мой сын тоже здесь, — показал он на водителя. В Латвии сторонники римско-католической церкви считают себя поляками. — А остальные русские, — добавил он. — Не люблю русских. — Я лишь кивнул. Лысый наклонился ко мне и заговорил еле слышным шепотом. — Вы, я и мой сын — единственные, кто работает на Мидуинтера. А остальные… — Скрещенными пальцами он изобразил тюремную решетку.

— Уголовники? — уточнил я, ежась от холода.

Он затянулся сигаретой и с отвращением сплюнул.

— Деловые, — поправил он меня. — Так договорено.

— Что именно?

— Через несколько минут тут по дороге пройдет армейский грузовик. Мы устроим ему аварию. Они возьмут все, что в кузове, а мы документы.

— Что в кузове?

— Товары. Еда, выпивка. Теперь тут воруют только еду и выпивку. Единственное, что можно спустить без разрешения. — Рассмеявшись, он дохнул на меня чесночным запахом.

— Какие документы? — спросил я. — Накладные на товар?

— Точно, — подтвердил лысый. — С их помощью удастся точно установить численность гарнизонов на побережье.

Он втер окурок в снег и вышел на середину дороги. Я последовал за ним. Двое рассматривали ее поверхность. Водой из радиатора удалось растопить снег, и теперь, замерзнув, он превратился в лед. Лысый носком изучающе провел по гладкой ледяной корке.

— Тут машина станет совершенно беспомощной, — заметил он.

Его уверенность как-то передалась и мне. Все возможно, показалось мне в эту секунду. Мне захотелось заглянуть в эти накладные; может, и сойдет с рук. Я затянул шарф и поежился. Кого я пытаюсь обманывать? С верхней точки подъема, оставшегося у нас за спиной, дважды мигнул фонарик.

— К делу, — приказал лысый. — Все должно получиться. — Он постучал каблуком по льду. — Грузовик идет.

Мы все приткнулись за деревьями. Я слышал, как ревет машина на малой передаче.

— Вы думаете, что у нас ничего не выйдет? — шепнул мне лысый.

— Вы чертовски правы, — шепнул я в ответ. — Так я и думаю.

— Увидите. Все будет чисто, быстро, аккуратно, без всякой стрельбы. — Я кивнул. — Скажите Мидуинтеру, — лысый оглянулся, дабы убедиться, что поблизости нет никого из «деловых», — чтобы он не присылал им никакого оружия. Они стали работать на него из-за ОБЕЩАНИЯ, что их снабдят оружием. Но если они его в самом деле ПОЛУЧАТ… — Он улыбнулся.

Нос у него покраснел, и с улыбкой, полной усталости, лысый стал похож на клоуна, снявшего грим. Из-за его головы виднелся свет фар грузовика, который подкидывало на ледяных ухабах. В его медленном приближении было что-то от ночного кошмара.

Я мог то ли помочь этим психам, то ли уложить их всех на радость Стоку; ни та, ни другая идея меня не привлекала. Припомнив все теплые постели, в которых мог бы сейчас находиться, я стал разминать онемевшие от холода пальцы.

Грузовик, готовясь к последнему спуску, переключил скорость. Шофер, должно быть, увидел ожидавшую его ледяную проплешину. В лунном свете я заметил, как он пригнулся к ветровому стеклу. Передние колеса перестали слушаться, а когда льда коснулись и задние, они стали проворачиваться. Машина остановилась. Шофер прибавил газу, но ситуация лишь ухудшилась. Грузовик пошел юзом и встал поперек дороги. Из-за деревьев выскочили восемь человек и повисли на его бортах. Машина стала медленно сползать в кювет. Водитель продолжал давить на газ, но только фонтаны снега летели из-под колес, мотор ревел так, словно вот-вот взорвется. Грузовик наконец окончательно сполз в канаву и застрял в ней, оставшись передними колесами на полотне дороги. Они еще как-то и держали машину. Когда двигатель заглох, на мгновение воцарилась такая тишина, которая бывает только в лесу. Затем раздался звук открываемой дверцы, и водитель выпрыгнул на снег, заложив руки за голову. Никакого удивления он не выказывал, по его поведению было не понять, испытывает ли он страх. Кто-то торопливо обыскал его в поисках оружия, но, не найдя ничего, оттолкнул в сторону. Нападавшие стали распускать крепления брезента с задней стороны машины. Вдруг раздался внезапный грохот — это с низа машины стали отпадать намерзшие куски льда, и кое-кто испуганно дернулся. Солдат ухмыльнулся и неторопливо полез за окурком, спрятанным за отворотом ушанки, глаза его так и бегали по сторонам. Я кинул ему спички. Держа обе руки на виду, он прикурил.

Когда брезент содрали, один человек залез в кузов.

— Это Иван, — сообщил лысый, — самый опасный подонок. — В кузове мелькнул луч фонарика, и Иван стал громко читать маркировку на ящиках. Лысый переводил мне его слова, которые для меня звучали полной абракадаброй. — Сухое молоко, — повторил лысый. Опять по-русски. — Чай… Ящик свежих лимонов. Русское выражение. Вот дерьмо! — воскликнул мой переводчик. — Он нашел автомат. — И стремительно кинулся к борту машины.

Не надо знать русского языка, чтобы понять: лысый потребовал передать ему все документы и автомат, напомнив, что «деловым» предназначается только еда и выпивка. Оба они спрыгнули, продолжая громко спорить. Иван держал в руках автомат. Он начал тыкать лысого стволом в живот. Они стояли, матерясь и внимательно наблюдая друг за другом. Лысый крикнул:

— Американец видит, как ты себя ведешь. — И показал на меня. — И денег от американцев ты больше не получишь.

Иван ухмыльнулся и погладил автомат. Лысый повторил свою угрозу. Лучше бы он заткнулся. Благодаря его стараниям Иван мог получить хороший повод расправиться со мной. Остальные молча застыли на другой стороне дороги, ожидая, когда ситуация разрешится вспышкой насилия, а солдат, докурив сигарету, сунул руки в карманы, вместо того чтобы поднять их.

Иван и лысый неподвижно стояли лицом к лицу, и снег уже начал оседать на них. Было мгновение, когда казалось, что сила напора лысого позволит ему одержать верх. Но у него не получилось. Вдруг он уцепился за автомат. И тут короткая очередь в упор заставила его сложиться вдвое, и, отброшенный ударом, он отлетел в канаву. Иван выстрелил снова, выпустив несколько контрольных пуль, словно забавляясь новой трещоткой, полученной под новогодней елкой. Обойма кончилась, и стало слышно только сухое пощелкивание бойка. Тянулась струйка дыма, и над безмолвными снегами стихало эхо выстрелов. Из кювета виднелись только ноги лысого. Перекинув ремень автомата через голову, Иван повесил его себе на грудь. Он висел на нем, как массивный ключ виночерпия, как знак почета и символ рыцарства. Из кармана он вытащил еще одну обойму и аккуратно поставил на место.

Никто не проронил ни слова; все стали выгружать ящики из машины. Они заставили шофера помогать им, а я стоял на обочине, переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреть их, и с неподдельным интересом наблюдал за линией горизонта.

На высоте около десяти тысяч футов небо пересекали два тяжелых бомбардировщика. Иван вытащил из кабины водителя мятый металлический ящичек. Откинув крышку, он показал мне пачку грязных плотных листов с загнутыми краями и торжественно отдал честь. Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся и ткнул меня в живот стволом автомата так, что у меня перехватило дыхание. Он по-прежнему улыбался. Приятели окликнули его, закончив перетаскивать ящики из кузова машины в два наших автобуса. Я не видел причин, по которым ему стоило бы оставить меня в живых. Так что смущенно улыбнулся и врезал ему прямо по рту металлическим ящиком, а когда он согнулся, попытался ударить в пах, но его спасло тяжелое пальто. Не выпуская из рук металлического ящика, я нанес удар ребром ладони, но он пришелся по стволу автомата, и я почувствовал, как чей-то одиночный выстрел ожег мне плоть. Все рассыпались в разные стороны, а пуля зарылась в снег. Иван отпрянул от меня. Я лягнул его в ногу, но сам едва не потерял равновесия. Иван ухмыльнулся. Рот его заливала кровь, но он продолжал улыбаться, потому что у него был автомат. «Да, тут каратэ детского уровня не отделаешься, — подумал я. — Что же, значит, высококачественная аппаратура и коллекция пластинок, некоторые из которых весьма ценны, достанутся сестре».

И вот тогда-то солдат врезал Ивану монтировкой. Тот, издав странный, скрипучий, как у ржавой петли, звук, рухнул на меня. Я побежал, не оглядываясь, к темному лесу и мчался, натыкаясь на стволы и спотыкаясь о корни. Русский солдат бежал передо мной. Со стороны дороги доносились крики, а затем раздалась длинная автоматная очередь. Солдат споткнулся и упал. Я шлепнулся плашмя. Стрельба не смолкала, и я слышал, как от деревьев отлетали щепки. Я подполз к солдату. Глаза его были закрыты. Снова раздалась автоматная очередь. Я затаился. Меня окружала непроглядная чаща леса, и лишь звуки выстрелов помогали определить направление. На дороге опять заспешили, потом раздались крики, и примерно ярдах в двадцати от меня кто-то с шумом стал ломиться через лес. Еще выстрелы — и воцарилась тишина. Я предположил, что в лес кинулся сын лысого. Рука была поранена ударом об автомат; кровоточила она не сильно, но мизинец изогнулся под странным углом и не действовал. Я обмотал руку чистым носовым платком. Под деревьями стояла темнота, в которой туманными белыми пятнами виднелись участки снега. Воцарилось безмолвие. Я прикоснулся к неподвижно лежащему солдату, но, по всей видимости, он был мертв, так что я поднялся на ноги и тихо побрел в сторону, противоположную той, где звучали голоса.

Я почти добрался до опушки, когда до меня донесся шум. Какая-то фигура мелькала между деревьями; размерами она превышала человеческую. Я вгляделся в лесной сумрак. Треск ломающихся веток стих, но слышалось тяжелое дыхание. Человек так не дышит. Я прижался к стволу дерева, представляя себя тонким, как бритвенное лезвие. Создание, издававшее столь шумные вздохи, подало голос — звучный, с металлическим оттенком. Говорил он по-русски. Невидимый источник голоса приближался, и наконец я увидел его: офицер в белом маскхалате верхом на лошади.

— Подходи осторожно, — предупредил металлический голос. — У них оружие.

— Есть, — ответил всадник. Он обращался к маленькой рации двусторонней связи.

Меж стволами я разглядел желоб дороги. По ней двигался конный патруль, перемещаясь от точки к точке, как клопы, которые пересекают пространство простыни. Я поставил на землю металлический ящичек с накладными на армейское питание.

Увидев меня, всадник выключил рацию и, пришпорив коня, подъехал поближе. Кожаная сбруя поскрипывала, копыта беззвучно месили снег. К седлу был приторочен небольшой пеленгатор. Под порывами холодного ветра над головой всадника покачивалась антенна, а экран бросал голубоватые отсветы на его лицо. Добрых чувств оно не вызывало. Он ткнул лошадь пятками, и она надвинулась на меня, как полицейский жеребец, теснящий толпу. Напрягая все мышцы, я попытался оттолкнуть мускулистую грудь. Пальцы коснулись холодного металла, и горячее лошадиное дыхание жарко пахнуло мне в лицо. Всадник откинул с бедра планшет и расстегнул кобуру. Я вспомнил несколько полезных слов по-русски.

— Не стреляй! — крикнул я.

Лошадь вскинулась и затопталась в снегу, но всадник опять подал ее вперед, пока дуло револьвера не оказалось в нескольких дюймах от моего лица. Подняв оружие, он аккуратно опустил его мне на голову. Лошадь слегка рванула в сторону, и рукоятка скользнула мне по виску, чуть не оторвав ухо. Перед глазами поплыла красная пелена, и я ухватился за стремя, почувствовав ледяной ожог металла. «Какой мороз», — успел подумать я, но тут рукоятка опустилась более точно, все расплылось и раздвоилось, как в плохом видоискателе, и я повалился на черный снег.

Глава 14

Медленно и с трудом я возвращался из забытья — но не столько пришел в сознание, сколько испытывал нечто вроде похмелья. Рука моя распухла до размеров футбольного мяча, и боль отдавалась даже в лопатке. Вокруг стояла полная темнота, в которой поблескивал лишь красный огонек. В самом ли деле он вблизи — или же то далекий источник яркого света? Я попытался пошевелиться, но боль в руке скрутила меня. Я снова провалился в беспамятство. Много раз я переходил из одного состояния в другое, пока наконец не набрался сил остаться в этой сумеречной зоне.

Меня придавливало что-то холодное и тяжелое, а под собой я чувствовал гладкую закругленную поверхность, словно находился на дне гигантской пробирки. Я пустил в ход здоровую руку. Вес сполз с меня, словно мешок с замерзшей картошкой, и мне удалось, высвободив из-под него голову, перевести дыхание. Рядом с моим лицом покачивалась чья-то кисть. Кисть переходила в предплечье, а рука составляла часть того веса, который и придавливал меня. Кисть медленно, еле заметно, ползла по кромке одеяла, которым все мы были прикрыты, скрюченные пальцы словно желали жадно вцепиться в рваную ткань. Я лежал в большой, покрытой пятнами ржавчины ванне. Рука продолжала ползти. Кисть заскользила быстрее, вывалилась из-под одеяла и застыла, слегка покачиваясь, как амулет, который водители вешают на ветровое стекло. Рука принадлежала мертвецу, отдавшему жизни последнее прости. На мне лежали два трупа. Мне пришло в голову, что я нахожусь в преддверии ада. Я пошевелился, и мертвецы соскользнули с меня. Одним из них оказался тот самый лысый, а другим — его сын.

Выкарабкавшись из-под них, я увидел, что нахожусь в ванной комнате; зрение наконец приспособилось к тусклому красному свечению. Рядом булькали и порыкивали какие-то емкости, а из крана звучно падали в ведро капли. У дальней стены размещалось еще три ванны; над одной из них, что была в центре, висело карманное зеркальце с отбитым краем, которое само по себе покачивалось на гвозде. Внезапно в туалете раздался звук спускаемой воды. Дверь его открылась, и показался солдат, застегивавший ремень. Уставившись на меня, он медленно двинулся в мою сторону. Он по-прежнему возился с пряжкой, но не отрывал от меня глаз. С каждым шагом он двигался все медленнее, пока не застыл на месте. Я лежал на трупах, вытянувшись во весь рост, а опухшая рука покоилась на краю ванны. Солдат, смуглый, с блестящими влажными глазами, скорее всего, армянин, посмотрел на нее и перевел взгляд на мое лицо. Поддерживая брюки одной рукой, он вытянул другую, чтобы коснуться меня. Коснись он любой другой части тела, я бы не заорал. Но раненая рука распухла от ушиба, и я не мог удержаться от вскрика. Солдат отскочил, перекрестился и что-то забормотал — то ли древнюю молитву, то ли заклятье. Прижавшись спиной к стене, он пополз вдоль нее к выходу, не в силах прийти в себя от ужаса. Очутившись у дверей, он наконец отвел от меня глаза и кинулся наружу. Расстегнутые брюки сползли, и он головой вперед вылетел в коридор. Я слышал, как он поднялся, и цоканье подкованных сапог дало понять, что он несся по каменным плитам пола, как по гаревой дорожке.

Медленно и осторожно я перенес вес тела на здоровую руку и перекинул ноги через край ванны. У меня болели даже те мышцы, о существовании которых я и не подозревал. Поднявшись, убедился, что в ванной еще холоднее и тут еще более спертый воздух, чем мне показалось вначале. Подойдя к крану, я подставил опухшую руку под струйку холодной воды и плеснул горсть ее на лицо. В кино такая процедура помогала, но на деле стало еще хуже.

Болеть рука не перестала, и к тому же меня стало колотить от холода. Я попытался закрутить кран, но он продолжал сочиться. Доковыляв до зеркала, я посмотрел на себя. Трудно сказать, что я предполагал увидеть, но каждый раз, когда вам выбили зубы или исколошматили до полусмерти, боль чувствуется гораздо сильнее, чем изменения в облике. Я потрогал опухшие губы и уши и попробовал пошевелить конечностями, но кроме травмы руки, заплывающего синевой глаза и нескольких ссадин ничего не напоминало о моей встрече с русским свободным предпринимательством и конным патрулем Советской Армии.

Я был совершенно разбит. Меня мучила боль. Я испытывал страх. Но все это отступало на второй план перед всепоглощающим чувством сокрушительного провала. Глядя на свою физиономию, я пытался понять, как меня сюда занесло и что я здесь делаю, и никак не мог узнать себя в том измотанном, перепуганном существе, которое смотрело на меня из зеркала. Я прикинул, не Харви ли все подстроил, выдав меня Стоку. Может, Сигне проболталась, что мы занимались любовью. Не исключено, что она не могла отказать себе в удовольствии сообщить ему об этом, но поверил ли он ей? Да, мог поверить. Или, может быть, меня выдал Лондон. Такое случалось раньше и будет впредь. Кто несет за это ответственность? И уж если меня ждет такой конец, я хотел бы знать, чьими стараниями. За неудачу отвечает тот, кому не повезло. Не повезло мне. Поежившись, я попытался было открыть горячую воду, но передумал. Раковину украшали свежие яркие потеки крови. Кровь оказалась и на грязном полотенце. Стена за раковиной тоже была забрызгана кровью, три небольшие лужицы ее растеклись и на полу. Они блестели и явно не походили на кетчуп.

Я зашел в туалет и сунул два пальца в рот, но даже это у меня не получилось. Я сел, и меня стало колотить. Это все психошок, сказал я себе. Таким образом тебя хотят подготовить к допросу, сломить волю. Ты испытал психошок, когда пришел в себя под грудой трупов, — но держись, не сдавайся; тем не менее меня продолжала сотрясать дрожь.

В коридоре раздался приказ, на который последовал односложный ответ. Полковник Сток с шумом распахнул дверь. Он стоял без рубашки, и его мускулистый торс густо зарос волосами; на предплечьях виднелось несколько глубоких шрамов. Он прижимал к лицу комок ваты.

— Вот так всегда, — посетовал он. — Вечно оставляю порезы, когда бреюсь. Порой думаю, что стоит вернуться к отцовской бритве. — Сток пригнулся к зеркалу и, глядя на свое отражение, оскалил зубы. — Пока еще все свои на месте, — продемонстрировал он оскал. — У меня есть толковый мастер… отличный дантист… от этих государственных стоматологов нет толку. Лучше иметь своего частника. — На подбородке у него выступила капелька крови. — Частник в тебе заинтересован, работает на совесть.

Поскольку Сток разговаривал, обращаясь к своему отражению в щербатом зеркале, я промолчал. Он оторвал клочок ваты от комка и промокнул порез, хрипловатым баском напевая: «Родина слышит, Родина знает». Смыв следы крови и удовлетворившись результатами, Сток повернулся ко мне:

— Значит, вы не последовали моему совету.

Я ничего не ответил, а Сток, подойдя, уставился на меня сверху вниз. С отличным шотландским акцентом он прочитал несколько стихотворных строк, в которых шла речь о панике среди мышек.

— Роберт Бернс, — сообщил он. — «К мыши».

Я по-прежнему молчал и спокойно смотрел на Стока.

— Значит, вы не собираетесь разговаривать? — насмешливо спросил он, и я тоже процитировал несколько строк Бернса с довольно ехидным подтекстом.

— Роберт Бернс. «К Хэггис».

Повторив с моей интонацией несколько последних слов, Сток так оглушительно расхохотался, что я подумал, как бы со стен не обвалились облицовочная плитка.

— «К Хэггис», — снова сказал он, вытирая увлажнившиеся от удовольствия глаза.

И когда пришел охранник, чтобы отвести меня вниз и посадить под замок, он все еще продолжал смеяться, повторяя название стихотворения.

* * *

Временный кабинет Стока располагался в конце длинного коридора. Вдоль стен его тянулись пыльные стеклянные панели дверей, за которыми кишел бюрократический муравейник. На стекле одной из дверей было выписано «Отдел здравоохранения», часть букв осыпалась, но кто-то старательно подновил их. В кабинете размещался крохотный письменный стол, висели огромные карты, плакат, возбраняющий разводить костры в лесу, и другой, на котором два человека с каменными лицами натягивали противогазы. Рядом располагалась маленькая конторка, стеклянные стенки которой позволяли следить за тем, чем занимаются подчиненные и не бездельничают ли они. Сток сидел, разговаривая по телефону, который вполне мог бы быть реквизитом к постановке «Юный мистер Эдисон».

Одежда моя была высушена и выглажена. Теперь она тоже стала пахнуть прокисшим супом — запах столь же неотделимый от России, как ароматы чеснока или сигарет «Голуаз» от Парижа. Я сел на маленький легкий стульчик, чувствуя, как загрубевшее сукно касается синяков и ссадин, оставшихся после той ночи; рука продолжала болезненно ныть.

Сток положил трубку. Форма его блестела безукоризненной чистотой, начищенные пуговицы сияли.

За тонкой портьерой окна небо начало наливаться темнотой. Должно быть, я довольно долго валялся без сознания.

— Спасибо, — отпустил охранников Сток. — Они отдали честь и вышли.

Сток пододвинул маленький стульчик и положил на него ноги в глянцевых сапогах, после чего закурил сигару и предложил мне вторую сигару и спички.

— Курите. Не стоит только вдыхать дым.

— Если сигара такая же, как и у вас, меня устроит и то, и другое. — Я зажег ее и затянулся.

— Сигары кубинские. Просто превосходные, — заверил меня Сток.

Минут пять мы молча обкуривали друг друга, пока наконец он не сказал:

— Ленин не курил, терпеть не мог цветы, не имел в кабинете ни одного мягкого кресла, ел только простую пищу и питался очень скромно, любил читать Тургенева, и часы у него всегда отставали на пятнадцать минут. Я не унаследовал ничего подобного. Я люблю все, что произрастает в земле. Первое, что я требую, перебираясь в новый кабинет, — это поставить одно мягкое кресло для меня и другое для посетителя. В тех редких случаях, которые мне выпадают, отдаю должное вкусной буржуазной пище. И не очень люблю Тургенева — думаю, что смерть Базарова в романе «Отцы и дети» неубедительна и вообще это нечестно по отношению к читателям. А часы у меня всегда на пятнадцать минут спешат. Что же до курения, оно связано для меня с вечерами, когда вокруг друзья, трещит костер и есть что пожевать. Такие вечера запоминаются.

Я попыхивал сигарой и кивал, наблюдая за ним. На чисто выбритом подбородке еще виднелся клочок ваты, но темные глаза полковника Стока были старыми и усталыми.

— Великолепными друзьями вы обзавелись, — усмехнулся Сток. — Веселыми, темпераментными и увлеченными частнопредпринимательской деятельностью. — Мне оставалось лишь пожать плечами. — Они пытались убить вас. Всего их было пятнадцать человек. К нам в руки попали десять из них, включая два трупа. Почему они хотели убить вас? Может, вы соблазнили подружку кого-то из них?

— Я думаю, вы всю ночь их допрашивали.

— Так и было. Я-то знаю, почему они собирались прикончить вас. Просто интересно, догадываетесь ли вы.

— Я всегда готов выслушать и другую точку зрения.

— Ваш старый приятель Ньюбегин хотел отправить вас на тот свет и таким образом устранить с пути.

— Зачем?

— Вас послали шпионить за Ньюбегином, а ему это не нравилось.

— И вы в это верите?

— Ни один из моих допросов не завершается, пока я не получаю устраивающую меня версию. — Сток открыл коричневую папку, молча просмотрел ее и снова закрыл. — Дерьмо, — поморщился он. — Все, кого я арестовал прошлым вечером, — сущее дерьмо.

— Что это значит?

— Это значит, что они антиобщественные элементы. Правонарушители. У них нет даже политических заблуждений. Дерьмо.

Раздался стук в дверь, и на пороге возник молодой офицер. Он обратился к Стоку, называя его лишь по званию, что в Советской Армии обычной являлось формой служебного обращения, положил на стол еще одну тонкую папку и что-то зашептал ему на ухо. У того не изменилось выражение лица, но у меня создалось впечатление, что сдерживаться ему стоило немалых трудов. Наконец Сток кивнул, и майор-пограничник занял место сбоку стола.

Открыв досье, Сток набросал свою подпись в углу каждого из восьми листов. Из-под них он вынул еще шесть листов, бегло перелистал их и подписал, как и первые. Углубившись в документы, он медленно заговорил, отделяя слова друг от друга:

— Взяли десять человек и получили… — он неторопливо перевернул очередной лист, — тридцать пять листов бумаги, заполненных различными объяснениями, и тридцать подписей от четырех разных органов власти. Я погребен под бумажными грудами. И чтоб вы знали, — он перегнулся ко мне через стол, легко касаясь досье толстыми пальцами, — если завтра я решу освободить кого-нибудь, то бумаг будет втрое больше. — Сток хрипло засмеялся, словно такая ситуация была делом рук арестованных, а он хочет дать им понять, что она его не волнует.

— Дела хуже некуда, — сказал я.

— Да, — согласился Сток. Он старательно затянулся сигарой и махнул ею в сторону майора. — Главное разведывательное управление. Майор Ногин, — объяснил он. Майор не скрыл удивления, что его представили арестованному, но решил поддержать игру. — Майор только что стал отцом восьмифунтового мальчишки, — сообщил Сток и быстро произнес несколько фраз по-русски, скорее всего желая ему повышения. Он вручил ему сигару, майор улыбнулся нам обоим и вышел. — Для офицера ГРУ он просто прекрасный парень. — Я ухмыльнулся. — В Прибалтийском военном округе ГРУ управляет всем и вся. Военный совет округа послал меня в местный военный комиссариат в роли советника, но этим молодым людям не нужны советы старика. Они выловили всех, кого сюда забрасывал НТС, и неплохо справились с этой новой публикой. — Сток гневно взмахнул огромным кулаком. — Мы не посылаем людей в другие страны и не поручаем им вмешиваться в их внутренние дела. Так почему вы засылаете сюда преступников?

— А как насчет подавления будапештского восстания? — спросил я.

— А как насчет залива Свиней? — заорал Сток. — А Суэц? Выкладывай правду, англичанин, которая застряла у тебя в горле, — нам везет, а вам нет!

— Да, — устало согласился я, — вам везет, а нам нет.

— Сегодня победы одерживаются не перемещениями армий, а еле заметными движениями молекул. Победы надо одерживать не столько на полях сражений, сколько в сердцах людей!

— Я предпочитаю победы в головах, — вставил я.

— Бросьте, англичанин. Мы солдаты, и нам не пристало говорить о политике. Наша работа заключается в том, чтобы претворять в плоть и кровь глупые, немыслимые фантазии наших политиков. — Встав, Сток заложил руки за спину и повел головой, как человек, которого мучит боль. — Устал, — произнес он.

— Я так вообще полумертвый, — откликнулся я.

— В таком случае двинулись, поддерживая друг друга. — Он потянул меня за руку.

— Я голоден.

— Естественно. Так же, как и я. Давайте сходим куда-нибудь, как культурные люди, и перекусим. — Он посмотрел на наручные часы. — Но я должен быть обратно к половине десятого. Сегодня вечером Москва, вне всяких сомнений, отомстит по полной мерке.

— О чем вы говорите?

— О футболе. Сегодня вечером по телевизору.

Окна кафе «Луна» на бульваре Падомью выходили на Бастионную горку и памятник Свободы, возведенный еще при одном из предыдущих режимов и, как говорили, являвшийся постоянной головной болью нынешних властей города. У дверей кафе уже толпилась молодежь. Был субботний вечер, и ребята надели свои стотридцатирублевые английские шерстяные пальто, а девушки держали под мышками свертки с пятидесятирублевыми туфельками, слишком драгоценными, чтобы носить их на заснеженных улицах. Все расступились перед осанистым полковником КГБ в полной форме и его неприглядным спутником в гражданском. Мы расположились за маленьким столиком рядом с оркестром, который, фальшивя, играл джазовые мелодии, услышанные на коротких волнах и оставшиеся в памяти оркестрантов. Сток взял меню.

— Портвейна? — спросил он.

— Я бы предпочел водку. Она приглушит боль в руке.

— Водки тут не подают, — сказал Сток. — Это культурное респектабельное заведение. — Он сел так, чтобы видеть дверь, и посмотрел на вошедшую молодую пару. На танцплощадке было не протолкнуться. — В молодости мы пели песню «Когда падают слезы, расцветают розы». Вы ее знаете?

— Нет.

Сток заказал два стакана портвейна. Официантка посмотрела на отметины на моей физиономии и перевела взгляд на мундир Стока. На лице ее застыла маска вежливости.

— В таком случае тут море давно должно порозоветь. Вы знаете, каким словом называют неудачников?

— Проигравшие.

— Хорошее слово. Так вот, значит, это земля проигравших. Обреченность висит над ней, как ядовитый газ. Вы не имеете представления, какие ужасы тут творились. Латыши были сущими фашистами, которые в жестокости превосходили даже немцев. В Бикерниекском лесу они убили сорок пять тысяч мирных жителей. В Дрейлини, в пяти километрах к востоку отсюда, — еще тринадцать тысяч. В Румбуле лежит тридцать восемь тысяч человек…

Пока Сток говорил, я увидел, что в дверях появилась знакомая фигура. Верхнюю одежду гость оставил внизу, и на нем был дешевый пиджак латвийского производства с широкими обшлагами брюк по моде Севил Роу. Он устроился в дальнем конце зала, и теперь я лишь мельком видел его меж танцующих, но я не сомневался, что там сидел Ральф Пайк собственной персоной. — …стариков, беременных и больных, — продолжал говорить Сток. — Они убивали всех без разбору, а многих подвергали длительным мучениям. Немцам так пришлись ко двору эти старательные убийцы, что они избрали Ригу сборным пунктом для всех, кого обрекали на смерть. Сюда шли составы с людьми из Германии, Голландии, Чехословакии, Австрии, Франции словом, со всей Европы, потому что латышские эсэсовцы в умении убивать дали фору всем остальным…

Ральф Пайк внезапно увидел меня. Он не подал виду, но торопливо выпил рюмку одним глотком.

— …и у нас есть досье на сотни таких латышей. Военные преступники из их среды ныне живут в Канаде, Америке, Новой Зеландии и по всему миру. Вы можете подумать, что люди, виновные в таких ужасных преступлениях, будут сидеть тихо и незаметно, вознося хвалы небу, что избежали справедливого суда, — но нет. Ваш приятель, что сидит тут, относится как раз к таким лицам: военный преступник, на совести которого столько убитых детей, что они даже не беспокоят его совесть. Он думает, что его преступления забыты, но у нас не такая короткая память.

Ральф Пайк застыл в странном оцепенении. Я продолжал наблюдать за ним лишь в промежутки меж танцующими парами. Откинувшись на спинку стула, он, чуть поворачивая голову, присматривался к залу. За два столика слева от него сидел тот самый симпатичный майор, который только что стал отцом. — Вам и в голову не придет, что у него такое прошлое, — сказал Сток. — Он такой респектабельный, просто воплощение буржуазности. — Пайк посмотрел на меня и на спину Стока, обтянутую кителем. — Наверное прикидывает, не покончить ли жизнь самоубийством.

— Неужто? — удивился я.

— Не беспокойтесь, на это не пойдет. Такие люди, как он, стараются не проигрывать. Они умеют выживать, эти профессиональные живчики. Даже с петлей на шее он постарается пустить в вас отравленную стрелу.

Танцующие стали расходиться, и мы с Пайком уставились друг на друга. Он держал бокал с вином, натужно глотая его. Музыка представляла собой переложение мелодии Виктора Герберта «Шепчут деревья под ласковым летним ветром».

— Предупредите его, — предложил Сток. — Предупредите своего приятеля, что он в опасности. У вас должен быть обговоренный сигнал, и я хочу увидеть его в действии.

— Что вы такое несете?

— Очень хорошо, — восхищенно произнес Сток. Теперь Пайк заметил майора Ногина. Сток подозвал официантку: — Повторите портвейн.

— Если вы собираетесь арестовать его, — сказал я, — приступайте к делу. Не надо играть в кошки-мышки. Это садизм.

— Он убил более двухсот человек. Шестеро моих ребят попали в плен в 1945 году, и он лично пытал их. — У Стока окаменело лицо, и теперь он был не похож на самого себя — точно так же, как самая доподлинная восковая фигура не похожа на человека, которого она изображает. — А теперь ответьте на мой вопрос. — Губы Стока свела судорога ненависти, и он с трудом вытолкнул эти слова: — Вы считаете, он должен обрести свободу?

— Кажется, вы забыли, что я сам под арестом?

Он покачал головой.

— Вы ранены, но не арестованы.

— Разбирайтесь сами.

— Я могу подойти к нему и убить его. Очень медленно. — Сток явно терял самообладание. — Очень медленно, как он убивал других.

Майор Ногин выжидающе смотрел на нас, а Ральф Пайк не мог оторвать глаз от майора. Он понимал, что тот только ждет сигнала Стока.

— Вам бы лучше взять себя в руки, — посоветовал я. — Майор Ногин ждет приказа.

Музыка продолжала играть.

Мягко звезды сияют во тьме,

Розы в цвету и густой аромат,

Птицы уснули, и снится им любовь.

Пайк заговорил с официанткой, с силой схватив ее за кисть. Невозможно было не видеть, каким он обуян ужасом. Официантка высвободила руку и отпрянула от него. Ральф Пайк распространял вокруг себя атмосферу обреченности, а в такой стране, как Латвия, она тут же бросается всем в глаза. Я подумал, есть ли у Пайка латинское изречение на такой случай; может быть, bis peccare in bello non licet — на войне не позволено ошибаться дважды.

— Вы с полной серьезностью и искренностью хотите внушить мне, что такого человека следует отпустить? Теперь я жду от вас правды.

— Что такое правда, кроме набора всеобщих заблуждений? — пожал я плечами.

Над столом протянулась огромная лапа Стока и сгребла меня за грудки.

— Пуля в лоб — слишком мало для него!

Музыка выводила «В твоих объятиях все беды отступают».

— У вас есть своя точка зрения, и изложили вы ее убедительно, — отбросил я его руку. — Вы организовали все так, чтобы меня видели рядом с вами в общественном месте, где арестовали этого человека. Теперь вы меня отпустите: в конечном итоге вы хотите создать впечатление, что я купил себе свободу за его счет. Моя организация спишет меня как ненадежного человека. — Я прижал к груди ноющую руку. Она распухла как боксерская перчатка.

— Испугались? — спросил Сток, но на этот раз в его голосе не было злости. Может, он мне даже сочувствовал.

— Я так перепуган, что не отвечаю за свои действия, но в конечном итоге рефлексы несут в себе истину, коль скоро речь идет о слепой ненависти. — И с этими словами я махнул майору Ногину и стал свидетелем ареста Ральфа Пайка.

И незаметно день придет,

Нежно прижмусь к твоей груди,

Целуй меня, целуй меня снова.

Раздел 5

Нью-Йорк

А теперь он гренадер,

Пива он горшок берет.

Где же денежки его?

Все забыл, пьянь пропитой!

Колыбельная

Глава 15

Есть города трех видов. Существуют речные города — Лондон и Париж; есть города-набережные, как Чикаго, Бейрут и Гавана, а есть и островные города. Стокгольм и Венеция — островные. Так же, как Хельсинки и Ленинград, как Манхэттен, светящийся в ночи, как влажный палец, облепленный искринками огней. Самолет качнул крыльями, проходя над Бруклином и темными водами залива Джамайка, и плавно притерся к посадочной полосе аэропорта Кеннеди.

Его можно считать замочной скважиной, за которой открывается Америка. Стоит взглянуть в нее, и взгляду открывается сияющее великолепие страны, отполированный металл машин; ее чистота, спокойствие и уверенность. Великая замочная скважина!

Оберегая опухшую руку и дожевывая бетель, я покинул лайнер компании «Эйр Индия». Залы аэропорта заполняли торопливые толпы мужчин в стетсонах и джинсовых куртках, женщин, которые несли платья в ярких полиэтиленовых мешках. Я поймал себя на том, что тоже куда-то бегу, пока не понял, что у меня нет конкретной цели; «интересно, — подумал я, — многие ли из окружающих поддались тому же стремлению». На меня налетела женщина, нагруженная сумками и чемоданами; перед собой она толкала коляску с орущим младенцем. Из магазина вылетела другая особа в желтом комбинезоне, которая заорала:

— Это вы покупали «Скреббл»?

— Нет.

— Вы забыли инструкцию, — настаивала она. — Ее могут не вложить.

«Носильщиков просят подойти к информационному центру», — объявил громкоговоритель.

— Вы же уплатили за нее, — убеждала женщина в желтом комбинезоне. — Игра «Скреббл» очень сложна.

— Я не покупал ее, — объяснил я.

Женщина со множеством свертков в упаковке с надписью: «Аэропорт Шеннон, беспошлинные зоны» сообщила, что обожает жареных цыплят и хрустящие картофельные ломтики.

— После Сан-Франциско мне так и не пришлось попробовать настоящей жареной картошки, — посетовала она.

Та, что пыталась вручить правила игры в «Скреббл», продолжала размахивать ими в воздухе.

— Без них, — убежденно заявила она, — набор «Скреббл» — просто куча мусора.

— Да, — согласился я, отходя от нее.

Дама со свертками беспошлинного товара продолжала свою тему.

— Даже в Париже. Даже там нет настоящей жареной картошки.

Человек в форме индийской авиакомпании спросил:

— Вы мистер Демпси? Прибыли рейсом «Эйр Индия»?

Транзистор играл так громко, что ему приходилось едва ли не кричать. Я кивнул. Он глянул в мой паспорт и протянул мне большой конверт. В нем лежали триста долларов в купюрах, на два доллара мелочи в пластиковом мешочке с надписью «Для монет» и толстая пачка литературы политического содержания. В одной из брошюр говорилось, что восемьдесят процентов американских психиатров русские, что они получили образование в СССР и, находясь на содержании у коммунистов, развращают Америку. В качестве первого шага они стараются сексуально развратить своих пациентов женского пола. Другое сочинение сообщало, что программа психического здоровья представляет собой еврейско-коммунистический заговор, который ставит целью оболванить Америку и промыть ей мозги. Еще две брошюры убеждали, что президент США — коммунист и что я должен «…незамедлительно приобрести оружие и вступить в тайный отряд минитменов». Последним вложением была ярко-синяя наклейка на бампер: «Может, ты комми и сам не подозреваешь об этом?» Я засунул всю эту пачку обратно в конверт и по телефону связался с «Мозгом».

Металлический голос ответил:

— Инструкции отсутствуют. Звоните завтра в это же время. Ознакомились ли вы с литературой? Сообщите вашу оценку и отключайтесь.

— Я прочел ее. — Хорошо было Доулишу говорить, что я должен получать приказы от «Мозга», ему-то не приходилось подчиняться им.

Свой багаж я разместил в потрепанном такси и назвал водителю адрес. — Вашингтон-сквер.

— Через туннель или по мосту? — уточнил он. — Я всегда спрашиваю. Так через туннель или по мосту?

— По мосту, — ответил я. — Глянем на Ист-Ривер, пока еще она видна.

— Как прикажете, — согласился шофер. — Шесть баксов.

— Можем ли мы где-нибудь по пути найти врача? — спросил я. — Похоже, что я сломал палец.

— Парень, ты вроде англичанин, и вот чего я тебе скажу. В этом городе одной вещи не купишь ни за какие деньги. Полной тишины. Понял, чего я говорю? Полной тишины.

— Понял, — кивнул я. — Полной тишины.

Я наконец очутился внутри бесконечного трехмерного кинематографического действа, именующегося Манхэттеном, обилие света на улицах которого наводило на мысль, что тут стоит вечная ночь и ее необходимо рассеивать сиянием. Я предпочитал прибывать в Нью-Йорк по ночам, дабы постепенно входить в его среду — так окунаешься в горячую ванну. Наше ржавое такси, громыхая, неслось по городу, и водитель рассказывал мне, что на Кубе плохи дела, а мимо нас тянулись молчаливые небоскребы, кошерные пиццерии, стеклянные фасады банков, булочные и бейгельные, спортивный зал с вывеской на польском у входа, предлагавшей в аренду тренажеры для снижения веса, аптеки, продававшие любовные зелья и аэрозоли против тараканов, и витрины круглосуточного супермаркета, в котором хрупкий молодой человек покупал консервы из копченого змеиного мяса. Нью-Йорк, Нью-Йорк; даже если у тебя ничего нет, остается свобода выбора…

Из моей гостиницы в начале Пятой авеню я позволил себе совершать короткие набеги в неоновое сияние; остальное время я посвящал уходу за порезами, подсчету ссадин и попыткам отоспаться. На третий вечер в Нью-Йорке я сел смотреть одну из телепрограмм, в которой непринужденная раскованная болтовня наводила на мысль о долгих часах репетиций. Слыша, как дождь барабанит по площадкам пожарной лестницы и стучит в окно, я поплотнее закрыл его створки и включил отопление.

Похоже, что большую часть жизни я провел в гостиничных номерах, где обслуга требует деньги вперед, а полотенца хранятся под замком. Теперь я удостоился чести оказаться в окружении бирмингемских ковров и гравюр Дюфи, но прикидывал, чем и как мне придется за это расплачиваться. Приятелей я имел немного и избегал общения с людьми, которые считали, что я занимаюсь тупой бесперспективной работой на государственной службе, а также с теми, кто уверовал в мою неприспособленность к настоящей работе. Я налил себе выпить.

На телеэкране человек в машине с откинутым верхом убеждал: «Тут, во Флориде, жарко и солнечно. Почему бы уже сегодня вечером не прилететь сюда? Оплата в рассрочку на двадцать четыре месяца».

Сломанный палец продолжал доставлять мне чертовские мучения. Я то и дело совал его под горячую воду, продолжая накачиваться виски. И когда зазвонил телефон, уровень жидкости в бутылке опустился значительно ниже наклейки.

— Магазин деликатесов, — пророкотал голос в трубке. — Восемь, три, четыре, семь. Немедленно. Безопасность. Вы ждете, чтобы войти?

Я попытался представить, что произойдет, если я проигнорирую звонок или сделаю вид, что я — это не я, но у меня возникло стойкое ощущение, что на том конце прекрасно знают, кто снял трубку. Оно дополнялось мыслью, что, затеряйся я даже где-то в толпе в Мэдисон-Сквер-Гарден, их металлический голос и там найдет меня. Так что мне осталось лишь сунуть голову под холодную воду и облачиться в плащ; швейцар у дверей подозвал такси. Дешевые магазинчики пестрели ярко освещенными объявлениями о распродажах и изображениями улыбающихся младенцев; рядом с ними прогуливались мрачные копы, застегнутые на все пуговицы. Возле магазина стоял человек в синем поплиновом дождевике, размахивая пачкой газет. Он не обратил внимания на пароль, с которым я к нему обратился.

— О'кей, бродяга, — сказал он при моем появлении. — Пошли.

— С места не сдвинусь, — заявил я, — пока не получу сандвич с горячей сосиской.

Мы врезались в толпу, как центровые футбольной команды. Когда оба приобрели по сандвичу, человек в синем дождевике, вцепившись в него зубами, пробормотал:

— Нам бы лучше поторопиться.

Нас ждал черный «форд-фалькон» с ДПЛ (дипломатическим) номером. Едва только мы сели, негр-водитель, не произнеся ни слова, тут же снялся с места. Он миновал Колумбус-серкл. Синий дождевик, жуя зубочистку, углубился в статью о новостях шоу-бизнеса.

Радио в машине информировало об обстановке на дорогах: «…По направлению к Нью-Джерси движение средней интенсивности, на подъезде к Линкольн-туннелю пробки. Двадцать второе шоссе — умеренное, Холланд-туннель — то же. Ребята, в это время года как раз пора подумать о покупке новой машины…» Водитель переключился на другую станцию.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— Ты подчиняешься своим приказам, приятель, — ответил синий плащ, — а я своим, понял?

Водитель молчал, но мы были в районе пересечения Бродвея с семидесятыми улицами и продолжали двигаться на север. Внезапно водитель повернул налево и подрулил к одному из тех миниатюрных средневековых замков на Вест-Сайд, владельцы которых презирают небоскребы. Машина остановилась, и шофер взял мобильный телефон.

— Пошли, приятель, — махнул рукой синий плащ. Засунув в карман бумажный сверток, он скорчил гримасу, словно бы испытывая боль от упражнений с зубочисткой. — Сегодня вечером старик в таком настроении, как тротил с детонатором, — предупредил он.

Представшая перед нами часть дворца представляла собой скопление башенок, балкончиков и металлических решеток, а верхняя его половина напоминала жилище фламандского купца. Мой спутник не стал звонить в колокольчик, так что нам оставалось лишь стоять у массивных дверей.

— Чего мы ждем? — спросил я. — Они не собираются опускать мост?

Синий плащ посмотрел на меня так, словно примеривался к моей сонной артерии. Раздалось звяканье цепочек, и двери с легким жужжанием приоткрылись. Синий плащ показал мне на дверной проем и вернулся в машину. Шофер и синий плащ подождали, пока я не вошел, после чего, развернувшись, поехали в южную часть города. Может, они отправились за еще одним сандвичем с сосиской.

Дом был старым, и обстановка внутри его, включая и мебель, тоже носила на себе следы времени. Если ее и сделали в Америке, то сразу же после высадки пилигримов. Дабы устранить всякие сомнения по этом поводу, эту старину дополняли горящие канделябры.

Дверь открывалась при помощи электрического реле, но на пороге меня встретили два негра-швейцара, облаченные в серый шелк — вплоть до чулок, — которые в унисон сказали:

— Добрый вечер, сэр.

Навстречу мне в холл вышел высокий человек в красном камзоле с разрезом до колен; длинные желтые обшлага переходили в отложной воротник. Белый напудренный парик кончался сзади косицей, перехваченной небольшим черным шелковым бантом. Он был облачен в форму солдат восемнадцатого столетия. Я последовал за ним по выложенному мрамором холлу. Через приоткрытую дверь справа от себя увидел двух солдат, которые вскрывали штыками ящик с шампанским. Меня привели в комнату с высоким потолком и стенами, обшитыми дубовыми панелями. Тут стоял длинный узкий стол, вокруг которого сидели семеро молодых людей с длинными напудренными волосами, все в таких же красных камзолах. Они пили из высоких оловянных кружек. Рядом с ним сидела девушка в длинном, до пят, платье, украшенном ленточками, и в переднике. Вся эта сцена напоминала картинку на коробке шоколадных конфет. Человек, который привел меня, вынул из резного буфета оловянную кружку и наполнил ее шампанским. Протянув ее мне, он сказал:

— Я на минуту покину вас.

— Как вам угодно, — ответил я.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и показалась девушка в таком же платье служанки, но на сей раз из шелка, ее передник украшала богатая вышивка; в руках она держала небольшую картонную коробку. Через приоткрытую дверь донеслись звуки мелодии Моцарта. Девушка с коробкой спросила:

— Он уже сломал себе руку?

— Пока еще нет, — ответила первая служанка, а вторая хихикнула.

Один из солдат ткнул через плечо большим пальцем, указывая на меня.

— Новый парень. Прибыл для разговора с генералом, — сказал он так, словно мне предстояло занять место в ожидании Судного дня.

Девушка с коробкой сказала:

— Добро пожаловать в дом Революционной Войны.

Пара солдат ухмыльнулась. Я опрокинул в рот полпинты шампанского, словно лимонный сок.

— Откуда вы? — спросила девушка.

— Из Общества анонимных поклонников научной фантастики, — ответил я. — Продаю индульгенции на двадцатое столетие.

— Ужасно, — фыркнула она.

Тут вернулся первый солдат и сообщил:

— Генерал сейчас примет вас.

Он не скрывал почтения, с которым произнес его титул. Взяв с комода треуголку, он аккуратно водрузил ее на голову.

— Не кажется ли вам, — сказал я, — что мне стоит привести в порядок мои туфли из крокодиловой кожи? — Но он безмолвно провел меня через холл и вверх по лестнице.

Звуки музыки стали громче. Это был второй концерт Моцарта ля мажор. Солдат шел впереди меня, придерживая левой рукой шпагу, чтобы она не клацала о ступеньки. Наверху перед нами открылся длинный коридор с красным ковром, освещенный старинными масляными лампами. Миновав три двери, солдат открыл очередную и пропустил меня в кабинет. В нем стоял стол, инкрустированный серебром, изображение которого так и просилось на обложку журнала «Дом и сад». На одной из стен, в скромных элегантных рамках, висели древние документы — некоторые из них представляли собой только подписи; все остальные стены не были чем-то отмечены. Если так можно выразиться о стенах, обтянутых чистым шелком. В углу комнаты другая дверь вела в остальные помещения, откуда сейчас доносился третий концерт Моцарта, точнее, минорная часть с восточными интонациями, которую я всегда считал недостойной великолепного начала; но я вообще всю жизнь находил повод для осуждений.

Музыка кончилась, раздались аплодисменты, и дверь открылась. На пороге вырос очередной из этих оловянных солдатиков, провозгласив: «Генерал Мидуинтер!» — после чего все красные камзолы застыли по стойке «смирно». Аплодисменты продолжались.

Возникнув в дверном проеме, Мидуинтер повернулся спиной ко мне и вежливо похлопал ладонями в белых перчатках. Он заговорил с кем-то, а за ним я увидел зал, ярко освещенный множеством канделябров, и женщин в белых платьях. Поскольку я находился в темном кабинете, мне показалось, словно через распахнутое окно хлынул солнечный свет.

— Вот сюда, — указал генерал.

Он не вышел ростом, но выглядел щеголевато и подтянуто, как и большинство малорослых людей; шитый золотом мундир английского генерала восемнадцатого столетия с эполетами и аксельбантами дополняли ботфорты. Взмахнув генеральским жезлом, он повторил тихим и спокойным голосом, в котором, однако, слышались жесткие металлические нотки, как у автомата «Проверьте свой вес».

— Вот сюда, будьте любезны.

Сунув жезл под мышку, генерал вежливыми аплодисментами проводил маленький оркестр, прошествовавший через его кабинет. Когда последние скрипка и виолончель покинули его пределы, он включил настольную лампу и расположился за своим изящным письменным столом. Передвинув пару серебряных пресс-папье, пригладил длинные белые волосы. В темный угол комнаты упал лучик света, отраженный от его большого изумрудного кольца. Показав мне на кресло, он произнес:

— Расскажи мне о себе, мальчик мой.

— А не можем ли мы предварительно покончить с массовкой? — попросил я, и он тут же согласился.

— Конечно. Пошли вон, вы двое. — Двое часовых, отдав честь, незамедлительно оставили помещение. — Какой у тебя номер телефона?

— Я на Пятой авеню, так что мой номер 7-7000.

— Пять миллионов девятьсот двадцать девять тысяч, — отчеканил Мидуинтер, — квадрат этого числа. А квадратный корень из него составляет двести семьдесят семь, запятая, сорок девять. Такие операции могу производить с любым числом, назови что-нибудь. Думаю, что это дар, и он достался мне от отца.

— Поэтому вас и произвели в генералы? — спросил я.

— В генералы меня произвели потому, что я стар. Понимаешь ли, старость — неизлечимая болезнь. И люди считают — надо что-то сделать для вас. Вот меня и сделали генералом. Устраивает? — Он подмигнул мне и ухмыльнулся, как бы давая понять, что ценит себя гораздо выше.

— Меня-то вполне устраивает.

— Вот и хорошо. — В его словах скользнула какая-то угрожающая интонация.

Мидуинтер наклонился вперед, и на его лицо легла полоса яркого света, подчеркнув возраст. Съехавшая набок маска обнажала влажные розовые веки, а желтоватую кожу испещряли коричневые пятна, как старые клавиши слоновой кости пианино из бара.

Его кисти в белых перчатках безвольно лежали на крышке стола, подобно дохлым опоссумам, но тут одна из них, ожив, подползла к жезлу и, схватив его, с грохотом ударила по столешнице.

— Мне сообщили, что ты личность неуправляемая, — начал Мидуинтер. — А я ответил, что меня это не волнует, потому что я и сам слегка неуправляемый.

— Похоже, что никому из нас до конца жизни так и не избавиться от этого порока.

— Что касается тебя, я бы не был так уверен. — Он постучал жезлом по столу и с треском отбросил его. — Когда ты познакомишься с нашей организацией, увидишь, что имеется в нашем распоряжении, — не только здесь, но и по всему миру — ты так и так присоединишься к нам. — Хрупкая белая ручка, напоминающая уснувшего зверька, снова схватила жезл. — Ты вступаешь в ряды стажеров. А это — символ того доверия, которое мы питаем к тебе. — Он подкатил по столу ко мне такой же коричневый блестящий шар размером с мячик для гольфа, что я видел у Пайка. Взяв его, я присмотрелся к нему. — Внутри его — часть американской земли. Земли свободы. Я надеюсь, что ты будешь беречь ее как сокровище и хранить ей верность; это простой символ веры в свободных людей на свободной земле. — Он постучал по столу, словно на нем лежала диаграмма, к которой он хотел привлечь мое внимание. — Когда ты вернешься с подготовки, мы проверим тебя, лишь после чего тебе будет оказано полное доверие.

— А предположим, вы решите, что я его недостоин?

— В таком случае возвращения тебе не дождаться, — выдохнул Мидуинтер.

— В таком случае скорее мне не стоит доверять вам, — сказал я.

— Нет-нет-нет, — покровительственно бросил Мидуинтер. — Ты мне нравишься. И ты сам убедишься, что я единственный человек, которому ты можешь полностью довериться. Приходи ко мне и выкладывай все, как на исповеди. Я тот самый человек, с которым можно быть совершенно искренним. Всегда доверяй финансисту, ибо он вкладывает деньги в то, что предварительно измерит и сосчитает. Если ты покупаешь работу художника, какие у тебя основания быть уверенным, что через пару лет он станет знаменитостью? Ты доверяешь себя рукам врача; а кто знает, сколько своих пациентов он отправил на кладбище? Эта тема касается только его и профессиональной гильдии. Взять архитектора: не исключено, что в прошлом он в самом деле был толковым учеником у мастера; но в результате его трудов ты получишь всего лишь уродливую груду бетона. А вот финансист — совсем другое дело: рассчитываясь, он выкладывает портреты уважаемых президентов США, которые принимают к оплате в любом месте земного шара. Так что не стоит обвинять финансиста в недооценке кого-то или чего-то; он единственный, кому это под силу. — Одно из белых животных улеглось спать на столе, а другое подобралось к нему через стол и стало обнюхивать. — Понял меня? — спросил Мидуинтер.

— Я вас понял.

Мидуинтер кивнул и, переведя дыхание, разразился визгливым смехом.

— И вот что еще я скажу тебе, сынок, — продолжил он. — Просто делать деньги — довольно скучно. Когда ты становишься богат, то выясняешь, что богачи — люди недалекие и глупые, любимая тема их разговоров — как бы подобрать подходящую партию для дочери. Твои старые приятели — я имею в виду настоящих друзей — не хотят больше с тобой знаться. Бедняки избегают общения с миллионерами потому, что их присутствие напоминает им о собственных неудачах. Так что на долю богатых и старых выпадает лишь одиночество. Одно одиночество. — Зверек, на одной из лап которого сверкало изумрудное кольцо, дернул за витой шнур на мундире Мидуинтера и, подкравшись к жезлу, стал играть с ним.

— Бедный старый богач, — усмехнулся я, — довольно избитый штамп, не так ли?

— Ничего не имею против штампов, сынок. — Мидуинтер откинулся в кресле. — Никто еще не придумал более быстрого способа общения, как только с их помощью. Но я понимаю тебя. Ты думаешь, что я одинокий старик, озабоченный лишь тем, чтобы оставить по себе достойный памятник в виде упоминания в учебнике истории. Но все куда проще. Я люблю. Я люблю свою страну. Понимаешь меня? — Зверек, вооруженный жезлом, постукивал по брюшку спящего животного в унисон скороговорке Мидуинтера. В соседней комнате я слышал трели кларнета и гудение тромбона. — Понимаешь меня? — повторил Мидуинтер.

— Да, — тихо согласился я.

— Нет, — возразил Мидуинтер. Теперь он говорил полным голосом, но в нем не чувствовалось враждебности. Навалившись на стол, он посмотрел на жезл, на свои руки и перевел взгляд на меня, после чего подмигнул. Когда он заговорил снова, интонации были мягкие и убедительные. — Ты не понимаешь, какую любовь я испытываю к этой великой стране, в которой мы живем. Такой любви, которая свойственна мне — именно мне, — больше не существует. В наши дни любовь обрела характер брака, в котором тебе или везет, или ты получаешь алименты. Или же любовь выражалась мужеством под вражеским огнем, а в награду ты получал медаль и славу. Любовь — это служение обществу или вклад в политику с компенсацией в виде пенсии или посольской должности. Сегодня такая любовь — это некая дама, которую ты оставляешь в Сент-Луисе или торопливо затаскиваешь на заднее сиденье автомобиля. — Одно из белых животных вцепилось оратору в жилет. — Но моя любовь не имеет ничего общего с этим. Моя любовь олицетворяется в создании армии отважных молодых людей, которые горды тем, что крепят мощь страны. Я люблю свою землю и думаю лишь о том, чтобы предмет моей любви стал еще сильнее. Ты понял меня? Понял? — Он пришел в возбуждение.

— Да, сэр! — громко отрапортовал я. Жезл взметнулся в воздух.

— Еще сильнее! — выкрикнул Мидуинтер, и зверек, вцепившийся лапками в жезл, с силой обрушил его на брюшко того, который спал. Раздался треск ломающегося дерева. Одна лапа конвульсивно дернулась, и спящее животное скончалось, выкинув по сторонам все четыре скрюченные конечности. — Я так и знал, что ты меня поймешь, — орал Мидуинтер. — Я так и знал. — Он приподнял свой несчастный изуродованный протез и стянул с него белую перчатку. Деревянные пальцы его искусственной левой кисти были переломаны. Он неторопливо поднес их к свету. Я смотрел на него, и мне показалось, что моя опухшая рука стала ныть еще сильнее.

Кто-то коротко постучал в двери, они открылись, и появилась молодая женщина с картонной коробкой в руках. Оркестр стал играть танцевальную мелодию «В твоих глазах стоит туман». Мидуинтер продолжал рассматривать изувеченную руку. Девушка наклонилась и поцеловала генерала в щеку.

— Вы же обещали, — укоризненно сказала она.

Откуда-то из города донеслось одинокое завывание полицейской сирены.

— Они никак не могут сделать их прочными, — огорчился Мидуинтер. Напряжение покинуло его, и он впал в уныние, которое приходит после совокупления с женщиной.

Она снова поцеловала его и заметила:

— Вам не стоит слишком возбуждаться. — Потом повернулись ко мне и объяснила: — Он так легко поддается возбуждению. — Закатав рукав генеральского мундира, она обнажила то место, где протез соединяется с рукой.

Мидуинтер махнул мне жезлом.

— Ты мне нравишься, — подытожил он. — Иди повеселись на нашем маскараде. Завтра еще поговорим. Мы можем подобрать тебе костюм, если ты себя неловко чувствуешь в этой одежде. — Он снова подмигнул, давая понять, что таким образом он расстается с посетителями.

— Нет, спасибо, — отказался я. — От мундиров у меня сыпь по телу.

Этот дом был одним из немногих мест, где мне хотелось хоть чем-то отличаться от всех прочих.

* * *

Я оказался в толпе на Нелл-Гвин среди железных масок и красномундирников, которые отважно прибыли на «ягуарах». Все было ясно и понятно, все барьеры снесены, и шотландское виски лилось через край. Здесь же веселился и Харви в красном мундире, который, улыбаясь и пританцовывая на месте, делал вид, что роняет тарелки, и подхватывал их в последнюю секунду, а у девушек вырывались восторженные возгласы, что не мешало им украдкой рассматривать друг у друга прически и обувь. Я стоял, наблюдая за Харви и стараясь понять, что же он собой представляет. Движения его казались точными и безукоризненными: даже когда его водило из стороны в сторону, он никого не задевал. Он принадлежал к той породе полевых игроков, которые всегда в нужное время оказываются в нужном месте, — там, куда попадает мяч. Глаза его оставались ясными и осмысленными, хотя белый парик заметно съехал набок. Я не сомневался, что он выпил более чем основательную дозу, но язык у него не заплетался и говорил он с той же подчеркнутой звучностью, из-за которой кажется, что многие американцы вещают в мегафон.

Я стоял с краю толпы, и Харви наконец увидел меня.

— Ах ты, старый сукин сын, — с блаженной расслабленностью произнес он и, добравшись до меня, схватил за руку, дабы убедиться, что я ему не привиделся. — И он еще улыбается, несчастная старая свинья. Похоже, что ты надрался. — Он перехватил спешившего мимо официанта и взял с серебряного подноса два бокала. Официант было дернулся в сторону. — Стоять на месте! — приказал ему Харви. — Стой, где стоишь, как и подобает настоящему официанту. — И прежде, чем отпустить его, Харви настоял, чтобы я выпил три гигантских мартини. Убедившись, что я справился с ними, Харви тоже пропустил ту же порцию, чтобы составить мне компанию. — А теперь идем, — потащил он меня к дверям. — На этом сумасшедшем карнавале только и остается, что напиться.

В подтверждение своих слов Харви хватил еще две порции и пустился танцевать. Оркестранты увидели его и подхватили ритм, в котором он двигался. Это было все — и даже более того, — в чем Харви нуждался. Танцующие освободили ему место, как они сделали бы для Джина Келли, и расслабленными, но точными па Харви переместился в центр пространства для танцев. Последние две порции, скорее всего, придали ему воодушевления: он легко вставал на пуанты и взлетал высоко в воздух; скользя на носках, он отбросил бокалы, а все прекратили танцевать и смотрели на него, хлопая в такт его движениям и щелкая пальцами, и общее возбуждение росло в зале как карточный домик — тонкий, хрупкий, но высокий и прекрасный. Энтузиазм публики передался оркестру, включились ударные и в унисон с руладами тромбона заставляли солиста выкладываться из последних сил. Экстрасенс сказал бы, что публика телепатически воздействовала на Харви во время танца. Конечно, все не сводили с него глаз, и конечно же Харви чувствовал их внимание и танцевал в тот вечер так, что его могли бы пригласить на стажировку в Большой театр. Когда оркестр почувствовал, что Харви начинает уставать, он сыграл коду, расстелив перед ним ковер из нот и опустив такой же занавес, — после чего под аккомпанемент соло тромбона раздались аплодисменты. Харви стоял, улыбаясь и блестя зубами, к нему протолкался официант с подносом, на котором на этот раз стояли только два бокала, а какой-то шутник увенчал Харви венком, сплетенным из зелени, после чего обнаженные шпаги солдат образовали сводчатый проход, по которому герой бала и прошествовал. Он вышел на балкон, сопровождаемый эхом аплодисментов из зала.

— Глянь, как они нас любят, — пропел Харви, — а ты совсем неплох. — Он сказал чушь, потому что я всего лишь следовал за ним по пятам и изображал паузы, когда мне становилось уже невмоготу подражать ему. — Я так и знал, — улыбнулся он, — эти большие мартини окажут свое действие. И я слишком хорошо знаю тебя.

Дождь прекратился. На балконе было сыро, а ночь здесь казалась непроглядно черной по сравнению с Бродвеем, во всех витринах которого переливались гирлянды цветных огней. Харви вытащил две сигары; мы стояли и курили, присматриваясь к сиянию огней ночного города, и Харви вздохнул:

— Игрушка миллионеров.

А я добавил:

— Да, в которой восемь миллионов рабочих деталей.

— Рабочих деталей, — повторил Харви. — Да.

По пустынной улице под нами, тихонько всхлипывая, шла девушка, а за ней, пытаясь объясниться, спешил юноша.

— Значит, они не смогли покончить с тобой. — Харви смотрел куда-то в ночь. — Потрепали тебя, это да, но убить так и не смогли. Положение предельно осложнил Сток, который послал для их захвата кавалерийскую группу.

— Лучше иметь дело с дьяволом, которого знаешь, чем с незнакомым, — заметил я.

Внизу на улице всхлипывающая девушка позволила парню обнять себя. У нас за спиной скрипнула дверь. На балконе появилась, присоединившись к нам, та девушка, что принесла Мидуинтеру картонную коробку с запасным протезом.

— Харви, дорогой, — произнесла она тем же тоном, каким разговаривала с генералом Мидуинтером.

— В чем дело, радость моя? — спросил он. — Неужели генерал не хочет одолжить тебе свой самолет?

— Знаешь же! Генерал выставил меня из кабинета, а еще подкалываешь меня, Харви. Неужели не понимаешь, как я себя ужасно чувствую?

— Нет.

— У меня просто ужасное самочувствие. Я не могу найти себе места. Вот что со мной делается!

Прищурившись, Харви уставился на нее.

— Знаешь что, милая? Подвыпив, ты становишься просто очаровательной.

— Я не пью, Харви, — терпеливо ответила она, словно они уже много раз вели этот диалог.

— Ага! — с триумфом заявил он. — А вот я пью.

— Если брак ничего не значит для тебя, Харви, то не забывай хотя бы о самоуважении. Я буду готова ехать домой через пятнадцать минут. — И она удалилась, для пущего эффекта колыхнув полами длинного платья.

— Моя жена, — объяснил Харви.

— Ясно, — кивнул я.

— Настанет день, когда я подключу к ней электрическую зубную щетку… — Он остановился. Насколько я понял, он собирался пошутить, но улыбки на лице его не возникло. — Она шпионит за мной. Ты это знаешь? Собственная жена шпионит за мной. Послушать ее — так я какой-то наемный работник, а Мидуинтер — просто правая рука Господа Бога.

— Стоит послушать тут любые разговоры о Мидуинтере — и можно прийти к такому же выводу.

— Точно. Это гнилье думает, что он генерал Макартур, Джордж Вашингтон и Дэви Кроккет в одном лице.

— Но ты так не считаешь?

— Я этого не говорил. Я думаю, что он великий человек. Серьезно. Действительно великий человек и могущественный. Мидуинтер никогда не станет президентом Соединенных Штатов, но будет очень близок к нему. Когда консервативные силы одержат верх в этой стране, тогда Мидуинтер станет той силой, что кроется в тени трона… и ты понимаешь, что я имею в виду под троном. — Харви улыбнулся. — Но он никому не доверяет. Никому.

— В нашем деле это свойственно многим.

— Да, но этот тип прослушивает телефоны, перехватывает почту, проверяет всех своих друзей и родственников. Он даже внедрил агентов для слежки за своими собственными сотрудниками. Разве ты не считаешь, что это просто грязно?

— Я хотел бы лишь узнать, почему ты так уверен, что наш балкон не прослушивается?

— Я не уверен, но я настолько пьян, что мне на все плевать. — Внезапно Харви в голову пришла какая-то другая мысль. — Слушай, сукин сын, скажи мне вот что, — обратился он ко мне. — Почему ты подменил яйца в той посылке?

— Я же рассказывал тебе, Харви, что контейнер с яйцами украли у меня в лондонском аэропорту.

— Расскажи еще раз.

— Да я тебе уже говорил. Их прибрал к рукам тот самый человек, что следил за мной от приемной врача. Полное лицо. Очки в черной роговой оправе. Среднего роста.

— Еще ты вспомни оттопыренные уши, плохие зубы, длинные волосы, говорит как англичанин, который хочет, чтобы его принимали за янки, и гнусный запах изо рта.

— Совершенно верно, а очки в оправе ему понадобились, чтобы уши оттопыривались. Он американец, который тянет гласные, как кокни — и вместе с его американским акцентом создается впечатление, что он англичанин, пытающийся походить на американца. Носит волосяную накладку, прикрывающую плешинку на макушке. Она довольно далеко от линии волос, так что, не трогай он ее постоянно, никто бы и не заметил. Этот тип искусственно зачернил гримом несколько передних зубов и при помощи химикатов придал дыханию неприятный оттенок — старый трюк, чтобы избежать слишком пристального внимания, лицом к лицу. Он украл багаж после того, как тот прошел таможню.

— Точно, — ухмыльнулся Харви. — Это был я.

Я продолжил:

— Мне показалось, что это был транзитный пассажир, который на промежуточной посадке для заправки покинул самолет, в туалете натянул на себя комбинезон, угнал фургон с багажом, взял то, что ему приглянулось, и к моменту посадки успел вернуться в свой самолет и продолжил путешествие, избежав встречи с таможней. Неплохая операция для того, кто сразу же после колледжа стал играть в бродячих театрах.

Засмеявшись, Харви добавил:

— Еще ботинки на толстой подошве, контактные линзы, чтобы изменить цвет глаз, грязь под ногтями и подкрашенные губы, чтобы лицо казалось бледнее. Ты забыл упомянуть обо всем этом. — Он уставился на носки своих ботинок и, не отводя от них взгляда, делал мелкие танцевальные па. — А ты небось решил, что жутко хитрый сукин сын? — Харви по-прежнему смотрел вниз, продолжая вальсировать на месте. Я не ответил. — Жут-ко хит-рый су-кин сын, — по слогам, как бы выплевывая их, произнес он, танцуя в такт с ними, после чего сменил акцент, снова протанцевал эту фразу и завершил номер, высоко вскинув ногу. — Ты не сомневался, что твое предсказание относительно судьбы Пайка оправдается, так? Ты как те бабы, которые, увидев на столе перекрещенные ножи, начинают орать, что это плохая примета. Пайк сгорел. А ты, наверно, неплохо поболтал со Стоком?

Мне показалось, Харви ждет, чтобы я его ударил. То ли он хотел испытать унижения и страдания, то ли ему был нужен повод для ответного удара, я так и не понял, но не сомневался, что он ждал резкой реакции с моей стороны.

— Вы очень мило побеседовали о Тургеневе. Ты-то знал, что Сток не причинит тебе никакого вреда. Он же ведь убежден, что ты представляешь правительство Великобритании. И если он расколет тебя, то Лондон может придавить всю ту публику, что обслуживает советскую сеть на месте. Нет; в том случае, если у тебя хватит ума держать язык за зубами, в России ты повсюду можешь чувствовать себя в безопасности. Вот от чего меня мутит: пока ты там смеялся и болтал со Стоком, наш парень сидел как прикованный к месту.

— Сток, — сказал я, — весьма смахивает кое на кого, с кем я работал, не говоря уж о тех, против кого я работал. Сток прекрасно понимает, на чьей он стороне. Как и я. Поэтому мы и можем разговаривать.

— Сток — безжалостный кровожадный подонок.

— Как и все мы, — уточнил я. — Безжалостные и обреченные.

— А тебе не следовало подойти к Пайку и все ему рассказать? Половине из нас свойственна жестокость, а другая половина обречена. И ты должен был объяснить Пайку, к какой половине он относится.

— Во всех нас есть поровну и того и другого.

— Ты пьян, — объявил Харви, — иначе ты бы не нес такую пошлятину.

Дверь на балкон оставалась открытой. Я посмотрел, почему смолкла музыка. Перед оркестром, в толпе сгрудившихся гостей, добродушно улыбаясь, стоял генерал Мидуинтер, воздев в воздух обтянутую белой перчаткой руку, словно предлагая ее с аукциона. Гости хранили молчание.

— Мы прервем ваше веселье для краткой молитвы, — изрек Мидуинтер; он склонил голову, и его примеру последовали все остальные. — Милостивый Отец Небесный, — речитативом начал генерал. — Помоги нам пробудить нашу возлюбленную страну перед ликом грозящей ей великой опасности. Помоги нам очистить ее и оберечь перед безбожными силами коммунизма, которые окружают ее со всех сторон, грозя бедами. Мы молим тебя во имя Иисуса. Аминь. — И все гости хором повторили «Аминь!».

Я глянул на Харви, но его внимание снова приковывали лишь собственные ноги, готовые начать новый танцевальный номер. Я протолкался сквозь толпу, которая смотрела на Мидуинтера, спускавшегося с возвышения для оркестра. Рядом со мной оказалась Мерси Ньюбегин.

— Откуда Харви знает, о чем я говорила с генералом Мидуинтером? — проходя мимо, спросила она.

Я пожал плечами. А откуда, черт побери, он знает, что я сказал полковнику Стоку?

Глава 16

На следующее утро телефон зазвонил в девять сорок пять. Голова у меня трещала. Голос, который обратился ко мне «старина», предложил, чтобы я «прогулялся и встретил меня в Гринвич-Виллидж на углу Бликер-стрит и Макдугал; я буду в зеленом твидовом пальто и коричневой фетровой шляпе».

Могу держать пари, подумал я, что над ней будет развеваться и маленький Юнион Джек. Так что, миновав Вашингтон-сквер, я двинулся по Макдугал мимо кафе, облюбованного богатыми бродягами. В зале с мраморным полом и черными креслами было тихо и пусто; человек в белом переднике подметал пол, после чего поколол лед и вынес корзину с мусором. На ступеньках ювелирной мастерской двое ребят с бутылочками «кока-колы» играли в дартс. Под навесом «Кон Эдисон» в компании двух пьяниц спало не меньше дюжины бродячих котов. Я остановился на углу Бликер-стрит. Стоял ясный холодный день, и город насквозь продувался ледяным ветром, и ни следа человека в твиде, который звонил мне. Рядом с похоронным бюро Пераццо совершался старомодный обряд похорон. Тут стояли шесть черных «флитвудов» с неграми-водителями и венками, огромными как клумбы. Трое мужчин в черных одеяниях и темных очках сновали меж машин, а небольшая группка провожающих роняла слезы и стенала. Я проводил глазами первый «флитвуд», который, включив фары, снялся с места, и тут почувствовал тычок в область почек, сопровождаемый тихим голосом.

— Не поворачивайся, старина. Обоим нам не стоит знать, как я выгляжу. Тебе любовная записочка от старой фирмы. С пожеланиями удачи и все такое, как ты сам знаешь. — Говоривший сделал паузу. — Выдающаяся личность, а? Веди себя достойно — и похороны будут подобающие, ты же понимаешь.

— Учту, — сказал я.

— Вот в чем весь дух этих мест. Тебе понравится Виллидж. Восхитительное место. Я живу тут. В другом просто не мог бы существовать. Люблю Виллидж. И люди тут просто удивительные, не так ли? — Он ткнул мне в ребро каким-то предметом, который, как оказалось, был большим конвертом.

— Да, — согласился я.

Я взял конверт. Незнакомец удалился, и я слышал невнятный ропот протеста, когда он расталкивал зевак. Я дал ему две или три минуты на отход и, когда звук его шагов затих, двинулся сам. Надпись на стене гласила: «Живи и торгуй в Виллидже». Я миновал ее и направился в северную сторону, испытывая желание позавтракать.

На Вашингтон-сквер команда телеоператоров измеряла ширину арки, всецело поглощенная своим делом. Стоял один из тех дней, когда регулировкой движения в городе занимались кадеты полицейской академии, и длинные вереницы ярко раскрашенных такси медленно ползли по улицам мимо величественных небоскребов, напоминая извивающихся змей в джунглях. По Восьмой авеню гулял ветер, и рваные газеты носились, как стая раненых голубей. Низко нависшее небо беременело дождем, который грозил хлынуть, как только стихнет ветер. Висевшая в воздухе сырость убедительно свидетельствовала об этом.

Я зашел в кафе «Кукери», сел у окна и заказал яичницу с ветчиной и кофе. За соседним столиком группа ребят в белых крикетных свитерах и кедах спорила, кто будет заказывать две порции жареной картошки. По улице проехала на роликовых коньках женщина средних лет, а через дорогу толстяк приклеивал объявление: «Осталось лишь несколько дней. Квалифицированный бухгалтер составит вашу налоговую декларацию всего за пять долларов». Он дернулся при первых каплях дождя и, раскрыв ладонь, стал внимательно рассматривать их.

Я открыл конверт, который вручил мне англичанин. В нем лежали четыре письма, пришедшие на мой лондонский адрес. Джин вскрыла их. Одно представляло собой бюллетень Военно-исторического общества, два содержали в себе счета за газ и телефон, оплаченные Джин, а четвертое было посланием от домовладельца, в котором он жаловался на шум по ночам. То есть у меня, а не у домовладельца. Тут же я нашел и записку от Джин.

В ней говорилось следующее:

«Доулиш утвердил все январские расходы, так что ты оказался прав и вообще умница. Твоя уборщица оставила записку, что ты ей задолжал за три недели, а она едет в Брайтон повидаться с братом — что бы это ни значило, — но мне пришлось вытащить наличность и рассчитаться с ней. Ты забыл предупредить, чтобы тебе не приносили молоко. Мистер Доулиш попросил передать тебе, что братья Пайк — латыши, но у них английские паспорта. Они с давних времен считаются членами какого-то странного клуба латышских ветеранов, но больше ничего о них не известно. То есть, конечно, нет никаких письменных данных и так далее.

Они очень неглупая семейка, эти Пайки, оба получили медицинское образование, а Ральф (младший, который отправился в путешествие, сам знаешь куда) еще к тому же и биохимик. Скорее всего, его послали, чтобы он глянул на месте на биохимическую аппаратуру, потому что специалист может все определить с беглого взгляда, а Ральф Пайк как раз и является специалистом. В данный момент мы уверены, что Пайк не входил в состав команды, которая должна была доставить вирус (и даже ни в малой мере не способствовал ей) в то место, куда ты только что ездил. С другой стороны, политически они стоят на предельно правом фланге — еще шаг, и свалишься.

Я почти ничего не смогла выяснить относительно твоих вопросов по поводу Каарны. Он знал, что имеется группа людей, заинтересованных в продаже украденной культуры вируса. Каарна решил, что они англичане (причины его выводов нам пока не ясны). Он имел кое-какую научную подготовку, и не исключено, что выразил желание ознакомиться со штаммами вируса и высказать свое мнение относительно их ценности — в обмен на информацию. Поэтому он и был в белом халате (помню, как ты сказал, что он смахивал на фальшивого стоматолога на рекламном объявлении). Вскрытие категорически утверждает, что причиной его смерти явилось отнюдь не огнестрельное ранение (открытое окно служило лишь для отвода глаз), а иглообразное оружие (протокол вскрытия говорит, что проникающее ранение достигало глубины четыре с половиной дюйма), которое прошло через почки, почечную артерию, брюшину и тонкий кишечник. Что позволяет выдвинуть предположение: Каарна не догадывался, что убийца подошел к нему сзади, держа оружие в правой руке, после чего левой рукой обхватил его за шею, зажав рот (на зубах жертвы остались следы ткани), чтобы Каарна не вскрикнул. «Удар был нанесен точно и опытной рукой» — такое заключение сделала патологоанатомическая лаборатория в Хельсинки. Главной криминальной полиции в Хельсинки мы не стали упоминать о яйцах, но служба безопасности заинтересовалась ими, и нам пришлось дать какое-то приемлемое объяснение следам желтка на теле Каарны.

Ты успел получить белье из стирки? Я сказала им, что это очень спешно, но, наверно, раньше четверга фургон не приедет. Я разобрала часть досье, выделила из них подразделы, от части из которых мы смогли избавиться, так что теперь тебе не надо опасаться, что придется работать и по уик-эндам. Мистер Доулиш попросил передать тебе и отчет по вирусам (прилагается). Они представляют собой четвертую биологическую форму, но в последний раз, когда я тебя видела, ты сам был в таком же состоянии, так что разберешься. Со всей любовью, дорогой. Джин».

Голубоватый листик, приложенный к письму, содержал следующий текст:

«Ниже следует результат изучения следов яичного желтка на теле Каарны и самих яиц в контейнере от Пайка. Данные вирусы имеют правильную геометрическую форму. Они больше молекул белка, но меньше бактерий. Могут вызывать полиомиелит, оспу, воспаление дыхательных путей и рак. Новые виды вирусов появляются каждую неделю. Их воздействию подвержены люди, растения, бактерии и животные. Часть вирусов нацелена исключительно на бактерии, другие нападают на клетки. Они живут и размножаются внутри клетки, в которую вторгаются. Для медицины представляет серьезную проблему уничтожение вирусов, не причиняя вреда нормальной клетке. Когда вирус внедряется в клетку, он завладевает и системой управления, таким образом клетка, подчиняясь ему, начинает репродуцировать вирусы.

Система транспортировки вирусов. Вирус существует при температуре человеческого тела — 37 градусов по Цельсию — и может быть перенесен в свежее яйцо. Проверив на свет его свежесть, необходимо вскрыть скорлупу, ввести вирус в область желтка, проколов мембрану (плотную белую пленку), после чего вернуть на место кусочек скорлупы.

Тот штамм, который вызывает у нас особый интерес, представляет собой вирус антивируса. Он попадает в организм путем капельной инфекции — например, в носоглотку — и стимулирует ретикоэндотелиальную систему на производство комплекса аминокислот типа интерферона. Они препятствуют росту вирусов, поскольку уничтожают чужеродную нуклеиновую кислоту до того, как она внедряется в клетку.

Я надеюсь, что все это как-то пригодится тебе. Данный отчет потребовал от меня четырех часов в научной библиотеке и обошелся в две порции шерри, три бутылки вина, рюмку бренди и одно предложение (замужества). Черкни мне. Джин».

Я допил кофе, думая, что мою секретаршу Джин использовали для дел другого департамента; интересно, передали ли профсоюзное досье (после просмотра оценка положительная) кому-то другому или держат его до моего возвращения. Никто из этих выпускников публичных школ не в состоянии справиться с работой, руководствуясь тем инстинктом, который был органически присущ мне. Хотя с некоторыми из них я мог ходить в одну школу; во всяком случае, я стал подвергать сомнению те вопросы об уровне лояльности, которые обычно заталкивал куда-то в подсознание. Я с омерзением вспоминал кучи досье на своем рабочем столе, и чтобы стало ясно, насколько я хотел избежать встречи с ними… я погружался в размышления все глубже, когда в окно, рядом с которым я сидел, кто-то постучал. По нему текли потоки дождевой воды, которые тем не менее не помешали увидеть, что на блестящем тротуаре Восьмой авеню стояла Сигне в мешковатом мужском дождевике, на несколько размеров больше, который блестел под дождем, отражая отсветы неоновой рекламы, предлагающей золото.

Я сразу заметил, что энтузиазм и энергия так и кипят в ней, и вообще она походила на бомбу, готовую взорваться бурей эмоций. Ее загорелую кожу покрывала россыпь веснушек, как фермерское яйцо. Когда рот, полный блестящих зубов, растягивался в улыбке до ушей, казалось, что фитиль этой бомбы вот-вот догорит, и взрыв первым делом снесет ей голову. Дождь продолжал колошматить улицу, и пряди мокрых рыжеватых волос облепили голову Сигне, словно кто-то опрокинул над ней горшок с горчицей.

Она снова забарабанила по стеклу. Несколько посетителей, глянув на Сигне, явно выразили одобрение ее внешности. Я кивнул ей, чтобы она вошла и взяла кофе, но она замотала головой и снова стала барабанить по стеклу, изображая губами слова «Ты мне нужен», чем напомнила золотую рыбку в аквариуме.

Я оставил на столе два доллара, недоеденный сандвич с ветчиной и вышел на улицу. Раскинув желтые рукава дождевика, Сигне повисла у меня на шее и влепила мне поцелуй. Ее вздернутый нос заледенел, а мокрое от дождя лицо сияло. Захлебываясь бессвязными словами и объяснениями, она продолжала дергать меня за руку, не отрывая от меня глаз, словно не в силах поверить, что это в самом деле я.

— Ты ходил прошлым вечером на маскарад к генералу Ми-дуинтеру? — спросила она. — Там было здорово? Только не говори мне, что это так, я не вынесу. Я хотела пойти туда. А ты видел самого генерала Мидуинтера? Ну, не потрясающий ли человек? А Харви ты видел? У нас все кончено, у нас с Харви. У меня с Харви. И его жена была там, да? А шампанское давали? Я люблю шампанское. Ты купишь шампанское, если я сегодня вечером приготовлю обед? Только для нас двоих. Ты видел, какой там восхитительный дом? Ты танцевал? Оркестр звучал хорошо? В чем явилась Мерси Ньюбегин? Все были в маскарадных костюмах? Во сколько все кончилось? А устрицы подавали? Обожаю устрицы. Сегодня вечером приготовлю нам устрицы. Шампанское и устрицы. Правда, эта Мерси Ньюбегин просто ужасна? Тебе довелось поговорить с ней? Она невыносима, я права? А что на ней было? Какие туфли? Она танцевала с Полом Джонсом? Терпеть не могу всех баб. Кроме двух, которых ты не знаешь. Я не пошла, потому что у нас с Харви разрыв. И кроме того, я не хотела встречаться с Мерси Ньюбегин. И еще у меня нет подходящей обуви. — Она остановилась. И, подняв на меня глаза, сказала: — Даже не думала, что снова увижу тебя. Ты же не испытываешь ко мне ненависти, нет?

— Чего ради я должен ее испытывать?

— Ну, я вечно плачусь тебе в жилетку. Мужчинам это не нравится. Особенно, когда речь идет о других мужчинах. Это естественно. Я бы вот не хотела, чтобы ты мне рассказывал о своих прежних романах.

— Неужто? — спросил я. — А я как раз собирался поведать тебе о своих амурах.

— Правда? — В ее голосе прозвучала тревожная нотка, которая польстила мне.

— Я просто поддразниваю тебя, — успокоил я.

— Вот и хорошо. Я не хочу, чтобы в твоей жизни появлялись другие женщины помимо меня.

Я удивился, о чем тут же и сообщил ей. Сигне ухмыльнулась.

— Ты вся промокла. Давай я возьму такси.

— Нет-нет-нет! — запротестовала она. — Я живу на Восьмой, и вообще мне нравится ходить под дождем.

— Как и мне.

— Правда?

— Это я унаследовал от отца, который считался вызывателем дождей в Саудовской Аравии. — Сигне вцепилась мне в руку. — Но он получил разрыв сердца, когда в его деревню провели водопровод.

Сигне посмотрела мне в глаза.

— Как ужасно. Расскажи подробнее.

Что я и сделал.

Квартира Сигне находилась в небольшом квартале, расположенном позади торговых рядов. Холл носил потрепанный вид, и одно окно в нем было разбито. Сигне жила на первом этаже. На полу в прихожей валялись старые газеты, а на стенке красовался странный набор рогов, на один из которых Сигне повесила свой желтый плащ и ткнула пальцем.

— Вешай. Лосиные рога из пластмассы.

— Я и не подозревал, что ты подстрелила такого огромного пластмассового лося.

— Они уже тут присутствовали, когда я сюда въехала. Потрясающие, правда? — Запустив пальцы в волосы, она встряхнула их копной, и меня обдал сноп брызг.

— Спокойнее! — воскликнул я. — Как-то я дал трепку псу за такие номера.

— Прошу прощения, — сделала она виноватую мину. — Я забыла, что вы, англичане, терпеть не можете воды. — И упорхнула в ванную, появившись оттуда с огромным полотенцем на голове, которым старательно растирала волосы. — Вот так, — промурлыкала она, уткнувшись носом в полотенце.

Она ввела меня в большую комнату, которую американцы называют «студией». На стенах, оклеенных бело-золотыми обоями, висели небольшие куски дерева, которые, как я позже выяснил, оказались скульптурами работы одного из бывших приятелей Сигне. Паркет, видневшийся из-под белого ковра, был натерт до блеска, а спущенные жалюзи такого же цвета прикрывали портьеры. На полу валялись три романа в бумажных обложках и экземпляр «Виллидж войс» со следами пудры на странице. Сигне воспользовалась возможностями большого города, чтобы дополнить обстановку меблированной квартиры. И это сразу бросалось в глаза. Комнату украшали пара ярмарочных вывесок, приобретенных в одном из антикварных магазинчиков на Третьей авеню, шкура белого медведя и два огромных плетеных кресла — их явно сотворил какой-то изощренный умелец, и они отчаянно скрипели, когда на них садились. Попрыгав по комнате, как резиновый кенгуру, она ничком шлепнулась на диван и, повозившись, свернулась калачиком в окружении дюжины подушек в ярких чехлах.

— Моя квартира! — издала она радостный вопль. — Моя, моя, моя!

— Это точно, — признал я.

— Садись. А я принесу тебе кофе.

— Ты забываешь, что мне пришлось оставить отличный сандвич с ветчиной, — напомнил я ей.

— Фу на твой сандвич с ветчиной. Я угощу тебя чем-нибудь повкуснее.

— Чем именно? — с подозрением спросил я.

— Посмотрю, что есть в холодильнике. Садись и перестань изображать из себя типичного англичанина.

— А как выглядят типичные англичане? — спросил я, забыв возразить, что я-то ирландец.

— Они такие стеснительные, — хихикнула Сигне. — Сплошные локти и колени.

Я убрал с кресла пару шерстяных носков, лифчик, домашний халатик, письмо на финском, тюбик крема «Понд», несколько твердых дезодорантов и полчашки остывшего кофе, лишь после чего получил возможность сесть.

— А, вот где она! — обрадовалась Сигне, вернувшись в комнату и принимая у меня чашку с холодным кофе. — Тебе с сахаром и сливками?

— Со сливками, но без сахара.

Чтобы подсушить влажные обшлага брюк, я расположился перед камином и вытянул ноги, а Сигне вернулась с чашкой кофе и поджаренным тостом с ветчиной.

— С Харви я разошлась, — повторила она. — Можешь не волноваться.

— Я всегда волнуюсь, когда остаюсь наедине с девушкой. А что случилось?

— Я больше не могла его выносить. Эти вечные настроения. То он улыбается, а через минуту готов оторвать мне голову.

— Это точно. Это он умеет очень неплохо. Знаю по себе.

— Он ведет себя таким образом даже у Мидуинтера. Они тоже сыты им по горло.

— Кто?

— Организация. Наша организация. Она сыта по горло его настроениями.

— Но на него это не особенно действует, — сказал я.

— Еще как подействует, если все его возненавидят!

— Наверно, так, — согласился я.

— Он сказал мне, что хочет убить тебя. Поэтому я за тебя очень боялась.

— До чего приятно знать, что кто-то о тебе беспокоится. Но почему Харви решил убить меня?

— Сам знаешь почему.

— Нет, понятия не имею.

— Тебе не стоит кричать на меня.

— Я в самом деле понятия не имею.

— Почему бы тебе и в первый раз не говорить таким же тихим голосом? Потому, что ты приставлен следить за ним.

— Неужели ты сама в это веришь?

— Я-то верю. Ты слишком старательно играл свою роль. Ты всегда делал вид, что не знаешь, кто такой генерал Мидуинтер, и что понятия не имеешь об организации. Ты старался быть таким незнайкой, что этому просто невозможно поверить. — Она замолчала в ожидании моего ответа.

— Значит, у меня есть шанс предстать или злодеем, или дураком. — Сигне согласилась. — То есть Харви считает, что меня нанял Мидуинтер для слежки за ним?

Не отводя от меня глаз, она облизала губы.

— Поцелуй! Поцелуй меня. — Я подошел и поцеловал ее. — И это ты называешь поцелуем?

— Есть время исправиться, — сказал я.

— Генерал Мидуинтер велел, что ты должен быть тут со мной.

— Ты снова врешь, Сигне.

— Нет, правда. Он не хочет передавать приказы и указания по телефону гостиницы. Организация Мидуинтера платит за обе мои квартиры — тут и в Хельсинки, — так что я не могу возражать, когда мне присылают гостей. Но к твоему появлению я готовилась. Можешь сам убедиться.

Я прошел в спальню. Там стояла расстеленная двойная кровать с простынями в цветочек, а на подушках лежали пижама и ночная рубашка.

— Наш будуар, — отрекомендовала Сигне.

Открыв шкаф, она сдвинула в сторону вешалки, чтобы освободить место для моей несуществующей дюжины костюмов. Когда я вытянул ящик комода, на меня высыпалось чуть не полсотни пар туфель Сигне. Она захлопала в ладоши и расхохоталась.

— Люблю туфельки, — сообщила она. — Люблю их. — Набрав полные руки разрозненных туфель, она старательно разобрала их по парам и выстроила в ряд. Теперь Сигне разговаривала, обращаясь к ним. — Будете смирно стоять? — обеспокоенно спросила она. — Я ужасно боюсь по ночам. То коты опрокидывают мусорники, а на прошлой неделе кто-то залез в холл и разбил в нем зеркало и стекло в дверях. Поэтому у него такой ободранный вид. Полиция поймала хулигана, но на другой день в «ягуаре» приехала его мамаша и выложила хозяину триста долларов, только чтобы тот забрал заявление. Ты останешься, да? — Она заключила меня в объятия и стала гладить по спине кончиками пальцев.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты боялась по ночам, — шепнул я.

* * *

Я вернулся в гостиницу, чтобы забрать свои вещи: на четверть полную бутылку виски, две книги в бумажных обложках — «Тридцатилетняя война» Веджвуда и «Полный справочник по Нью-Йорку», камвольный костюм, четыре пары шерстяных носков и белье. Все это я засунул в небольшой фибровый чемоданчик.

Зазвонил телефон. Я услышал знакомый металлический голос.

— Сегодня вы переезжаете в квартиру мисс Лайне, — сказал он. — Затем вам предстоит на несколько дней направиться на юг, где вы пройдете подготовку. Если вы нуждаетесь в средствах, подтвердите готовность получить их.

— Деньги мне нужны. Только машина может обходиться без них.

На этот раз я повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Уик-энд прошел просто идиллически. Мидуинтер не давал о себе знать. Харви не предпринимал попыток убить меня — насколько я знал, — и мы с Сигне бродили по Гринвич-Виллидж, глазея по сторонам и дурачась, совершая покупки и заглядывая в кафе; если мы и спорили, то без малейшего озлобления. По субботам Виллидж кишел народом: то и дело встречались девушки с немытыми волосами и мужчины в розовых брюках в сопровождении ухоженных пуделей. Витрины магазинов были забиты грубо размалеванными холстами, сандалиями с ржавыми пряжками, уцененными пластинками и галстуками за 80 центов и дешевой бижутерией. Гнутые светящиеся буквы реклам трещали, как проволочные щетки, а высокие ноты полицейских сирен вплетались в басовые мелодии дряхлых автобусов, когда, скрежеща передачами, они трогались с места. Девушка, продававшая на углу «Рабочего-католика», поделилась сигаретой брошюрой «Социализм — что это такое». Тусклый оранжевый шар солнца медленно опускался за 57-й пирс, и шпили Манхэттена блестели в его последних лучах поддельным золотом.

Пообедали мы, не покидая пределов Виллидж: во французском ресторанчике, в котором соус провансаль сдабривали теплым кетчупом, где горели свечи, где официанты были в полосатых передниках, а метрдотель с нафабренными усами говорил как Морис Шевалье.

— Столик для мадам и месье? — с французским прононсом произнес он и исчез, не дожидаясь ответа.

Имитируя его выговор, я одобрил обстановку.

Сигне выглядела совершенно счастливой, и я с удовольствием наблюдал за ней. Она надела белое платье, на фоне которого ее плечи казались еще более загорелыми. Волосы отливали блеском отполированной меди, а отдельные пряди светились каштаново-красным оттенком. Она специально подчеркнула косметикой глубину своих темных глаз, но губной помадой она не пользовалась, а на лице лежал лишь тонкий слой пудры.

— Мне нравится, что ты не говоришь со мной о стихах и о джазе, — сказала она.

— Мне тоже.

— Хороший ресторан или диван — это лучшие места, чтобы провести вечерок?

— Так оно и есть, — согласился я.

— Харви я встретила в ресторане, — пробормотала она. — Я сидела с прекрасным мальчиком. Мне понадобился сахар, и, не дожидаясь возвращения официанта и не утруждая своего спутника, я попросила Харви передать мне сахар. Он был совершенно один. «Не можете ли вы передать мне сахар», — обратилась я к нему, а он схватил со стола нож, сделал вид, что вырезает себе сердце и кладет его в сахарницу, которую преподнес мне. Я подумала, что он довольно забавен, но не стала обращать на него особого внимания, главным образом, потому, что мальчик, с которым я пришла, стал злиться. И тут к столику Харви подошел официант с тортом, на котором горели двадцать шесть свечей; он поставил его перед Харви, а тот запел — во весь голос — «С днем рождения меня!» Тогда все вокруг стали хлопать, и люди посылали ему выпивку, а мы стали разговаривать с ним.

— И что дальше?

— А дальше у нас начался роман. Прямо сумасшедший. Первые несколько недель мы просто не отводили глаз друг от друга. И болтали. Нас переполняла страсть. Смотрели только друг на друга за обедом, на вечеринке, по пути домой; даже залезая в кровать, мы продолжали говорить и только потом немного занимались любовью. И снова говорили и говорили, словно нам не терпелось рассказать обо всем, что каждый видел, или делал, или говорил, или думал. Случалось, я просто смотрела Харви в глаза и чувствовала, как во мне все кричит; и не оставалось никаких сил, словно во мне существовал ребенок, который, не переставая, плакал. Это было потрясающе, но пришло к концу. Всегда все кончается.

— Так ли?

Она улыбнулась.

— Так, если ты влюбляешься в такого психованного идиота, как Харви. Давай забудем его. Давай поговорим о тебе. Значит, тебя посылают на подготовку в Техас, в Сан-Антонио. Я смогу навестить тебя?

— Ты знаешь о ситуации больше, чем я. Конечно, приезжай повидаться со мной.

— Через три недели, считая с сегодняшнего вечера. В девять тридцать. В клубе на Хьюстон-стрит. Им приходится называть свое заведение клубом, иначе там нельзя подавать крепкие напитки. Если я напишу, ты уверен, что придешь?

— Приду, — пообещал я.

— Это будет просто прекрасно. А теперь давай закажем шампанское. «Пол Роджер-55». Я плачу.

— Ты не должна платить, — запротестовал я и сделал заказ.

— Люблю шампанское.

— Ты уже говорила. Как насчет того, чтобы пойти еще куда-нибудь, например, присмотреть туфли.

— Ты сам напросился. Я расскажу тебе, что еще я люблю. — Она погрузилась в глубокое раздумье. — Значит, шампанское, горячую ванну с шампунем, Сибелиуса[138], маленьких котят, очень, очень, очень дорогое белье, которое прямо не чувствуешь на теле, ночные лыжные прогулки, походы в большие магазины на Пятой авеню, где меришь все эти трехсотдолларовые платья и туфли, а потом говоришь, что тебе ничего не нравится — я довольно часто так делала — и еще… — Она облизала губы кончиком языка, изображая, как напряженно она думает. — Чтобы рядом был мужчина, ужасно влюбленный в меня, потому что это придает тебе уверенности на людях, и еще я люблю хитрых мужиков, которые стараются обвести меня вокруг пальца.

— Перечень приличный.

Официант принес шампанское и поболтал его в ведерке со льдом, дабы убедить нас, что оно не из холодильника. Пробка хлопнула, и Сигне наклонилась так, что на нее упал свет канделябра и все могли видеть ее; она выпила шампанское и, прищурившись, посмотрела на меня с выражением, с каким в плохих фильмах изображают страсть. Я сделал вид, что кручу ручку примитивной кинокамеры, Сигне допила шампанское, официант спросил, все ли устраивает мадам, и тут Сигне зашлась в кашле.

Раздел 6

Сан-Антонио

То любит меня, то не любит,

То берет меня в жены, то нет,

Он сможет, коль скоро захочет,

Но он не захочет, и он не возьмет.

Колыбельная

Глава 17

Я был единственным пассажиром в салоне, когда «Джет-стар» Мидуинтера покинул Нью-Йорк. Бюро погоды предсказывало по курсу легкий дождь и снежные заряды; облачные башни уплотнялись, но над Сан-Антонио в Техасе, куда мы прибыли через три с половиной часа, висела кристально ясная ночь. Все вокруг зеленело, и кроны деревьев шелестели густой листвой. Воздух горячим пологом касался лица. В ленивой вечерней жаре люди двигались как аллигаторы в болотной тине. Я расстегнул ворот рубашки и обратил внимание на двух генералов, которым отдавали честь их водители. В машинах сидели высокий человек в стетсоне и джинсах и девушка-мексиканка, которая, слушая по транзистору музыку какой-то испанской станции, листала «Плейбой».

— Вы ищете полковника Ньюбегина? — обратился ко мне мужчина в стетсоне. Он даже не пошевелился.

— Да, — сказал я.

Он лениво вылез из машины и взял мой чемодан. Шелковая нашивка на плече гласила «Мидуинтер. Правда и свобода».

— Пошли. — Он, без помощи рук перекатил сигарету в другой угол рта. Я последовал за ним, как всегда следовал за тем, кто мог указать мне дорогу.

Харви сидел в трейлере оливкового цвета с надписью на капоте, выполненной в зеркальном отражении: «Соблюдай дистанцию». Мы двинулись сквозь духоту ночи, и в лучах фар мельтешили какие-то крылатые создания. Ехали мы на север — из города выбрались по общенациональной трассе номер 281, а дальше двинулись по 46-й автостраде штата. В Бергхайме — три дома и станция заправки, — мы свернули на одну из тех узких дорог, которые не считаются даже сельскими. Водитель аккуратно вел машину, потому что трасса то и дело поворачивала и ныряла в низины; впереди лежал речной брод, блестя подобно свежему асфальту, а поток шумел в русле, громыхая камнями. В свете фар попадались крупные животные, которые, напившись, скрывались в зарослях. На одном из поворотов водитель остановился и включил дальний свет. Нам ответило мигание фонарика. Мы медленно подъехали к часовому. Он провел лучом фонарика по машине и, не говоря ни слова, открыл ворота, перегораживавшие дорогу. Свет фар упал на вывеску: «Экспериментальная станция министерства сельского хозяйства. Вступая на ее участок, вы подвергаете себя опасности попасть в капкан для животных. Остановитесь». А ниже изображался череп с костями и надпись крупными буквами «Опасность». Это предупреждение повторялось каждые десять ярдов. Мы проехали ярдов двести, и водитель включил на приборной доске дистанционное управление дверями гаража, от которого поступил сигнал на второй пост. Вышедший часовой тоже осветил нас фонариком, и мы миновали высокую проволочную изгородь, на которой висело очередное предупреждение: «Министерство сельского хозяйства. ВАМ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ. Не двигаться. Зовите на помощь, рядом с вами охрана ворот. Напряжение 600 вольт». Объявление освещалось лампочками, которыми на несколько миль в обе стороны была усеяна изгородь.

— Добро пожаловать в Техас, — сказал Харви.

* * *

«Мозг» размещался в трех зданиях, которые снаружи казались одноэтажными, но на самом деле их помещения уходили в глубь скалистого грунта. Тонированные стекла смягчали яркий солнечный свет, а в случае необходимости можно было опускать плотные жалюзи. Харви щеголял в форме цвета хаки с полковничьими регалиями на воротнике и красной нашивкой на рукаве «Правда и свобода».

Мы направились к «Мозгу» по дорожке, усыпанной белоснежной галькой. Тут и там на склонах холмов я видел овец и коз, пасущихся среди диких цветов и приземистых деревьев. Высоко в небе на столбах горячего воздуха качались три коршуна, и только стрекот насекомых нарушал тишину.

— Весь личный состав организации Мидуинтера, — сообщил Харви, — прошел тут подготовку к разведывательной работе. Часть его имеет отношение к управленческим структурам. Этим лет двадцать восемь — тридцать пять, и они остаются тут на пятнадцать недель. Другие занимаются менеджментом высокого уровня, им от тридцати пяти до пятидесяти. Их курс составляет тринадцать недель. И наконец восемь процентов уже обладают опытом работы в разведке, хотя мы вербуем людей из других коммерческих организаций (особенно из тех, к которым Мидуинтер испытывает интерес), а порой даже прямо из колледжей. Они осваивают курс непосредственного руководства работой разведки. Мы учим их кое-каким грязным трюкам, но лишь самым элементарным, потому что никто из них не будет заниматься непосредственно полевой работой. Они вынесут отсюда не больше того, что могли бы почерпнуть из дешевых романов о Джеймсе Бонде, но таким образом они отчетливее понимают проблемы, с которыми приходится сталкиваться полевым агентам. Так что, когда в один прекрасный день, просиживая свои толстые задницы во Франкфурте или в Лэнгли, они получат от какого-нибудь бедняги запрос на автоматическое оружие калибра 7, 92 сантиметра вместо 7, 92 миллиметра, у них не появится желание расстрелять автора за плохой почерк. Иисусе, до чего жарко! Ну, это курс для интеллектуалов, и поэтому их так и называют — умники. Студентов-оперативников — полевиков — тут называют жевками. Сейчас идет такой курс, и через пару дней ты к нему присоединишься.

Харви стал подниматься по щербатым ступенькам выцветшей серой древесины и протянул мне руку. С первого взгляда казалось, что вокруг лежит типичный английский сельский пейзаж, но неподалеку виднелись выжженные проплешины земли, высохшие, скрюченные деревья, выбеленные жарой камни, напоминающие черепа животных, и огромные кактусы, увенчанные ярко-желтыми цветами, а земля под ногами была жесткой и сухой.

Харви помог мне подняться и показал на бетонную дорожку как раз под нами.

— Взлетно-посадочная полоса. Это место называют долиной Длинного Рога, так что полоса тоже называется Длинным Рогом. Конечно, мы не можем принимать тут тяжелые самолеты, но наши потребности она удовлетворяет. — Он посмотрел на часы. — Возвышенность, на которой мы сейчас находимся, называется Лавинг-Алто. Алто у мексиканцев — голая верхушка холма, а Лавинг — старый первопроходец, который дал это название. — Харви спрыгнул на выцветшую траву. На обращенном к нам склоне холма я видел трех грифов, раздиравших останки енота. — Ах, как хорошо чувствовать тепло солнца! — Вереница мохнатых гусениц, следуя за ведущей, переползала дорожку. Харви опять глянул на часы. — Вон там, над рекой, — указал он. Сквозь гудение насекомых, кишащих вокруг, до меня донесся звук авиационного двигателя. Глянув в том направлении, куда Харви указывал пальцем, невысоко над линией горизонта я увидел самолет. — Он произведет сброс как раз над долиной. — И почти одновременно с его словами от самолета отделился парашютист. — Первым идет инструктор, что придает уверенность курсантам. Сейчас они начинают прыгать. — В небе, как облачка от сигнальных индейских костров, расцвели шесть куполов. — Отлично снижаются, идут точно на цель. Мы проводим три дневных прыжка и два ночных. Инструктора из центра специальных операций армии США в Форт-Брэгге. Вот уж крутые ребята.

— Прекрасно, — кивнул я.

Мы наблюдали, как курсанты, собрав свои парашюты, двинулись сквозь густой подлесок, прорубая себе дорогу мачете. Тут и там разбухали небольшие клубы дыма и раздавался грохот ручных гранат и треск автоматных очередей. Такие дела меня явно не устраивали, и взглядом я это ясно дал понять Харви.

— Тебе тут понравится, — спускаясь, сказал Харви. — Говорят, что внизу в долине нашли следы динозавров…

— Стоять! Стоять! — раздался резкий голос.

Я замер на месте, и Харви последовал моему примеру. Прошло не меньше минуты, прежде чем я увидел в кустарнике солдата. С грубоватым загорелым лицом, светлыми глазами в выцветшей маскировочной куртке и легком стетсоне; в руках он держал автоматическое ружье. Он неторопливо подошел к нам, осторожно переступая через сухие корни и поваленные стволы.

— Ньюбегин и курсант Демпси из нового набора, — сообщил Харви.

— Медленно выньте ваши опознавательные карточки, — приказал человек с ружьем. — Положите их на землю и отойдите. — Мы вытащили из-под рубашек карточки, положили их на землю и отошли на несколько шагов. Часовой поднял пластиковые прямоугольники, рассмотрел фотографии и сравнил их с нашими физиономиями. — Полковник Ньюбегин, назовите ваш номер.

— 308334003 AS/90, — отрапортовал Харви.

— Не имею представления, — пожал я плечами.

— Он только сегодня прибыл, — вмешался Харви. — Разве я не сказал вам?

— В таком случае все о'кей, — неохотно отозвался охранник. — Я вас тут видел, полковник Ньюбегин, сэр.

Часовой вернул нам карточки.

— Какого типа у них оружие? — поинтересовался я.

— «AR-10», — ответил Харви. — Производит фейрчайлдовский отдел авиационного вооружения с использованием алюминия и вспененного пластика. Семьсот выстрелов в минуту, начальная скорость почти три тысячи футов в секунду. Детская игрушка, почти ничего не весит. — Он повернулся к часовому. — Пусть курсант сам оценит вес. — Часовой передал мне винтовку. — Восемь фунтов. Фантастика?

— Фантастика.

— В обойме двадцать патронов натовского калибра 7,62. Обрати внимание на гаситель пламени нового типа. «AR-10» — просто игрушка. — Примериваясь, Харви вскинул винтовку к плечу. Лицо его напряглось, он закусил нижнюю губу. — Ложись! — заорал он. Никто и пошевелиться не успел. — Я говорю, ложись. Задницей к небу, черт бы тебя побрал. — Он повернулся к часовому. — Мордой в грязь. Двадцать отжиманий. Двадцать. И считать их. Да не тебе, дурак, — бросил он мне. — Ты-то винтовку из рук не выпускал. — Часовой — мексиканский мальчишка лет восемнадцати отроду помрачнел. Их вербовали охранять лагерь по внешнему периметру ограждения. — Двадцать отжиманий, — повторил Харви.

— Слушай, — сказал я, — пошли дальше. Слишком жарко для игр в Освенцим. — Задумавшись, Харви посмотрел на меня, но позволил взять у него из рук винтовку. — Держи, малыш. — Я кинул оружие владельцу. Воспользовавшись паузой, тот скрылся в зарослях.

— Тебе не стоило этого делать, — возмутился Харви.

— Да брось! Ты же любитель удовольствий, хохотунчик; тебе вечно везет. И уж не тебе требовать неуклонного несения службы.

— Может, ты и прав, — согласился Харви и повысил голос, пустившись в дальнейшие объяснения. — Отсюда ты можешь рассмотреть здание во всех подробностях. Видишь три крупных строения, они окружают небольшое здание без окон? Вот туда мы сейчас и направляемся. Мы зовем его «Мозгом». Остальные здания отведены под аудитории и спортивные залы, где занимаются и умники и жевки. Все три здания соединены между собой переходами, потому что порой тут у нас бывают космики. То есть курсанты, которых никто не должен видеть в лицо.

— Человек в железной маске, — сострил я.

— Совершенно верно, — кивнул Харви. — Следующая остановка — Бастилия.

* * *

В единственной части здания «Мозга», возвышавшейся над землей, размещалась приемная. Внешние двери ее выглядели мощными и тяжелыми, как у банковского сейфа, но воздух в помещении был чистым, сухим и довольно прохладным. Слева тянулась длинная линия ячеек с разноцветными дверями и крупными цифрами на каждой. В центре располагался этакий стеклянный аквариум с непробиваемыми стеклами, за которыми сидели два человека в форме. Внутри него светились двенадцать небольших телеэкранов, с помощью которых охрана следила за подходами к зданию, зная, когда и кому открывать двери. На двух экранах я различил крохотные фигурки Харви и самого себя, когда мы пересекали холл. Он был весь белый, что обеспечивало лучшую видимость на экранах.

— Двигайтесь, — приказал второй охранник.

Харви снял опознавательную карточку и ввел ее в щель автомата, напоминавшего железнодорожные весы, на платформу которых он поднялся.

— Опознавательные карточки меняются каждую неделю, — объяснил Харви. — Металлизированная полоска на каждой из них содержит электрический заряд — как на кусочке магнитофонной ленты; машина считывает его, проверяя соответствие сегодняшнему дню, в то же время фотографируя меня и мою карточку, а так же взвешивает. Если хоть что-то не совпадает с данными обо мне, введенными в машину, двери автоматически блокируются — включая и те, что ведут к лифтам, — и в двадцати точках лагеря, а также в Нью-Йорке раздаются сигналы тревоги.

— Ячейки двадцатая и двадцать первая, — сказал охранник.

— И что теперь, Харви? — спросил я.

— Ты направляешься в свою ячейку — она достаточно большая, — раздеваешься и идешь под душ. Подача воды прерывается автоматически, и горячий воздух высушит тебя. Затем ты переодеваешься в белый комбинезон из специальной бумаги. Все свои вещи оставь вместе со снятой одеждой. Двери запираются автоматически. Не бери с собой даже часов, потому что на последнем пороге, что ты переступишь, будет турникет. Любая мелочь при тебе заблокирует его, завоют сирены, так что ничего не забывай. Такие предметы, как очки и часы, опустишь в небольшую прорезь. Увидишь инструкцию по этому поводу.

— На трех языках? — спросил я.

— На восьми, — ответил Харви.

Когда мы с ним встретились на другой стороне, то смахивали на призраков.

— Все здание, — объяснил Харви, — полностью изолировано, и тут царит вакуумная чистота, ни пылинки.

Мы вошли в кабину лифта и поехали вниз. «Остановитесь» — встретила нас надпись на стене напротив выхода из лифта.

— Телемонитор, — объяснил Харви. — Охрана на входе может контролировать все перемещения с этажа на этаж. — Мы застыли на месте. Харви снял трубку зеленого телефона и сказал: — Визит 382 на розовый уровень. — Вспыхнуло слово «Разрешается».

По длинному коридору мы дошли до двери с надписью «Руководство операциями в Латвии». Внутри стоял ряд компьютеров, издававших низкое музыкальное гудение, напоминавшее жужжание детского волчка.

— Отсюда осуществляется оперативное управление, — сказал Харви. — Основная цель операции — Рига, поэтому мы так внимательно и наблюдаем за ней. Эти машины запрограммированы на руководство нашей деятельностью на месте. Все и вся указания агентам поступают именно отсюда.

Харви рассказал, что каждый блок компьютеров назван в соответствии с отдельными частями мозга: «Продолговатый мозг», «Синапсы», «Мозжечок». Он показал мне, как информация, части которой называются «нейронами», фильтруется через «синапсы». Слушая его, я постоянно говорил «да», но для меня все машины были на одно лицо. Харви завел меня в комнату, дверь которой открыл своим ключом. В большом помещении не меньше дюжины человек нажимали клавиши, скармливая машинам информацию. Несколько других сидели в наушниках, выводы которых время от времени подключали к машине, и удовлетворенно кивали, как врачи, выслушивающие шумы в легких.

— Итак. — Харви показал на ряд из восьми дверей на дальней стене. — Там лаборатория идеологической обработки.

— Заходите в четвертую, — указал один из техников. — Пару минут мы там погоняем человека.

За дверью с четвертым номером, миновав освещенный тамбур, мы оказались в небольшом темном помещении, напоминавшем кабину авиалайнера, где чувствовался какой-то странный острый запах. Человек сел в низкое кожаное кресло и уставился на телеэкран. Часть изображений на нем была в цвете, а часть — черно-белая: деревенская улица, дома с обветшавшей дранкой на крыше, лошади. На другом экране, что стоял сбоку, бежал бесконечный поток слов по-русски и по-латышски: лошадь, дом, люди, улица. Понятия, определяющие поток сознания, потом объяснил мне Харви; они должны постоянно обогащать словарь курсанта. Из динамика доносился голос, произносивший слова по-латышски, но Харви дал мне наушники, и я услышал английский перевод.

— …Когда тебе не исполнилось еще шестнадцати, — шел текст, — приехал твой дядя Манфред. Он был солдатом. — На экране появилась фотография Манфреда. — Вот так твой дядя Манфред выглядел в 1939 году, когда тебе минуло шестнадцать лет. В следующий раз ты увидел его в 1946 году. Вот как он выглядел. В последний раз ты видел его в 1959 году. Вот его изображение. Сейчас я прогоню перед тобой всю жизнь дяди Манфреда, но предварительно задам несколько вопросов. — Поток слов на экране застыл. — Ты видишь изображение двух бутылок — что они содержат?

— В зеленой — кефир, а в той, что с серебряной крышечкой, — молоко, — сказал курсант.

— Хорошо. — Бутылки исчезли, и их сменила картина улицы. — Как называется этот кинотеатр и какой фильм показывали в нем на уик-энд Пасхи?

— Я никогда не хожу в кино, — ответил курсант.

— Очень хорошо, — произнес экзаменатор, — но ты должен был обратить внимание на афиши. Разве ты не проходишь мимо них, когда после работы спешишь на трамвай?

Наступила длинная пауза.

— Прошу прощения, — сказал курсант.

— Нам придется еще раз пройтись по курсу локальной географии. — Голос экзаменатора был бесстрастен. — Теперь мы оставим ее и несколько раз прогоним биографию дяди Манфреда.

На экране, стремительно сменяя друг друга, замелькали фотографии мужчины. Их подобрали в хронологическом порядке, и он старел у меня на глазах. Углублялись морщины на лице, отчетливее вырисовывались мешки под глазами. Смотреть на это было не очень приятно. Я поежился. Харви обратил на меня внимание.

— Совершенно верно, — усмехнулся он. — Я чувствую то же самое. Обрати внимание, что снимков не так уж и много. Позже их последовательность будет включать в себя все больше и больше эпизодов, они побегут все быстрее, пока наконец вся жизнь не просвистит за три минуты. Таким образом ее загонят в подсознание и ничего не придется вспоминать.

— Еще раз, — раздался голос, и по экрану снова побежали фотографии.

— За пять дней, — прокомментировал Харви, — мы можем так промыть мозги человеку, что он будет верить легенде больше, чем собственной памяти. К тому времени, когда окажется в Риге, он будет знать все ее улицы и закоулки и помнить каждую подробность своей жизни от того дня, когда отец подарил ему светло-коричневого игрушечного медвежонка, — и вплоть до фильма, который он смотрел вчера вечером. Ему не придется запоминать факты и даты. Данные придуманной легенды станут для него совершенно реальны. У нас есть фотографии его дома, мотоцикла, собаки; мы привлекаем актеров, которые играют его родственников, сидящих за столом в том доме, где он вырос. Мы показываем ему снимки и кинокадры его родного города. И когда курсанты выходят отсюда, никто не в состоянии уличить их и расколоть — они настолько верят в свою легенду, что это уже граничит с шизофренией. Обратил внимание, какой тут запах? Тут всегда поддерживается тот же самый уровень температуры, влажности, а также набор запахов, характерный для тех мест, так что он уже тут привыкает к их условиям.

Харви подошел к дверям с надписью «Комната отдыха».

— Как насчет того, чтобы немного расслабиться? — спросил он. — Здесь мы содержим пухлых блондиночек.

— Так и знал, начинается научная фантастика, — усмехнулся я.

— Когда курсанты, которым промывают мозги, заканчивают подготовку, они нуждаются в перерыве и отдыхе, — возразил Харви. — Ведь они проводят тут двадцать четыре часа в сутки и едва только открывают глаза, им приходится говорить только на языке того региона, где будут работать, — и так весь день до отхода ко сну; спят они тут же в этих тесных нишах. Но даже тогда им не удается отдохнуть как следует, потому что их могут в любой момент внезапно разбудить и начать задавать вопросы на языке, которого, как предполагается, они не понимают. И если они невольно произносят хоть слово на нем, то курс подготовки автоматически продлевается еще на двенадцать часов. Можешь мне поверить, обучаются они быстрее некуда. Очень быстро.

В комнате отдыха была стойка бара с кофе, булочками, холодным молоком, горячим супом, минеральной водой, хлебом и тостами. Харви налил нам по стакану молока и положил на бумажную тарелку две булочки. Мы расположились на удобных стульях из фибергласа. Здесь же валялась дюжина журналов, стоял телевизор и четыре телефона, на красном — наклейка «аварийный», а маленькая подсвеченная панель сообщала сводку погоды: «Сегодня в Сан-Антонио температура 70–79 градусов, влажность 90 процентов, давление 29,6, незначительная облачность, ветер юго-восточный, 12 миль в час». Никаких блондинок не оказалось и в помине, не считая дамы на телеэкране, которая демонстрировала шампунь для загара в новой небьющейся бутылке.

— Здорово придумано, верно? — спросил Харви, пережевывая булочку.

— Не то слово, — согласился я.

— Стоит больше миллиарда долларов. Больше миллиарда! У старика — то есть у генерала Мидуинтера — на седьмом этаже ниже уровня земли есть личные апартаменты. У меня нет возможности показать их тебе, но это нечто потрясающее. У него там даже плавательный бассейн. Одни только насосы, которые меняют воду в бассейне, обошлись в триста тысяч долларов. Освещение фантастическое: полная иллюзия солнечного света.

При желании на цветных телеэкранах видна вся окружающая местность. В самом деле полная фантастика: шестнадцать одних только спален для гостей, и в каждой ванная размерами больше моей гостиной.

— До чего приятно знать, что когда он выживет в третьей мировой войне, то сможет принимать гостей.

— Я предпочитаю не столько выживать, сколько жить. Мне тут сидеть безвылазно четыре месяца. С ума сойти!

— Да, — покачал я головой.

— Не хочу утомлять тебя, — продолжал Харви, — но стоит осознать, что эти груды металла и пучки проводов практически способны мыслить — линейное программирование, — а это означает, что вместо разбора всех альтернатив, они сразу же делают правильный выбор. И более того — почти ни одна из машин не пользуется двоичной системой — это нормальная методика для компьютеров, — потому что та построена только на «да» и «нет». Если на ней набирать номер 99, то понадобится семь раз нажимать на клавиши. А в этих машинах используются крохотные чипсы из металлокерамики, которые проводят электрические заряды. Они могут опознавать любую цифру от одного до девяти. Вот почему вся эта конструкция такая компактная.

— Да, — сказал я.

Мы допили молоко.

— Обратно в соляные копи. — Харви встал. — И если ты в самом деле хочешь сделать мне одолжение, то, ради Бога, перестань повторять «да».

Миновав обе двери, Харви ступил на уходящую вниз ленту эскалатора.

— Все это мы называем Корпус Каллосум — самый сложный компьютерный комплекс из существующих сегодня. Одно только конструирование аппаратуры в этом здании обошлось в сто миллионов долларов, да и за монтаж ее и прочее оборудование Мидуинтеру пришлось выложить не меньше. Все операторы кончали колледжи, после чего специализировались по математике или в смежных дисциплинах.

Мы прошли через небольшую комнату, в которой велась обработка данных. Под надписью «Не курить» два человека старались спрятать тлеющие сигареты, а один из выпускников колледжа с последующей математической специализацией сидел под плакатом «Не переставай мыслить!», читая иллюстрированный журнал «Чудовища вуду вторгаются на Землю».

— Ты видишь технику, управляющую оперативной деятельностью. Они заняты латвийским проектом. Если он увенчается успехом, то в дело вступят все огромные ресурсы «Мозга».

Харви остановился перед закрытой дверью с надписью «Главный проект». Перед ней неподвижно, как манекены в витрине, стояли двое охранников в аккуратной форме цвета хаки. Обменявшись с Харви паролем, оба вытащили из-за отворотов рубашек небольшие ключики на цепочке. В двери были три замочные скважины, обозначенные, как альфа, бетта и каппа. В третью из них Харви вставил свой ключ, и над каждым замком зажегся красный огонек. Харви открыл двери. Помещение гигантских размеров напоминало авиационный ангар. В слабом свете нескольких светильников во все стороны уходили ряды компьютеров. Эхо наших шагов создавало впечатление, словно из глубины помещения кто-то идет нам навстречу. Но звучал только стрекот машин. Над стеллажами с аппаратурой виднелись пластиковые карточки «Не для оперативного использования», «Район 21, включая Одессу», «Район 34 до границы Курской области», «Москва-Главная и прочие правительственные центры, независимо от их местонахождения», «Прибрежная зона 40».

Машины тихо гудели и приглушенно пощелкивали, словно получили указание не шуметь. Несмотря на мощное кондиционирование, в воздухе пахло горячим металлом, лаком и машинным маслом. Запах был острым, как пары эфира и антисептика, словно мы находились в больничной палате огромного госпиталя, которым управляли машины.

— Та операция в Латвии… — Я поймал себя на том, что невольно перешел на шепот. — Если она увенчается успехом, как эти машины распорядятся остальной частью России?

— Как обычно. Диверсии на линиях связи, подрывы арсеналов, инструктаж партизанских групп, подготовка посадочных полос и площадок сброса, тайные радиопередатчики, разведка прибрежных районов, уничтожение подводных препятствий, связь с судами и авиацией десанта, а потом содействие чисто военным операциям. Обычное дело. — Харви взглянул на меня.

— Обычное дело? — переспросил я. — В таком случае, ради Бога, больше даже не пытайся удивить меня. Это же тотальная война — остается только найти для нее место!

— Кончай волноваться, — усмехнулся он. — Все это — лишь трехмерные шахматы, в которые играет только и исключительно Мидуинтер. Вот что это такое. Трехмерные шахматы, игрушка миллиардера.

— Мат в два хода, — сказал я.

Глава 18

С женой и двумя детьми Харви жил в нескольких милях от Аламо-Сити, на дороге, что вела к Ларедо и мексиканской границе. Я поехал через город, вместо того чтобы огибать его. Он не напоминал ни типичный американский городок, ни одно из этих псевдомодерновых поселений с обилием хрома, неона и стекла; Аламо-Сити основательно потрепало время, изжевав по краям и облупив краску домов. Я проехал мимо магазинов подержанной одежды и мимо вывески на Коммерс-стрит, гласившей «Букинистические книги и антикварное оружие». Город населяли техасцы и мексиканцы, делившие его с солдатами. Шел седьмой час вечера, и полиция уже начинала принюхиваться к клубам и барам, которые, как сетовали техасцы, «оккупировали мексиканцы». В самом конце выезда из города у скоростных автотрасс толпились объявления: «Напитки», «Лекарства», «Круглосуточные завтраки», «Скорость контролируется радаром», «Ночью на дороге олени», «Выезд», «Пристегни ремень», «Мексетерия» — любое блюдо за 10 долларов» и так далее.

Я увидел заправку, отмеченную на схеме Харви, и свернул на немощеную дорогу, которая тут же стала колотить низ «рамблера» камнями и затягивать ветровое стекло непроницаемой пеленой пыли. Впереди лежало пространство, усеянное сухими пеньками, словно поле сражения времен Первой мировой войны. В тех местах, где земля раздавалась трещинами, вылезали выбеленные ветрами и солнцем валуны, которые отсвечивали в лучах фар. Сколько видел глаз, передо мной тянулась узкая сельская дорога и далеко впереди паслось полдюжины коров. Проехавший мимо водитель пикапа грохнул ладонью по дверце и выкрикнул нечто вроде приветствия. Звук его голоса заглушил гудение машин на трассе, которую я покинул. Колеса стали подпрыгивать на выбоинах, оставленных коровьими копытами; я ждал встречи с указателем и, увидев его, повернул и двинулся вдоль колеи, которая обозначала дорогу к дому.

Склон усыпали белые и желтые дикие цветы, а рядом с домом раскинулась рощица невысоких деревьев. Узкий домик, выкрашенный в ярко-желтый цвет, просматривался со всех сторон. Один конец его стоял на металлических опорах, а другой врезался в каменистый склон холма. Под домом рядом с опорами стоял серый «бьюик», за рулем которого я когда-то видел Харви, и длинный черный «линкольн-континенталь», словно сюда на пиццу и пиво заскочил президент Соединенных Штатов.

Харви, позвякивая кубиками льда в высоком стакане, помахал мне с балкона. После душного дня в воздухе стоял аромат диких цветов и травы. Двое ребятишек Харви в пижамах носились между деревьями. Мерси Ньюбегин окликнула их:

— Кончайте играть; время ложиться.

На что раздался очередной взрыв индейских военных воплей, свистков и просьб.

— Ну, еще пять минут, мамочка, можно?

Мерси Ньюбегин согласилась:

— Хорошо, но не больше пяти минут.

Она вошла в гостиную, где я крутил по стенкам стакана мартини. Дом производил впечатление простоты и роскоши. По размерам он несколько превышал застекленную армейскую казарму, но в нем было изобилие красного дерева, слоновой кости и шкур зебр, а высокий конус полированной меди в центре комнаты говорил о тепле камина в холодные вечера. Харви сидел, вытянув ноги, в кресле, покрытом шкурой, ряд которых стоял у изгиба стены. Мерси села рядом с ним.

— Вы видели «Мозг»? — спросила она. На ней была шитая шнурами пижама из необработанного шелка, которые обычно носят на вечеринке с выпивкой.

— Еще как видел, — ответил за меня Харви. — Прямо из аэропорта совершил полную экскурсию по нему. И держался настоящим героем, хотя никак не мог понять, как он оформляет билеты на самолет и выписывает счета в гостинице.

— Не понимаю, — пожала плечами Мерси, — почему ты разговариваешь именно таким тоном, Харви. Ты же должен вызывать интерес к тому, как работает «Мозг». Ведь, кроме всего, это твоя обязанность.

Харви хмыкнул.

— Дети, вы уже легли? — обратилась к ним Мерси.

Раздались детские голоса, и младший просунул голову в двери.

— Саймон здесь, папа?

— Сомневаюсь, — ответил Харви. — Саймон — это кот, — объяснил он мне. — Просто сущий мародер.

— И вовсе нет, папа, — обиделся ребенок.

— В таком случае, Хенк, мы бы с мамой тебе не говорили. — Харви повернулся ко мне: — Во время корейской войны этот кот…

— И вовсе нет! — громко повторил Хенк; он и разозлился и обрадовался в одно и то же время.

— Тогда почему же, — очень рассудительно произнес Харви, — он гуляет в пальто до пят с меховым воротником? И курит сигары. Сигары курит! Вот объясни мне, если можешь.

— И все равно он не мародер, папа. И сигар Саймон не курит.

— Может, при тебе и не курит, но когда он ходит навестить кошечку Уилсонов…

— Прекрати, Харви, — прервала его Мерси. — Если тебя не остановить, то у ребенка разовьются комплексы.

— Твоя мама не хочет, чтобы ты знал о сигарах Саймона, — вздохнул Харви.

— Отправляйся, Хенк, — решительно потребовала Мерси. — Пора мыться. — Она выпроводила его.

Я слышал, как ребенок спрашивал:

— А сигара конфетная или настоящая?

— Мерси очень предана старику, — заметил Харви, — то есть Мидуинтеру, и считает, что должна всюду и всегда поддерживать его. Ты понимаешь, о чем я?

— Похоже, он ей полностью доверяет.

— Ты имеешь в виду номер с его рукой? Да он же шоумен. Никогда не упускай это из виду. Он тебе впилит все что угодно.

Вернувшись в комнату, Мерси сдвинула за собой дверные створки.

— Порой ты заставляешь меня чуть ли не плакать, Харви, — нахмурилась она.

— Так плачь, радость моя, — предложил ей Харви.

— Никто не может сравниться с тобой в умении заставлять меня сожалеть о своем браке.

— Ты полностью права, дорогая, поскольку я являюсь твоим мужем. Но что тебе не хватает — немного романтики?

— Скорее, хорошего сотрудничества.

— Женщины никогда не испытывают склонности к романтике, — повернулся ко мне Харви. — Романтичны только мужчины.

— Женщине как-то трудно романтично воспринимать любовные похождения своего мужа. — Улыбнувшись, Мерси наполнила стакан Харви. Напряжение сошло на нет. Потом она пригладила мужу волосы и сказала: — Я сегодня была на распродаже, милый.

— Что-то купила?

— Нейлоновые чулки там продавались на двадцать восемь центов дешевле, чем я обычно плачу. Две женщины порвали чулки, что были на мне, а еще одна детской коляской наехала мне на девяностодолларовые туфли. Потери: двухдолларовые чулки и пара туфель за девяносто долларов.

Дверь поехала в сторону.

— Мамочка, я уже помылся, — сообщил Хенк.

— Тогда быстренько пожелай всем спокойной ночи, — ответила Мерси.

— На самом деле Саймон не мародер, да, папа? — не мог успокоиться Хенк.

— Нет, сынок, конечно нет, — мягко успокоил его Харви. — Просто каждая победа что-то приносит ему. — Харви внезапно повернулся ко мне: — У нас есть еще один кот, Босуэлл: настоящий профсоюзный лидер. Он тут организовал всех котов в округе, кроме Саймона. Тот сущий пройдоха. Он наворовал больше, чем…

Хенк возмутился и заорал:

— И вовсе нет, папа! Ничего подобного! Он не такой, не такой, не такой!..

Мерси подхватила сына и посадила его себе на плечи.

— Марш в постель!

— У меня комплексы разовьются, если тебя не остановить, папа! — продолжал вопить Хенк.

Обедали мы на патио. С той стороны дома, что стояла на опорах, открывался изумительный вид. В проеме между двумя пологими холмами в теплом летнем воздухе покачивались огни Сан-Антонио.

— Сам-то я городской парень, — сказал Харви, — но в этом коровьем краю есть что-то завораживающее. Ты только представь себе огромные стада длиннорогих буйволов — может, голов три тысячи, — которые по этим холмам идут на север, где много денег и всегда ценили говядину. Отсюда начинали перегонять стада. Крутые ребята, такие, как Чарльз Гуднайт, Джон Чизхолм и Оливер Лавинг, первыми прокладывали пути для железных дорог в Шайенн, Додж-Сити, Эллсуорт и Абилин. Ты хоть знаешь, что это были за переходы?

— Представления не имею, — признался я.

— Я проделал путешествие по тропе Гуднайта до Форт-Сам-мер, а потом по следам Лавинга добрался до Шайенна. Это было в 1946 году. Я купил джип из военных излишков и проехал вдоль реки Пекос, где в свое время шел Лавинг. Отсюда до Шайенна девятьсот миль по прямой, а по трассе все тысяча четыреста. Двигался я по ней не торопясь. На все у меня ушло десять дней, а в 1867 году Лавинг проделал этот путь за три месяца. Угонщики скота, бандиты, ураганы и наводнения, когда реки выходят из берегов, индейцы и засухи. Хозяева этих дорог…

— Харви снова играет в ковбоев и индейцев? — спросила Мерси. — Лучше помоги мне выкатить тележку с посудой.

— Интересно, — вставил я.

— Только бы он тебя не услышал. — Мерси посмотрела на закрытую дверь. — А то вытащит свой арсенал и будет показывать тебе «Пограничный поворот» или «Вахту дорожного патруля».

— «Пограничную вахту» и «Разворот дорожного патруля», — устало поправил Харви. — Называй правильно.

Мы расселись, и Харви разложил по трем тарелкам порции жареного цыпленка.

— А в конце пути был маленький старый Додж…

— Смотри, что ты делаешь, Харви. Клади как следует или дай мне.

— Да, мэм. Что вы хотите от простого человека, который немного разговорился и чуть увлекся…

— Ты не откупорил вино, Харви. Цыплята остынут, если ты не прекратишь…

— Позвольте мне заняться бутылками, — предложил я.

— Сделайте одолжение, мистер Демпси. Харви порой так возбуждается. Он ведет себя как большой ребенок. Но я люблю его.

Я осторожно откупорил бутылку очень хорошего шамбертена.

— Прекрасное вино, — одобрил я.

— Мы постарались выбрать самое лучшее. Харви сказал, что вы разбираетесь в бургундских винах.

— Я говорил, что он их любит, — поправил ее Харви.

— Какая разница? — Последнее слово Мерси оставила за собой.

Мерси Ньюбегин, изящная и тонкокостная, с хрупкими узкими кистями, была симпатичной женщиной и при свечах выглядела еще обаятельнее. Женщины бы сказали, что у нее «породистая стать». Гладкая кожа лица отливала оттенком слоновой кости, и если даже она пользовалась услугами салона красоты, от этого гармония ее черт не теряла своей привлекательности, и ее большие карие глаза казались еще крупнее, чем на самом деле, напоминая закатное солнце. Она являлась типичной женщиной стиля «шелк и ситец»; представить ее в свитере и джинсах я не смог.

— Разве генералу Мидуинтеру не присущ определенный стиль жизни? — задалась она вопросом. — У него есть свой собственный поезд. Дома в Париже, Лондоне, Франкфурте и на Гавайях. Говорят, что в каждом из его домов обслуга ежедневно накрывает на стол — на тот случай, если он вдруг появится. Разве это ни о чем не говорит? И самолет — вы прилетели на нем. Вы можете назвать хоть одного человека, которому бы принадлежали два четырехмоторных реактивных самолета?

— Нет, — признал я.

— Но жизнь, которую он ведет, меня не устраивает. Вот я застряла в Техасе на несколько недель, и конца не видно. Насекомые от этой жары просто взбесились, из-за наводнения вылезли из нор медянки и гремучие змеи…

— Хватай цыпленка, — не вытерпел Харви, — пока он еще горячий.

Изящными движениями, пользуясь серебряным столовым прибором, Мерси положила на фарфоровую тарелку рис и салат. Мне представилась возможность заглянуть в самую глубину ее влажных карих глаз.

— Ручаюсь, что даже ваша королева не имеет в своем личном владении два четырехмоторных реактивных самолета. Салон одного из них сделан в виде кают-компании парусного клипера девятнадцатого столетия. Даже ваша королева…

— Я бы на твоем месте с этим типом не связывался, — прервал ее Харви. — Может, он не отличит подачу в бейсболе от пробежки, но как только он почувствует, что пахнет жареным, он может быть тем еще сукиным сыном.

Мерси изобразила светскую улыбку.

— Не уверена, что это соответствует истине.

— В таком случае нас двое, — сказал я, и Харви засмеялся.

— Вы, англичане, умеете проигрывать с таким достоинством, — улыбнулась Мерси.

— Это приходит с практикой.

— Давай я тебе расскажу об этом типе, — ткнул в меня пальцем Харви. — В первый раз я встретился с ним во Франкфурте. Он сидел в новеньком белом спортивном «йенсене», сплошь заляпанном грязью, в компании потрясающей блондинки, просто потрясающей. На нем было какое-то жутко старое тряпье, он курил «Голуаз» и слушал по автомобильному радио квартет Бетховена, а я подумал: «Ну, парень, ты, видать, знаешь немало способов в любом виде выглядеть снобом». И этим типом… — он на секунду запнулся, припоминая то имя, которым я сейчас пользовался, — оказался Демпси.

— Никогда не запоминаю имена, — посетовала Мерси. — Помню, когда я училась в колледже, мне звонили мужчины, а я не имела представления, кто они такие. Так что мне приходилось спрашивать, в машине какой марки он ездит, что и помогало мне вспомнить его. Кроме того, я могла прикинуть, стоит ли мне с ним показываться. — Мерси застенчиво засмеялась.

— Мужья — это побочный продукт брака, — вздохнул Харви.

— Отходы, — поправила его Мерси Ньюбегин. Засмеявшись, она коснулась его руки, давая понять, что вовсе так не думает. — Я уговариваю Харви продать этот «бьюик». Можете себе представить, что о нем думают окружающие, когда видят его в «бьюике»? Особенно учитывая, как его высоко ценит генерал Мидуинтер. «Бьюик» — это не для нас, Харви.

— Ты хочешь сказать, не для тебя, — уточнил Харви.

— Ты можешь ездить на работу в моем «линкольне», — предложила Мерси. — Он соответствует стилю.

— Мне нравится «бьюик», — отрезал Харви.

— Для Харви очень важно, чтобы мы жили за его счет. Господи, это так глупо. Грех гордыни. Я ему так и говорила: тебя обуяла грешная гордыня, а страдаю я со своими детьми.

— Ты-то не страдаешь, — возразил он. — Ты по-прежнему покупаешь платья от Майнбошера, у тебя по-прежнему есть лошади…

— На Лонг-Айленде, — уточнила Мерси. — Здесь их у меня нету.

— Вот ты каждый месяц и бываешь дома на Лонг-Айленде, — напомнил Харви. — А каждый февраль ездишь в Сент-Мориц, весной в Париж на демонстрацию мод, в июне ты была в Венеции, в июле — в Аскоте…

— На свои деньги, дорогой. К тому, что ты даешь на хозяйство, я и не притрагивалась.

Она засмеялась. У нее были исключительно правильные черты лица, пропорциональные руки и ноги и ровные мелкие зубы, блестевшие, когда она улыбалась. Разговор обострился. Она откинула голову и издала трель продуманно модулированных смешков, после чего повернулась ко мне.

— К его деньгам я и не притрагивалась, — повторила она и снова рассмеялась.

Глава 19

Без пятнадцати семь следующего утра мое знакомство с «Мозгом» уже стало обретать серьезный характер. В обеденном зале я взял себе апельсиновый сок, кукурузные хлопья с молоком, яичницу с ветчиной и кофе. Времени выкурить сигарету практически не осталось, потому что всем пришлось торопиться на склад. Каждый из нас получил по шесть рубашек хаки, брюки, пояс, нож с шершавой напыленной рукояткой, набор носков, нижнее белье и легкий стетсон. Облачившись в это обмундирование, в семь сорок пять все мы собрались в аудитории IB. На плече каждой форменной рубашки была большая красная нашивка с переплетенными в виде решетки заглавными буквами «П» и «С». Харви настоял, чтобы на моей рубашке появилось слово «наблюдатель», что давало мне определенные преимущества. Инструктор объяснил, что буквы нашивки обозначают «Порядок и свобода». Он выглядел типичным выпускником Гарварда, с высоко закатанными рукавами рубашки и расстегнутым воротником. Повсюду в аудитории виднелись лозунги «Размышляй!», и вообще не было помещения, где не висел бы хоть один такой лозунг. Иностранным студентам пришлось провести немало времени в стараниях уловить его смысл. И я сомневаюсь, удалось ли им понять его до конца. Я лично не смог. В других помещениях лозунги сообщали, что «50 процентов США контролируется коммунистами», «Развращение и порнография — оружие коммунизма» и еще, что «Без вас США станут провинцией всемирной советской системы».

Ни инструкторы, ни остальные студенты не знали, как на самом деле зовут друг друга, да никто и не представлялся подлинными именами. Каждый из нас получил свой номер. Первые девять дней обучения (свободных дней не было — «Коммунизм не останавливается по воскресеньям») посвящались кабинетным занятиям. На лекциях по географии особое внимание уделялось противостоянию коммунистического блока и стран свободного мира. Мы знакомились с историей коммунистической партии, марксизмом, ленинизмом, сталинизмом и материализмом в СССР. Классовая структура зарубежных стран. Влияние коммунистической партии в разных странах.

На десятый день нас разделили. Восемь человек с моего курса отправились изучать фотографию, четверо — разбираться в замках и ключах, а семерым пришлось углубиться в историю римско-католической церкви (этим агентам предстояло внедряться в личине католиков). Остальным читался курс лекций о правилах поведения среди русских и латышей, о литературе, архитектуре и религии, а также о знаках различия в Советской Армии и маркировке ее боевых машин. Затем нам пришлось выдержать примитивный экзамен, в ходе которого из всех глупых ответов на вопросы нам предстояло выбрать не самый идиотский.

На четырнадцатый день мы перебрались в другой сектор здания, где шла иная подготовка. Началась Активная Тренировка. Я продолжал нянчить свой сломанный палец, демонстрируя его каждый раз, когда кто-то предлагал мне принять участие в упражнениях. К каждому курсу был приписан свой офицер-инструктор, который находился при нас неотлучно в течение всего периода подготовки. Она включала в себя умение владеть ножом, скалолазание, стрельбу из всех видов оружия, работу с пластиковой взрывчаткой, диверсии на железных дорогах, ночные марш-броски, топографию и пять парашютных прыжков — три дневных и два ночных. Кроме одного негра и пары баварцев, всем остальным курсантам было тридцать с небольшим, и они без труда могли заткнуть за пояс нас, людей постарше, которые сомневались в преимуществах агентов, умеющих бегать и прыгать.

После трех дней Активной Тренировки я потянул себе мышцы спины. Один из мизинцев на ноге явно воспалился, сломанному пальцу становилось все хуже, и я не сомневался, что потерял одну из коронок. То есть я был в этом уверен, и, когда, валяясь в кровати, нащупывал ее языком, пытаясь сообразить, когда же это случилось, зазвонил телефон. Это из Сан-Антонио звонила Сигне.

— Ты не забыл, что сегодня вечером мы обедаем?

— Конечно нет, — соврал я, поскольку начисто забыл о нашем свидании.

— В половине десятого в клубе «Печеная картошка». Выпьем и решим, куда мы отправимся. Идет?

— Идет.

«Печеная картошка» оказалась баром на Хьюстон-стрит в деловой части Сан-Антонио. У входа горела неоновая вязь розовых букв, гласивших: «Стриптиз. Представление начинается. Двенадцать девушек», а двери обрамляли изображения девушек в полный рост. Я открыл дверь. В длинном зале стояла темнота, но маленький светильник над стойкой позволял увидеть бармена, который точными движениями наполнял рюмки. Я занял место у стойки, и девушка с блестками на месте сосков чуть не наступила мне на руку. Но тут музыка смолкла, девица раскланялась и исчезла за пластиковым занавесом. Бармен спросил: «Что прикажете?», и я заказал «Джек Дэниелс». У музыкального ящика толклись две девушки, но ни одна из них не была Сигне. Появился мой заказ; девушка просунула голову сквозь проем пластикового занавеса и крикнула тем, которые стояли у музыкального ящика, чтобы они «поставили девятнадцатую». Пластинка шлепнулась на диск проигрывателя, и раздалась громкая ритмичная музыка. Стриптизерка стала медленно вальсировать на цветном пятачке крохотной сцены, примыкавшей к стойке. Распустив молнию платья, она выразительным жестом кинула его на вешалку. Затем, не теряя равновесия, избавилась от нижнего белья, за что публика наградила ее горячими аплодисментами, и, покачивая бюстом, прошлась вдоль стойки бара. Я поспешно убрал руку. Ритм музыки и движения девушки обретали все более страстный характер, внезапно завершившись полной тишиной. Появилась другая дама.

— Как вам нравится представление? — осведомился бармен. Вместе с напитком он вручил мне членскую карточку.

— То же самое, что есть шоколад вместе с оберткой, — усмехнулся я.

— В этом-то и сложность, — согласно кивнул бармен.

— Вы не видели тут светловолосую девушку, примерно в половине десятого? — спросил я.

— Эй, вас не Демпси зовут?

— Да.

Он вручил мне записку, которая торчала из-под бутылки «Лонг Джон». В записке, написанной губной помадой, говорилось: «Спешно — к Захмайеру», после чего следовал адрес заведения: где-то в мексиканском районе около шоссе. Когда я засовывал послание в карман, двери распахнулись, и в баре появились два представителя военной полиции. В мягких отблесках света, падавших от обнаженных фигур стриптизерш, отсвечивали их белые фуражки и дубинки. Осторожно миновав ряд зрителей у стойки, они мельком глянули на девушку, после чего молча покинули бар.

— Ваша куколка? — спросил бармен и, не дожидаясь ответа, одобрил: — Куколка что надо.

Я согласился.

— В старой доброй стране меня звали Каллахэн, — сказал он.

— Ясно, — кивнул я. — Ну что ж, пожалуй, двинусь.

— Веселая она, эта ваша девушка. Сюда зашел какой-то ее приятель, сказал: «Руки верх» — и сделал вид, что у него револьвер, а она так ловко стала подыгрывать ему, что они и ушли на пару. А уж он тут откалывал те еще номера. Она успела написать записку, пока делала вид, что рылась в сумочке. Они прямо чокнутые, эти ваши друзья. У меня есть чувство юмора. Без него тут не выдержать. Особенно на моем месте. Вот как-то было… эй, да вы не допили «Джек Дэниелс».

Я направился по адресу, который дала мне Сигне, — в южную часть Милам-сквер. За «Банана компани» стояло обветшавшее здание, на стенке которого трепетали полуоторванные плакаты «Лучший окружной судья — Папа Шварц», «Выберем снова Сандерса в законодатели», «Бесплатная парковка для похоронного бюро». Улочка почти сплошь состояла из тесно приткнутых друг к другу магазинчиков и обшарпанных кафе. В витринах статуэтки святых и крысоловки размещались вперемешку с потрепанными киножурналами и игральными костями. Наконец я нашел нужное заведение; в витрине лежала открытая Библия, а на стекле белой краской написана цитата из Священного Писания. Большая пластиковая вывеска у входа гласила: «Захмайер. Дантист. Поднимайтесь». Что я и сделал.

На плоской деревянной филенке высокой двери висело приглашение «Заходите». Сама дверь оказалась заперта. Я пошарил на притолоке над дверью, и, конечно, ключ оказался на месте. Я вошел. В первой комнате, приемной, стоял душный спертый воздух, а пластиковые сиденья кресел были изрезаны ножом. Я зашел в медицинский кабинет. Он занимал большое помещение с двумя окнами, на стеклах которых отражалось свечение неона. Реклама пощелкивала, когда менялось сочетание неоновых букв. Пока розовые и голубые цвета сменяли друг друга, я увидел подносы, полные пинцетов и щипцов, лампочек для полости рта, зеркал и сверл — они размещались на двух каталках. Здесь же разместилась и рентгеновская установка; на бачке с горячей водой лежал рулон ваты, а маленькая стеклянная полка скалилась искусственными зубами. Над большим зубоврачебным креслом поблескивал диск светильника. В кресле сидел крупный человек с крючковатым носом, на лице с глубокими морщинами застыло обеспокоенное выражение. Его безжизненно обмякшее тело напоминало брошенную тряпичную куклу. Голова сползла с подголовника, а свисающие руки почти касались пола. Из угла рта тянулась длинная извилистая струйка засохшей крови, а кожа пошла переливами розового и синеватого цветов. По автостраде, поднятой на уровень окон зубоврачебного кабинета, включив сирену, пронесся полицейский на мотоцикле. Завывание ее затихло в жаркой душной ночи. Я приблизился к телу. На лацкане пиджака я увидел эмалированный значок с символом организации Мидуинтера. Не знаю, сколько времени я стоял, уставившись на него, но меня заставили встрепенуться голоса в приемной. Я схватил стоматологическое долото и решил подороже продать жизнь.

— Лиам! Это ты, дорогой? — донесся до меня голос Сигне.

— Да, — хрипло произнес я.

— Что ты там делаешь в темноте, радость моя? — спросила она, влетая в комнату и разом зажигая всю иллюминацию. Сразу же вслед за ней появился Харви.

— А мы тебя ждали внизу. Даже в голову не пришло, что ты поднимешься рвать зубы. — Он расхохотался, словно удивительно удачно сострил.

За спиной Харви возник еще один человек, который, сняв пальто, облачился в белый халат.

— Сомневаюсь, что могу разделить вашу компанию. — Он говорил с сильным немецким акцентом. — В любую минуту ко мне может прийти клиент.

— Посмотри на лицо Лиама, — прыснула в ладошку Сигне.

— Ты что, привидение увидел? — с игривым смешком спросил Харви.

— В «Мозге» доктор Захмайер лечит зубы американским студентам, — сказала Сигне. — Определить национальность человека можно, посмотрев, в каком состоянии у него зубы. Доктор Захмайер должен придать им европейский вид.

— Я проголодался, — объявил Харви. — Не отдать ли нам должное китайской кухне или мексиканской? Двинулись. — Он выставил пальцы, как стволы пистолетов, и Сигне подняла руки. — Обед за мной. Этот жуликоватый Джон Буль поставил на уши весь «Мозг», и наш всемогущий босс Мидуинтер готовит для него специальное задание.

— Что за задание? — спросил я.

— Связанное с опасностью. Да-да-да-ди-ди-да-да, — замурлыкал Харви музыкальное вступление к одному из телесериалов.

— Какого рода опасность? — спросил я, хотя уже понял, что Харви под хмельком.

— Пребывание в компании герцогини. — Харви показал на Сигне, которая в ответ шутливо шлепнула его. Мне пришло в голову, что они поссорились и не успели наладить отношения.

— С такого рода опасностью я справлюсь, — согласился я.

Харви настолько оголодал, что у него хватило сил пройти лишь пятьдесят ярдов по улице, и, хотя Сигне порывалась ехать в нижний город, он не отказался от своего замысла и привел нас к настежь распахнутым дверям мексиканского ресторана, где меню было приклеено к окну. На полке высоко в углу стоял телевизор, и скороговорка испанского диктора соответствовала темпу боя на ринге. В нижней части экрана виднелись обитатели нижнего города, которые, благоухая «Герленом» и «Олд Спайс», вместе с остальной публикой наблюдали за бойней на ринге. Харви заказал полный набор мексиканских блюд, которые тут же появились на столе.

Он не переставая дурачился, изображая из себя снайпера и выражая таким образом свой сарказм по отношению ко мне. Сигне вела себя сдержанно и все время держала меня за руку, хотя я заметил, что она побаивалась Харви.

— Что ты вечно ерзаешь? — спросил ее Харви.

— Здесь так жарко. Ты не против, если я зайду в дамскую комнату и сниму пояс?

— Валяй, — кивнул Харви. — Веселись.

Но Сигне не пошевелилась. Она не отводила от меня взгляда.

Со словом «пояс» проблема обрела ясность. Человеком в зубоврачебном кресле был горбоносый продавец женского белья Фраголли, наш «контакт» в Ленинграде. Он ровно ничего не знал об Америке. Чего ради ему понадобились услуги американского дантиста? Харви и Сигне слишком поспешно вытащили меня оттуда.

— Так, ясно, — сказал я, пережевывая мексиканский деликатес. — Вы на пару одурачили меня. — Я встал из-за стола.

Сигне с силой схватила мня за руку.

— Не уходи, — попросила она.

— Вы оба врали.

Сигне уставилась на меня широко открытыми грустными глазами.

— Останься. — Она заглянула мне в глаза, перебирая мои пальцы.

Боксеры на экране обменялись ударами и разошлись.

— Нет, — отрезал я.

Не выпуская моей руки, она подняла ее, и кончики пальцев оказались в ее полуоткрытом нежном рту. Я отдернул руку.

Один из мужчин за угловым столиком говорил: «…Название острова, где впервые дала о себе знать самая могучая сила природы, — поэтому купальные костюмы и называются бикини». Слушатели расхохотались, а я торопливо вышел на улицу.

Освещенные витрины магазинов бросали на улицу желтые прямоугольники света; тут и там стояли компании мужчин, разговаривая, споря и заключая пари. Когда на них падал свет, они превращались в экспонаты из музейных витрин. В воздухе разливалась странная голубизна, свойственная тропическим ночам, и чувствовались ароматы тмина и горячего чили. Я шел по пути, который мы недавно проделали, минуя островки желтого света и магазинные витрины, за которыми крохотные фигурки боксеров продолжали вести яростную молчаливую войну. Миновав группу мексиканцев, я пустился бежать. Увидев Библию в витрине, я влетел в двери Захмайера и поднялся по лестнице. В дверях приемной стоял человек в рубашке с короткими рукавами, который обмахивался соломенной шляпой. Под мышкой у него висела массивная кобура, а за ним виднелся полицейский в синей рубашке с галстуком-бабочкой, белом шлеме и бриджах.

— Что за спешка? — надвинулся на меня высокий коп.

— Что тут происходит? — спросил я. Для полицейского немедленный ответ на заданный вопрос всегда является несомненным признаком вины.

Владелец соломенной шляпы водрузил ее на голову, извлек из воздуха зажженную сигару и затянулся ею.

— Мертвый тип в зубоврачебном кресле. А теперь ты ответишь на мой вопрос. Ради Бога, кто ты такой? — Рев сирены заглушил голоса, и у дверей взвизгнули шины.

— Я английский репортер, — ответил я. — И интересуюсь местной спецификой.

По лестнице с грохотом взбежали еще два копа, держа наготове служебное оружие. Сирена, хоть и выключенная, еще долго не могла успокоиться. Один из копов, возникших у меня за спиной, защелкнул мне на запястьях наручники.

— Отведите этого типа в участок, — тем же неторопливым голосом распорядился детектив с сигарой. — И покажите ему местную специфику. Может, он расскажет, каким образом ему удается узнавать об убийствах раньше полиции.

— Меня интересует только местная специфика, — возразил я. — А не связанные с ней неприятности.

Сирена продолжала издавать низкое стенание.

— Аккуратнее обращайтесь с этим англичанином, — предупредил детектив, — мы не хотим, чтобы в наши дела лез Скотланд-Ярд.

Полицейские расхохотались. Детектив, должно быть, имел звание не ниже капитанского.

Водитель препроводил меня вниз и, подвергнув обряду «руки-на-крышу», обыскал. Мне оставалось лишь смотреть на здание с вращающейся световой рекламой на крыше.

— Привет, Берни, — услышал я за спиной голос Харви.

— Здорово, Харв, — ответил детектив.

Голоса у них были спокойные и расслабленные. Наклейка на бампере полицейской машины гласила: «Ваша безопасность — это наше дело».

— Он один из наших ребят, Берни. Генерал выразил пожелание, чтобы сегодня вечером я его отправил в Нью-Йорк.

Коп кончил обыскивать меня и приказал:

— Садись в машину.

— Если генерал берет ответственность за него… — пожал плечами детектив, — но понимаешь, он мне может еще понадобиться.

— Ясно, ясно, ясно, — затараторил Харви. — Слушай, я не отходил от него последние три часа, Берн.

— О'кей, — согласился детектив. — Но за тобой остается должок.

— Да понимаю, Берни. Я поговорю с генералом на этот счет.

— Будь любезен.

Мне оставалось лишь радоваться, что близился срок выборов. Он крикнул двум копам, чтобы они оставили меня в покое.

— Вернемся, и ты закончишь свои бобы с перцем, — похлопал меня по плечу Харви. — Вот так люди и зарабатывают себе несварение желудка, когда в середине обеда вылетают из-за стола.

— Несварение желудка меня волнует меньше всего, — буркнул я.

Раздел 7

Нью-Йорк

Эй, зазывай, обнимай и ласкай,

Купец из Лондона весь в пурпуре и красном,

Шелковый воротник и золотой шлем,

Как весело он выступает, купец.

Колыбельная

Глава 20

В пять часов утра Манхэттен был сизым от холода. В жаркой духоте южного Техаса ничего не стоило представить, что лето уже наступило, но мне хватило тридцати секунд в Нью-Йорке, чтобы расстаться с этой иллюзией. Я миновал центр Манхэттена с водителем генерала Мидуинтера в «кадиллаке», сиденья которого покрывали леопардовые шкуры. В пять утра в центре Манхэттена жизнь замирала. В этот час город стал тих и неподвижен. К дверям городских больниц уже подвозили гробы, но пока они стояли пустыми. Закрылся последний кинотеатр на Сорок второй улице, и даже бильярдные сложили кии и задраили двери. Такси уже убрались с улиц, но уборщики в офисах еще не появлялись. Распрощались с последними посетителями модные рестораны, а кафе еще не подавали признаков жизни. Бездомные бродяги и пьяницы, обмотавшись газетами, растянулись на неприметных скамейках Баттери-парка. На рыночной площади они жались вокруг металлических бочек, в которых горели костры. Газетные отделы новостей отпустили на отдых свои машины с радиотелефонами, ибо в такой холодине даже грабители предпочитали отсиживаться по домам, к огорчению патрульных полицейских, которые с удовольствием отогрелись бы в участке. Семьдесят тысяч бродячих котов города, поохотившись на голубей в Риверсайд-парке и погоняв крыс на Норвежской набережной, тоже устроились поспать под длинными рядами запаркованных машин. Смолкло даже испано-говорящее радио. Единственными признаками жизни остались шипение сжатого пара, столбы которого со скоростью триста миль в час вылетали из вентиляционных решеток, и шуршание сырых газет — сколько видел глаз, они носились по длинным улицам, над которыми занимался кровавый рассвет.

Миновав Бродвей, машина остановилась на Уолл-Стрит у стеклянной скалы, уступы которой, отражая здания поменьше, создавали впечатление, словно те заключены в ней. Худой человек в рубашке внакидку, вооруженный пистолетом, открыл стеклянные двери и, впустив меня, снова запер их, после чего, скрипя ботинками, провел к лифту, на дверях которого висела табличка: «Экспресс. Остановка только на этажах 41–50». Человек с пистолетом задумчиво разминал челюстями жевательную резинку; говорил он полушепотом, что свойственно для тех, кого поднимают ночью.

— Просто удивительно, — сказал он, в третий раз нажимая кнопку лифта, — до чего дошла современная наука.

— Верно, — согласился я. — Это только вопрос времени — машины будут нажимать кнопки, вызывая людей.

Когда сдвигающиеся створки дверей скрыли его из виду, он все еще повторял мои слова. Лифт взлетел с такой скоростью, что у меня заложило уши; обозначения этажей мелькали, как номера в бинго. Звякнув, он остановился. Меня встретил человек в белых брюках и шерстяной рубашке, надпись на которой говорила о его принадлежности к спортивному клубу Мидуинтера.

— Пошли, приятель, — улыбнулся он и двинулся по коридору, с шуршанием рассекая воздух белым полотенцем.

В конце коридора находился спортивный зал. В самом центре его, методично вращая педали, на велотренажере сидел генерал Мидуинтер в широких белых шортах, белой майке и белых же шерстяных перчатках.

— Иди сюда, мальчик мой, — подозвал он меня. — Ты явился как раз вовремя. — Его лицо выражало явное удовлетворение эффективностью своей организации, которая доставила посылку точно в срок. — Я слышал, ты несколько перенапрягся в ходе моего курса Активной Тренировки. — Глянув на меня, он подмигнул. — А я хочу доехать на этой штуке от Нью-Йорка до Хьюстона.

— Пять и три четверти, — сказал инструктор спортзала.

Мидуинтер продолжал молча крутить педали и через несколько секунд обратился ко мне:

— Приведи себя в форму, юноша. В здоровом теле здоровый дух. Избавляйся от лишнего веса.

— Он меня устраивает, — возразил я.

— Потворство своим слабостям идет рука об руку с развратом и порнографией. Страна слабеет. Это оружие коммунизма. — Мидуинтер не отрывал взгляда от руля тренажера. Лоб у него стал мокрым от пота.

— Русские терпеть не могут порнографии, — напомнил я.

— У себя. — Мидуинтер несколько запыхался. — Для себя, — повторил он и ткнул в меня пальцем. Только сейчас я понял, что подмигивание Мидуинтера является нервным тиком. — В свое время они строили суда из дерева и выковывали людей из железа. А теперь у них суда из металла, а люди из древесины.

— Русские?

— Нет, не русские.

Человек в спортивной рубашке сообщил:

— Ровно шесть миль, генерал Мидуинтер.

Тот слез с седла велотренажера, старательно отмахав всю дистанцию до последнего дюйма. Не оборачиваясь, он протянул руку за полотенцем. Инструктор конечно же оказался на месте и, вручив полотенце, натянул резиновую перчатку на искусственную кисть Мидуинтера. Тот направился в душ, откуда, перекрывая звук льющейся воды, раздался громкий голос генерала: — Сегодня в ходу остались только два вида подхода к действительности. Или ты ждешь, чтобы правительство все для тебя сделало и все дало — в том случае, если ты болен или инвалид. Если ты предпочитаешь, чтобы все, от пеленок до котелков, производилось на государственных предприятиях, то в таком случае тебя выкинут на свалку, где ты превратишься в удобрение…

— Вот уж что меньше всего меня волнует, — заметил я, — если в загробной жизни превращусь в удобрение.

То ли Мидуинтер не слышал, то ли пропустил мимо ушей мои слова. Он продолжал:

— …или же ты веришь в право каждого человека бороться за то, что он считает истиной. — Шум льющейся воды сошел на нет, но Мидуинтер не собирался понижать голос. — Вот во что я верю. К счастью, наша страна пробуждается, и все больше людей заявляют, что верят в этот постулат. — Наступило молчание, и вскоре Мидуинтер появился перед нами, облаченный в белый купальный халат. Он стянул резиновую перчатку, которая с чмоканьем сползла с протеза, и бросил ее на пол. — Я заинтересован лишь в фактах, — заявил генерал.

— Неужто? В наши дни это могут сказать немногие. Мидуинтер заговорил тихим спокойным голосом, словно поймал меня на непростительной оговорке.

— Опрос Фонда Гэллапа выяснил, что восемьдесят один процент американцев не возражают против ядерной войны с коммунизмом. В Великобритании такой точки зрения придерживается только двадцать один процент. Американцы, в жилах которых течет горячая красная кровь, поддерживают лидеров-антикоммунистов; сейчас не то время, чтобы заниматься внутренними разборками. США должны удвоить свои затраты на вооружение. Мы выведем на орбиты мощные военные спутники и дадим понять русским, что не замедлим ввести их в действие — нам нельзя себе позволить потерять первенство, как случилось с атомной бомбой, — МЫ ДОЛЖНЫ НЕМЕДЛЯ УДВОИТЬ ВОЕННЫЕ РАСХОДЫ. — Он посмотрел на меня, и я увидел, как нервный тик дергает его веко. — Ты понял?

— Я вас понял. Именно поэтому Америка откололась от империи Георга Третьего — шестьдесят тысяч фунтов на военные расходы были для нее непосильной ношей. Но пусть даже ваша идея несет в себе рациональное зерно, вам не кажется, что СССР возьмет да и примет вызов и тоже удвоит свой военный бюджет?

Мидуинтер потрепал меня по руке.

— Может быть. Но в настоящее время мы тратим на эти цели десять процентов валового национального продукта. И, не перенапрягаясь, способны удвоить эту долю; но СССР уже сейчас тратит на оборону двадцать процентов национального дохода. Парень, если эти расходы удвоятся, они рухнут. Поверь мне — страна рухнет. Европе пора перестать прятаться под ядерным зонтиком Дяди Сэма. Пусть она наденет мундиры на своих пижонов; нечего жалеть их. Сомкнуть ряды — и в бой! Понял?

— С моей точки зрения, звучит устрашающе.

— Так и есть. — В глазах Мидуинтера появился нехороший блеск. — Устрашающе. С 1945-го по 1950 годы красные продвигались со скоростью шестьдесят квадратных миль в час. И чем больше мы отступали, тем ближе подступала угроза войны, потому что рано или поздно нам придется дать им отпор, и я считаю, чем скорее, тем лучше.

— Я отношусь к фактам столь же нежно, как и вы, но они не могут заменить интеллекта. Вы считаете, что лучшим способом устранения опасной ситуации является создание частной армии на доходы от консервов «бобы в масле», от охлажденных апельсиновых соков и рекламных компаний — и с ее помощью вы начнете собственную необъявленную войну против русских.

Он махнул здоровой рукой, и в холодном утреннем свете блеснуло огромное изумрудное кольцо.

— Совершенно верно, сынок. Хрущев как-то сказал, что будет поддерживать все внутренние войны против колониализма, потому что, по его словам, цитирую, суть их — народное восстание, кавычки закрываются. Вот это я и пытаюсь делать на территориях, занятых красными. Понял?

— Такого рода решения, — заметил я, — могут принимать только правительства.

— У меня своя точка зрения. Человек имеет право бороться за то, что он считает истиной. — У Мидуинтера опять дернулось веко.

— Может, и имеет. Но ведь не вы лично ввязываетесь в драку. А такие мелкие несчастные подонки, как Харви Ньюбегин.

— Успокойся, сынок. — Мидуинтер изучающе посмотрел на меня. — У тебя в голове все перепуталось.

Глядя на него, я мог только пожалеть, что ввязался в спор. Мне надоели войны, и меня уже мутило от ненависти. Я устал от этого бреда, и Мидуинтер пугал меня потому, что, казалось, он не испытывал никакой усталости. Его переполняли отвага и лихость, он обладал влиянием, а его решимость поражала. Политику он воспринимал как элементарное сочетание белого и черного — словно в телевизионных вестернах, а дипломатию считал средством демонстрации своей черно-белой непреклонности. Мидуинтер был выдающейся личностью, он летал как перышко на крыльях своей уверенности, он заполучил все мозги, которые можно приобрести за деньги, и ему не требовалось оглядываться из-за плеча, дабы убедиться, что когорты американцев маршируют за ним под грохот барабанов и пение флейт, вооружившись большой ядерной дубинкой. Но хороший агент должен быстро соображать и не торопиться высказываться, так что я сделал вид, что до меня медленно доходят его слова.

— Значит, — сделал я вывод, — вы собираетесь защищать Америку таким образом — нанимая в Риге второразрядную шпану? Поддерживая в СССР насилие и преступность? Вашими стараниями там только укрепляется полиция и усиливается правительственное давление.

— Я говорю о… — заорал Мидуинтер, но на этот раз ему не удалось меня заглушить.

— О'кей. В самой Америке вы еще активнее способствуете русским. По всей стране вы распространяете лживые обвинения и сеете ложные страхи. Вы поливаете грязью ваш конгресс. Вы поливаете грязью ваш Верховный суд. Вы поливаете грязью даже институт президентства. Вы не любите коммунизм потому, что не можете приказывать ему. А вот я предпочитаю видеть в Америке урны для голосования и знать в лицо того, кто отдает мне приказы, а не получать их по телефону. Я не могу взглянуть телефону в глаза и увидеть, что он врет.

Я отошел от них, и единственный свидетель из спортивного клуба Мидуинтера не сводил с меня глаз.

Мидуинтер оправился быстро. Здоровой рукой он вцепился мне в запястье.

— Ты останешься, — тихо прошипел он. — И ты выслушаешь меня. — Я отпрянул от него, но путь к дверям мне преградила массивная фигура в спортивной рубашке. — Объясни ему, Карони, — снова повысил голос Мидуинтер. — Объясни ему, что он с места не сдвинется, пока не выслушает меня. — Мы уставились друг на друга. — Ты устал. — Теперь это был совсем иной тон. — Ты на пределе сил. — Выражение его лица изменилось от фазы один (угроза) до фазы два (сочувствие). — Карони! — гаркнул он. — Дай этому парню зимнюю одежду, обувь, рубашку и все прочее. Отведи его в мой душ. И, Карони, помеси его. Он летел всю ночь. Помоги ему привести себя в порядок. Через час мы позавтракаем.

— О'кей, генерал, — бесстрастно ответил Карони.

— Я остаюсь в зале, Карони, и сделаю еще три мили на машине. Таким образом я доберусь до границы штата Теннеси. — Мидуинтер направился к тренажеру.

Я принял душ, Карони разложил меня на столе и стал выгонять к чертовой матери излишки веса, попутно объясняя, к чему может привести коронарная недостаточность. Костюм — дакроновый, в елочку — появился во мгновение ока, в коробке от «Братьев Брукс». И когда я оказался в частных апартаментах генерала Мидуинтера на крыше здания, я выглядел так, словно собирался продать ему страховой полис.

Стол, сервированный скандинавским серебром, оживляли желтые салфетки. Не в пример его загородному поместью, тут в избытке пребывал нержавеющий металл, современные абстрактные картины и стулья того типа, который конструируют архитекторы. Мидуинтер сидел под картиной Метью на каком-то странном проволочном троне, напоминая актера из плохого фильма о приключениях на космическом корабле. Прижав к глазницам пятикратный бинокль, он смотрел в окно.

— Знаешь, на что я смотрю? — спросил он.

Отсюда открывался потрясающий вид со статуей Свободы и Эллис-Айлендом; сквозь туманную пелену еле виднелась оконечность Стейтен-Айленда. Волны в заливе были серыми и холодными, и каждая была увенчана грязноватой шапкой пены. По Гудзону тянулось с полдюжины буксиров, а паром со Стейтен-Айленда только начал загружаться.

— На один из больших лайнеров, что на подходе?

— Я смотрю на хищников с размахом крыльев в три фута, на соколов, что едят пернатую мелюзгу. — Он опустил бинокль. — Они гнездятся в лепнине высоких зданий. Особенно любят шпили готических церквей. Я смотрю, как почти каждое утро они вылетают на охоту. Какая скорость. Какое изящество. Слушай… — внезапно чуть не заорал он. — До чего тебе подходит этот костюм! Карони дал?

— Да.

— Попрошу его раздобыть мне точно такой же.

— Послушайте, мистер Мидуинтер, — не выдержал я. — Для меня очень лестны комплименты богатого и очень занятого человека, пусть даже они и неискренние, потому что у него нет никаких оснований для столь грубой лести, если на то нет причин. Но порой они заставляют меня испытывать смущение, так что, если вам все равно, я бы предпочел прямо услышать, что вы от меня хотите.

— Ты достаточно прямолинейный молодой человек. — Мидуинтер уперся в меня взглядом. — Мне это нравится. Американцы любят вступления перед тем, как перейти к делу. Что-то вроде как-поживает-ваша-обаятельная-жена-и-милые-детки — и лишь потом выкладывают предложение. Вам, англичанам, это не свойственно, да?

— Я не хотел бы вводить вас в заблуждение, мистер Мидуинтер, но кое-кому из них свойствен и такой порок.

Положив бинокль на стол, генерал налил нам кофе и предложил отдать должное яичнице и тостам. Пока я не покончил с ними, интересовался лишь, как мне нравится завтрак. Справившись с последним куском, Мидуинтер пожевал губами и вытер их салфеткой, не отводя от меня взгляда.

— Твой приятель Харви Ньюбегин дезертировал.

— Дезертировал?

— Дезертировал.

— В соответствии с моим словарем дезертировать можно только из армии. Вы хотите сказать, что он оставил свою работу у вас?

— Я хочу сказать, что он оставил страну. — Мидуинтер внимательно наблюдал за мной. — Удивлен? Всю ночь я беседовал с его милой маленькой женой. Он пересек границу, — мексиканскую границу — едва только прошлой ночью расстался с тобой. Мы полагаем, что он мог податься к русским.

— Почему вы так считаете?

— Ты не согласен?

— Я этого не говорил.

— Ага! — заорал Мидуинтер. — Значит, ты согласен? Еще бы, сынок. Он уже подставлял тебя, и тебе крепко досталось. Не появись те русские копы, быть бы тебе трупом. Говоря по правде, я бы скорее предпочел видеть тебя мертвым, а своих ребят на свободе, но это не изменяет того факта, что Харви дал им задание расправиться с тобой. А потом, когда ты попал в плен к коммунистам, они вдруг сделали тебя свидетелем ареста. Почему, по-твоему, они так поступили?

— Я бы сказал, они взяли меня на ту операцию, чтобы по возвращении я оказался замаран.

— Верно. — Мидуинтер взмахнул рукой. — А зачем?

— Лежащее на тебе клеймо предателя защищает подлинного изменника.

— Тоже верно, — согласился Мидуинтер. — Заключив сделку с коммунистами, Ньюбегин хотел еще на какое-то время избежать разоблачения, подставив тебя. Ты это понял, а? Ты подозревал Ньюбегина, а?

— Так и есть, — сказал я.

— Наконец-то я проветрил тебе мозги, сынок. И теперь ты можешь отличать мустангов от кляч. — Он одарил меня дружелюбной улыбкой.

— Да, но я так и не понимаю, что вам от меня нужно.

— Я хочу, чтобы ты притащил мне обратно этого типа Харви Ньюбегина. — Мидуинтер ткнул пальцем на пустой стул у окна, давая понять, куда именно он хочет его посадить. — Меня не волнует, сколько это будет стоить. Оплачивай все, что сочтешь необходимым. Все мои люди в твоем распоряжении, а я обеспечу тебе сотрудничество со всей полицией Соединенных Штатов…

— Но он же не в Штатах, — терпеливо напомнил я.

— Вот ты это и выяснишь! Я знаю лишь, что ты единственный живой человек, который знает Харви Ньюбегина как близкого друга. Тех, кто может найти его, более чем хватает, но тот, кто обнаружит его, должен постараться что-то втолковать этому типу. И кроме того, — с ударением добавил Мидуинтер, — у меня есть основания предполагать, что ты ему не очень симпатизируешь.

— Если даже глупая рыбка и заглотнула наживку, не торопись ее выдергивать, — заметил я. — Образ Иуды никогда меня особенно не привлекал.

— Не стоит обижаться, сынок. Может, в самом деле, пусть даже тебя чуть не прикончили, ты сохранил и рассудительность и профессионализм. Если так, я восхищаюсь тобой, да, восхищаюсь. И дело тут не в личных счетах; главное — это организация. Она значит для меня больше, чем все остальное в мире. И если Харви Ньюбегин передаст известную ему информацию русским, я себе этого никогда не прощу.

— Но вы должны быть готовы к тому, что ЦРУ оставит от вас мокрое место из-за нарушения правил секретности.

Занервничав, Мидуинтер кивнул.

— Да-да. В том случае, если я окончательно провалюсь. — Он резко, как каратист, ударил по столу ребром искусственной кисти. — Тут есть и другой фактор. Имеется девушка, которую зовут… — Он сделал вид, что роется в памяти.

— Сигне Лайне, — подсказал я.

— Верно, — кивнул он. — На нее можно положиться?

— Кое в чем — вполне.

— Она эмоционально связана с Харви Ньюбегином, — произнес Мидуинтер. — Эта девушка Лайне — член нашей организации. В обычной ситуации я поручил бы ей связаться с Харви, но при данных обстоятельствах… — он снова пристукнул ребром ладони, — ты единственный, кто может это сделать. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он попал в руки к русским.

— Он уже вот-вот будет у них в руках.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, — возразил Мидуинтер. — Я имею в виду, что необходимо предсказывать и анализировать все наши поступки и решения. Ты понимаешь, что я имею в виду. Они не должны заполучить его в роли советчика.

— То есть вы хотите, чтобы Харви Ньюбегин отправился в мир иной?

— Плохой мальчик! — обиделся Мидуинтер. — Много лет я относился с любовью к Харви Ньюбегину и его жене. Харви — тщеславный неврастеник. Этим утром я успел переговорить с его психоаналитиком. Он согласился со мной, что Харви жил в мире своих фантазий — сексуальных, романтических, политических и социальных. Кроме того, он испытывал сомнения по поводу того, что делает. Поговори с ним. Скажи ему… — Выцветшая обвисшая кожа на лице старика пошла складками, словно была готова распасться. — Скажи ему, что он прощен. Что об этом никогда не будет разговоров и что год или около того он может спокойно греться на солнышке. Скажи ему, что я даже поговорю с Мерси. Я смогу убедить ее, чтобы она не гневалась на него.

— Может, вам стоило давным-давно сказать ей это.

— Стоило, — согласился генерал. Выкинув руку жестом фехтовальщика, он подтянул к себе кусок тоста и вцепился в него зубами. — Просто она хотела, чтобы у ее мужа все шло как нельзя лучше.

— Как и леди Макбет, — напомнил я.

На серой воде гавани патрульный катер встал на якорь, а полицейский в куртке на молнии подтягивал к борту плавающий сверток. Мидуинтер продолжал жевать.

— Стоило, — повторил он.

Я кончил есть и положил на стол расшитую салфетку.

Коп втащил сверток в катер, и тот снялся с места.

— Кое-что из съестного ты еще прихватишь домой, — сказал Мидуинтер.

— Может быть, — не стал спорить я.

На лице его появилась задумчивая складка, словно он прикидывал, сообщать ли, какая кара постигнет меня в случае неудачи. Так мы сидели и смотрели друг на друга, а затем Мидуинтер сквозь стиснутые зубы повторил свое предложение.

— О'кей. — Теперь я смотрел на него в упор. — Вы были честны со мной, и я тоже буду честен с вами. Первым делом вам надо уяснить, что вашей организации в Северной Европе практически не существует…

— Должен тебе сказать… — перебил меня Мидуинтер.

— Нет уж, теперь вы будете слушать меня! Ньюбегин долгое время скармливал вам информацию о несуществующих агентах, что помогало ему мошенничать с вашими деньгами. Он вручал сумму одному из ваших агентов, который передавал их другому реальному агенту, а тот в свою очередь — третьему; а вот в его роли выступал переодетый Харви Ньюбегин. После чего он забирал деньги себе и клал их в банк. Такая операция, наверно, прокручивалась с каждой сетью, на которую он имел выход. Все остальное, что касается сети агентов, — всего лишь бумажная мишура.

— Месяц назад я бы в это не поверил. — Мидуинтер опустил глаза.

— Теперь вам бы лучше поверить, потому что от этого многое зависит. Мне известна часть таких липовых сетей и куда он переправлял деньги, но чтобы безошибочно выйти на Ньюбегина, я должен знать их все, и времени терять мы не можем.

— К чему ты клонишь?

— Я должен получить из «Мозга» все подробности и фотографии тех ваших агентов, которые выходили на Харви Ньюбегина.

— То есть в Финляндии и Великобритании? В двух ключевых районах? Они все задействованы в операции, которая станет для нас началом.

— Очень хорошо, — кивнул я. — Обеспечьте мне доступ к информации и дайте телефонные коды, по которым я смогу получить ее.

— Это довольно сложно, — стал тянуть время Мидуинтер. — И более того — из-за тебя может пострадать вся операция.

— Она уже пострадала, — наступал я. — Если Харви Ньюбегин все выболтал, вам не удастся использовать ни одного из этих агентов.

— Может, оно и так, — согласился Мидуинтер, — но нормальная процедура заключается в том, чтобы перевести их в состояние abgeschaltet, пока русские не проявят Ньюбегина или пока мы не найдем его.

(Жаргонное выражение abgeschaltet обозначает буквально «выключить», «вывести из обращения». «Проявить» — сообщить о захвате кого-то или его бегстве. Часто это происходит много времени спустя после самого события.)

— Это уж мое дело, — настаивал я. — Когда вы в первый раз сказали, что я единственный человек, который может выйти на Ньюбегина, я вам не поверил. Но вы правы. Я в самом деле единственный.

— Ты можешь положить конец всему моему замыслу. — Мидуинтер не мигая смотрел на меня. — Слишком большой риск.

— Ладно, — снизошел я. — Выдам вам кое-что в виде премии.

— Что именно? — поинтересовался Мидуинтер.

— Большая часть денег, которые Харви Ньюбегин украл у вас, переведена в отделение Национального банка в округе Бексар, на Норс-Сент-Мари 235 в Сан-Антонио на счет Мерси Ньюбегин.

— Ясно, — кивнул он. — Больше можешь не наезжать на меня. Ты же знал, что мне придется согласиться. — Я дал ему достаточно времени привыкнуть к мысли, что Мерси, хранительница его левой руки, оказалась предательницей; известие это он воспринимал медленно и трудно. Прижав бинокль к глазам, он стоял у окна, уставившись в океан. Наконец он заговорил, не оборачиваясь: — Приходи в полдень и спроси старшего техника «Мидуинтер майнинг». Он будет ждать тебя на том этаже, где научный отдел. И покажет тебе все, что ты хочешь узнать.

— Спасибо за костюм. Вычтите его стоимость из моей зарплаты.

— Так и сделаю, — заверил меня Мидуинтер. Он осторожно барабанил по краю стола протезом руки, словно опасаясь резкой отдачи.

Выходя, я услышал, как зажужжал интерком. Голос Карони сказал:

— Вон там сокол, генерал, на колокольне.

Холл здания Мидуинтера заполняли аккуратные, подтянутые, коротко подстриженные молодые люди с лицами, припудренными тальком. На карточках, которые обычно выдаются участникам конференций и съездов, у каждого было имя и звание. Они стремительно заполнили холл, словно их вытряхнули из консервной банки. Охранник в форме осведомился:

— Вы тоже на конгресс охлажденных соков?

Но человек в скрипучей обуви остановил его:

— Все о'кей, Чарли. У него была встреча с генералом.

Утренний морозец крепчал, и небо темнело.

Когда я двинулся по улице, меня окликнул шофер Мидуинтера, «кадиллак» которого медленно ехал рядом. Он снял с приборной доски трубку телефона.

— Это генерал, — объяснил водитель. — Он говорит, чтобы я поступил в ваше распоряжение.

— Поблагодарите его, — сказал я. — И можете проваливать. Кое-какие мои друзья начинают нервничать при виде большого черного «кадиллака».

— Мои тоже, — не скрывая удовольствия, ответил шофер и влился в поток машин, которые направлялись к Бруклинскому туннелю.

Я взял такси, на котором добрался до квартиры Сигне на Восьмой авеню. Несколько раз нажав звонок, стал потом колотить в двери, но ответа так и не дождался. Я спустился в кафе «Кукери», нашарил в кармане несколько монет и позвонил по контактному телефону. Организация в самом деле работала безукоризненно, потому что меня сразу же переключили на личный телефон Мидуинтера.

— Не выпускай его из виду, Карони, — услышал я его голос. — Мидуинтер слушает.

— Это Демпси. Мне нужен человек, который мог бы проверить один городской адрес.

— Коп?

— Это было бы прекрасно.

— Через десять минут я подошлю тебе одного, — пророкотал генерал. — Дай адрес.

За окном кафе проехало такси.

— Впрочем, не стоит беспокоиться, личность, которая мне нужна, только что прибыла.

— Ньюбегин?

— Так быстро дела не делаются, — охладил я его. — Буду на связи.

Мидуинтер было поинтересовался, где я, но я тут же повесил трубку. И, подождав, пока такси Сигне отойдет, перебежал через улицу.

Увидев меня, Сигне кинулась мне на шею; она смеялась, плакала и сморкалась. Я подхватил ее сумку из авиакомпании «Бранифф», две коробки с зимней обувью и потащил их в квартиру. Она сразу же подошла к зеркалу.

— Слава Богу, что с тобой все в порядке, — произнесла она, глядя на свое отражение. Сигне вытащила большой мужской носовой платок и аккуратно промокнула веки, чтобы не размазать грим. — Харви хотел, чтобы ты остался в том кабинете. Он надеялся, что тебя арестуют. Я спорила с ним. — Она повернулась ко мне, отойдя от зеркала. — Я спасла тебя.

— Спасибо.

— Не стоит говорить об этом. Я всего лишь спасла тебя, вот и все.

— Так что ты от меня хочешь: чтобы я купил тебе пару туфель?

— Он оставил жену. Он хочет, чтобы я уехала с ним, но я не согласилась.

— Куда уехала?

— Не знаю. Не думаю, что он сам знает. Он действует мне на нервы. Я не могу вот так внезапно сорваться с места. У меня тут книги, мебель и еще больше вещей в Хельсинки. Как же я вдруг возьму и уеду. — Она помогла мне стащить пальто и холодными пальцами провела по лицу, словно бы желая увериться, что я на самом деле тут.

— Так как вы в конце концов договорились?

— Харви сказал, что расставаться с женой надо было или сейчас или никогда. Он хотел бежать вместе со мной. Но я не люблю его. Во всяком случае так, как ему надо. Не люблю настолько, чтобы уезжать с ним и жить вместе. Понимаешь, любить кого-то — это одно, а вот уезжать с ним… — Она помолчала, собираясь заплакать, но передумала. — Я так запуталась. Ну, почему мужчины воспринимают все так серьезно? Они все губят, всерьез относясь к любой ерунде, что я могу сболтнуть.

— Когда ты обратно в Хельсинки?

— Через три дня.

— Харви это знает?

— Да.

— Он будет писать или звонить тебе. Делай все, как он скажет.

— Я отлично сама управляюсь с Харви, — возразила Сигне. — И учить меня не надо.

— Я ничего тебе не внушаю.

— Я могу с ним иметь дело. Он обожает истории. — Она тихонько всхлипнула. — Поэтому я и люблю его — за то, что он слушает мои рассказы.

— Ты его не любишь, — напомнил я ей, но она уже не могла остановиться, чувствуя себя в лучах рампы.

— Только определенным образом. Но люблю, когда он рядом.

— Ясно, — сказал я. — Но тебе нравится, когда вокруг крутятся самые разные люди.

Она обвила меня руками за талию и прижалась ко мне.

— У Харви вовсе нет амбиций, — объяснила Сигне, — а в этом городе такое поведение равносильно преступлению. Ты должен быть агрессивным, напористым и уметь делать деньги. А Харви мягкий и добрый. — Я поцеловал ее мокрую щеку. Она еще всхлипывала, но уже развеселилась.

За окном трепыхался на ветру желтый плакат. Изображенный на нем человек устроил дебош в ресторане. «Знаете ли вы его? — вопрошал плакат. — Возмутитель спокойствия. Но нервные люди — это часто люди в беде. Вы знаете, как помочь им? Можете ли помочь им? Лучшая психиатрическая помощь — почтовый ящик 3000, НИ-1».

Когда Сигне снова заговорила, голос у нее был тихим и сдержанным, как у взрослого человека.

— Харви прекрасно разбирается в компьютерной технике, не так ли? — Она помолчала. — И если он попытается попасть в Россию, неужели они его расстреляют?

— Понятия не имею.

— Насколько важна эта техника? Она в самом деле, как говорят, имеет жизненно важное значение?

— Компьютеры — это как игра «Скреббл», — объяснил я ей. — Если ты не знаешь, как ими пользоваться, они — всего лишь куча металлолома.

Раздел 8

Лондон

Бегом, бегом по саду,

Как пухлый медвежонок;

Раз и два, раз и два,

Сейчас тебя защекочу!

Колыбельная

Глава 21

Март. Лондон напоминал аквариум, из которого спустили воду. Бесконечные дожди и заморозки обрушились на слои краски, торопливо наложенные прошедшим летом. Белые кости скелета города торчали сквозь их непрочную плоть, и казалось, что длинные вереницы грязных припаркованных машин навсегда брошены их хозяевами. Все обитатели конторы на Шарлотт-стрит растирали руки, стараясь согреть их; с лиц не сходило стоически мученическое выражение, которое у других народов присуще лишь осажденным.

— Заходите, — пригласил Доулиш.

Он сидел у небольшого камина, ковыряя угли старым французским штыком с загнутым концом. Дневной свет проникал в кабинет Доулиша сквозь два окна, освещая его колченогую коллекцию антиквариата, которую он неустанно пополнял — и лишь потом начинал обдумывать смысл приобретения. В кабинете стоял неистребимый запах нафталина и старой пыли. Стояк для зонтиков представлял собой обработанную ногу слона, за стеклом книжного шкафа теснились собрания сочинений Диккенса, Бальзака и маленькие яркие книжки, которые объясняли, как распознать вазу династии Мин, если вы увидите ее на тележке старьевщика. К несчастью для Доулиша, большинство старьевщиков тоже читали эти книжки. На стене висели стенды с бабочками и мотыльками (стекло на одном из них треснуло) и дюжина небольших обрамленных фотографий крикетных команд. Посетителям кабинета предлагалась игра — найти Доулиша в составе каждой команды, но Джин рассказала мне, что он купил все фотографии оптом в какой-то лавочке.

Я положил ему на стол шесть страниц своей памятной записки. В отделе доставки дежурные водители гоняли чаи и крутили пластинки с духовой музыкой; они вечно слушали лишь духовые оркестры.

— Хотите купить старую модель «рели»? — спросил Доулиш. Он никак не мог справиться с большим куском угля.

— Вы ее продаете? — Он был очень привязан к своей древней машине.

— Мне бы не хотелось… — Ровное течение его речи прерывалось паузами, в течение которых он пытался расправиться с непослушной глыбой антрацита. — Но с ней просто невозможно справиться. Стоит только выехать из мастерской, как снова что-то начинает стучать. Я становлюсь ненавистником техники.

— Да, — развел я руками, — это уже неизлечимо.

Доулиш прекратил попытки расколоть уголь.

— Все поправимо, — не согласился он. — Все. Когда вещь начинает доставлять хлопоты, превышающие ее ценность, все сантименты — побоку. — Он ткнул в мою сторону раскаленным концом кочерги.

— Это верно, — не стал спорить я, рассматривая стенд с бабочками. — Потрясающие краски.

Хмыкнув, Доулиш ткнул уголь, но у него снова ничего не получилось. Он подбросил в камин еще пару кусков.

— Что социалисты собираются делать с публичными школами? — спросил он.

Я был одним из немногих выпускников обыкновенной средней школы, с которым Доулишу приходилось иметь дело. И он считал меня авторитетным специалистом по всем аспектам политики левого крыла.

Наконец он разровнял уголь тупым концом штыка и, раскрошив, оставил его в покое. В камине заплясали язычки пламени, подхваченные сквозняком из трубы, но уголь так и не схватился огнем.

— Они отправят в них своих детей.

— В самом деле? — рассеянно переспросил он, похлопал ладонями, избавляясь от угольной пыли, и вытер их полотенцем. — В таком случае может возникнуть мощная группа лоббирования из кающихся представителей рабочего класса.

— Ох, да не знаю я. «Брось пиво, если оно горькое, и пей вино, если оно сладкое» — что еще нужно рабочему классу?

— Итон, — назидательно произнес Доулиш, — это не столько публичная школа, сколько сеансы групповой терапии для лечения врожденных отклонений.

Сам Доулиш кончал Харроу.

— Терапии? — переспросил я, но он уже опять приковался взглядом к камину. Ветер переменил направление, и в комнате внезапно потянуло дымком. — Черт возьми! — воскликнул Доулиш, но не сдвинулся с места, и скоро огонь в камине опять потянулся в трубу.

Он снял очки и тщательно протер их большим носовым платком. Удовлетворившись результатом, водрузил их на нос и затолкал платок в рукав. Это было знаком, что мы можем приступить к делу. Доулиш углубился в мои записи. В конце каждой страницы он фыркал. Закончив чтение, неторопливо подровнял страницы и уставился на них, как бы пытаясь собрать всю известную ему информацию в некое органическое единство.

— В преступной деятельности вашего приятеля Харви Ньюбегина есть один положительный аспект: поскольку он придумывал несуществующих агентов, прикарманивая их деньги, нам может доставить беспокойство лишь небольшое количество этой публики, любителей порядка и свободы. — Он изъял из моего отчета один листок и расположил его в центре стола. Я предположил, что сейчас он что-то процитирует из него, но Доулиш положил на лист свою трубку, из чашечки которой высыпалось несколько крошек пепла. — Со Швецией все относительно в порядке. — Он стряхнул пепел в корзину и сдул с листа остатки его. — Похоже, что тебе довольно легко удалось проникнуть в организацию Мидуинтера, — заключил он.

— Что я и ставил себе целью, — объяснил я. — Я намекнул им, что пользуюсь поддержкой ЦРУ и государственного департамента. Несмотря на весь внешний антураж, все же это любительская организация и иметь с ней дело довольно легко.

— Ты слишком честолюбив, мой мальчик. — Доулиш покачал головой. — И спешишь выложить наши тайны всему миру. Мы прослушиваем всех подручных Мидуинтера — и чего ради вызывать у них беспокойство? Стоит ли помогать им совершенствовать их систему безопасности? Лучше иметь дело с дьяволом, которого ты знаешь, чем с незнакомцем.

— Я бы предпочел дискредитировать их. У меня возникло острое желание дискредитировать все эти частные компании, что занимаются такой деятельностью.

— Дискредитация — это всего лишь умственная категория. Ты мыслишь как тот тип, Каарна, — ухмыльнулся Доулиш. — Кстати, много ли ему удалось выяснить?

— Он наткнулся на сеть, выслушал их историю, что они работают на англичан, и поверил ей. Ему в руки попало несколько тех самых яиц, но он не имел представления ни откуда они взялись, ни куда будут переправлены. Будучи журналистом, он стал строить догадки. Чем и занимался, когда они его убили.

— Ньюбегин в самом деле собирался сбежать к русским? — Шеф что-то писал в блокноте.

— Кто знает, какие у него замыслы? Он с давних пор обчищал агентов Мидуинтера. Должно быть, составил себе неплохое состояние. А поскольку сбывал информацию и русским, у него, скорее всего, приличный счет и в московском банке…

— Ловкач Ньюбегин, — одобрительно заметил Доулиш. — Меня устраивает, что он украл у тебя яйца с вирусами, а не получил их непосредственно из твоих рук. Просто здорово. И отсутствует подозреваемый — человек, который должен был осуществить передачу.

— Он в самом деле ловко избегал подозрений, — согласился я. — Тот же номер он отколол и с Ральфом Пайком: после того, как он преодолел такие трудности, дабы посадить Пайка на самолет, кому придет в голову заподозрить, что он сообщил русским о его прибытии?

— И в довершение всего, — Доулиш поднял вверх палец, — он попросил Стока не арестовывать Ральфа Пайка до твоего появления, чтобы подозрение в предательстве пало именно на тебя. — Доулиш пососал холодную трубку. — Веселенький номер. Из-за них нам приходится стоять на ушах.

— Нам? — переспросил я. — Что-то я вас там не заметил.

— Образно говоря. Я выражаюсь образно. — Он наконец набил трубку и раскурил ее. — Но почему — если Сток поддерживает с Харви Ньюбегином столь дружеские отношения — Сток спас тебя от мучительной гибели в руках своих громил?

— Сток боялся бумажной волокиты, которую повлечет за собой моя смерть. Вопросов из Москвы. Он боялся, что его подчиненные подвергнутся репрессиям. Не стоит заблуждаться на его счет, Сток очень непростая личность. Те, кому доводилось иметь с ним дело, называют его бефстроганов — он умеет так умасливать клиента, что тот и не замечает, как его режут на кусочки. Но он в той же мере, как и мы, не хочет неприятностей в своей епархии.

Кивнув, Доулиш набросал несколько слов.

— Итак, что ты намерен предпринять, дабы найти Ньюбегина?

— Я его перекрою с четырех сторон. Во-первых, он приложит все силы, чтобы доставить в Россию этот вирус, который послужит для него входным билетом. Мы знаем, что яйца поступили из микробиологической лаборатории в Портоне, и у нас есть фотография агента Мидуинтера, пришедшая из компьютера в Сан-Антонио. Служба безопасности в лаборатории не спускает с него глаз, но в их силах лишь проинформировать нас, если он еще раз попытается что-то стянуть. Второе: Ньюбегин постарается заполучить в свои руки хоть часть отложенных денег, так что мне придется поинтересоваться в английских банках наличием номерных счетов, переведенных из Сан-Антонио. Третье: Харви Ньюбегин по уши влюблен в эту финскую девушку Сигне Лайне, так что кто-то должен присматривать за ней…

— Я бы не возлагал больших надежд на эту линию расследования, — вставил он. — Мужчина не стал бы скрываться от жены и двух детей лишь ради молодой особы, с которой у него уже был роман.

— В-четвертых, — продолжил я, — необходимо поставить людей проверять списки пассажиров, направляющихся в Ленинград, Москву и Хельсинки.

— Он все равно проскользнет, — заметил шеф. — Не стоит забывать, что он актер. Невозможно применять привычные нормы поведения к человеку, для которого пределом наслаждения является звук оваций.

— Может быть, — не стал я спорить. — Но я думаю, что мы должны рассматривать всю ситуацию в перспективе. Если он в самом деле решил удрать к русским, пока у него нет на руках вируса, ничего особо тревожного не случится.

— Почему ты так считаешь?

— Я усвоил это, когда получил приказ передать джентльменам из Форин Офис их авиационные билеты и отогнать от них ребят из особого отдела.

— Ага, — кивнул Доулиш, — но случись им давать показания на открытом процессе, это могло бы доставить неприятности правительству. Ты же знаешь, что существует такая вещь, как выборы.

Я понимал, что он просто провоцирует меня, потому что мы уже обсуждали этот аргумент не меньше двух раз. И дело заключалось не в том, что Доулиш пытался опровергать меня; ему нравилось наблюдать, как я кипячусь.

Он снова обратился к своим беглым заметкам.

— Тот тип в зубоврачебном кресле: почему ты решил, что он мертв?

— Так сказал полицейский.

— Значит, так сказал полицейский, — медленно повторил Доулиш. — И ты, конечно, поверил ему. Но почему ты вообще принял его за полицейского? Ведь он был без формы.

— Вокруг него толпились полицейские, и он явно с ними сотрудничал, — терпеливо объяснил я.

— Я тоже сотрудничаю тут с идиотами, — столь же терпеливо парировал он, — но ведь это не значит, что я сам идиот.

— Вы предпочитаете другую версию?

— Изыми ее вообще из отчета. Если министр решит, что мои люди не могут сразу же определить состояние трупа, сталкиваясь с ним… — Он неодобрительно хмыкнул. Из кресла Доулиша все выглядело предельно просто, и не имело смысла объяснять, что концы далеко не всегда сходятся с концами, когда речь идет всего лишь о том, чтобы аккуратно подредактировать рапорт. — Я получил официальный запрос по телексу, — сказал Доулиш. — Необходимо найти Ньюбегина, задержать его и сообщить американцам. Никоим образом, подчеркивается в телексе, Ньюбегин не должен попасть в руки русских. Никоим образом. Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Очень хорошо, — кивнул он. — Таков официальный запрос. Это не ваши люди из «Порядка и свободы», или как они там себя кличут. Это государственный департамент Соединенных Штатов обращается в кабинет министров. А тот уже отдает вам приказ. Официально. — Доулиш снял очки, защемил пальцами переносицу и плотно смежил веки. Подняв их, он с легким удивлением убедился, что ни я, ни обстановка кабинета никуда не исчезли. Несколько секунд мы тупо смотрели друг на друга. Теперь речь его обрела неторопливый и задумчивый характер. — Лично я надеюсь, — начал шеф, — что Харви Ньюбегин проявится где-то вне пределов моей территории, и станет держаться как можно дальше от нее, и будет задержан не ближе, чем в Хельсинки. А тогда уж я постараюсь, чтобы его приятелей — доктора Пайка и иже с ними — сунул в мешок кто-нибудь из службы безопасности в Портоне. Тихо, изящно и без лишнего шума. Но если все пойдет по другому сценарию, если Ньюбегин будет арестован нами и история о братьях Пайк, укравших вирусы из портонской лаборатории, дойдет до американских следователей, мир взорвется сенсацией на первых полосах газет. А мы не можем рассылать американской прессе уведомление «D>» с перечнем закрытых тем, мальчик мой.

— Я прекрасно понимаю вашу точку зрения, сэр.

— Вот почему я бы хотел, чтобы ты не занимался этим делом, — заявил Доулиш. — На одном из его этапов тебе придется столкнуться с достаточно сложными проблемами, к которым ты имеешь самое непосредственное личное отношение.

— Именно в силу этих причин я и должен заниматься им.

— Власти в своей неизреченной мудрости поручили мне руководить данным департаментом, — добродушно заметил он. — Так что не надо считать меня Дон Кихотом, который дает указания Санчо Пансе.

— В таком случае, — меня бесил его тон, — может, вы перестанете считать меня Сэмом Уэллером из вашего Пиквикского клуба.

Доулиш с умным видом кивнул.

— Ты уверен, что в случае необходимости справишься со всем? — спросил он. — Не исключено, что придется пустить в ход и грубую силу, и нахальство. То есть… ну, ты понимаешь, по отношению к Ньюбегину. Это нелегкий клиент.

— Посмотрим. Он получит полное удовлетворение.

— Первым делом удовлетворение должен получить я.

— Да.

Шеф взял блестящий коричневый шар, который организация Мидуинтера вручала каждому из своих неофитов.

— Земля Свободы, — объяснил я.

— Ясно. — Он потряс шар, понюхал его и даже прислушался к нему.

— Американская земля, — уточнил я.

Доулиш положил шар обратно на стол.

— Необходимости в ней мы не испытываем. Нам хватает и своей грязи.

Глава 22

Следующие три дня я провел в роли кота, выслеживающего мышиные тропки и норки. Харви Ньюбегин давным-давно участвовал в этих играх. Он не обращал внимания на инструкции «Мозга» и исправно держался в стороне от всех, кого мы держали под наблюдением. С другой стороны, наши люди в Ленинграде не замечали ни малейших признаков его пребывания в городе. Вечером третьего дня, покинув контору, я зашел к Шмидту прикупить продуктов. Вернувшись в машину и включив телефон, я услышал, как оператор повторяет срочный вызов:

«Гобой-десять, гобой-десять, контроль вызывает гобой-десять. У меня срочное сообщение для вас, отзовитесь, гобой-десять!»

Сначала я было подумал, что меня вылавливает Доулиш, дабы посадить на ночное дежурство. Тех, кто живет в центре, то и дело спешно выдергивают с места, потому что обитатели таких районов, как Гилдфорд, просто говорят, что доберутся до Шарлотт-стрит не раньше, чем через час, а к тому времени вся суматоха сходит на нет. Во всяком случае, я отозвался, и мне сказали, что некий клиент по фамилии Тернстоун хочет установить со мной контакт. И не буду ли я так любезен позвонить по следующему номеру. «Тернстоун» — было кодовое наименование для всей операции с Ньюбегином, и поскольку я находился всего в нескольких шагах от офиса, то вернулся в дежурку на Шарлотт-стрит.

Здание, в котором шел обмен загадочными телефонными звонками и шифровками и где всегда толкалось множество людей с Саут-Одли-стрит, представляло собой большое новое строение, расположенное дверь в дверь с тем, где я работал. Поднявшись к своему кабинету и миновав его, я проследовал в новое здание, ибо если бы вы попытались прошмыгнуть мимо швейцара внизу, на это ушло бы не меньше получаса, будь вы даже родственником премьер-министра.

В контрольной рубке, когда я вошел в нее, сидела Бесси. Служба связи обеспечила круглосуточное дежурство по операции «Тернстоун». Бесси была знакома со всеми ее подробностями.

— Звонил констебль из специальной службы, который наблюдает за медицинским офисом рядом с Кингс-Кросс, — сообщила она.

— За человеком по фамилии Пайк, — уточнил я.

— Совершенно верно, — согласилась Бесси. — По фамилии Пайк. Этим вечером визит туда нанес тот самый Ньюбегин — я записала время, когда пришло известие — и он ушел десять минут назад.

— Понял. Продолжайте.

— У констебля есть такое устройство вроде небольшой авторучки, и если нажать на ней кнопку, тут раздается жужжащие… сейчас я вам покажу. — Она с силой ткнула в кнопку, чтобы мне все стало ясно. — Значит, раздается жужжание. То естьконстебль знает, что вы готовы принять от него послание. Конечно, мне не известно, находитесь ли вы в данный момент в пределах досягаемости, так что я начинаю искать вас по всем линиям. — На приборной панели зажглась белая лампочка. — Это он дает о себе знать. — Не оставалось ничего иного, как сидеть и болтать с Бесси, дожидаясь, пока констебль специальной службы доберется до ближайшего таксофона и позвонит нам. — В будущем году их собираются оснастить спутниковой связью, и мы сможем сразу же по карте устанавливать, откуда поступает сигнал.

— Сплошной Дик Трейси.

— Нет, — возразила Бесси. — В Америке куда более передовая техника.

— Это я слышал. — Мы помолчали. — Как поживает Осси? — Остин, муж Бесси Баттеруорт, время от времени выполнял для нас некоторые задания, работая по свободному найму.

— Не очень хорошо, — нахмурилась Бесси. — Вы же знаете, он не становится моложе. Я так и сказала ему — Остин, с каждым днем ты не молодеешь. Теперь, когда дети выросли и отделились от нас, мы можем существовать и на мои деньги, но ему нравится браться за разную работу. Я предполагаю, это свойственно всем нам. Ты выкладываешься до конца на своей работе, стараешься испытывать гордость за нее и ловишь себя на том, что не можешь расстаться с ней. Он работает с пятнадцати лет. Работать для него так же естественно, как дышать.

— Как собираетесь провести отпуск?

— На курорте в Торки, в «Империал-отеле». Мы всегда ездим туда. Как Остин говорит, они знают нас, а мы их. Мы бываем там каждый год. Порой мне хочется перемен, но они в самом деле знают нас, а мы — их, так что Остину это нравится. — Включился зуммер. — Должно быть, он, — пояснила Бесси. — Этот номер предназначен только для него. Да. Я подключу вас. Обменяйтесь приветствиями. Помните, что вы говорите по открытой линии.

— Рита Хейворт, — сказал я.

Голос на другом конце откликнулся:

— Богиня любви, — после чего продолжил: — Подозреваемый отвечает описанию Харви Ньюбегина. В настоящий момент он движется в южную сторону.

— И вы позволили ему уехать, — совершенно спокойно произнес я.

— Не беспокойтесь, сэр, — утешил меня констебль. — Мы же используем не только велосипед и записную книжку. За ним следуют две машины, а у меня был напарник.

— В данных обстоятельствах я бы вел себя очень осмотрительно.

— Да, сэр, — согласился констебль. — Машина, за которой мы следим, довольно подозрительна. Этакий маленький пузырь. Я думаю, «хейнкель».

— В каком смысле подозрительная?

— Ну, во-первых, она ярко-красная, как почтовый ящик. Во-вторых, у нее спереди наклейка «Когда-то он был роллс-ройсом», а на грязном заднем стекле кто-то написал: «Научись парковаться, болван!»

Когда я объяснил Бесси, что за «хейнкелем» следует машина, она тут же связалась с дежурной частью полиции города, и мы выяснили, что, как сообщил полицейский патруль, Харви, проехав через центр Лондона, миновал мост Ватерлоо и двинулся дальше по Ватерлоо-роуд через площадь Слона и Замка. Бесси записала адрес дома, рядом с которым он оставил машину. Протягивая записку, она не могла скрыть удивления:

— Это же ваш…

— Это мой адрес, — кивнул я. — Да, именно там я и должен был быть, если бы не ваш звонок.

Когда я подъехал к своему дому, Харви все еще продолжал жать кнопку звонка, а констебль в штатском, разговаривая с ним, сетовал, что я поздно прихожу домой. При моем появлении констебль стал объяснять, что ему понадобились кое-какие бумаги по дому, но я огорчил его, сообщив, что они будут готовы только утром.

— Повезло, — заметил Харви. — Пришел человек за документами, и лишь с его помощью я понял, что ты скоро появишься. — Хмыкнув, я усомнился, что он поверил в эту версию. Пока Харви шарил по моим книжным полкам, я приготовил для него кофе.

— «Падение Крита», — процитировал он, — «История французской армии», «Кампания» Буллера, «Оружие и тактика». Ты что, помешался на военной тематике?

— Да, — ответил я ему с кухни.

— Рехнешься все это прочитать, — крикнул Харви. — А нет ли у тебя что-нибудь попроще для такого дурака, как я?

— Такого в доме не держу. — Я поставил перед ним кофе.

— Я расстался с женой. — Харви взял чашку. — И никогда больше к ней не вернусь.

— Мне очень жаль.

— По крайней мере, не придется больше беспокоиться, смогу ли я позволить себе отослать летом детей в лагерь. — Он натужно кашлянул. — А ты знаешь, что я расстался с организацией Мидуинтера?

— Да, знаю.

— А не могут ли твои люди… — Он порылся в карманах. — Не могут ли твои люди… — Он поднял на меня глаза.

— Что мои люди?

— Предоставить мне убежище.

— Нет, — отказал я. — У английских убежищ американские хозяева.

— Я расплачусь. Я сообщу все подробности о группе Мидуинтера в Соединенном Королевстве. Представлю снимки… словом, все.

— Мне уже известны все подробности о группе Мидуинтера в Северной Европе. Включая и снимки — словом, все.

— Так. — Харви поставил чашку. — Это Мидуинтер научил тебя, как по телефонной линии получать и данные, и фотографии. Ясно. В таком случае ты в любой момент можешь положить конец всей группе. За мной следят?

— Для моих хозяев ты являешься источником беспокойства, Харви. Они не испытывают желания предлагать тебе работу, но не хотят и арестовывать тебя. Просто они хотят, чтобы ты исчез. — Он кивнул. — Но когда ты будешь готов исчезнуть, — продолжил я, — дай мне знать, и я кое-что организую, потому что к ситуации подключились и военные инстанции. Один из их работников проявил несколько излишнюю проницательность и… — Пожав плечами, я издал неприличный звук.

— О'кей. Я дам тебе знать. — Харви встал. На нем был один из тех подчеркнуто английских твидовых костюмов, которые продаются только в Америке. Он стал рыться в карманах, вытаскивая из них и снова засовывая ключи, кредитные карточки и мятые бумажные деньги. — У тебя когда-нибудь возникало ощущение, которое иногда посещает меня, — все мужчины на свете горят на том, что они слишком торопятся. Особенно в мыслях. Женщины спокойно стоят себе, а ты пролетаешь мимо них на дикой скорости, и мысли так и жгут тебя. — Он остановился, но я продолжал молчать. Он тут же снова стал говорить, не особенно беспокоясь, слушаю ли я его или нет. — И им всегда будет свойственна стабильность, рожают ли они детей или приводят в порядок прическу. Устойчивость. Неколебимая устойчивость. Как трава перед бурей — ничего ей не делается. И другие мужчины будут в ее жизни; они так же будут проноситься мимо и сгорать, но женщина все так же будет хранить невозмутимость. — Он продолжал выволакивать мусор из карманов. — Что они делают с деньгами? — спросил он. — Моя жена глотает купюры, как соленые орешки, и ей все мало. Деньги, деньги, деньги; только о них она и думает.

— И что же? — спросил я.

— Она охотится за ними, как за кроликами. И полагает, что будет счастлива, а на самом деле остается лишь кучка костей да жалкая шкурка.

— Расскажи это кроликам.

Харви кивнул. Он нашел смятое фото Сигне и уставился на него, словно бы пытаясь себя убедить, что она на самом деле существует.

— Я должен еще раз поговорить с ней. — Он повернул снимок лицевой стороной ко мне, дабы я понял, кого он имеет в виду. — Я снова увижусь с ней в Хельсинки. И уговорю ее. — Я без особого энтузиазма кивнул. — Ты не понимаешь! Такое случается только раз в жизни. Глянь на нее: какие у нее густые волосы, мягкие руки, какая у нее кожа. Она — воплощение молодости.

— Все мы когда-то были такими.

— Не такими.

— Что ж…

— Я серьезно, — вздохнул Харви. — Мало кому такое свойственно, такие глубоко скрытые достоинства. Это даже пугает меня. Она нежная, преданная и беззащитная; она напоминает раненого зверька. Лишь через несколько недель после нашей первой встречи я набрался смелости заговорить с ней. Я шел вечером домой и молил Бога — сделай так, чтобы она полюбила меня. Прошу тебя, Господи, я никогда больше ни о чем не буду тебя просить, если ты заставишь ее полюбить меня. Даже теперь, стоит мне увидеть ее, я стою и смотрю на нее, открыв рот, как ирокез на небоскребы. В первый раз я встретил ее, когда она выходила из обувного магазина. Я шел за ней до офиса, где она работала. Во время ленча я болтался поодаль и наконец как-то вечером в ресторане заговорил с ней. Даже теперь не могу поверить, что она в самом деле любит меня. Не могу поверить. — Харви сделал глоток кофе, а я, вспомнив предположение Доулиша, испытал удовлетворение оттого, что оказался прав. — Невинность, — продолжал Харви. — Понимаешь, вот это в ней и чувствуется. Ведь столь целомудренное отношение к миру возможно, если в глубинах памяти не заложена программа, исключающая такой подход. Понимаешь ли… невинность — это знание о том, что ты можешь совершить, а опыт — знание того, что тебе недоступно.

— Обретение опыта — это метод закрепления предрассудков, — уточнил я.

— Нет, — возразил Харви. — Когда ты в последний раз обращался к опыту? Когда сомневался в успехе, вот когда!

— Налей себе еще кофе, — предложил я. Не имело смысла дискутировать с ним. — У тебя острая стадия маниакально-депрессивного психоза, Харви.

— Так и есть. И я еще не совсем здоров.

— В самом деле?

— Ты улыбаешься, но у меня температура 102 градуса.

— Откуда ты знаешь?

— Я ношу с собой термометр, вот откуда. Хочешь, я тебе измерю температуру?

— Черт возьми, зачем?

— Прекрасно, когда ты в хорошей форме и вообще здоров. Но вдруг со мной что-то случится?

— Если тебе в самом деле плохо, я вызову врача.

— Нет, со мной все отлично, все отлично. В самом деле все хорошо. — В тоне, которым он это произнес, подразумевалось «лучше я умру на посту».

— Как скажешь.

— Ты бы не выдержал того, что мне досталось. Хуже быть не могло. — Взяв бутылку «Лонг Джон», он вопросительно посмотрел на меня, я кивнул, и он наполнил до половины наши бокалы, после чего одним глотком опустошил свой. — Эта девушка, — снова начал он. — Ты не имеешь представления, через что ей пришлось пройти.

— Расскажи, — попросил я.

— Хотя ее отец так и не получил широкого международного признания, на которое имел полное право, он был в числе тех гениальных мозгов, которые создали атомную бомбу. Но после войны он погрузился в депрессию. Испытывая чувство вины, он был мрачен и хотел лишь сидеть и слушать Сибелиуса. Он принадлежал к очень преуспевающей семье, так что мог позволить себе пригласить целый оркестр в свой огромный дом в Лапландии, где и днем и ночью лишь слушал Сибелиуса. Порой в доме не оставалось и крошки пищи, но оркестр все равно продолжал играть. Должно быть, у Сигне сохранились ужасные воспоминания, потому что ее мать была подключена к аппарату «искусственные легкие». Можешь ты себе представить такое?

— Без труда, — ответил я. — Очень легко.

Харви продолжал беспрерывно говорить, подливая себе виски, пока не покончил со всем моим запасом. В девять часов я предположил, что нам стоит выйти и где-нибудь поесть.

— Вареное яйцо, — предупредил он. — Больше я ничего не хочу. — В морозильнике я обнаружил несколько кусков мяса и пиццу и пока возился с ними, Харви попытался найти общий язык с моим старым «Бехштейном». Он умел исполнять всего лишь несколько песенок, и подбор их был довольно странен: «Две маленькие девочки в голубом», «Покров зеленой листвы», «Я снова заберу тебя домой, Кэтлин» и «Не хочу играть на твоем дворе». Он старательно исполнил весь их набор, с предельным тщанием аккомпанируя себе. При исполнении самых сложных аккордов ресницы у него трепетали, а голос понижался почти до шепота, снова обретая силу на простых переходах. Когда я принес еду в гостиную, Харви поставил тарелку на пианино и, не переставая жевать и разговаривать, изобразил несколько музыкальных фраз.

— Я хотел бы попросить тебя о паре одолжений, — наконец произнес он.

— Выкладывай.

— Во-первых, могу ли я сегодня переночевать у тебя на диване? Мне кажется, сегодня за мной следили.

— Ты не притащил за собой хвост сюда? — обеспокоенно спросил я. — Никого не привел к моей квартире? — Вскочив, я нервно стал расхаживать по комнате. Это представление должно было убедить Харви, насколько я встревожен.

— Боже милостивый, конечно же нет, — уверенно заявил он. — Я начисто избавился от хвоста. На этот счет можешь не беспокоиться. Я оторвался от него, но они отлично знают, в какой гостинице я остановился. И если я сейчас туда вернусь, мне тут же снова сядут на хвост.

— О'кей, — неохотно согласился я. — Если только ты уверен, что тебя не проследили.

— Скорее всего, это кто-то из людей Мидуинтера, — предположил Харви. — Но поскольку они все равно знают, где ты живешь, так какая разница?

— Это дело принципа, — насупился я.

— Да. Но в любом случае спасибо.

— Около одиннадцати мне надо уйти, — заметил я. — Всю ночь буду работать.

— В каком качестве?

— Дежурного офицера, — соврал я. — Стоило войти, как меня тут же нагрузили. Нам, которые работают неполный день, всегда достаются самые неприятные обязанности. Вернусь примерно к полудню. Ты будешь на месте?

— Я бы хотел побыть тут дня два или три.

— Конечно. Ничего не имею против.

Харви взял минорный аккорд.

— Это из-за Сигне. Она очень ценит тебя. — Я промолчал. Харви продолжил: — Я бы хотел, чтобы ты отправился со мной в Хельсинки. И помог мне уговорить ее уехать со мной. С твоей помощью, не сомневаюсь, все получится.

Слишком хорошо все складывалось. Слишком легко, и у меня зародилось подозрение относительно его или, точнее, я увидел свою роль в новом свете.

— Не знаю, Харви, — пожал я плечами.

— Больше я не попрошу тебя об одолжениях, — мягко настаивал Харви. — Больше не буду. Но ты станешь крестным отцом нашего первого ребенка. — Он сыграл первые такты «Свадебного марша».

— О'кей, Харви, — сдался я. — Едем в Хельсинки.

И Харви изобразил на клавишах восторженную руладу.

Глава 23

Харви я оставил в квартире. Я не сомневался, что в мое отсутствие он не рискнет высунуться за ее пределы. Но поскольку меня грызли кое-какие сомнения, я все же связался с человеком, который продолжал наблюдать за домом. В офис я позвонил прямо из машины. Меня должны были встретить Гарриман и дежурный офицер, которым на этот раз оказался Чико.

Набрав номер Доулиша, я сказал, что хотел бы как можно скорее изолировать воров, что орудуют в микробиологической лаборатории, и предложил, чтобы агента, работающего в экспериментальном отделе, взяла служба безопасности в Нортоне, как только он утром появится на работе. А вот Пайка я хотел лично препроводить за решетку.

— Кому-то я должен передать Пайка между двумя и тремя часами утра, — предупредил я. — К тому времени у него уже будут готовы письменные показания.

— На какую тему?

— Начиная с начала, — неловко скаламбурил я.

— То, что мы ждем вот уже несколько дней, — засмеялся Доулиш. Ему нравились каламбуры.

К сельскому дому Пайка я поехал в компании Гарримана и Чико. Ночь выдалась холодной, и порывы ветра раскачивали машину, как взбунтовавшаяся толпа. Дом Ральфа Пайка был погружен в темноту, но на подъездной дорожке к усадьбе доктора Феликса Пайка стояли машины всех форм и размеров, а дом светился словно от иллюминации. Портьеры на окнах нижнего этажа были раздвинуты, и желтые полосы света падали на газоны. Гости в вечерних костюмах болтали и угощались напитками, а в дальнем углу зала несколько пар танцевали под музыку, доносившуюся из шести динамиков. Лишь открыв двери, испанец-камердинер заметил, что на нас нет смокингов.

— Вы неудачно поставили свою машину.

— Тут в любом месте будет неудачно, — возразил я, и, не утруждаясь дальнейшими церемониями, мы проследовали в дом. — Где доктор Пайк? — спросил я.

— Скорее всего, он занят, — ответил камердинер. — Мой хозяин…

— Двигайся! — резко оборвал его я.

Развернувшись, он повел нас сквозь клубы дыма и гул голосов. Гарриман и Чико только хмыкали, поглядывая на гравюры и отмахиваясь от подносов с напитками.

Пайк возник, облаченный в смокинг с темно-бордовыми лацканами и встопорщенными плечами, словно смокинг только что сняли с вешалки. Он огладил парчовый жилет и растянул губы в напряженной улыбке.

— Демпси! — воскликнул он, внезапно встретив мой взгляд с таким видом, словно не наблюдал за мной с другого конца помещения. — Чему мы обязаны такой честью?

Я промолчал.

— Доктор Пайк? — спросил Гарриман. — Доктор Родни Феликс Пайк?

— В чем дело? — обеспокоенно спросил Пайк. Ухватившись за узел галстука, он стал затягивать его на гландах.

— Вы доктор Пайк? — переспросил Гарриман.

— Да, — сказал тот. — Но вы, черт побери, могли бы…

— Я думаю, нам лучше уединиться там, где мы могли бы поговорить, — слегка повысив голос, Гарриман перебил Пайка. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Очень хорошо, — кивнул Пайк. Повернувшись, он двинулся вверх по лестнице. — Джонсон, — из-за плеча дал он указание, — пришлите в кабинет шампанского и цыплят для четверых. — Только Пайк мог назвать своего испанского камердинера Джонсоном.

В таких кабинетах врачи у себя дома принимают представителей налогового ведомства. Конус света из-под стандартной лампы падал на дубовые панели стен и на набор шпаг и кремневых пистолетов, развешанных над камином. На старинном письменном столе лежал экземпляр «Сельской жизни» и стояли три графинчика бристольского стекла. Мы расселись в креслах времен королевы Анны, все, кроме Пайка, который подошел к дверям удостовериться, что они закрыты.

— Может быть, вы объясните, кто вы такие, черт возьми? — наконец спросил он.

— Инспектор Симпсон, специальная служба, сэр, — представился Гарриман. — И сержант Аркрайт, — показал он на Чико.

— А этот тип? — ткнул пальцем в мою сторону Пайк.

— Дойдем и до него, сэр. — Гарриман был строг.

Раздался стук в дверь, и появился человек в белом жилете, с бутылкой шампанского, четырьмя бокалами и тарелкой с сандвичами.

— Отменно холодное, сэр, — сказал он. — Или вам нужно ведерко со льдом?

— Нет, все в порядке, — ответил Пайк. Он стоял у застекленного книжного шкафа, рассеянно крутя ключ в замочной скважине.

Когда официант вышел, Гарриман показал на меня.

— Этот человек задержан нами в связи с хищением неких предметов из микробиологической исследовательской лаборатории в Портоне, которая в соответствии с «Актом об охране государственных секретов», является закрытым учреждением. — Гарриман посмотрел на Пайка. — Должен предупредить вас, сэр, — все, что вы скажете, может быть использовано как доказательство.

Граммофон внизу стал играть мамбу. Пайк продолжал рассматривать книги в шкафу.

— Я бы хотел взглянуть на ваш ордер.

Ему тотчас же предъявили его, а я произнес жестко:

— Они накрыли нас, Пайк. И не стоит думать, что вы выскочите чистеньким, когда мне светит двадцать лет за решеткой.

Изучив ордер, Пайк вернул его и, сделав вид, что не слышит меня, направился к телефону. Путь ему преградил Чико. Гарриман сказал:

— Я бы не советовал вам торопиться. На вашем месте я бы не спешил. Кроме того, у вас внизу гости. Пока мы вели себя довольно корректно. Вы же не хотите, чтобы мы спустились и стали допрашивать ваших гостей.

— Что вам надо? — не сдавался Пайк.

Раздался торопливый стук в двери, и они распахнулись настежь. На пороге возник официант в белом жилете, который сказал:

— В соседнем доме, сэр… пожар в камине. — За его спиной появилась женщина с лиловато-розовыми волосами! — Из трубы пламя, Феликс, — воскликнула она. — Разбудить Нигела?

Музыка резко оборвалась. Человек в белом жилете попытался урезонить женщину.

— Дела не так плохи, как кажутся, мадам. Это не опасно. — Он уставился на нас, ожидая указаний.

— Вызывайте пожарную бригаду, — приказал Пайк. — За это им и платят. — Он снова повернулся к книгам.

— Крупные искры, — нервничала женщина, — летят на лужайку, а я только что уложила Нигела.

Она вышла. Вскоре снова заиграла музыка.

— И этот человек утверждает, — сказал Гарриман, — что получил похищенные предметы от вас.

— Что за предметы? — осведомился Пайк.

— Яйца. Свежие куриные яйца, содержащие в себе живой вирус. Передавая их, вы совершенно точно знали, что они представляют собой похищенное общественное имущество.

Пайк продолжал рассматривать содержимое книжного шкафа. Мы переглянулись. Стояла тишина, в которой отчетливо слышалось тиканье настенных часов.

— Феликс! — донесся женский голос. — Дела все хуже, а их нет и нет!

Пайк уже стоял у меня за спиной. В кабинете повисла тревожная тишина, и я отчетливо слышал дыхание Пайка, хотя внизу продолжала играть музыка. Женщина снова позвала его, но Пайк не ответил.

— Могу рассказать, как все произошло, — обратился я к Гарриману и, повернувшись, снизу вверх посмотрел на Пайка. — Если хотите притворятся, что всего лишь УЛОЖИЛИ яйца, дело ваше. — Пайк глянул на меня и промолчал. Я снова повернулся к Гарриману: — Мы попались, так что вот как оно случилось. Брат Пайка…

Я почувствовал оглушительный удар по виску, зубы клацнули, и на мгновение все расплылось перед глазами, как кинокадр не в фокусе. Я потряс головой, и мне показалось, что сейчас она слетит с плеч и закатится под книжный шкаф, откуда ее придется доставать палкой. Я сжал голову руками. В ушах стоял какой-то гул, а в глазах полыхали ярко-синие вспышки. Гарриман скрутил Пайка, а Чико перехватил антикварный пистолет, с красным и блестящим концом дула. Снова крикнула женщина. Теперь кабинет заполнили звуки клаксонов и вспышки синих мигалок.

— Ради Бога! — с презрением выкрикнул Пайк. — Неужели у вас нет ни капли самоуважения?

За пределами дома продолжала вопить сирена пожарной машины, и через окно я видел, как по дорожке неторопливо ползла цистерна с водой, синие отсветы мигалки которой бросали блики на потолок.

— Если хотите, можете говорить, что всего лишь УКЛАДЫВАЛИ яйца, — снова повторил я и потер голову. Он было дернулся, но по-настоящему даже не пытался высвободиться.

Женщина снизу позвала:

— Феликс, дорогой! Тебе бы лучше спуститься и поговорить с пожарными. — Затем я услышал, как она сказала: — Может, он не слышит?

— Я надеялся, что вы будете более покладисты, доктор, — строго заметил Гарриман.

— Я занят, дорогая! — крикнул Пайк.

Граммофон начал исполнять «Когда я влюблен», и раздались звуки сдержанных аплодисментов, при помощи которых гости продолжали демонстрировать, что в них по-прежнему жив дух «не уступай смерти».

— Я полагаю, вы не станете отрицать, что встретились со мной в парке и привезли сюда, чтобы познакомить с вашим братом? — спросил я.

— Мне было бы интересно услышать ваш ответ, сэр, — настаивал Гарриман.

— Мне нечего сказать, — буркнул Пайк.

Гарриман обвел глазами комнату, как бы подсчитывая, сколько в ней человек. Чико заворачивал пистолет в грязный носовой платок.

— Попытка покушения с помощью огнестрельного оружия, — констатировал я. — Это уголовное преступление.

Гарриман освободил Пайка от своей хватки и очень тихим голосом обратился к нему:

— Честно говоря, сэр, я не испытываю ни малейшего уважения к таким людям, как эта личность. — Кивком головы он показал в мою сторону. — Отбросы общества — это все, что можно о них сказать. Но они знают законы, и нам приходится соблюдать их. Он понимает, что к нему нельзя в полной мере применить «Акт об общественном достоянии» и, скорее всего, его ждет обвинение в небольшом правонарушении. И я бы предпочел, чтобы вы первым делом изложили свою версию в письменном виде. Я хочу использовать ваши показания, чтобы прижать его. Но он решил представить события в другом свете. И в таком случае он может уйти от наказания. Сами убедитесь. Обычно страдают лишь такие идеалисты, как вы.

Кто-то коротко постучал в двери, и они открылись.

— Ты должен спуститься, Феликс, — решительно потребовал женский голос. Затем женщина втолкнула перед собой в комнату краснолицего пожарного. — Скажите ему, что он обязан спуститься, — заявила она. Когда дверь открылась, музыка стала громче, и, кроме того, я слышал разговоры пожарных по радиотелефону и пыхтение помпы.

— Я бы не хотел тревожить ваших гостей, — начал пожарный, — но обстановка несколько осложняется, сэр.

— Каких действий вы от меня ждете? — срываясь на визг, заорал Пайк.

— Непосредственной опасности нет, сэр, — успокоил пожарный. — Мы протянули шланг от нашей цистерны, но для того, чтобы подключиться к основному насосу, необходимо подтянуть технику поближе к дому. В настоящий момент мы перегородили улицу, а машины ваших гостей мешают нам развернуться. Опасности нет, но мы лишены пространства для маневрирования. — Он запустил палец под ремешок шлема и оттянул его.

Женщина повторила требования пожарных:

— Им нужно место, чтобы развернуться, Феликс.

— Подождите! Подождите минутку: — Пайк вытолкал жену и пожарного за дверь, закрыл ее и повернул ключ.

Невозмутимо, словно ничего не случилось, Гарриман продолжал разговаривать с ним.

— Сэр, знаете ли вы, что эти яйца предназначались для пересылки в Советский Союз?

— Это просто смешно, — медленно и терпеливо начал Пайк. — Мы все — члены движения «Свободная Латвия» — сотрудничаем с американцами. Сам я секретный американский агент. Все наши действия направлены на изгнание коммунистов из Латвии. — Он все это втолковывал Гарриману так, словно тот вступал в ряды его общества.

— Машины! — услышал я из-за двери громкое требование пожарного.

— Настаиваю, — обратился я к Гарриману, — чтобы мне немедленно предоставили возможность сделать письменное заявление.

— Очень хорошо, — согласился тот. — Отправляйтесь с ним, сержант Аркрайт, — дал он указание Чико, и мы вдвоем направились к дверям.

— Нет! — заорал Пайк. — Я тоже должен присутствовать!

Он догнал нас на лестнице, протолкнувшись мимо женщины и пожарного. Из-за спины я услышал, как пожарный увещевал миссис Пайк:

— Я же объяснил, что никакая опасность ему не угрожает. Абсолютно ничего страшного.

* * *

Мы доставили доктора Феликса Пайка в министерство обороны. В холле нас встретили трое полицейских, которые уже подготовили для наших нужд два кабинета. Пайк сказал, что он готов сделать заявление. Гарриман положил на стол перед ним стопку бумаги, и он принялся писать. В первом абзаце сообщил время и место своего рождения (Рига, Латвия) и общественное положение своих родителей. Остальная часть заявления напоминала скорее политический манифест, требующий немедленного вооруженного вторжения в Латвию с целью изгнания коммунистов. Когда Гарриман напомнил ему, что в данный момент речь идет о хищении штаммов вирусов из правительственной исследовательской лаборатории в Портоне, Пайк пришел в крайнее возбуждение. Он порвал свое заявление в клочки и демонстративно сложил руки на груди. И теперь он сидел, поблескивая белоснежной манишкой, как персонаж рекламы моющих средств.

— Вы не имеете права задерживать меня против моей воли, — заявил он.

— Еще как моту, сэр, — возразил Гарриман. — В соответствии с параграфом номер 195 «Акта об армии». Лицо покусившееся на имущество армий, может быть арестовано и без наличия ордера. Вы не под арестом, но будете находиться здесь, пока я не получу от вас объяснений.

— Я требую встречи со своим адвокатом, — парировал Пайк.

— А я требую объяснений, — настаивал Гарриман, после чего этот диалог повторился не менее шестнадцати раз.

Наконец Пайк промямлил:

— Я врач. И вы должны оказывать мне хоть минимум уважения.

— Врачевание еще не дает вам права чувствовать себя сверхчеловеком, — вежливо возразил Гарриман.

— В самом деле? — озлился Пайк. — Но порой мне это приходит в голову. Особенно, когда на прием приходят пациенты из разряда недочеловеков.

Один из охранников министерства, худой мужчина сорока с лишним лет, подошел к нему и дал пощечину. Три оплеухи громко прозвучали в тишине кабинета; глаз даже не мог уследить за движениями руки.

— Не пытайтесь вступать с ними в спор, — вежливо сказал он Гарриману. — Так и будете ходить по кругу. — Полицейский взглянул на Гарримана, лицо которого продолжало хранить бесстрастное выражение. — Я имею в виду… — произнес полицейский. — Именно это я и имею в виду. Так, значит, мы хотим домой?

Пайк сидел белый как мел, и нос его кровоточил. На белоснежной манишке рдели капли крови. Посмотрев на нас, он уставился на эти пятна. Думаю, он не мог поверить, что подвергся избиению, пока запятнанная манишка не подтвердила этот факт. Он стер кровь носовым платком и аккуратно снял галстук. Сложив его, он засунул бабочку в карман. Лицо его было измазано, и он звучно шмыгал носом, стараясь остановить кровотечение.

— Пиши, — гаркнул полицейский. — Кончай сморкаться и начинай писать. — Ткнув пальцем в лист бумаги, он оставил на нем небольшое красное пятнышко.

Пайк взял свою авторучку, снял с нее крышечку и, по-прежнему шмыгая носом, стал писать тем неразборчивым почерком, который вырабатывается у врачей за шесть лет обучения.

— Отведите доктора Пайка в другую комнату, — приказал Гарриман.

— И чтоб больше никаких грубостей, — добавил я.

Пайк повернулся ко мне — он все еще считал меня коллегой по несчастью — с гневной репликой:

— Позаботьтесь лучше о себе. Я не нуждаюсь в защите со стороны таких личностей и делаю то, что считаю нужным для Америки и для Латвии, откуда родом мой отец и моя жена. — Нос у него снова стал кровоточить.

— У вас опять кровь из носа идет, — заметил я.

Полицейский взял бумагу, ручку и вывел Пайка из кабинета. Дверь за ними закрылась. Гарриман зевнул и предложил мне сигарету.

— Думаю, что все будет в порядке, — устало вздохнул он. — Чико считает, что ты просто гений. — Тот улыбнулся, давая понять, что не совсем согласен с ним. — Но что бы я ни говорил, он уверен, что ты не понял значения камина в доме его брата.

— Восхитительно, — мрачно буркнул я. — Предполагаю, что скоро и Доулиш придет к такому же выводу.

Раздел 9

Хельсинки и Ленинград

Кто убил малиновку?

— Я, — сказал воробей. — Взял лук и стрелы

И убил малиновку.

Колыбельная

Глава 24

Задача, которую мне предстояло решить после приземления в Хельсинки, выглядела довольно просто. Харви Ньюбегина должны были арестовать американцы без всякого моего касательства к этой операции. Проблема вовсе не сложная. Любой из наших юных оперативников, только что завершивший подготовку на курсах в Гилдфорде, мог справиться с ней, после чего посмотреть кино, пообедать и успеть на следующий самолет в Лондон. Через пять минут после посадки я понял, что Доулиш прав. Ее должен решать новый человек, который не знал Харви больше десяти лет и мог спокойно передать его какому-нибудь розовощекому агенту ЦРУ, словно пакет с продуктами, — будьте любезны, распишитесь вот здесь, получите триста долларов на карманные расходы. Мне это оказалось не под силу. Я оптимист. Даже когда идет последний акт «Богемы», я продолжаю верить, что Мими выкрутится. Несмотря на все доказательства, я все еще не мог поверить, что он пытался убить меня, подрядив для этого уголовников под Ригой, и продолжал считать, что мне удастся все выяснить. Что ж, это лишнее свидетельство в пользу того, что мне следовало бы заниматься какой-то другой деятельностью. О чем я давно подозревал.

* * *

Если американцы и следили за Харви, то занимались этим из рук вон плохо. Я смутно надеялся, что они возьмут его сразу же после прибытия в Хельсинки, но Харви предстал в роли шведа по фамилии Эрикссон, а это означало, что он вообще не должен предъявлять свой паспорт. Автобус, в котором мы отъехали от аэропорта, вез только трех пассажиров, и Харви попросил водителя высадить нас на крытой автобусной остановке в миле от аэропорта. Окружающее пространство затянуло жесткой коркой мерзлого снега. Мы подождали тут, пока автобус не скрылся из виду, и, издавая трубные звуки клаксона, к нам подлетел «фольксваген» Сигне. Мы покидали сумки за спинку заднего сиденья, и Сигне поехала в город по длинной дуге объезда, чтобы мы явились со стороны Турку.

— Я сделала все, как ты и просил, — сообщила она Харви. — Ту квартиру, куда мы сейчас направляемся, я сняла по почте под выдуманным именем и аванса не платила. Затем я поехала и прокрутила классную операцию с арендой места в Пурву. И все время провела там, наводя порядок, пылесося и расстилая кровати. Вчера я заказала цветы, и копченую лососину, и те lasime-starin silli, что ты так любишь, и еще дополнительное постельное белье и предупредила, что все должно быть доставлено не позже, чем через три дня.

Задние колеса машины, случалось, проскальзывали и шли юзом, но Сигне без труда восстанавливала равновесие.

— Ты потрясающая личность! — воскликнул Харви и, сняв ее руку с баранки, поцеловал ладонь. — Разве она не похожа на чистый ломоть хлеба? — через плечо спросил Харви.

— Один к одному, — усмехнулся я.

— У нас любовь втроем, — подмигнула Сигне, полуобернувшись ко мне. — Тебя устроит?

— Я представлял себе любовь втроем — это когда я и две девушки.

— Но с двумя мужчинами чувствуешь себя как-то богаче, — вернула мне брошенный шар Сигне.

— Человек живет не хлебом единым, — сказал я.

Сигне поцеловала Харви в ухо. Когда дело касалось общения с ним, ее европейский инстинкт был на десять голов выше американской эмансипированности Мерси Ньюбегин. Сигне никогда не пыталась одержать верх над Харви или размазывать его по стенке; она уступала и соглашалась с чем угодно, а получив временное преимущество, пускала в ход все свое умение, и он потом менял свои планы. Ее искусство напоминало тактику армии, готовящейся к штурму, когда она пытается понять намерения другой стороны. Сигне обладала прирожденным умением проникать за вражеские линии, практически лишая возможности не влюбиться в нее, но надо быть предельно простодушным человеком, дабы верить всему, что она несла. В ее обществе Харви и становился таким легковерным простаком.

* * *

Все время мы фактически не выходили из дома, если не считать визита в кинотеатр, где шел старый фильм Ингмара Бергмана, и короткой вылазки Харви, во время которой он купил для Сигне две дюжины роз по четыре финские марки каждая. Харви ни разу не заикнулся, что, скорее всего, его разыскивают американцы. Мы прекрасно проводили время в своем обиталище, хотя оно выглядело довольно неприглядно и все комнаты пахли свежей краской. На второй вечер я выяснил, что представляет собой lasimestarin silli. Это оказалась свежезасоленная сельдь. Харви съел штук шесть рыбин, вслед за которыми последовали бифштекс с жареной картошкой и яблочный пирог; после этого, расположившись тесным кругом, мы стали обсуждать, почему армяне всегда невысокие и смуглые, отличается ли вкус сигарет «Мальборо» финского производства, заживет ли мой сломанный палец и станет ли он как новый, какого рода сметану надо класть в борщ, могут ли американские рабочие позволить себе шампанское, в состоянии ли «рамблер» обогнать «студебеккер», как распознавать возраст лошади по зубам и примет ли наконец Америка метрическую систему. Когда мы утомились, удовлетворяя жажду Сигне к знаниям, то углубились в чтение. Я взял себе старый номер «Экономиста», Харви шуршал финскими газетами, а Сигне с головой ушла в английский журнал для женщин. Она не столько читала его, сколько проглядывала, время от времени швыряя в нас вопросы, которые мы старались подхватывать, как летающие тарелочки.

— Вот послушайте. — Сигне стала читать вслух. — «Она увидела Ричарда. Такие загадочные зеленые глаза, такая улыбка, свойственные только ей одной, были полны странных восхитительных обещаний. Она знала, что где-то в глубинах его одинокого сердца найдется место и для нее». Ну не прелестно ли?

— Думаю, что просто потрясающе, — изрек я.

— Правда?

— Конечно, он так не думает, — раздраженно бросил Харви. — Когда наконец ты уяснишь, что он профессиональный врун? Мастер обмана. Он пользуется ложью столь же легко, как Шекспир пятистопным ямбом.

— Спасибо, Харви, — наклонился я.

— Не обращай на него внимания, — утешила меня Сигне. — Он сходит с ума, потому что комикс с Поппи написан по-фински.

— С Рипом Кирби, — уточнил Харви. — Это единственный комикс, который я читаю.

К полуночи Сигне сделала какао, а затем все мы разошлись по своим комнатам. Дверь я оставил приоткрытой и примерно в четверть второго услышал шаги Харви в гостиной и бульканье, когда он вытащил пробку из оставшейся на столе бутылки. Стараясь не производить ни малейшего шума, он вышел через парадную дверь. Я наблюдал за ним из окна: он ушел один. Подойдя к дверям спальни Сигне, я послушал, как она беспокойно ворочается в кровати. Я решил, что красться вслед за Харви по пустым улицам — верх глупости, так что вернулся в постель, закурил и по размышлении вернулся к выводу, что прежде, чем исчезнуть, Харви конечно же вернется к Сигне. В гостиной послышались шаги, и кто-то постучал мне в дверь.

— Войдите, — сказал я.

— Ты хочешь чаю? — спросила Сигне.

— Да.

Она направилась на кухню. Я слышал, как чиркнула спичка и загудела газовая горелка, и продолжал валяться в постели. Вскоре Сигне снова появилась — на этот раз с подносом, на котором стояли чайник, сахар, тосты, молочник, розетка с медом и чашки с золотым ободком.

— Еще нет и двух часов, — запротестовал я.

— Я люблю перекусывать ночью. — Сигне налила мне чаю. — С молоком или с лимоном? Харви ушел. — На ней была его старая пижама, застегнутая всего на две пуговицы. Сверху она набросила шелковый халатик.

— Знаю, — кивнул я. — С молоком.

— Хотя он вернется. Отсутствовать он будет недолго.

— Откуда ты знаешь? Нет, сахару не надо.

— Он не взял с собой ту старую пишущую машинку. Без нее он никуда не ездит. Он хочет жениться на мне.

— Восхитительно.

— Конечно, это не предел мечтаний. И ты знаешь, что тут нет ничего восхитительного. Вовсе он меня не любит. Он сходит по мне с ума, но вовсе не любит. Он сказал, что дождется меня. Но какая девушка будет тратить время на человека, который готов ждать ее? Да и в любом случае он собирается жить в России.

— Ясно.

— В России. Ты понимаешь? В России!

— Слышу.

— Можешь ты представить себе, что мне — финке — придется жить среди русских?

— Вот уж чего не знаю. — Я смотрел на нее с нежностью.

Она присела ко мне на кровать.

— В последний день Зимней войны, когда уже подписали перемирие, в полдень огонь должен был прекратиться. Оставался всего час, и финские солдаты собрали свое оружие, и те из них, что не стояли на передовой, начали отходить. Все дороги в тылах войск сразу заполнились гражданскими, солдатами и лошадьми, все радовались, что война окончилась, хотя нам пришлось отдать русским нашу милую Карелию. И за пятнадцать минут до полудня русские начали бомбардировку. Говорят, что такой мощной бомбардировки не случалось за всю войну; в последние пятнадцать минут войны погибли тысячи финнов, многие остались калеками и спаслись, чтобы рассказать нам, как это произошло. — Она улыбнулась. — Так что русских я хочу видеть только через телескопический прицел.

— Может, тебе стоило бы четко изложить Харви свою точку зрения вместо того, чтобы поддерживать его иллюзии.

— Ничего я не поддерживаю. То есть я кручу с ним роман, но девушке не возбраняется так себя вести, а мужчине не обязательно сходить по ней с ума. Я хочу сказать, что он просто вне себя, этот Харви. — Длинный шелковый халат Сигне, расшитый золотом по черному фону, колыхнулся, когда она встала. — Тебе не кажется, что в нем я похожа на леопарда?

— Слегка смахиваешь, — согласился я.

— Я и есть леопард. И могу наброситься на тебя.

— Не делай этого, будь хорошей девочкой. Пей чай, пока он не остыл.

— Я леопард. Хитрый и свирепый. — У нее изменился голос. — Я не поеду с Харви в Россию.

— Очень хорошо, — улыбнулся я.

— Харви говорит, что ты счел это прекрасной идеей.

— Видишь ли. — Я помедлил, прежде чем высказаться. — Харви очень привязан к тебе, Сигне.

— Очень привязан, — презрительно фыркнула она. — Леопарду нужно гораздо больше.

— О'кей, — не стал я спорить. — Он испытывает к тебе страстную, отчаянную и сумасшедшую любовь.

— Ты не смеешь говорить о ней так… так издевательски. Ты не имеешь права говорить так, словно он чем-то болен.

— Прошу прощения, но если бы ты испытывала к нему нечто подобное, я бы говорил с меньшим энтузиазмом.

— Вот оно что! Вот что ты думаешь о Харви! Все это время ты просто жалеешь его. А я-то думала, что ты ревнуешь, что ты мечтаешь обо мне, а на самом деле ты просто жалел Харви, что вот, мол, попался такой ужасной бабе, как я. Вот оно как! Мне, конечно, пора бы догадаться!

— Только не начинай рыдать, Сигне, — предупредил я. — Будь умницей, налей мне еще чаю.

— Ты больше не мечтаешь обо мне?

— Еще как мечтаю.

— В воскресенье Харви отправляется в Россию. В воскресенье! На дневном поезде до Ленинграда. Когда он попрощается и уедет в Россию, тогда все станет по-другому?

— В каком смысле?

— Станет все по-другому между нами? Ну, ты понимаешь.

— Прекрасная мысль. — Я погладил ее по голове. — Но я поеду в Россию вместе с Харви.

— Ты просто издеваешься надо мной! — заявила она.

— Не сыпь сахар мне на постель.

Сигне запрыгнула на кровать, награждая меня шутливыми шлепками, которые носили явно сексуальный подтекст.

— Я леопард, — рычала она. — У меня длинные и о-о-очень страшные когти. — Она вцепилась действительно длинными ногтями мне в спину и прошлась по позвоночнику до поясницы. — Я леопард-левша, — сообщила она. Теперь пальцы ее двигались легко и осторожно, как у археолога, который расчищает найденный хрупкий черепок. Растопырив четыре пальца левой руки, она всадила в меня ногти.

— Ох, — простонал я. — Или иди в постель, Сигне, или поставь еще воды в чайнике.

— А ты знаешь, куда ушел Харви? — Она потерлась мордочкой мне о плечо; лицо ее было липким от крема.

— Не знаю и знать не хочу, — ответил я, понимая, что сейчас она сама мне все выложит.

— Повидаться с доктором из Англии. — Она сделала паузу. — Вот теперь ты меня слушаешь.

— Слушаю, — признался я.

— Миссис Пайк — женщина-врач — привезла несколько тех яиц. Она думает, что они будут отправлены в Америку, но Харви должен прихватить их с собой в Россию, иначе русские не позволят ему остаться.

Должно быть, она успела получить их от агента в портонской экспериментальной лаборатории до того, как мы его посадили под замок. Если их держать при соответствующей температуре, яйца будут в отличном состоянии, о чем миссис Пайк осведомили во всех подробностях.

— Харви рехнулся, если рассказывает тебе все это.

— Я знаю, — прорычала Сигне. — Леопард хитер, безжалостен и коварен.

Она перегнулась через меня, дотягиваясь до выключателя настольной лампы. Эта чертова пижамная куртка была слишком свободна для нее. Лампа потухла.

— Как леопард с леопардом. — Я обнял ее. — Помни, что бабуины — это единственные животные, которые могут обратить нас в бегство.

Глава 25

Теперь все мои планы были подверстаны под воскресенье. Я успел проинформировать Лондон. А также получить визу в Ленинград — и Харви, похоже, радовался, что я согласился составить ему компанию. В воскресенье утром мы встали поздно и неторопливо собрали вещи. Сигне в это время пила кофе и, слушая результаты чемпионата Англии, делала отметки в своем купоне футбольного тотализатора. Выиграть ей не довелось. «Лидс юнайтед», вместо того чтобы свести встречу вничью; проиграл как раз к тому моменту, когда мы кончили укладываться. Поздний завтрак состоялся на вокзале в ресторане на первом этаже, откуда открывался вид на длинный центральный зал, в котором киоски торговали гамбургерами, рубашками, цветами, сувенирными кружками, «Популярной механикой» и «Плейбоем».

Двое полицейских в меховых шапках и синих макинтошах прочесывали ряды сидений в поисках бродяг, а другой коп в штатском околачивался у круглосуточной автоматической камеры хранения, поедая хот-дог. На холодном перроне без крыши бок о бок стояли вереницы вагонов, выкрашенных в темный коричневато-серый цвет. Внутри они разделялись тонкими высокими перегородками. Угловатые и неуклюжие, они имели на крышах по дюжине огромных уродливых вентиляторов. В хвосте последнего поезда были прицеплены три красных цельнометаллических вагона. Под их широкими окнами тянулась желтая полоса, и на каждом вагоне красовался герб Советского Союза и висела белая пластина с надписью «Хельсинки — Москва». Из труб вагонов тянулись тонкие черные дымки.

У ступенек купейного вагона стоял русский проводник — крупный мужчина в черной шинели и меховой ушанке. Взяв наши билеты, он с бесстрастным интересом посмотрел, как Сигне обнимается с Харви. Обилие снега вокруг, шипение пара и перекличка паровозных свистков предоставляли Сигне прекрасную возможность сыграть Анну Каренину. Казалось, она и подготовилась к этой роли, облачившись в пальто с высоким воротником, меховую шляпку и муфту. Я по-братски поцеловал ее, а она прошлась ноготками по ноющему месту на моей спине, когда я уступал место Харви, уже готовому к сцене прощания. Потрясающе, до чего оба они обожали театральные сцены. Она заботливо поправила воротник пальто Харви, словно провожая сына в первый день в школу. На глазах Сигне стояли такие крупные слезы, что я был готов поверить — она сейчас передумает и прыгнет в вагон, если бы только не сложности, которые будут ждать ее в Ленинграде.

Когда Харви наконец присоединился ко мне в купе, он тут же уткнулся носом в стекло и не переставал махать Сигне, пока она не превратилась в неразличимую точку на заснеженном перроне. Проводник снял шинель и принялся засыпать уголь в странную маленькую печку, что стояла в конце коридора. Вскоре он принес нам слабого чая с лимоном в мельхиоровых подстаканниках с изображением спутника и пачку московского печенья. Харви откинулся на спинку дивана. Он принял решение и сейчас невозмутимо попивал чай, наблюдая за длинными вереницами платформ с лесом и цистерн с керосином и мазутом, которые, позвякивая на стыках, двигались в том же направлении, что и мы. На небе цвета серого сланца дым выписывал причудливые каракули. Поезд дернулся и с лязгом остановился. По обеим сторонам состава низко лежало тусклое северное небо, и на его фоне виднелись черные точки и линии, напоминавшие о цивилизации — изгороди, столбы, провода и дороги с ползущими по ним машинами; уткнувшись бамперами друг в друга, они следовали вереницей, как муравьи по пепельно-серому трупу.

— Эта зима никогда не кончится, — с тоской произнес Харви, и я кивнул. Я понимал, что он имеет в виду.

Послышалось шипение тормозов. Какой-то маленький зверек, скорее всего заяц, испуганный этим неожиданным звуком, выскочил из-за деревьев на дальнем конце прогалины.

— Ты думаешь, что она шлюха, — посмотрел на меня Харви. — Тебе не понять, что я такое в ней увидел.

«Ну и парочка, — подумал я, — оба озабочены, лишь бы не казаться идиотами, вместо того чтобы в самом деле не быть ими», а вслух сказал:

— Она мне очень нравится.

— Но?

Я пожал плечами.

— Но что? — настаивал Харви.

— Она же ребенок. Для тебя она некое возмещение детей, а не твоей жены. — Скрестив руки на груди, Харви продолжал смотреть на холодное заснеженное пространство. Голова его слегка качнулась: может, он кивнул.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Этого просто не может быть, — напрягся Харви. — Все складывалось потрясающе хорошо, пока длилось, но уж слишком хорошо. А когда сама жизнь находится под угрозой, личное счастье должно отступать на второй план.

Я так и не понял, что он имел в виду.

— Рад, что ты все видишь в таком свете, — отозвался я.

— Ты все время был в курсе? — спросил он. Я кивнул. — Он не такой уж важный агент. Всего лишь курьер, который пару лет работал на русских, но они ценили его далеко не по высшей ставке. Пока Сигне не убила его. Тогда они спохватились. После того как Сигне убила его заколкой для волос — в школе Мидуинтера ее научили, как это делается, — и похитила у него кое-какие документы, внезапно он обрел значимость стал героем и мучеником. Я не знал, — нахмурился Харви. — Как-то все это забавно. Я ничего не знал, и Сигне лишь вчера мне все рассказала. — Он стоял, плотно обхватив себя руками как бочку обручами. — При настоящем положении дел они ей ничего не сделают, но, окажись она в России, ей бы пришлось выдержать нелегкие допросы.

Я кивнул, соглашаясь.

— Ее бы стали допрашивать.

— Всего она убила четырех человек, включая русского курьера и Каарну. В организации Мидуинтера она считается штатным убийцей. Потрясающая девушка!

— Да. — Других слов я не нашел.

— А теперь она выйдет замуж за своего кузена. Брак без любви, только для виду, потому что он служит в полиции Бедняга жениться без любви, — он расслабился, разведя скрещенные на груди руки.

— Кто, муж?

— Да, — кивнул Харви. — Бедняга. Ей бы следовало раньше все мне рассказать. Я никогда больше не женюсь. — Он вытащил сигареты и предложил мне, но я отказался.

— Так ведь на деле ты же женат, — напомнил я ему.

— Ну не так уж это и серьезно. — Харви удивленно покачал головой. — Бедняга.

— Да, — согласился я. — Бедняга.

Поезд издал длинный мучительный стон, состав содрогнулся и по нему прошел перестук и перезвон.

— Харви, мы знаем друг друга с давних времен. И никогда раньше я не пытался давать тебе советы, не так ли? — Он ничего не ответил. — Когда этот поезд подойдет к станции Вайниккала, нам с тобой придется покинуть его.

Харви, продолжал молча смотреть в окно, но на этот раз по лицу его прошла судорога, красноречиво давшая понять что он этого не сделает.

— То, как ты собираешься поступить, Харви, невозможно. И Вашингтон перекроет тебе все пути. Тебя раздавят, как мошку, может, на это потребуется год, но они добьются своего. Когда агент обладает такой информацией, которая известна тебе… — я покачал головой. — Имеет смысл обговорить ситуацию с Мидуинтером. Он будет платить тебе пенсию до конца жизни.

— И уж он-то позаботится, чтобы длилась она не очень долго, — хмыкнул Харви.

— Если это тебя волнует, мы можем в подробностях обсудить, как обеспечить тебе защиту. Скажем, возьмешь отпуск на год, будешь ловить рыбу и отдыхать. А я буду продолжать работать с Сигне. Она навестит тебя…

— Она не появится. Это конец. Мы попрощались друг с другом.

— Есть и другие девушки…

Харви опять покачал головой.

— Если дело только в них…

— Ради Бога, — взмолился Харви. — Ты обрабатываешь меня так, словно я шифровальщик из Восточного Берлина. Девушки и шампанское, рулетка и спортивные машины. Понимаешь, я люблю Сигне. Ты в состоянии это уяснить? И я могу только радоваться, что ее нет со мной. Она настолько восхитительна, что ей незачем ввязываться в эти вонючие дела. — Сведя пальцы в щепоть, Харви тыкал ими перед собой, подчеркивая каждое слово, словно хватал их и расставлял на линии горизонта в длинный нескончаемый ряд. — Вот в чем и выразилась моя любовь к ней: я уговорил ее остаться в Хельсинки. Мне не нужен ваш паршивый отпуск в каком-нибудь злачном месте Европы и тем более мне не нужны девушки.

Я допустил оплошность. Придется пробовать снова.

— Хорошо, Харви. В любом случае разыграем партию по твоим нотам. Ты не хочешь делать ничего, к чему у тебя не лежит сердце. Но ты можешь представить, каковы должны быть приказы, которые я получаю; оба мы с тобой занимаемся одним и тем же. Попробуем выстроить такое развитие событий, которое устроит Вашингтон и в то же время тебя.

— Неужели ты еще не прекратил? Как ты не понимаешь, что я не просто перебежчик?

— Что же ты в таком случае собой представляешь — будешь торговать своими рассказами, как тебя постигла сексуальная неудача в браке?

— Оставь меня в покое. — Харви забился в угол дивана и зажал кончик носа большим и указательным пальцем, словно пытался выдавить оттуда последнее слово.

— Так что, по-твоему, произойдет, когда ты пересечешь границу? — спросил я. — Ты думаешь, что тебя встретят на перроне и тут же повесят на грудь медаль? Ты думаешь, что на первомайском параде будешь стоять на трибуне Мавзолея? Ты же знаешь, какая судьба ждет перебежчиков, которые переходят к нам, — так почему ты считаешь, что у тебя все будет по-другому? Ты кончишь преподавателем английского языка в партийной школе в Киеве, В лучшем случае.

— Так почему, по-твоему, я перехожу на другую сторону? — презрительно спросил Харви. — Потому что Мидуинтер отказался поднять мне зарплату на пятьдесят долларов?

— Понятия не имею, что тебя побудило, но уверен, что, когда поезд отойдет от станции Вайниккала, поздно будет что-то менять. Тебе придется попрощаться со своими детьми, с женой, с Сигне и со своей страной.

— Это больше не моя страна, — насупился Харви. — Из меня пытались сделать американца, но ничего не получилось. Мне не нужен ни Уолт Дисней, ни Голливуд, ни Детройт, ни Мэдисон-авеню, чтобы объяснить мне, как одеваться, что думать и какие питать надежды. Расписано до последней строчки, что представляет собой Американская мечта. Каждый вечер американцы укладываются в постель, мечтая, что вот они проснутся утром и не будет красного Китая. Они грезят, что наконец русские воспримут доводы здравого смысла. Появятся русские издания «Таймс», «Лайф» и «Ридерс дайджест», а русские домохозяйки будут носить тонкие трусики и покупать средства для чистки туалетов на станциях заправки.

— Мидуинтер так не думает.

— Еще как думает! Просто он считает, что стоит первым делом помахать у них перед носом кулаком, и все наладится. Послушай, — доверительным тоном заявил он. — Может, у меня и нет устоявшихся политических взглядов, но я русский. Мой старик был русским. Я говорю по-русски не хуже полковника Стока. И я просто возвращаюсь домой, вот и все.

— О'кей, — согласился я. — Но только не с этими яйцами, Харви. Я не собираюсь за ноги тащить тебя обратно, но я не могу позволить тебе уйти с ними. То есть… — Я развел руками. Харви истолковал мой жест как угрозу.

— Только не пытайся применить силу, — усмехнулся он. — Эти четыре яйца лежат у меня под рубашкой. Те самые, которые оказались удачными из партии в полторы тысячи. Я не утверждаю, что твои ребята не смогут повторить опыт, они смогут. Но ты же знаешь, тебе не поверят, что бы ты ни рассказывал, почему они разбились. — Я кивнул. — Так что я их храню прямо на теле. Они живые, ибо их греет тепло моего тела, и штаммы вируса сохраняют жизнеспособность. Стоит мне лишь поерзать по этому дивану, и я весь буду в яичнице. Я скажу, что тебе стоит сделать. Ты прибудешь в Ленинград вместе со мной. Там размножат вирус, а ты получишь четыре точно таких же яйца, точно так же заклеенных. И доставишь их в Лондон. Ну как, идет?

— Это плохо пахнет, — заметил я. — Но в данный момент не могу придумать ничего иного.

— Молодчина, — обрадовался Харви. Он допил холодный чай и уставился на пейзаж за окном. — Я искренне рад, что ты принял подачу. Я прямо измаялся в ожидании.

Поезд притормозил и останавливался еще несколько раз, подъезжая к границе. Харви мрачно наблюдал за длинным грузовым составом, что полз мимо нас.

— Все отходит в прошлое, — произнес я философски.

Харви кивнул.

— Я рад, что теперь ты знаешь о русском курьере, которого убила Сигне. — Улыбнувшись, он неторопливо выпустил клуб дыма, скрывшись за его завесой. — Теперь ты знаешь, что представляет собой Сигне.

— Ты считаешь, что она выдумала эту историю, — укорил я его.

— Да нет же, черт побери. — Харви затянулся сигаретой. — Расставаясь со мной, она была расстроена куда больше, чем я, прощаясь с нею. Куда больше. — Снова пошел снег. — Самая холодная зима из всех, что мне запомнились, — поежился он.

— С твоей точки зрения, — сказал я.

Поезд опять остановился.

— Вайниккала! — услышали мы объявление о приближении последней пограничной станции.

— Давай выйдем и попьем кофе, — предложил я. — У нас есть не меньше двадцати минут, пока подцепят русский локомотив. Посидим немного за последней чашкой настоящего кофе. — Харви не пошевельнулся. — Последняя чашка настоящего кофе, Харви, — повторил я. — Последняя в жизни.

Усмехнувшись, Харви осторожно, чтобы не повредить яичную скорлупу, накинул пальто.

— Ничего смешного, — буркнул он.

Я вскинул руки, давая понять, что сдаюсь, и двинулся по коридору вагона.

— Во всяком случае, финнов пока вокруг в избытке.

Русский проводник, продолжая возиться с печкой, посмотрел на нас и улыбнулся. Харви заговорил с ним по-русски: попросил его проследить, чтобы поезд не ушел без нас, и сказал, что по возвращении мы возьмем еще чаю с печеньем.

— Чего ради ты захотел чаю с печеньем? — спросил я. — Мы же так и так направляемся в буфет.

— Можешь оставить его в целости и сохранности, — объяснил Харви. — Но старик имеет с каждой пачки небольшой навар, что позволяет ему тратить деньги в Финляндии. — И судя по бутылке «Гордона», навар не такой уж плохой.

— Это подарок, — объяснил Харви. — Он рассказал мне, что бутылку преподнес какой-то незнакомый человек.

Харви очень гордился тем, что умеет говорить по-русски.

Мы взяли по чашке кофе в большом станционном буфете, чистом, теплом и светлом. Вся обстановка вокруг носила такой стерильный скандинавский характер, что пейзаж за окном напоминал рождественскую открытку. Мы стояли под хлопьями падающего снега и смотрели, как меняют локомотив — он казался огромной зеленой игрушкой с ярко-красными колесами и красной звездой впереди. Он мягко притерся к вагонам.

— И что дальше? — спросил Харви.

— В вагоны сядут представители финской и советской таможен и иммиграционной службы, которые будут сопровождать нас в пограничной зоне. От Выборга до Ленинграда поезд, к которому подцепят еще несколько вагонов, потащит дизель.

— То есть, сев в вагон, я почувствую себя так благостно, словно я уже в России?

— Или так же отвратно, как в России, — парировал я, поднимаясь по ступенькам и заходя в вагон.

— Так же отвратно! — хмыкнул Харви. — Чем ты обладаешь таким, что недоступно жителям Ленинграда?

— Лично я — обратным билетом в Хельсинки.

Харви сделал вид, что хочет дать мне тычка, но, когда я — тоже в шутку — замахнулся на него, он торопливо прикрылся.

— Осторожнее, я кормящая мать. — Он подумал, что я забыл о его хрупком грузе, но я-то помнил о нем.

Нас ждало долгое путешествие до Ленинграда. Начало смеркаться. Снег продолжал идти, и на фоне темнеющего неба летели легкие снежинки. Харви снял пальто и устроился в углу дивана. На столике лежала белая шитая скатерть и стояла настольная лампа. Поезд тащился час за часом и, казалось, останавливался чуть ли не каждые несколько метров, пока осмотрщики проверяли буксы, подливали в них что-то черное и махали фонарями. Очередная остановка состоялась в лесу. Поляна была большой, как футбольное поле, под покосившимся навесом громоздился так и не вывезенный пиловочник. На просеке между деревьями показалась большая черная легковая машина советского производства. Она неторопливо двигалась по продавленной колее, и из-под ее колес летели щепки и ветки. Лесная дорога проходила тут ярдах в пятидесяти от путей. Машина подъехала к рельсам чуть ли не вплотную и остановилась.

— Итак, это Россия, — сообщил я Харви, включая настольную лампу, и ее желтые блики осветили отражение наших лиц на черной плоскости окна.

— Ты уверен, что на всем пути до Ленинграда так и не появится вагон-ресторан? — спросил Харви.

— Спроси у них, — посоветовал я. — Ты же тут в дружеских отношениях с начальством.

— Разве ты не собираешься втолковывать мне, что это мой последний шанс? — осведомился Харви.

— Слишком поздно. Пограничники уже в вагоне. — Я увидел их через полуоткрытую дверь; шли они по проходу так уверенно, словно им принадлежал весь поезд. Уверенным резким движением проверяющий отбросил створку дверей. — Ваши документы, — протянул руку тот, что был пониже, и отдал честь. На них были кителя и рубашки цвета хаки, темные брюки и зеленые пилотки. Сержант, отдавший честь, рассматривал паспорт Харви с таким тщанием, словно с трудом разбирая латинский шрифт. Рядом с ним возник капитан и выдернул у сержанта паспорт.

— Ньюбегин? — спросил он.

— Да, — ответил Харви.

— Следуете до Ленинграда? — Харви кивнул. — Возьмите свой багаж и следуйте за мной. — Капитан повернулся, собираясь покинуть купе. Сержант нетерпеливо щелкнул пальцами, поторапливая Харви. Похоже, что особым дружелюбием они его не жаловали.

— Я тоже выйду, — поднялся я.

— А вы останетесь в поезде, — вернувшись в купе, поставил меня на место капитан. — Мистер Ньюбегин поедет в Ленинград на машине. Вы же останетесь в вагоне. В полученном мною приказе об этом говорится совершенно четко.

Сержант втолкнул меня обратно в купе и закрыл двери. Я слышал, как в коридоре капитан приказал сержанту не приближаться к Ньюбегину и не прикасаться к нему. Я понял, что капитан опасается, как бы неосторожное движение сержанта не раздавило яйца. Поезд снова дернулся с места, но, протащившись несколько ярдов, опять замер на месте. Я поднял раму окна и увидел, как человек в капитанской форме спрыгнул с подножки на землю и помог спуститься Харви. От железнодорожных путей до просеки осталось ярдов сорок, и, хотя водитель «Волги» постарался подъехать как можно ближе, до машины пришлось добираться по глубоким сугробам. Ее ветровое стекло то и дело заносило снегом, но стараниями ползающих по нему дворников на нем оставались два блестящих черных полукруга. Удушливые клубы дыма российского бензина из выхлопной трубы все густели, и, поскольку я высунулся из окна, до меня долетало их зловоние.

Движения трех человек были неторопливыми, как при замедленной съемке. Харви обернулся ко мне и улыбнулся. Я помахал ему рукой на прощание. Двое русских подтолкнули его к открытой дверце машины. Может, из-за глубокого снега, может, из-за тяжелых шинелей, но все они двигались с медленной хореографической грацией. Изогнувшись, Харви стал стаскивать пальто, а сержант уже стоял у него за спиной с небольшой картонной коробкой, в которую предполагалось переложить яйца. Водитель сидел на своем месте, уставившись на поезд с таким видом, словно впервые увидел его, и это зрелище его напугало. Сняв пальто, Харви стянул пиджак, чтобы извлечь яйца, которые хранились у него под рубашкой. Порыв ветра заставил рубашку вздуться, как парус, а лицо его порозовело от жгучих укусов морозца. Засмеявшись, капитан жестом поторопил его, чтобы все они могли поскорее укрыться в тепле салона. Я так толком и не понял, что случилось вслед за этим, но внезапно Харви — он по-прежнему был в рубашке с короткими рукавами, подол которой трепетал под порывами ветра — сорвался с места. Он побежал к поезду. Из-за глубокого снега ему приходилось высоко вскидывать ноги, и он производил странное впечатление, напоминая лошадь во время выездки. Преодолев первую колею, он поскользнулся на льду, но удержался на ногах, коснувшись земли пальцами правой руки.

Преследователи спешили за Харви, как вереница маленьких красных муравьев. Рванувшись с места, Харви увяз по пояс в снегу, но, высвободившись из его объятий, подпрыгнул и двинулся вперед странными конвульсивными рывками; его кидало из стороны в сторону и, падая, он выворачивался, подстраховываясь вытянутыми руками и снова выпрыгивая из снега, как чертик из коробочки. Вот где пригодилось искусство Харви, изображавшего сейчас нескончаемую балетную сюиту. Все его умение держать равновесие в ходе стремительного движения подвергалось испытанию, когда он продирался сквозь сугробы.

Отбросив картонную коробку и слегка согнув локти, сержант принял классическую позу для стрельбы. Я видел, как у него резко дернулись руки, когда он выстрелил в Харви. Шофер повернул ключ зажигания. Машина, подпрыгивая на колдобинах, двинулась за Харви. Тот стремился добраться до поезда. Вереница муравьев неотступно преследовала его, напоминая капельки крови, подгоняемые ветром. Высунувшись из машины и используя ее распахнутую переднюю дверцу как подпорку, капитан тоже открыл огонь по Харви из своего большого пистолета. Сомнительно, чтобы он мог попасть в него, поскольку «Волга» на ходу моталась и подскакивала на комьях мерзлой земли и ледяных глыбах.

Громыхнув сцеплениями, поезд дернулся и пошел. Харви почти добрался до состава, но он уползал от него. Машина остановилась на повороте дороги в том месте, где она под острым углом отходила от железнодорожных путей. Сержант прекратил стрельбу. Его одинокая фигура застыла в снегу; он стоял, вскинув руку с пистолетом и склонив набок голову, словно пародия на статую Свободы. Стрелок держал под прицелом лесенку, по которой Харви предстояло подняться в вагон: когда он вытянет руки, чтобы подтянуться за перила, то весь окажется на виду, являя собой отличную мишень. Харви добрался до поезда. Я видел, как сержант открыл огонь и ствол пистолета стал дергаться при отдаче.

Не дожидаясь результатов первого выстрела, он вслед за ним тут же выпустил еще две пули. Не знаю, осознавал ли Харви, в каком он окажется положении, поднимаясь на ступеньки, но удача, на которую он всегда так полагался, и сейчас сыграла ему на руку. Он поскользнулся, когда ему под ноги попалась то ли ледяная проплешина, то ли рельс, и во весь рост растянулся на снегу. Теперь, когда Харви выбирался из ямы в снегу, он скрылся из поля зрения, но все же я успел заметить, что локоть у него в крови, а по рубашке ползут желтые потеки раздавленных яиц. Сержанту потребовалось не больше десяти секунд, чтобы выкинуть пустую обойму, найти в кармане новую, вставить ее в рукоятку и снова занять огневую позицию, но Харви хватило этого времени, чтобы головой вперед влететь в открытую дверь вагона. Когда я выскочил из купе, он, извиваясь как уж, на животе полз по коридору. Поезд с лязгом и металлическим стоном рванулся вперед и стал набирать скорость. Харви со всхлипами тяжело переводил дыхание, и его сотрясала дрожь. Он медленно и осторожно перевалился на бок и увидел меня. Глаза его были полуприкрыты тяжелыми веками.

— Господи, как я перепугался, — выдохнул он. — Иисусе…

— Я вижу, у тебя весь живот желтый, — заметил я.

Кивнув, Харви напряг все мускулы, заставляя легкие втягивать в себя воздух.

— Мне казалось, — наконец вымолвил он, — что, пока я тут валялся, эти подонки всадят мне в задницу последнюю очередь.

— Дай-ка мне осмотреть твою руку, — предложил я.

— Дать ТЕБЕ? — взвизгнул Харви. — Неужели ты думаешь, что я не узнал в них твоих людей? Знак, что говорил об обледенении на путях, был на финском. Мы все еще на финской стороне границы. Это твои люди, одетые в форму русских пограничников!

— Они американцы, — возразил я. — Мы бы справились лучше. Дай мне осмотреть твою руку.

— Что ты собираешься делать — закончить то, что им не удалось?

— Не злись, Харви. Уж не тебе обвинять меня после того, как твои подопечные чуть не прикончили меня под Ригой.

— Ко мне эта история не имела отношения, — открестился он.

— Ручаешься честью, Харви? — спросил я.

Он замялся. Когда речь касалась его чести, врать он не мог. Он мог нести ахинею, красть, убить Каарну и того человека в зубоврачебном кресле. Он мог даже поручить своим ребятам прикончить меня, но не мог ручаться честью за вранье. Это понятие было довольно важно для него.

— Ладно, посмотри, что там у меня с рукой. — Харви повернул ко мне локоть. — Я ободрал его о дверь вагона.

Из служебного купе доносился храп пьяного проводника, и краем глаза я видел, как «Волга» исчезала на узкой лесной дороге. В багаже у Харви был лейкопластырь. Я наложил его на ссадину.

— Всего лишь царапина, — успокоил я. У нас почти не оставалось времени до появления настоящих таможенников.

Глава 26

Вечером мы остановились в гостинице «Европейская». На следующее утро, когда мы с ним завтракали в буфете — творожники со сметаной, — я постарался как можно непринужденнее изобразить церемонию прощания.

— Проводишь меня до аэропорта? — осведомился я. — Я хочу успеть на утренний рейс.

— И что меня там ждет? Двадцать громил, которые запихнут меня в самолет?

— Не надо, Харви.

— «Не надо, Харви!» — передразнил он. — Вот бы чего мне хотелось — тут же на месте выдать тебя русским.

— Послушай, Харви. Лишь потому, что ты слишком долго играл у себя в Техасе в электронную «Монополию», не стоит думать, что ты разбираешься в шпионских делах. Любому старшему офицеру русской разведки известно, что прошлым вечером я на поезде прибыл в город. Они знают, кто я такой — точно так же, как я знаю их. Теперь никто не напяливает парики и не подкладывает камешки в обувь, после чего отправляется рисовать укрепления.

— А я это делал, — сказал Харви.

— Да, ты это делал, и поэтому пару недель тебе удавалось нас дурачить. Но я никого не могу убедить, что у тебя есть последователи — разве что только те, которых показывают в ночных телепередачах.

— И все же я могу рассказать им парочку таких вещей о тебе, которых они еще не знают.

— Не увлекайся, сынок. Я в на твоем месте молчал как рыба, ибо предполагаю, что в ближайшее время тебя постигнет большое разочарование в этом городе. И когда это произойдет, ты испытаешь острое желание перебраться в какую-нибудь симпатичную дружелюбную страну — но выяснишь, что таковых для тебя практически не существует, тем более, что на сей раз у тебя не будет при себе ни жареных новостей, ни свежих яиц.

— Это ты так думаешь…

— Больше ни слова, — предупредил его я. — А то ты всю жизнь будешь сожалеть о сказанном.

— Я сожалею лишь, что те ребята в Риге не пришили тебя. — Вытерев с губ сметану, Харви отшвырнул салфетку. — Я посажу тебя в такси.

Мы вышли. Оттепель давала о себе знать. Вдоль всего проспекта водосточные трубы стонали и покряхтывали, внезапно вываливая на тротуар груды оттаявшего льда. Снегоуборочные машины убирали последние следы ночной метели, но стоило Харви обратить внимание на чистоту улиц, как в воздухе закружилась убийственная карусель снежинок, давая понять, что нового снегопада долго ждать не придется.

Мимо пронеслось несколько такси, все занятые. Одна машина, едва заметив нас, тут же выключила зеленый огонек. Я предположил, что она идет в гараж — во всем мире, стоит только ухудшиться погоде, таксисты разворачиваются и отправляются в гараж. Харви приуныл, потому что ему не удавалось поймать машину. Но я предположил, что он впал в мрачность, ибо никто так и не встретил его с поздравлениями по поводу обращения в другую веру.

— У меня голова болит, — заныл он. — А вечером поднялась температура, и еще рука ноет. Ручаюсь, что и сейчас у меня температура.

— Хочешь вернуться в гостиницу?

— Нет, со мной все будет в порядке, но почему-то все чернеет. Стоит мне нагнуться — и перед глазами черная пелена. В чем тут дело, неужели настолько серьезно?..

— Потому что все в самом деле затянуто черной пеленой. Стоит тебе нагнуться, как ты видишь мир в истинном свете.

— Тебе наплевать на всех и вся. А я себя плохо чувствую.

Но все же Харви решил не возвращаться в гостиницу. Мы медленно двинулись по Невскому проспекту вместе с толпой прохожих в верхней одежде мрачных расцветок и меховых шапках. Нам встретилось несколько широкоскулых монголоидов, невысоких юрких армян с маленькими черными усиками, морских офицеров в черной форме и высоких меховых шапках.

Какой-то парень с игривым галстуком-бабочкой схватил Харви за руку.

— Вы американец? Не хотите ли что-нибудь продать, например, фотокамеру…

— Нет, я не американец, — взвизгнул Харви, вырывая руку. Парень налетел на группу моряков, и, удаляясь, мы услышали, как они выругали его. — Из-за него у меня опять рука разболелась, та, что ранена. — Он стал поглаживать ее. Харви было собрался перейти Невский на красный свет, но я остановил его.

— Неужели в конечном итоге человек обречен подчиниться машинам? — произнес он, улыбаясь.

Я попытался понять, в какой мере он иронизирует. Имел ли Харви в виду тот самый «Мозг» стоимостью в миллиард долларов? Я этого так и не понял и теперь уж никогда не пойму, поскольку то были последние слова Харви, обращенные ко мне. Мы стояли на краю тротуара Невского проспекта. Харви поглаживал ноющую руку, а я продолжал высматривать такси.

— М-да, — пробормотал я, не отрывая взгляда от улицы.

— На той стороне куда больше машин, — решил Харви.

Мы стояли на углу, и мимо нас стремился поток транспорта.

— Вон! — крикнул я. — Вон такси идет.

Харви сорвался с тротуара. Раздался визг тормозов, кто-то ахнул, но тем не менее автобус с силой протаранил, Харви, и он исчез под колесами. Автобус дважды подкинуло, но наконец тормозные колодки сработали, и он пошел юзом в луже красной маслянистой жидкости. Машину развернуло поперек движения, и из-под заднего бампера показался куль лохмотьев. По льду расползались струйки крови. Из груды окровавленного тряпья под странным углом торчали две ноги. Оцепенев, из автобуса еле вывалилась женщина, сидевшая за рулем. Ей было чуть больше тридцати, и ее простое лицо с крупными чертами казалось совершенно круглым из-за обмотанного вокруг головы платка, завязанного под подбородком. Она вытерла ладони о бока и застыла на месте, пока тот мужчина, что ахнул, невысокий и жилистый, предварительно сняв шапку, опустился на колени рядом с телом и осторожно подтянул его к себе.

— Мертв, — сообщил он.

Женщина-шофер, заломив руки, разрыдалась, снова и снова повторяя какую-то русскую молитву. На мотоцикле с коляской подъехали два милиционера. Отвороты ушанок были у них завязаны на затылке, и они тут же стали опрашивать свидетелей. Один из пассажиров автобуса показал в мою сторону, но когда милиционеры стали озираться, разыскивая меня, я подался назад, попытавшись скрыться в толпе. Но человек, стоявший за моей спиной, не отошел. Когда один из автоинспекторов направился ко мне, он продолжал преграждать путь. Милиционер обратился ко мне по-русски, но тот человек показал ему какое-то удостоверение, после чего коп отдал честь и повернулся кругом.

— Сюда, — сказал человек. — Я отвезу вас в аэропорт.

Женщина-водитель, захлебываясь рыданиями, продолжала молиться. Тело Харви уже вытащили из-под автобуса, и она увидела его лицо. Мне не хотелось никуда отправляться с этим человеком, я испытывал желание как-то успокоить эту женщину, объяснить ей, что она ни в чем не виновата, втолковать, что она всего лишь жертва обстоятельств и избежать их она была не в состоянии. Но тут мне пришло в голову, что, может быть, и она несет свою долю вины, что жертвой обстоятельств был Харви. Ни она, ни миллионы других и пальцем не шевельнули, дабы хоть как-то оздоровить этот сумасшедший мир, пребывая в котором, я мог гордиться своим местом в нем и презирать Харви за его кодекс чести и стремление истово следовать ему.

— В аэропорт? — повторил мужчина.

Один из милиционеров стал засыпать песком лужу крови и масла.

— Да, будьте любезны, полковник Сток, — сказал я.

Подтаявшая водосточная труба рядом с нами с грохотом вывалила на тротуар кучу влажного льда.

Выбравшись из толпы зевак, Сток щелкнул пальцами. «ЗИС», стоявший на другой стороне улицы, резко развернулся и подъехал к нам. Выскочивший водитель открыл дверцу. Сток подтолкнул меня к машине. Радио в салоне передавало предупреждение о состоянии льда на Неве, предостерегая жителей от прогулок по ней. Сток приказал водителю выключить приемник.

— Да, лед! Вот уж в чем я разбираюсь. — Сток вытянул из кармана небольшую фляжку и протянул ее мне. — Выпейте, поможет согреться.

Я сделал глоток и зашелся в кашле. Напиток оказался таким крепким и горьким, что у меня перехватило горло.

— «Рижский бальзам», — отрекомендовал он. — Сейчас согреетесь.

— Согреюсь? Да вы что, хотите спалить меня? — Но когда машина вырулила на дорогу к аэропорту, я все же сделал еще один глоток.

Обернувшись, я бросил последний взгляд на автобус. Сколько бы ни сыпали песка, кровь и масло все равно просачивались сквозь него.

На некоторых машинах марки «ЗИС» была установлена специальная сирена, звук которой предупреждал дежурных милиционеров, что приближается «очень важное лицо». Она имелась и машине Стока, и мы без остановок пролетали все перекрестки.

— Сегодня у меня памятная дата, — сообщил Сток. — В этот день в финскую я получил ранение. — Он потер плечо. — Меня ранил снайпер. Выпей он чуть поменьше, то, скорее всего, уложил бы меня. — Сток засмеялся. — Они нечасто промахивались, эти снайперы, — мы называли их кукушками. Они просачивались на километры за линию фронта, и, случалось, им на мушку попадались даже генералы. Бывало, что, переходя нашу передовую, они подкармливались из наших полевых кухонь и скрывались в своих бункерах. Тот день мне запомнился, он был почти таким, как сегодня. Все обледенело, шел легкий снежок. Я служил в танковом полку. Мы увидели несколько регулировщиков в форме, с нарукавными повязками, которые, размахивая флажками, приказывали нам съехать с дороги. Это никого не удивило, мы часто прокладывали маршрут напрямую. Но регулировщиками оказались финны в красноармейской форме. Вдруг мы очутились под плотным огнем. Я откинул крышку люка — считал, что должен все видеть собственными глазами. За что и поплатился. — Он еще раз потер плечо и засмеялся. — Так ознаменовался мой первый день на передовой.

— Не повезло.

— У нас в России есть поговорка: первый блин комом. — Он продолжал держаться за плечо. — Порой в холодный день мышцу начинает дергать. В госпитале на передовой рану зашили кое-как, но вы не можете себе представить, до чего там было холодно. Бои шли, даже когда температура опускалась ниже сорока. Открытые раны обледеневали. Лед — это страшная вещь. — Сток вытащил пачку сигарет, и мы закурили. — Словом, что такое лед, я знаю, — повторил он и выдохнул большой клуб дыма. Водитель включил сирену. — Во время Великой Отечественной я воевал в этих местах. Как-то пришлось идти тут на лыжах, чтобы проверить толщину льда, — надо было убедиться, что покров на Ильмень-озере выдержит тяжелые танки «KB» — по сорок три тонны, — и с их помощью мы сможем ударить во фланг 290-й пехотной дивизии фашистов. Сорок три тонны — это значит по триста фунтов на квадратный сантиметр. Лед на озере Ильмень оказался лучше не надо. Озеро промерзло почти до дна, но все же случалось, что у тебя на глазах лед гнулся, буквально прогибался под весом танков. Конечно, танки на марше рассредоточились по всей площади озера. Впереди их ждали еще две речки с таким быстрым течением, что лед на них не успевал как следует схватиться. Передовые дозоры уложили в воду бревна, чтобы они смерзлись воедино. От танка к танку мы протянули стальные тросы, связав их, как альпинистов, и первые четыре переправились по бревнам и по льду без хлопот, разве что тут и там потрескивало. А когда пятый танк был уже на полпути, раздался треск, как пистолетный выстрел. Первые четыре рванули и успели удержать пятый, когда он с грохотом почти ушел под лед — а тот имел толщину в полметра. Примерно минуты три ни одна из машин не могла сдвинуться с места, они прямо дрожали от напряжения, как… — Сток замолчал, сплел пальцы огромных рук и хрустнул суставами. — Стоял вот такой оглушительный треск.

— В такой ледяной воде экипаж не продержался бы и трех минут.

Сток удивился.

— Экипаж? Да у нас хватало подменных. — Засмеявшись, он рассеянно уставился куда-то в пространство, видя там свою юность. — Людей нам всегда хватает, — усмехнулся Сток. — Хватает, чтобы следить за вами, да и за мной.

Мы развернулись поперек движения, направляясь к Зимнему дворцу. На площади перед ним стояла дюжина туристических автобусов и длинная вереница очереди терпеливо ждала, пока ее допустят до лицезрения царских сокровищ.

— И хватило, чтобы выследить Харви Ньюбегина, — заметил я.

— Харви Ньюбегин, — Сток тщательнее, чем обычно, произнес имя, — типичный продукт вашей порочной капиталистической системы.

— Есть человек, именуемый генерал Мидуинтер, — напомнил ему я, — который считал Харви типичным продуктом вашей системы.

— Есть только один генерал — зима. — Сток не упустил случая использовать игру слов. — И он на нашей стороне.

Теперь машина мчалась по набережной Невы. На другом берегу за завесой снега я видел Петропавловскую крепость и очертания старого крейсера «Аврора». Статуи в Летнем саду закрыли деревянными ящиками, чтобы уберечь их от сырости. Снегопад настолько усилился, что я подумал, не отложат ли рейс. Кроме того, я не мог не гадать, в самом ли деле Сток везет меня в аэропорт.

— Харви Ньюбегин был вашим другом? — спросил Сток.

— Откровенно говоря, сам не знаю.

— Он не очень верил в западный мир.

— Он вообще мало во что верил. Он считал, что вера — это излишняя роскошь.

— На Западе это в самом деле роскошь. Христианство учит, что если ты сегодня будешь работать в поте лица своего за минимальное вознаграждение или вообще даром, то завтра после смерти ты проснешься в раю. Такая вера не что иное, как роскошь.

Я пожал плечами.

— А марксизм учит, что если сегодня ты будешь работать даром или за минимальное вознаграждение, а завтра умрешь, то твои дети будут жить в раю. В чем разница?

Не отвечая, Сток растер подбородок и стал рассматривать людей на переполненных тротуарах.

— Один из руководителей вашей христианской церкви, — наконец проронил он, — недавно выступал на конференции. Он сказал, что наибольшие опасения у них вызывает не мир без Бога, а Церковь без веры. Такая же проблема стоит и перед коммунизмом. Мы не боимся мелкой психопатоидной злобности вашего Мидуинтера, она может пойти нам только на пользу, ибо наши люди сплотятся еще больше перед лицом угрожающей нам ненависти. Мы должны бояться потери внутренней чистоты — безверия наших руководителей, которые не остерегутся предать принципы ради сиюминутных политических выгод. На Западе все ваши политические течения и движения от левых путаников до одержимых правых знают, как искать компромисс между разными взглядами — пусть и наивными — ради обладания реальной властью. У нас же в России есть соглашательство… — Он замолчал.

— В понятии компромисса нет ничего унизительного, — возразил я. — Если пришлось бы выбирать между компромиссом и войной, я бы предпочел пойти на компромисс.

— Я имею в виду другое. Не компромисс между моим миром и Западом; я говорю о компромиссе между сегодняшним социализмом в России — могучим, реалистичным, имеющим всемирное значение, — и советским социализмом моей юности — идеалистическим, чистым и бескомпромиссным.

— Вы говорите не о социализме, — покачал я головой, — а о своей юности. Вы сожалеете не о том, что исчезли идеалы вашей молодости, а о том, что ушла сама молодость.

— Может, вы и правы, — согласился Сток.

— Еще бы. Все, что произошло со мной за последние несколько недель, обязано лишь этой печальной зависти и восхищению, которые старость испытывает перед молодостью.

— Посмотрим, — задумчиво сказал Сток. — Через десять лет станет ясно, какая из систем сможет предложить своим гражданам более высокий уровень жизни. Мы увидим, кто осуществит экономическое чудо. Мы увидим, кто к кому будет ездить за лучшими потребительскими товарами.

— Мне приятно убедиться, что вы поддерживаете идею о мирном соревновании двух систем.

— Ты слишком гонишь, — бросил Сток водителю. — Аккуратнее обгоняй грузовик. — С теплой улыбкой он снова повернулся ко мне: — А почему вы толкнули вашего друга Харви под автобус? — Мы совершенно спокойно уставились друг на друга. На подбородке у полковника виднелись порезы после бритья с крошечными точками крови. — Мы знаем, что вы пытались осуществить свои преступные намерения на границе и потерпели неудачу, так вы решили убить Ньюбегина в центре нашего прекрасного Ленинграда. Не так ли?

Я сделал еще один глоток «Рижского бальзама» и промолчал!

— Что вы собой представляете, англичанин, — платный убийца, наемный киллер?

— Как и любой солдат, — пожал я плечами.

Сток задумчиво посмотрел на меня и наконец кивнул. Мы ехали в сторону аэропорта по невообразимо длинной дороге; она завершалась каким-то странным монументом, которого раньше мне не приходилось видеть. Свернув вправо, мы миновали въезд в аэропорт. Водитель подъехал к широкому шлагбауму и посигналил. Солдат отвел его, и мы въехали на летное поле; покачиваясь на стыках бетонных плит, мы направились прямо к самолету «Ил-18», который прогревал турбины. Из-за отворота черного гражданского пальто Сток извлек мой паспорт.

— Я забрал его в гостинице, мистер… — он заглянул в него, — мистер Демпси.

— Благодарю вас, — сказал я.

Сток не сделал попытки выпустить меня из машины. Он продолжал болтать, не обращая внимания на то, что мощный поток воздуха от турбодвигателей заставлял нашу машину покачиваться на рессорах.

— Попробуйте представить себе, англичанин, две мощные армии, которые расположились друг против друга в каком-то отдаленном пустынном месте. Ни у той, ни у другой нет приказа к действию, и они даже не подозревают о присутствии друг друга. Вы понимаете, к каким приемам прибегают армии: далеко от передовой линии выкинуты дозорные, вооруженные биноклем, детектором радиации и пулеметом. За ними сосредоточена бронетехника, боевые машины пехоты и так далее — вплоть до зубных врачей, генералов и икры. Так что эти люди, пусть даже они не блещут особым интеллектом, представляют собой самые кончики пальцев вытянутых конечностей армии, и именно им предстоит решать в случае необходимости, и причем очень быстро, следует ли протянуть дружескую руку или нажать на спусковой крючок. И в зависимости от их решений армии то ли этим вечером разобьют бивуаки и их солдаты будут рассказывать друг другу байки, пить водку, танцевать и врать женщинам; то ли эти армии, ощетинившись, постараются превратить друг друга в ошметки самым эффективным образом, который только можно себе представить.

— Вы неисправимый романтик, товарищ полковник, — усмехнулся я.

— Может, так и есть, — согласился Сток. — Но только не пытайтесь второй раз повторять этот номер с переодеванием своих людей в советскую форму. Особенно в моем районе.

— Я не делал ничего подобного.

— Вот и не пытайтесь сделать даже в первый раз, — отрезал Сток. Он открыл дверцу со своей стороны и щелкнул пальцами.

Водитель быстро обежал вокруг машины и придержал дверцу. Протиснувшись мимо Стока, я вылез из салона. Он уставился на меня с бесстрастием Будды и хрустнул суставами пальцев. Затем протянул открытую ладонь, будто ожидая, что я положу в нее что-нибудь. Обмениваться с ним рукопожатием я не собирался и, поднявшись по ступенькам трапа, вошел в салон самолета. В проходе стоял солдат-пограничник, тщательно изучая паспорта пассажиров. Я смог перевести дыхание, лишь увидев под собой простор Балтийского моря. И только тогда я понял, что продолжаю сжимать в руке фляжку Стока. Снежные заряды летели навстречу самолету, как орды саранчи. Оттепелью и не пахло.

Раздел 10

Лондон

Жила-была старушка,

Жила она под горкой

И, если не скончалась,

Под горкой и живет.

Колыбельная

Глава 27

— Чувство ответственности — это всего лишь душевное состояние, — произнес Доулиш. — Конечно, Сток должен быть в ярости, все его труды пропали даром, но с нашей точки зрения все прошло как нельзя лучше. Все довольны — министр именно так и выразился. «Дело Ньюбегина завершилось как нельзя лучше». Глядя на Доулиша, я пытался понять, какие же на самом деле мысли копошатся под этой благородной сединой. — Операция завершилась успехом, — наставительно сказал он, словно бы объясняясь с ребенком.

— Операция завершилась успехом, — повторил я, — но пациент мертв.

— Вы не должны требовать слишком многого. Успех — это тоже всего лишь душевное состояние. Настроение. И не стоит стремиться только и исключительно к нему, разве что нас где-то подстерегает неудача. Беда с этими сегодняшними молодыми людьми в том, что они буквально преклоняются перед успехом. Но не надо быть таким честолюбивым.

— А вам не приходило в голову, — спросил я, — что Харви Ньюбегин получил приказ стать перебежчиком от ЦРУ или министерства обороны? Ведь он мог работать и на них. Это не исключается.

— В наши обязанности не входит распутывать хитросплетения обманов. Будь в настоящий момент Ньюбегин жив, мы бы сидели здесь, обеспокоенные его судьбой. А смерть Ньюбегина означает, что никакого риска больше нет. — Наклонившись, чтобы высыпать пепел из трубки в мусорную корзину, Доулиш оцепенел, словно ему в голову пришла какая-то мысль. Повернув голову, он уставился на меня. — Вы в самом деле видели его мертвым? — Я кивнул. — Видели его тело? Не мог ли оказаться на его месте кто-то другой? — Он стал наводить порядок на письменном столе. Доулишу было свойственно на редкость извращенное мышление.

— Не усложняйте ситуацию еще больше, — взмолился я. — Труп принадлежал Харви Ньюбегину. Вы хотите, чтобы я это засвидетельствовал в письменном виде?

Доулиш покачал головой. Он порвал пару листов бумаги и кинул их в мусорник.

— Закрывайте досье, — распорядился он. — Проверьте все данные из дополнительных досье и завтра к утру подготовьте все, что у нас есть, для передачи посыльному из военного министерства для Росса. Он, скорее всего, объединит их с досье на Пайка. Проверьте по телефону и внесите соответствующие изменения в наши документы. — Доулиш сгреб в кучу скрепки, булавки и ярлычки, оставшиеся от утренней корреспонденции, и выкинул их. Затем взял со стола почерневшую колбу лампочки. — Почему электрики оставляют тут валяться свой мусор?

— Потому что они не имеют права выносить его из здания, — объяснил я, хотя Доулиш был знаком с этим правилом не хуже меня. Доулиш подкинул лампочку на ладони и метко кинул в корзинку. Она разлетелась на осколки. Не знаю, хотел ли он такого результата. Но он не имел привычки уничтожать вещи, пусть даже использованные электролампочки. Посмотрев на меня, он поднял брови, но я промолчал.

Конечно, дело было далеко от завершения. Оно вообще никогда не могло быть завершено. Оно напоминало лабораторный эксперимент, когда какая-то бедная мышка получает инъекцию, после которой в течение ста ее поколений все идет нормально, — и вдруг начинают появляться отпрыски с двумя головами. Пусть даже наука утверждает, что они совершенно безопасны. В таком положении мы и оказались. Мы сообщили, что никакой опасности не существует, но не удивились появлению двухголовых чудовищ. Такая ситуация и возникла с самого утра: точнее, в девять сорок пять. Я только что явился в офис и читал послание от своего хозяина, в котором тот сообщал, что игра на пианино и исполнение песни «Все в цвету» после полуночи нарушает условия аренды. Хозяин обратил внимание только на одну эту песню, и я не мог понять, имеют ли его претензии музыкальную, политическую или общественную подоплеку. И более того, сообщалось в послании, у дома стоит небольшой автомобиль и выцарапанные на нем слова носят оскорбительный характер. Не буду ли так любезен помыть его или каким-то иным образом устранить их.

— Можно провести обработку паром, — говорила Джин, — но я думаю, что лучше прибегнуть к начесу. — Зазвонил телефон, она сказала «Очень хорошо» и повесила трубку. — Машина подана. Волосы — очень тонкая субстанция, и, если постоянно неправильно расчесывать их, они начинают ломаться.

— Что за машина? — спросил я.

— Для поездки в Сейлсбери. Сначала вы чувствуете, как они грубеют и становятся жесткими, а потом начинают раздваиваться на концах. Чего мне категорически не хочется.

— Зачем?

— Тебе надо ехать, чтобы повидаться в тюрьме с доктором Пайком. Но я обзавелась самым лучшим специалистом по этой части. Джеральдо. Он может так обработать их, что они снова идут в рост.

— Впервые слышу.

— Памятная записка лежит под твоим пресным бисквитом. Никаких больше начесов и никаких паровых ванн, пока они снова не станут мягкими.

— Почему ты меня не предупредила?

— Я подумала, что ты первым делом заглянешь в нее. Но если волосы начинают сечься, это довольно серьезно. По сути, они перестают расти. И теперь я не знаю, означает ли это…

— Ну, хорошо, прошу прощения. Когда я вчера сказал, что мне от тебя ничего не надо, кроме умения печатать и отвечать на телефонные звонки, я вел себя отвратительно. Приношу свои извинения. Ты своего добилась, и не надо больше заниматься саботажем. — Встав, я засунул памятную записку в папку. — Тебе лучше отправиться со мной. Скорее всего, мне понадобится самая разная информация, которой владеешь только ты.

— Совершенно верно, — заявила Джин. — Если бы ты аккуратно просматривал все досье, вместо того чтобы уделять углубленное внимание лишь полдюжине из них, забывая все остальные, ты был бы в курсе своего ежедневного расписания. Есть предел тому, с чем я могу справиться.

— Да, — сказал я.

— И в среду я хотела бы…

— Сделать прическу, — закончил я ее фразу. — О'кей. Я все понял. Можешь больше не намекать. А теперь поехали. — Джин подошла к столу и нашла на нем запечатанное досье с кодовым словом «Тернстоун» и порядковым номером. В углу была еле заметная карандашная пометка — «Пайк». — Я бы хотел, чтобы ты больше этого не делала, — ткнул я пальцем в пометку. — На Саут-Одли-стрит чуть не рехнулись, когда на обложках пары наших досье увидели имена. Это же ужасное нарушение правил секретности. Больше не делай так, Джин.

— Это не я, — возразила Джин. — А мистер Доулиш.

— Двинулись!

Джин сообщила централи, где нас искать, сказала Алисе, чтобы та не готовила на нас утренний «Нескафе», спрятала в металлический ящик копирки, ярлычки и так далее, подновила губную помаду, сменила обувь, и мы вышли.

— Почему Пайк оказался в Сейлсбери?

— Его содержат как душевнобольного в военной тюрьме и лечат там. Он под строгим надзором, и они не очень обрадовались нашему желанию навестить его, но Доулиш настоял.

— Насколько я знаю Росса, меньше всего он хотел бы видеть именно нас.

Джин пожала плечами.

— Росс не имеет права держать его у себя больше месяца, — сказал я. — Если пациент сам выразил желание госпитализироваться, он вообще не может держать его у себя.

— Такого желания, как пациент, Пайк не выражал, — заметила Джин. — Он дико протестовал. Росс подсунул ему на подпись кучу бумаг, и Пайк выяснил, что попросил освидетельствовать себя комиссию из Королевского медицинского общества. А после освидетельствования его прямиком направили в тюрьму. Он разнес всю свою камеру, и теперь его держат в отделении для душевнобольных. Росс прямо вцепился в него. Похоже на то, что сидеть ему, пока Росс окончательно не убедится, что вся сеть Мидуинтера окончательно разгромлена. Понимаешь, Росс так и взвился, узнав о похищении яиц из Портона. Кабинет страшно разозлился и между строк дал ему понять, что каштаны из огня таскали именно мы.

— Росс должен только радоваться, — не без некоторого удовлетворения сказал я. — Так что мне там надо делать — что-то подписать?

— Нет. — Джин покачала головой. — Ты должен убедить Пайка написать письмо своей жене с советом покинуть страну.

— Ха-ха.

— Да. Кабинет весьма озабочен, чтобы не устраивать в этом году очередной крупный шпионский процесс, американцы и так усложняют нам жизнь. Эта история — с любительской шпионской сетью Мидуинтера — получит колоссальный резонанс в Штатах и повлечет за собой очередные настойчивые требования, чтобы США не делились тайнами с Британией.

— Так что миссис Пайк придется присоединиться к огромной армии беженцев из всех стран Восточной Европы до того, как к ней, отдуваясь и пыхтя, явятся ребята из специальной службы со свеженьким ордером на арест, на котором еще не высохли чернила. Это только вопрос времени, но специальная служба наконец разберется, что к чему.

— Для «Дейли уоркер», — заметила Джин, — это тоже только вопрос времени — разобраться, что к чему.

Мы прихватили с собой кучу бумаг, полученных от комиссии, и во время ленча остановились перекусить в Стокбридже. Отсюда ехать оставалось немного.

Холодные пальцы зимы крепко вцепились в белое горло земли. Деревья стояли совершенно голые, а видневшиеся из-под снега охряные клочки земли были отполированы сырыми ветрами. На окрестных фермах стояла тишина, а деревушки были настолько пустынны, что казалось, будто их обитатели разуверились в приходе весны.

Тюрьма расположилась на небольшой возвышенности в дальнем конце долины. Она представляла собой единственную психиатрическую тюрьму (строгого режима), которая находилась в ведении армии. Современные строения, окрашенные в светлые цвета, двор, украшенный абстрактными скульптурами и двумя фонтанами, которые включались при посещении тюрьмы важным визитером. Вдоль подъездной дорожки тянулись клумбы — в настоящее время голые и коричневые — которые формой и размерами напоминали свежие надгробия. Секретарь губернатора уже ждал нас у главного входа. Все окружение носило некий кафкианский характер, ибо было несколько громоздко для пребывания тут человеческих существ, и повсюду одуряюще пахло эфиром.

Секретарь губернатора вручил нам большой конверт. Сам он был невысоким симпатичным человечком, напоминавшим игрушку из пластмассовых деталей; пальцы его беспрерывно двигались, словно к ним приклеилось что-то липкое, и он старался очистить их. Протянув мне свою суетливую ручку, он позволил пожать ее. Затем он отдал поклон Джин и, зайдя в караульное помещение, вручил нам экземпляр правил поведения в тюрьме, который мы подписали, Джин, в свою очередь, продемонстрировала бумаги из медицинской комиссии и чуть ли не ткнула ему в нос паспорт Пайка. Секретарь нанес фланговый удар, представив памятную записку от губернатора, которую нам не довелось видеть. Джин с трудом сохранила самообладание, ставя на ней свои инициалы, но в виде встречного удара предъявила досье от Росса из военного министерства. Секретарь оставил на бумаге свой размашистый росчерк, пока Джин подчеркнуто перебирала фотокопии каких-то документов из кабинета министров, которые, строго говоря, не имели к этой ситуации никакого отношения. Она совершенно точно оценила психологию оппонента, потому что тот сдался, даже не читая их.

— Тут очень удобный кабинет для допросов, — сообщил он. Скорее всего, он был оснащен подслушивающими устройствами.

— Мы предпочли бы встречу прямо в камере, — сказал я. — И может, вы прикажете подать туда чаю?

— Очень хорошо, — согласился секретарь. — Говорят, у вас своя собственная методика ведения допросов. — Он улыбнулся, давая понять, что не одобряет ее.

Я долго ждал его следующей фразы типа «она довольно странная», но он предпочел промолчать. Миновав главный холл, мы оказались в кабинете старшего надзирателя. Крупный мускулистый человек с гирляндой ключей, висевшей до колен, поднялся из-за письменного стола, словно только и ждал нас.

— Проводите этих людей в третье крыло, в секцию специального наблюдения, — приказал наш сопровождающий и вручил надзирателю тонкий листик желтой бумаги с моей подписью. — Этот документ должен вернуться в мой кабинет до того, как леди и джентльмен минуют главные ворота. — Он повернулся к нам с объяснением: — В противном случае вас не выпустят. Ясно, Дженкинс? — снова обратился он к надзирателю.

— Да, сэр, — ответил Дженкинс.

Секретарь губернатора предоставил нам еще одну возможность пожать его суетливую ручку.

— Все это довольно странно, — пожал я плечами.

— Да, — ответил он и мгновенно испарился.

Дженкинс подошел к шкафу, где хранились документы.

— Чаю хотите? — спросил он из-за плеча.

— Да, будьте любезны, — ответила Джин.

Он отпер дверцу и вытащил коробку с сахаром.

— Вам тоже достанется. Приходится запирать, — объяснил он, — а то ночная смена таскает.

Третье крыло предназначалось для заключенных, которые требовали постоянного внимания. Именно поэтому для них выделили отдельно стоящее от всех остальных здание. Зимние холода сделали траву неотличимой от грязи; двор тут был тих и пустынен, без каких-либо примет присутствия садовника или охраны. Обстановка внутри психиатрической тюрьмы напоминала интерьер самой современной начальной школы, из которой убрано все хрупкое и бьющееся. Даже ограда выглядела достаточно изящной, дабы избежать всякого намека на тюремные решетки. Но протиснуться между ее стержнями было невозможно. Повсюду раздавалось позвякивание и пощелкивание ключей, и бросалась в глаза царящая тут стерильная чистота. Когда мы шли вдоль ряда дверей, Дженкинс выразительно произносил название каждого помещения: столовая, зал для собраний, комната для тихих занятий, аудитория, библиотека, физиотерапия, электрошоковая терапия. Складывалось впечатление, что Дженкинса держали специально для посетителей. В коридоре с блестящими натертыми полами, что вел к камере Пайка, висели неплохие репродукции импрессионистов. С внешней стороны дверей камеры была деревянная рамка со вставленной в нее карточкой — имя и номер заключенного, а цвет говорил о его вероисповедании, что сразу же ориентировало тюремного капеллана; другой цветной ярлычок напоминал о специальной диете — у Пайка она отсутствовала. Я заметил, что отсутствовало также упоминание о статье и о сроке наказания.

Камера Пайка была небольшой, но светлой, и кроме того — что показалось мне самым странным в этой тюрьме, — окно располагалось так низко, что из него открывался вид на окружающее пространство, правда, не дальше, чем на десять метров начисто выметенного порывами холодного ветра двора, но в камере холода не чувствовалось. Она была сплошь выкрашена желтой краской, и на полу лежал узкий коврик из кокосовых волокон такого же цвета. На стене висел экземпляр правил тюремного распорядка, напечатанный микроскопическими буквами. Здесь располагалась койка больничного типа, треугольный рукомойник и унитаз со смывным бачком. На другой стене висело распятие, снимок дома Пайка, фотография его жены и портрет королевы в цвете. Рядом с кроватью стояла небольшая лампа для чтения с абажуром, украшенным красными пластиковыми кисточками. Пайк читал роман «Я, Клавдий». Он заложил его кусочком сигаретной бумаги и положил книгу на столик.

Надзиратель невнятной скороговоркой сообщил, что к вам, Пайк, посетители, и попросил вести себя достойно, не нервничать. Пайк, по всей видимости, понял обращенные к нему слова, потому что недвижимо застыл по стойке «смирно». Надзиратель подошел вплотную к Пайку, облаченному в выцветшую армейскую форму, и обыскал его. Его действия не имели ничего ни оскорбительного, ни угрожающего. Скорее, он вел себя как мать, которая счищает с одежды ребенка остатки картофельного пюре, дабы жаждет видеть его чистым и опрятным. Повернувшись ко мне, надзиратель обрел нормальный голос:

— Значит, два чая, для вас и для леди. Сахар я положу на поднос. Хотите угостить чаем и заключенного?

— Будет весьма любезно с вашей стороны, — сказал я.

Когда надзиратель вышел, Пайк посмотрел на меня:

— Вы неплохо все прокрутили, не так ли?

— Послушайте, Пайк, я достаточно занятой человек, — начал я. — Будь моя воля, я просто доставил бы вас в советское посольство и начисто забыл бы о вашем существовании, но поскольку мне не хочется, чтобы вы еще больше осложняли мою работу, я приложу все усилия, чтобы относиться к вам без предубеждения.

— Первым делом, вам надлежит выслушать…

— Что и когда мне захочется от вас услышать, я дам вам знать, — остановил его я. — Во всяком случае, в данный момент вашими проблемами занимается армия, и я к ним не имею ровно никакого отношения.

— В таком случае что вы от меня хотите? — Он пробежал пальцами по пуговицам рубашки, убедившись, что все они застегнуты как следует. После чего с открытым вызовом глянул на меня.

— Я здесь, чтобы сообщить вам: если ваша жена решит покинуть пределы страны, то не встретит никаких препятствий.

— Очень любезно! — раздраженно воскликнул Пайк. Быстрыми нервными движениями он разглаживал тюремную одежду.

— Не торопитесь с выводами. Нам известно, что на прошлой неделе она доставила очередную — и должен добавить, последнюю — партию похищенных яиц с культурами вируса в Хельсинки. Вчера она вернулась в Англию. Хотя она считает, что работает на американцев, эти яйца предназначались для передачи русским. К счастью, они к ним не попадут.

— Русским, — с отвращением взвизгнул Пайк. — Мне тут рассказывали много разных историй, но эта одна из лучших. Я американский агент. Я работаю на секретную американскую организацию «Порядок и свобода».

— Вам имеет смысл использовать давно прошедшее время, — вздохнул я. — И имеет смысл вбить в свою тупую башку, что хищение из совершенно секретного государственного учреждения, является исключительно серьезным уголовным преступлением, пусть даже вы собирались сварить эти яйца вкрутую и положить их на хлеб с маслом.

— Это угроза? — Пайк расстегнул нагрудный карман, как бы собираясь извлечь оттуда блокнот, и снова застегнул его. — Мне предстоит встреча с целой компанией таких, как вы, в уголовном суде Олд-Бейли. Мне дали понять, что заключенные, считающиеся душевнобольными, не имеют права обращаться с петициями в министерство внутренних дел или в министерство обороны, но я собираюсь довести это дело до сведения палаты общин и, если понадобится, даже до палаты лордов. — Речь его лилась легко и свободно, словно он много раз повторял ее про себя — пусть даже не веря в ее действенность.

— Отсюда вы ничего и никуда не доведете, Пайк. Если даже я дам вам возможность отправиться отсюда в… да, в общем, куда угодно, в Британскую медицинскую ассоциацию, к вашему члену парламента или к вашей матери, и вы начнете рассказывать свою историю, как случайно попали под надзор армии, то тут же попадете в руки военной разведки как больной с обострением душевного заболевания. Неужели вы предполагаете, что хоть кто-то вам поверит? Вам скажут, что вы псих, Пайк, а армейские психиатры, к которым вы попадете на освидетельствование, убедительно подтвердят это. Прежде чем вы поймете, что происходит, на вас наденут длинный прочный халат с глухими рукавами и заведут ручки назад. Вы начнете сопротивляться и орать, что вы совершенно невиновны и полностью здоровы, и тогда уж все окончательно убедятся, что вы рехнулись.

— Ни один из психиатров не позволит себе такого отношения.

— Вы наивны, Пайк. Может, этим и объясняются все ваши неприятности. Диагноз армейских психиатров будет полностью поддержан их коллегами. Вы же сами врач, Пайк, и отлично знаете, как в таких случаях всегда ведут себя медики: они соглашаются с мнением коллег. Разве вы сами, сталкиваясь с ошибочным диагнозом, никогда никого не покрывали, соглашаясь с ним? Так вот это ждет вас и со стороны психиатров — особенно, когда они ознакомятся с вашим досье. — Я ткнул в него пальцем. — В нем говорится, что, переодевшись врачом, вы подвергли опасности жизни четырнадцати человек.

— Это беспардонная ложь! — с отчаянием воскликнул Пайк. — И вы это знаете. Боже мой, какой-то дьявольский заговор. Три дня тому назад явился какой-то человек и стал убеждать меня, что я был офицером кувейтской артиллерии. На прошлой неделе сказали, что я делал подпольные аборты. Меня пытаются на самом деле сделать сумасшедшим. Вы же знаете, что все это неправда.

— Мне известно только то, что собрано в вашем досье, — ответил я. — Что вы играли в любительские шпионские игры, присущие скорее детям. Что из-за них пострадали некоторые люди, а многие из них представляют куда больший интерес, чем вы. Однако пора к делу. Куда вы хотите, чтобы отправилась ваша жена?

— Никуда.

— Как вам угодно, но учтите, когда ваша жена попадет за решетку, дети будут отданы на попечение суда и, скорее всего, окажутся в сиротском приюте. А ваша жена получит, самое малое, лет семь. — Я сложил все документы обратно в папку и застегнул ее.

Пайк не отводил от меня взгляда. Сейчас я с трудом мог бы узнать в нем человека, с которым встречался в приемной на Кингс-Кросс. Аккуратная прическа, отливавшая стальным блеском, превратилась в беспорядочные сбившиеся пряди, пробитые сединой. Глаза глубоко ввалились, и, даже возмущаясь, он продолжал, обмякнув, сидеть на месте. Да и говорил он как человек, дублирующий звук в кинобоевике, но лишенный сил придать убедительности звуковой дорожке. Он запустил палец за воротник своей форменной рубашки и повел подбородком из стороны в сторону. Я предложил ему сигарету, а когда давал прикурить, наши глаза встретились. Никто из нас даже не пытался изобразить хотя бы намек на вежливость.

— Ну что ж, ладно. У нас есть родственники в Милане. Она может отправиться туда.

— Вот вам бумага. — Я положил перед ним лист. — И пишите ей письмо с предложением уехать в Милан. Дату не ставьте. Найдите самые убедительные доводы, ибо, если через пару дней она не уедет, я буду бессилен предотвратить ее арест.

— Другим департаментом, — с сарказмом сказал Пайк.

— Другим департаментом, — согласился я, вручая ему и ручку, а когда он кончил писать, я угостил его стаканом чая с двумя кусочками сахара.

Глава 28

Джин допечатывала наше досье по организации Мидуинтера.

— До чего симпатичное название — тропа Лавинга, — остановилась она. — Почему ее так называют?

— Человек по имени Оливер Лавинг гнал по ней коров с техасских пастбищ до конечной станции в Шайенне.

— Очень милое название, тропа Лавинга, — повторила она. — Я думаю, в этом-то все и дело. Генерал Мидуинтер любит Америку от всей души, но… не очень умно это доказывает.

— Цитата года.

— И еще эта миссис Ньюбегин… Я знаю, что ты ее терпеть не можешь, но чувствую, что и она одержима какой-то уродливой любовью. Поэтому она и поддалась на льстивые слова Мидуинтера и давила на Харви, чтобы он добивался больших успехов.

— В кражах. Это ты имеешь в виду под успехом?

— Просто я стараюсь понять их.

— Миссис Пайк и миссис Ньюбегин принадлежат к одному и тому же психологическому типу. Жесткие, агрессивные, негибкие, они обращались со своими мужьями, как менеджер, раскручивающий новую поп-звезду. Ты весь день работала с этими досье и не можешь не понимать, что представляют собой эти женщины — пусть даже они не занимались политикой как таковой. Их поведение имеет биологическую мотивировку, да и вообще в основе лежит биология, которая делает женщин такими жизнестойкими существами. Забрось их, скажем, в Пекин — и через шесть месяцев у каждой из них будет большой дом, прекрасная одежда и муж, который будет плясать под их дудку.

— Что случилось с Харви Ньюбегином? Он поломал дудку?

— Харви полюбил молодое создание. Как и многие мужчины, которых потянула к себе юность, он решил избавиться от всех воспоминаний о прошлой жизни. Харви решил начать все сначала — то ли с помощью брака, то ли став перебежчиком; он был одержим лишь одной мыслью — начать биографию с новой чистой страницы.

— Я бы сказала, что основную ошибку сделала его жена: он чувствовал себя загнанным в угол. В ловушке.

— Любой может оказаться в ловушке; таким образом мы стараемся проявить свою несгибаемую суть, избавляясь от заманчивой золотой оболочки.

— Кстати, ты напомнил мне, — сказала Джин. — Я должна возобновить твою подписку на «Ридерс дайджест».

Очень смешно. Из пятнадцати скрепок я сделал аккуратную красивую цепочку, но, когда я потянул за одну из них, третью снизу, цепочка распалась.

— Почему Харви Ньюбегин решил перебежать на другую сторону? — спросила Джин. — Я так и не могу понять.

— Он был человеком с неустойчивой психикой, существовавшим в мире, который жестко давил на него. Тут не существует логичного и убедительного объяснения. Он не шпион, работающий на коммунистов, не революционер, не марксист-подпольщик. Их не существует. Времена политических философов сошли на нет. Люди больше не предают свою страну, руководствуясь какими-то идеалами; они стараются решить свои насущные проблемы. Они идут на это потому, что хотят обзавестись новой машиной, или боятся, что их уволят, или потому, что влюбились в девочку-подростка и ненавидят свою жену, — или потому, что хотят расстаться со всеми этими проблемами. Четких мотивов тут не прослеживается. И таковых никогда не будет. Столкнувшись с сумятицей, состоящей из оппортунизма, амбиций и благородных намерений, которые обратились в свою противоположность, я должен был разобраться в ней. Понять, что они ведут в ад. Если продвигаешься по этой дороге хотя бы по дюйму в день, то и не заметишь, куда она тебя приведет.

— А что твоя сущность говорит о Сигне? Ею руководил только секс?

— Нет… Понимаешь… просто молодая девушка.

— Нет, — ледяным голосом возразила Джин. — Ты так не считаешь.

— Она девчонка, которая внезапно поняла, что стала красивой женщиной. И мужчины, которые обычно приказывали ей не выступать, вдруг стали крутиться вокруг нее и смотреть ей в рот. Она почувствовала, что обладает властью над ними. От этого у нее несколько закружилась голова, что в принципе нормальное явление. Сегодня она влюблена по уши, а завтра уже забыла о своей любви. Милые любовные игры. Но Харви воспринял их всерьез. Он, будучи актером, увлекся ими не на шутку.

— Я видела отчет о вскрытии трупа Каарны, — сказала Джин. — Полиция Хельсинки выяснила, что убийца-правша воспользовался тонким острым инструментом, и удар нанес сзади снизу верх…

— Могу дополнить, — прервал я ее. — Такого рода рану может нанести длинная заколка для шляпы, когда вооруженная ею девушка-левша лежит с мужчиной на кровати, обнимая его. Пять месяцев назад русский курьер погиб от точно такой же раны — как и несколько других человек. Она отлично умела считать позвонки.

— А волокна ткани на зубах? — деловито напомнила Джин.

— Всем нам свойственны забавные маленькие игры, — ответил я.

— Боже мой, — вымолвила Джин. — Ты хочешь сказать, что она в САМОМ ДЕЛЕ штатный киллер в организации Мидуинтера, как считал Харви Ньюбегин?

— Похоже, что так, — кивнул я. — Поэтому старик Мидуинтер и интересовался у меня, насколько она эмоционально привязана к нему. Он не оставлял мысли использовать ее для воздействия на Харви.

— Что же теперь с ней будет?

Доулиш надеется, что мы сможем использовать таланты Сигне Лайне и миссис Ньюбегин себе на пользу.

— Шантаж.

— Слово неприятное, но если мы предложим им поработать на нас, им будет довольно трудно отказаться.

В конечном итоге Росс из министерства обороны нашел способ, как без оповещения общественности и без открытого суда держать Пайка под замком, но даже Росс не рассчитывал что миссис Пайк рехнется настолько, чтобы вступить в ряды армии. И мы заключили с Россом молчаливое соглашение, что заниматься миссис Пайк он предоставит нам. Мы хотели подержать ее под наблюдением, имея в виду дальнейшую вербовку.

Наше соглашение он не нарушал, но нашел другой способ мешать нам. В пятницу днем до нас дошло сообщение, что специальная служба начала проявлять интерес к миссис Пайк. Все мы знали, что за этим кроется шкодливая ручонка Росса хитрого маленького проныры.

— Хитрого маленького проныры, — возмутился я.

Джин захлопнула папку досье и извлекла большой конверт. Внутри его лежали два авиационных билета и пачка американской валюты.

— Доулиш хочет, чтобы ты посадил миссис Пайк на самолет. — Она посмотрела на часы. — Этим вечером к ней явится специальная служба с ордером на арест, так что тебе кстати придется пустить в ход письмо Пайка к ней. Если ты поторопишься, у тебя останется час, чтобы уговорить ее.

— Ненавижу эти отвратные обязанности.

— Я знаю, что ты с ними справишься.

— Должен сказать, что ты исключительно обаятельная личность.

— Мне платят не за обаяние, — заявила Джин. — Не понимаю почему ты должен изображать из себя святого, когда речь заходит о такого рода делах. Тут все ясно и понятно: посадить миссис Пайк на самолет до того, как ее возьмут под стражу. А я-то думала что тебе нравится играть роль доброго самаритянина.

Я взял билеты и сунул их в карман.

— Ты можешь составить мне компанию. Увидишь, как будет чертовски это весело.

Пожав плечами, Джин вручила водителю адрес миссис Пайк.

Вечер пятницы в пригороде, застроенном коттеджами. Подпочвенные воды поднимаются, по фундаментам ползет сырость. Биржевые маклеры в «Даймлерах» и в случайной одежде приезжают расслабиться в свои загородные дома и, оставив здесь напряжение и усталость, покидают их в понедельник утром. Вечер выдался прохладным. Уже готовы горячие печенья к чаю, поет на плите чайник, сквозь легкую туманную дымку видны очертания двухколесных экипажей, мелькают охотничьи шляпы с перышками. Бестертон представлял собой смешение архитектурных стилей — от деревянных каркасных домов до каменных строений георгианского типа, как, например, резиденция Пайков.

Рядом с двумя окнами верхнего этажа перестроенного амбара, в котором обитал Ральф Пайк, виднелись следы пожара. Сегодня на подъездной дорожке не стояли машины, не было слышно звуков музыки и вообще примет жизни. Я позвонил. На пороге возник испанец-камердинер.

— Да?

— Мне нужно увидеть миссис Пайк.

— Ее здесь нет. — Он сделал попытку закрыть двери.

— Вам бы лучше выяснить, где она, пока я не занялся проверкой вашего разрешения на работу, — пригрозил я.

Он неохотно позволил нам войти. Мы расположились в высоких честерфилдовских креслах, в окружении резных изображений из слоновой кости, старинных табакерок со смешными изречениями на крышках и серебряных пресс-папье. Прямо в камине, среди отполированных до блеска совков и щипцов, лежала свернувшаяся калачиком такса.

Вернулся камердинер.

— Миссис Пайк отправилась вот сюда. — Он вручил мне ярко-оранжевый листок.

«Частная школа для младшеклассников селения Бестертон приглашает родителей и друзей на большое представление «Динь-динь-динь». Детский спектакль силами учеников Бестертонской частной школы. Двери открываются в 6.30. Представление начинается в 7.00. Вход свободный. Благотворительная выставка коллекции серебра. Приходите пораньше. Кофе и легкая закуска по приемлемым ценам. Учителя будут рады ответить на вопросы родителей».

* * *

— Пошли, Джин, — сказал я.

Холодный ветер завывал в проводах. Исчезали последние отсветы дня. Огромная янтарная луна, смахивавшая на дорожный знак, напоминала о безграничности Вселенной. В кювете квакали лягушки. Где-то неподалеку уныло ухала сова.

Взяв меня под руку, Джин процитировала:

Сова кричала при твоем рождении, то примета зла была;

Ночные филины свой голос подавали, о времени без счастья говоря;

Собаки выли, и страшный вихрь стволы деревьев сотрясал…

— Мое единственное участие в постановке шекспировских драм заключалось в исполнении роли призрака отца Гамлета. Я подавал из-за кулис реплику «Смотри, он снова тут!». Входит призрак; все, застыв, стоят на месте, пока кто-то не говорит: «Стой! говори, говори! Я взываю к тебе, говори!» — после чего призрак безмолвно удаляется.

— Что и сформировало твое поведение на всю оставшуюся жизнь, — заметила Джин.

— У призрака был текст, говоривший о серном пламени, о похоти и о небесном ложе, а также об ангельском сиянии, но режиссеру решительно не нравилось мое исполнение, и наконец он поставил за сценой какого-то парня, который произносил эти слова в жестяной рупор.

Школа размещалась на территории, которая когда-то именовалась Фермой. Ее участок был разделен на прямоугольники, на каждом из которых стояло современное школьное здание. Садовую ограду украшала большая вывеска «Бестертонская частная школа», чтобы юные обитатели пригорода не заблудились и не оказались в классе для детей несостоятельных родителей.

У дверей сидела дама в меховой шубке.

— Вы отец? — спросила она, когда мы с Джин вошли.

— Мы работаем над этим вопросом.

Она сухо улыбнулась и пропустила нас. Нарисованная от руки большая стрела указывала в коридор, где пахло старыми учебниками и мелом. Мы миновали дверь с надписью «Зал ассамблеи», откуда доносились ритмичные звуки музыкального сопровождения. Миссис Филиппа Пайк была за сценой. Я вручил ей записку от мужа, но прежде, чем развернуть ее, она долго не сводила с меня взгляда. Прочитав текст, она не выразила удивления.

— Я никуда не поеду, — заявила она.

В кулисах стоял полумрак, в котором едва различались черты ее лица, а на сцене в скрещении зеленых лучей софитов выступала маленькая девочка. За спиной у нее качались усыпанные блестками крылышки, которые переливались огоньками в ярком свете.

— Вам стоило бы прислушаться к совету мужа, — настаивал я. — Наверно, его положение позволяет ему лучше оценивать ситуацию.

Девочка на сцене читала стихи:

Дунет северный ветер,

И у нас пойдет снег.

Что же делать тогда бедной малиновке?

Ах, бедняжка!

— Нет, я так не думаю, — возразила миссис Пайк. — Вы дали мне понять, что он в тюрьме, а это далеко не самое лучшее место, откуда можно оценивать какую бы то ни было ситуацию — кроме своей собственной.

— Я не говорил, где он, — ответил я. — Я сказал лишь, что у меня к вам послание от мужа.

Малышка продолжала читать стихи:

Она забьется в амбар

И греется там,

Пряча голову под крылышко.

Ах, бедняжка!

Прожектор бросил на нее розовый луч света, и она спрятала голову под свое нейлоновое крыло.

Миссис Пайк запахнула на горле воротник платья, словно и она почувствовала дуновение северного ветра.

— Феликс дурак, — бросила она, ни к кому конкретно не обращаясь. Теперь на ее лицо падали яркие розовые отсветы, и я видел подтек грима пониже скулы. — А кому-то приходится расплачиваться, — сказала она. — Кому-то достанутся все выгоды от его работы — опасной работы, — кто-то будет благоденствовать, а кому-то надо расплачиваться. Почему я должна страдать, почему должен страдать ребенок?

Я смотрел на миссис Пайк, на эту маленькую и жесткую, но безликую женщину, которая за большие деньги красила себе волосы; ее маленькие блестящие глазки были полны горечи от того, что шпионская работа не принесла ожидаемых плодов. Наступила пауза, в течение которой я старался справиться с охватившим меня гневом, и, когда я снова заговорил, голос у меня стал подчеркнуто тихим и спокойным.

— Все очень просто. Вот билеты на самолет до Милана для вас и вашего сына. Если вы успеете на следующий рейс, я оплачиваю все ваши расходы, и средств будет достаточно на одежду и все прочее, чтобы вы не возвращались домой, за которым, скорее всего, уже наблюдают. Если вы отказываетесь, мы проводим вас до дома, в котором вы и останетесь. Где вас и возьмут под стражу.

— Насколько я понимаю, вы всего лишь выполняете отданные вам приказы.

— Но отнюдь не бездумно, миссис Пайк, — ответил я. — В этом-то и разница.

Девочка на сцене, пряча голову под крылом, стала кружиться на месте. Я видел, как она шевелила губами, считая обороты.

— Я вам не верю, — напряглась миссис Пайк.

Мальчик в костюме оловянного солдатика с большими белыми пуговицами и ярко-красными пятнами на щеках, подошел к миссис Пайк и взял ее за руку.

— Я следующий, мамочка, — предупредил он.

— Совершенно верно, дорогой, — ответила она.

На сцену упал луч синего цвета, и девочка стала размахивать большим фонариком из папье-маше. Она произнесла:

Как много миль до Вавилона?

Три мили и десять еще.

Дойду ли я со свечкою своей?

Да и еще вернусь обратно.

И тут вспыхнула вся иллюминация зала. Лицо миссис Пайк внезапно обрело решимость. Девочка сделала реверанс, и ее проводили звуки аплодисментов. До этого момента аудитория хранила такую тишину, что я и не подозревал о присутствии почти шестидесяти человек в нескольких дюймах от сцены.

— У тебя есть чистый носовой платок, мой дорогой? — обратилась к сыну миссис Пайк.

— Да, — кивнул юный Нигел Пайк, оловянный солдатик.

Раскрасневшаяся и смеющаяся девочка вбежала за кулисы, где ее подхватил на руки отец.

— Строиться оловянным солдатикам, — объявил распорядитель. — А где единорог? — Скрываясь из виду за баррикадой маленьких парт, он выстраивал Нигела и его друзей в каре.

— И я вам не верю, — сказал я миссис Пайк. — Я тоже на прошлой неделе был в Хельсинки.

На сцене наконец как-то разобрались с мешаниной оловянных солдатиков, в которой участвовали лев с наклейкой на колене и единорог с трубой. Пианино начало музыкальное вступление. Один из солдатиков взмахнул мечом, и все в унисон стали декламировать:

Лев и единорог

Сошлись в битве за корону;

Лев победил единорога,

И город достался ему.

Лев и единорог размахивали деревянными мечами и рычали, как борцы реслинга на телеэкране.

Невидящим взглядом миссис Пайк смотрела на детей, которые кружились на ярко освещенной сцене.

— Вам лучше поскорее принять решение, — настаивал я. — И позвольте мне с предельной ясностью обрисовать обстановку. В данный момент… — я посмотрел на часы: было 7.45, — скорее всего, выписывается ордер на ваш арест, но поскольку мы находимся в Букингемшире, наверно, какое-то время уйдет на телефонные звонки и объяснения с главным констеблем. Как мне кажется, у вас остается не больше двух часов, после чего все порты и аэродромы будут перекрыты. И как только отделение специальной службы в лондонском аэропорту получит указания, эти билеты станут совершенно бесполезны. Один из оловянных солдатиков пел звонким голосом:

Кто-то дал им белый хлеб,

А кто-то коричневый;

Кто-то дал им сливовый пирог,

И их выгнали из города.

Миссис Пайк не сводила глаз со своего сына. На другой стороне сцены человек громко шептал из-за кулис:

— Выход единорога! Единорог кружится вокруг дерева!

— Единорог слишком увлекся сливовым пирогом, — заметил я.

— Да, — согласилась миссис Пайк. — Он страдал этим и на репетициях.

* * *

— Вы меня поражаете! — воскликнул Доулиш. Камин в кабинете он доверху набил углем и сейчас раздувал огонь мехом, позаимствованным из отдела доставки, но в помещении по-прежнему было холодно. Доулиш нагнулся к огню и стал греть руки. — То есть вы отправились в аэропорт с ребенком в костюме оловянного солдатика? Не могу себе представить, как вы пошли на такую глупость. Паспортный контроль конечно же обратил на него внимание. И когда поднимется тревога, они его вспомнят.

— Да, — терпеливо сказал я, — но к тому времени миссис Пайк и ребенок будут за пределами страны.

— В костюме оловянного солдатика, — повторил Доулиш. — Неужели вы не могли придумать что-то не столь броское? Как вам не пришло в голову накинуть на него пальто?

— Где в восемь часов вечера по пути от Букингемшира я мог найти пальто для маленького ребенка?

— Придумали бы что-нибудь! Проявили инициативу.

— В ходе этого дела, — промямлил я, — мне так часто приходилось проявлять инициативу, что ее запасы истощились.

— Вам следовало кое-что учитывать, — дожимал Доулиш. — Оловянный солдатик! Я говорил с Россом на другой день, когда он стал возмущаться вашей поездкой в Сейлсбери. Я сказал, что он излишне требователен, он явно ищет повода для конфликтов и, как говорится, хватает палку не с того конца; но тем не менее его отдел крутится как заведенный. О чем вы себе думали, когда поднимались по трапу «Алиталии» с оловянным солдатиком?

— Я думал, как мне повезло, что рядом со мной не единорог.

— Единорог, — передразнил меня Доулиш. — Могу себе представить.

За его спиной я увидел клочок синего неба в пелене серых облаков; может быть, в самом деле скоро придет весна.

СМЕРТЬ — ДОРОГОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ

(роман)

Президента республики беспокоить только в случае начала мировой войны.

Из устава караульной службы для офицеров, несущих ночные дежурства в Елисейском дворце.

Женщину не следует бить даже цветком.

Пророк Магомет.

Умереть в Париже — слишком дорогое удовольствие для иностранца.

Оскар Уайльд.

Глава 1

Стоял один из дней конца лета. Птицы с удовольствием носились вокруг: одни летали аккуратными стайками, другие — сбившись в бесформенные стаи, похожие на низкие тучи, а выше, гораздо выше них, летали гордые одиночки.

Я отвернулся от окна. Мой посетитель, курьер из посольства, все еще жаловался. «Париж живет прошлым, — презрительно говорил он. — Мане в опере и Дега в балете. Эскофье варит. Эйфель строит. Слова Дюма, музыка Оффенбаха. О-ля-ля, наш Париж весел, мсье».

— Они не все такие, — сказал я. Несколько птиц кружились у окна, решая, стоит ли клевать зерно, которое я насыпал на подоконник.

— Все, кого я здесь встречал, такие, — возразил курьер.

Он высунулся наружу, глядя на горбатые крыши, а когда вернулся на место, заметил на рукаве белое пятно от штукатурки и принялся отчищать его с таким раздражением, будто Париж посягал на его персону. Одернув свой жилет — аккуратный, с широкими лацканами, связной, прежде чем сесть в кресло, внимательно осмотрел его. Теперь, когда человек отошел от окна, птицы вернулись и затеяли драку за зерна.

Я пододвинул к нему кофейник.

— Настоящий кофе, — отметил он. — Кажется, в наши дни французы пьют только растворимый.

Успокоенный тем, что я соблюдаю этикет, он открыл лежащий на коленях большой черный портфель, вмещающий кучу бумаг, и одну из бумаг передал мне.

— Прочтите, пока я здесь. Я не могу это вам оставить.

— Секретный документ?

— Нет, просто наш копировальный аппарат сломался, и у меня только один экземпляр.

Я прочел документ. Это был «Текущий отчет», не представляющий никакого интереса.

— Чепуха, — сказал я, возвращая бумагу. — Мне жаль, что вам пришлось прийти сюда из-за такой ерунды.

Он пожал плечами.

— Это дает мне возможность бывать за пределами офиса. В любом случае, людям, подобным вам, не годится часто посещать посольство.

Он был новым, этот связной. Все они так начинают. Крепкий молодой человек с глазами-бусинками, стремящийся доказать свою полезность. Слишком явно демонстрирующий, что Париж не представляет для него никакого интереса.

Неподалеку часы пробили два и распугали птиц.

— Романтично, — сказал он. — Не понимаю, что в Париже романтичного, кроме парочек, целующихся на улицах из-за того, что город переполнен и им некуда деться. — Он допил кофе. — Чертовски хороший кофе. Вы сегодня вечером ужинаете в городе?

— Да.

Я бросил на него взгляд, который англичане приберегают для своих соотечественников. Он смущенно поежился.

— Послушайте, — неловко сказал он, — я не подумал… Я имел в виду… мы не хотели… то есть…

— Не оправдывайтесь, — улыбнулся я. — Конечно, я под наблюдением.

— Я помню, вы говорили, что по понедельникам всегда ужинаете с Бирдом — художником, а на столе у вас лежит отложенная книга Скиры по искусству. Вот я и подумал, что вы собираетесь ее ему вернуть.

— Прелестно, — сказал я. — Вам следует делать мою работу.

Он улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Я этого терпеть не могу. Весь день иметь дело с французами, да еще и вечером общаться с ними…

— Французы нормальные люди, — возразил я.

— Вы сохраняете конверты? Я принес флакончик с йодом.

Я отдал ему все конверты, пришедшие по почте за минувшую неделю. Он вынул флакончик и тщательно обработал места склейки.

— Повторно заклеено крахмальным клеем. Вскрывалось каждое из этих чертовых писем. Должно быть, кто-то из здешних. Например, хозяйка. Слишком уж тщательно для удовлетворения простого любопытства. Prenez garde.[139]

Он сложил в портфель конверты, покрытые теперь коричневыми пятнами от химической реакции.

— Не хочу их оставлять.

— Да, — кивнул я, зевая.

— Не понимаю, чем вы занимаетесь целый день, — сказал он. — Как вы находите себе занятие?

— Я целыми днями только и делаю, что варю кофе людям, которые гадают, чем я занимаюсь целый день.

— О, большое спасибо за обед. Старая ведьма отлично готовит, даже если это она вскрывает над паром вашу корреспонденцию.

Он налил нам обоим еще кофе.

— Для вас есть новая работа.

Положив в чашку сахар, он протянул ее мне, не спуская с меня глаз:

— Дело касается человека по имени Дэтт, который ходит сюда, в «Маленький легионер», обедать. Тот самый, который сегодня сидел за столиком напротив нас.

Наступило молчание. Я спросил:

— Что вы хотите узнать о нем?

— Ничего, — ответил связной. — Мы ничего не хотим о нем узнать, мы хотим снабдить его информацией.

— Напишите адрес и отправьте по почте.

Он скорчил обиженную гримасу.

— Получив информацию, он должен быть уверен в ее достоверности.

— Что за информация?

— Это сведения о выпадении радиоактивных осадков, с момента начала работ в Нью-Мексико вплоть до последних испытаний, а также отчеты из госпиталя в Хиросиме, где лечатся жертвы атомной бомбардировки, и различные данные о воздействии радиоактивных осадков на клетки мозга и на растения. Для меня это слишком сложно, но вы можете прочитать, если ваши мозги в состоянии все это переварить.

— Что мы получим взамен?

— Ничего.

— Мне нужно знать, насколько сложно распознать фальшивку. Распознает ли ее эксперт, подержав бумаги в руках пару минут? Или целый комитет месяца за три? Если я устанавливаю такую бомбу, я должен знать, какова длина фитиля.

— Нет никаких оснований сомневаться в истинности данной информации. — Как бы в подтверждение своей мысли он щелкнул замком портфеля.

— Ну, хорошо, — сказал я. — А кому Дэтт передаст информацию?

— Это уж не мое дело, старина. Вы же знаете, я только посыльный: я отдаю портфель вам, вы отдаете его Дэтту, стараясь, чтобы Дэтт не узнал, откуда он взялся, этот портфель. Если хотите, можете намекнуть, что работаете на ЦРУ. Вы здесь человек новый, за вами ничего не числится, так что все должно сойти гладко.

Он побарабанил пальцами, давая понять, что ему пора уходить.

— Так что же я должен сделать с вашей кучей бумаг — оставить их ему на тарелке за обедом? — Не волнуйтесь, об этом позаботятся. Дэтт будет знать, что у вас есть документы, он с вами свяжется и спросит о них. Ваше дело просто дать ему возможность их получить… но вам следует сделать это с явной неохотой.

— Планировалось ли полгода назад, что именно мне придется выполнить эту работу?

Связной пожал плечами и положил кожаный портфель на стол.

— Это действительно важно? — спросил я.

Он, не отвечая, прошел к двери и неожиданно открыл ее, всем своим видом выражая разочарование, что за нею никого не оказалось.

— Чертовски хороший кофе, — сказал он.

— Ну он всегда такой.

Я услышал доносившиеся снизу звуки поп-музыки, передаваемой по радио. Потом музыка сменилась звоном и фанфарами рекламы шампуня.

— За ваше любимое радио, Джанни, — сказал диктор.

Был прекрасный день для работы на пиратских радиостанциях, находящихся на кораблях: солнечно и тепло, а три мили спокойного голубого моря, отделяющие их от берега, давали право на необлагаемые пошлиной сигареты и виски. Вот и еще одно занятие, достойное пополнить список работ, лучших, чем моя. Внизу за курьером захлопнулась дверь. Я вымыл кофейные чашки, дал Джою свежей воды и косточку для клюва, взял документы и отправился вниз выпить.

Глава 2

«Маленький легионер» («cuisine faite parle patron»[140]) представлял собой отделанный пластиком амбар с зеркалами, бутылками и стандартными столиками. Обычно его посетителями во время обеда были местные бизнесмены, клерки из ближайшего отеля, две немецкие девушки, работающие в бюро переводов, парочка музыкантов, обычно спавших допоздна, двое художников и человек по имени Дэтт, которому я должен был предложить свои приобретения в области радиоактивных осадков. Еда была хорошей. Ее готовил мой хозяин, известный всей округе как la voix[141] — существовавший отдельно от тела голос, рев которого был слышен даже в шахте лифта без всякого громкоговорителя.

Как рассказывали, la voix некогда владел на бульваре Мишель собственным рестораном, который был местом встреч для членов Национального фронта,[142] и едва не получил сертификат, подписанный генералом Эйзенхауэром, но когда его политическое прошлое стало известно американцам, то ресторан быстренько закрыли, а его самого в течение года искала военная полиция.

La voix не любил, когда ему в качестве основного блюда заказывали steck bien cuit, charcuterie[143] или когда просили полпорции чего-нибудь. Постоянные посетители получали большие порции. Кроме того, постоянные посетители получали полотняные салфетки, но предполагалось, что ими следует пользоваться в течение недели.

Время обеда закончилось. Из глубины кафе раздавались голоса: визгливый — хозяйки и тихий — мсье Дэтта, говорившего:

— Должно быть, вы ошибаетесь. Если вы заплатите десять тысяч сто франков на авеню Генри Мартина, то никогда не получите их обратно.

— Все-таки я использую свой шанс, — загорячилась хозяйка. — Выпейте еще коньяку.

Мсье Дэтт заговорил снова. У него был низкий вкрадчивый голос, он тщательно взвешивал каждое слово.

— Успокойтесь, мой друг. Не ищите неожиданной прибыли, которая повредит вашей репутации у соседей. Довольствуйтесь меньшими суммами, но неизменно двигайтесь навстречу успеху.

Я перестал подслушивать и прошел мимо бара за свой столик, стоящий на открытом воздухе. Легкая дымка, предваряющая в Париже каждый жаркий день, рассеялась. Теперь стоял невыносимый зной. На небе, приобретшем цвет хорошо выстиранной bleu de travail,[144] застыли едва заметные штрихи перистых облаков. От жары весь город, казалось, прокалился, и красиво расположенные зеленщиком на деревянных лотках груды фруктов и овощей добавляли свой аромат к запахам летнего дня. Официант со сморщенными руками тайком потягивал холодное пиво, старик под навесом грел свои старые кости, собаки весело махали хвостами, а юные девушки, оставив на лицах только самые легкие следы макияжа, переоделись в свободные хлопчатобумажные платья и скрепляли волосы эластичными лентами.

Молодой человек аккуратно прислонил свой мотоцикл к стене общественных бань, расположенных напротив, через дорогу, достал из багажника аэрозольный баллончик с красной краской и, встряхнув его, под тихий свист выходящего воздуха написал на стене: «Lisez l'Humanite nouvelle».[145] Потом, оглянувшись через плечо, добавил серп и молот, после чего вернулся к мотоциклу и сел верхом, любуясь своей работой. Густая красная капля побежала вниз от заглавной буквы Я. Молодой человек подскочил к стене и, вытерев лишнюю краску тряпкой, огляделся, но так как никто на него не закричал, то, прежде чем завернуть баллончик в тряпку и убрать, он добавил акцент над е. Затем нажал на стартер, и мотоцикл, изрыгнув облачко легкого голубого дыма, с неожиданным ревом двухцилиндрового мотора двинулся в сторону бульвара.

Я сел и махнул старому Жану, заказывая свой обычный «Сузе».

Стол блестел, освещаемый светильниками в стиле поп-арт, которые позвякивали и жужжали, когда металлические сферы идеально правильной формы касались друг друга, вращаясь. Зеркала, отражающие интерьер, зрительно расширяли пространство кафе, а отраженный солнечный свет, проникая с улицы в глубину, оживлял темное помещение.

Я открыл портфель с документами, курил, читал, пил и наблюдал за жизнью квартала. К моменту наступления часа пик, когда движение транспорта усилилось, я прочел девяносто три страницы и почти понял написанное. Поднявшись к себе, я спрятал документы в комнате. Пора было навестить Бирда.

Я жил в семнадцатом округе. Волна модернизации, которая пронеслась по авеню Нуийи и изрядно расширила Париж к западу, не затронула грязный квартал Терн. Я дошел пешком до авеню Великой армии. Был чудесный парижский вечер, в воздухе чувствовался легкий запах чеснока и сигарет «Галуаз». Площадь Звезды оседлала арка, и транспорт отчаянно пытался сквозь нее пробиться. Тысячи красных огней мигали, как кровавые звезды, в дымке выхлопных газов. В движении машин и людей было что-то истеричное, нечто такое, что французы называют elan.[146] Я припомнил разговор с человеком из британского посольства. Сегодня он выглядел расстроенным, удовлетворенно подумал я. Я был не прочь его расстроить. Точнее, я был бы не прочь расстроить их всех. Нет оснований считать, что они не настоящие. Я фыркнул достаточно громко, чтобы привлечь внимание. Каким дураком меня должен считать Лондон. И вся эта чепуха насчет Бирда. Откуда они знают, что я сегодня вечером с ним ужинаю? Бирд — и книги по искусству от Скиры… что за чушь? Я едва знал Бирда, несмотря на то что он был англичанином и приходил обедать в «Маленький легионер». В прошлый понедельник я с ним ужинал, но никому не говорил, что собираюсь ужинать с ним и сегодня вечером. Я профессионал. Я бы и матери не сказал, где я храню запал.

Глава 3

Когда я, миновав уличный рынок, подошел к дому Бирда, свет уже начал меркнуть. Дом был серым, с облупившейся краской, но такими же были и другие здания на этой улице. На самом деле такими были и почти все дома в Париже. Я толкнул задвижку. Внутри темного вестибюля двадцатипятиваттная лампочка тускло освещала несколько дюжин крошечных клеток — почтовых ящиков со щелями для корреспонденции. На некоторых клетках красовались грязные визитные карточки, на других имена были нацарапаны шариковой ручкой. В холле, густо опутанные хитросплетением проводов, стояли двадцать с лишним деревянных ящиков, при необходимости найти в них неисправность было бы нелегким делом. Дальний конец холла заканчивался дверью черного хода, которая вела во двор, вымощенный серым булыжником, блестевшим от капавшей откуда-то сверху воды. Это был уединенный дворик того типа, который у меня всегда ассоциировался с британской тюремной системой. Во дворе стояла консьержка, как будто собираясь мне жаловаться на окружающее запустение.

Если здесь начнется мятеж, то он начнется со двора. Наверх вела узкая скрипучая лестница — там и находилась студия Бирда. В студии царил хаос: не тот хаос, который получается в результате взрыва, но тот, для достижения которого требуются годы. Прячьте, теряйте и подпирайте чем-нибудь вещи, потом дайте года два для того, чтобы все покрылось толстым слоем пыли, — и вы получите студию Бирда.

Единственным действительно чистым объектом в ней было гигантское окно, через которое, согревая теплым светом все помещение, лился закат. Повсюду валялись книги, миски с застывшей штукатуркой, ведра с грязной водой и мольберты с большими неоконченными полотнами. На грязном диване лежали два экземпляра английских воскресных газет, девственно чистых и нечитанных. Огромный лакированный стол, который Бирд использовал в качестве палитры, был испачкан сгустками краски, а к одной из стен крепилась конструкция из картона в пятнадцать футов высотой, на которой Бирд занимался настенной живописью. Я вошел без стука, поскольку дверь была открыта.

— Ты мертва! — вскричал Бирд, стоя на лестнице и трудясь над фигурой, расположенной почти в самом верху пятнадцатифутовой картины.

— Я забываю, что я мертва, — ответила модель, обнаженная и причудливо простершаяся на ящике.

— Просто не двигай правой ногой, — воззвал к ней Бирд. — Можешь двигать руками.

Обнаженная девушка с благодарным стоном вытянула руки.

— Так хорошо? — спросила она.

— Ты немного передвинула колено, хитришь… Ну, пожалуй, мы на сегодня закончим. — Он опустил руку. — Одевайся, Анни.

Натурщица была высокой девушкой лет двадцати пяти, темноволосой и симпатичной, но красивой ее нельзя было назвать.

— Могу я принять душ? — спросила девушка.

— Боюсь, что вода не слишком теплая, — ответил Бирд, — но попробуй, может быть, она согрелась.

Девушка набросила на плечи потертый мужской халат и сунула ноги в шелковые домашние тапочки. Бирд медленно спустился с лестницы. В студии пахло льняным маслом и скипидаром. Он вытер тряпкой пучок кистей. Большая картина была почти окончена. Трудно было отнести ее к какому-то стилю; возможно, ближе всего она была к Кокошке и Сутину, но казалась более изящной и менее живой, чем роботы того и другого. Бирд похлопал ладонью по лесам, на которые опиралась лестница.

— Это я построил. Неплохо, а? Такие леса в Париже нигде не достанешь, и вообще нигде. Ты любишь сам мастерить, парень?

— Я люблю, когда за меня это делают другие.

— Вот как, — серьезно кивнул Бирд. — Ну что ж, уже восемь часов, верно?

— Уже полдевятого, — сказал я.

— Мне нужно выкурить трубку. — Он бросил кисти в ночной горшок с цветочками, в котором уже была сотня таких же. — Шерри? — Бирд развязал завязки, мешавшие нижней части его брюк пачкать огромную картину, и вновь оглядел свое творение, не в силах оторваться от него. — Свет начал меркнуть час назад. Завтра придется переписать эту часть заново.

Он снял стекло с масляной лампы, осторожно зажег фитиль и поправил пламя.

— Чудесный свет дают эти масляные лампы. Чудесный шелковый свет.

Он налил две рюмки сухого шерри, снял необъятный свитер и уселся, расслабившись, в потрепанное кресло. Потом поправил шелковый шарф, спускавшийся поверх клетчатой рубашки, и принялся копаться в своем кисете с табаком, как будто что-то в нем потерял.

Возраст Бирда не поддавался оценке. По-видимому, ему было около пятидесяти пяти лет. Густые волосы не имели ни малейших признаков седины; светлая кожа так крепко обтягивала лицо, что сквозь нее проступали мускулы, от скул до челюсти. Уши у него были крошечные и расположены необычно высоко, а глаза — яркие, живые и черные — всегда, когда вы к нему обращались, смотрели на вас, чтобы подтвердить, что он слушает серьезно. Если бы я не знал, что он служил офицером в военно-морском флоте до того, как восемь лет назад занялся живописью, я бы подумал, что он механик, который купил собственный гараж. Тщательно набив свою трубку, он медленно и осторожно раскурил ее. И только покончив с этим, заговорил вновь:

— Вы вообще-то ездите в Англию?

— Не часто, — ответил я.

— Я тоже. Мне нужно еще табаку; в следующий раз, когда поедете, имейте это в виду.

— Хорошо, — кивнул я.

— Вот этой марки. — Он протянул пакет, чтобы я взглянул. — Мне кажется, что здесь, во Франции, такого нет, а я только этот сорт и люблю.

У него были манеры старого служаки, локти обычно он держал у талии, а подбородок у шеи. Он употреблял такие слова, как «podctep», когда имел в виду рейдовое судно, и это говорило о том, что он давно не был в Англии.

— Хорошо бы сегодня закончить ужин пораньше, — сказал он. — Завтра тяжелый день. — И крикнул своей модели: — Завтра начнем рано утром, Анни.

— Ладно, — откликнулась она.

— Мы можем отменить ужин, если хотите, — предложил я.

— Нет, не стоит. По правде говоря, я ждал этого ужина. — Бирд почесал крыло носа.

— Вы знаете мсье Дэтта? — спросил я. — Он приходит обедать в «Маленький легионер». Крупный, совершенно седой мужчина.

— Нет, — ответил он и понюхал табак. Он был знаком со всеми оттенками запахов нюхательного табака. Этот был легким и вдыхался еле слышно.

Я тут же сменил тему, уходя от разговора о человеке с авеню Фош.

Бирд пригласил знакомого художника поужинать вместе с нами. Тот прибыл около половины десятого. Жан-Поль Паскаль, красивый мускулистый молодой человек с узким тазом, легко принимал вид ковбоя, которым так восхищаются французы. Его высокая поджарая фигура была полной противоположностью крепкой, грубоватой и коренастой фигуре Бирда. Загорелая кожа на лице Паскаля подчеркивала безупречность зубов. Он был одет в дорогой светло-голубой костюм и носил галстук с вышитым рисунком. Сняв темные очки, он положил их в карман.

— Вы английский друг мсье Бирда, — произнес молодой человек, пожимая мне руку. — Очень приятно.

Рукопожатие его было мягким, даже немного застенчивым, как будто он стеснялся того, что выглядит, как кинозвезда.

— Жан-Поль не говорит по-английски, — сказал Бирд.

— Не совсем так, — пояснил Жан-Поль. — Я немного говорю по-английски, но не понимаю того, что вы говорите в ответ.

— Верно, — подтвердил Бирд. — Такова идея английского языка. Иностранцы могут передавать нам информацию, но англичане все еще в состоянии говорить друг с другом так, что другие их не понимают. — Его лицо стало суровым, потом он чопорно улыбнулся. — Все равно Жан-Поль хороший парень: он художник. — Бирд обернулся к Паскалю: — У тебя был трудный день, Жан?

— Трудный, но сделал я немного.

— Ты должен себя заставлять, мой мальчик. Никогда не станешь великим художником, пока не научишься прилагать усилия.

— Да, но ведь каждый должен найти себя, продолжая работать со своей собственной скоростью, — возразил Жан-Поль.

— Ты работаешь слишком медленно, — провозгласил Бирд и передал Жану-Полю рюмку шерри, не спрашивая, хочет ли тот.

Жан обернулся ко мне, желая объяснить свою лень.

— Трудно начать писать, но когда начало положено, остается только добавлять мазки к начатому.

— Чушь, — возразил Бирд. — Начать — самое простое, продолжить гораздо труднее, а труднее всего закончить.

— Это похоже на любовный роман, — сказал я.

Жан засмеялся. Бирд вспыхнул и почесал крыло носа.

— О, работу и женщин нельзя смешивать. Женщины и свободная жизнь временами приятны, но в среднем возрасте обнаруживаешь, что женщины некрасивы, а мужчины не обладают необходимой квалификацией; результат самый печальный. Спросите об этом вашего друга мсье Дэтта.

— Месье Дэтт ваш друг? — спросил Жан-Поль.

— Я едва знаю его, — ответил я. — Просто я спрашивал о нем Бирда.

— Не задавайте слишком много вопросов, — сказал Жан. — Этот человек пользуется большим влиянием, про него говорят, что он граф Перигор и принадлежит к древнему роду, что он человек могущественный и крайне опасный. Он врач-психиатр. Говорят, он использует ЛСД в больших количествах. Его клиника такая же дорогая, как и все клиники в Париже, но только пользуется дурной славой.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Бирд. — Объясни.

— Так говорят, — пожал плечами Жан, смущенно улыбаясь, и замолчал, но Бирд сделал нетерпеливое движение рукой, и он продолжил: — Это история об игре на деньги, о высокопоставленных людях, которые попали в сложное финансовое положение и оказались… — Жан сделал паузу, — в ванне.

— Это означает «мертвы»?

— Это означает «в беде», это идиома, — объяснил мне Бирд по-английски.

— Одна или две высокопоставленные особы покончили с собой, — добавил Жан. — Говорят, они погрязли в долгах.

— Дураки проклятые, — сказал Бирд. — И такие люди сегодня занимают ответственные посты. Никакой стойкости, никакого характера! И этот парень, Дэтт, замешан в этом, да? Я так и думал. Ну, хватит о них. Говорят, лучше учиться на чужих ошибках. Выпьем еще шерри и пойдем ужинать. Что вы скажете о «Башне»? Это одно из немногих мест, где не нужно заранее заказывать столик.

В этот момент появилась Анни в простом зеленом платье спортивного покроя. Приветствуя нас, она фамильярно поцеловала Жана-Поля.

— Завтра рано утром, — повторил Бирд, расплачиваясь с ней. Она кивнула и улыбнулась.

— Привлекательная девушка, — сказал Жан-Поль, когда Анни ушла.

— Да, — подтвердил я.

— Бедное дитя, — вздохнул Бирд. — В этом городе трудно жить молодой девушке без денег.

Я обратил внимание на ее сумочку из крокодиловой кожи и на туфли от Шарля Журдена, но ничего не сказал.

— Хотите пойти в пятницу на открытие выставки искусств? Будет бесплатное шампанское. — Жан-Поль извлек полдюжины отпечатанных золотом приглашений, дал одно мне, а другое положил Бирду на мольберт.

— Да, пожалуй, мы туда сходим, — согласился Бирд, жаждующий организовать нас. — Ты на своей чудесной машине, Жан? — спросил он.

Жан кивнул.

Машина Паскаля оказалась белым «мерседесом» с откидным верхом. И мы поехали через Елисейские поля, наслаждаясь вечером.

Мы хорошо выпили и поужинали, и Жан-Поль замучил нас вопросами о том, правда ли, что американцы пьют кока-колу потому, что она полезна для печени.

Был уже почти час ночи, когда Жан забросил Бирда в студию и предложил отвезти меня домой, к «Маленькому легионеру», над которым находилась моя комната.

— Я был особенно рад с вами познакомиться, — сказал он. — Бирд думает, что он единственный серьезный художник в Париже, но нас здесь много — тех, кто так же упорно работает в своей собственной манере.

— Возможно, служба в военно-морском флоте не лучший способ учиться живописи.

— Живописи не нужно учиться. Во всяком случае, не больше, чем учиться жизни. Глубина суждений человека зависит от его способностей. Бирд человек искренний, жаждущий знаний, и у него есть способности к этому ремеслу. Уже сейчас здесь, в Париже, его работы вызывают серьезный интерес, а репутация в Париже обеспечит вам репутацию в мире.

Некоторое время я сидел, кивая, потом открыл дверь «мерседеса» и вышел из машины.

— Спасибо, что подвезли.

Жан-Поль потянулся через сиденье, протянул мне свою визитку и пожал руку.

— Позвоните мне, — сказал он, не выпуская моей руки, и добавил: — Если хотите попасть в дом на авеню Фош, могу устроить. Не уверен, что мне следует вам это предлагать, но, если у вас есть деньги, которые не жаль потерять, я вас представлю. Я близкий друг графа.

— Спасибо, — поблагодарил я и взял визитку.

Он нажал на акселератор, и мотор заурчал. Жан-Поль подмигнул и сказал:

— Но потом не жалуйтесь.

— Не буду, — пообещал я, и «мерседес» двинулся вперед.

Белая машина свернула за угол так резко, что скрипнули покрышки. «Маленький легионер» был закрыт. Я вошел через боковую дверь. Дэтт и мой хозяин все еще сидели за тем же столом, что и после обеда, все еще играя в «Монополию». Дэтт читал свою карту: «Allez en prison. Avancez tout droit en prison. Ne passez pas par la case «Depart». Ne recevez pas Frs 20 000».[147] Хозяин смеялся, мсье Дэтт тоже.

— Что скажут ваши пациенты? — спросил хозяин.

— Они меня хорошо понимают, — ответил Дэтт.

Казалось, он воспринимает игру всерьез. Возможно, так он больше выигрывает.

Я на цыпочках поднялся наверх. Из моего окна открывался хороший вид на Париж. Темный город пересекали красные неоновые артерии туристической индустрии, которые текли от площади Пигаль через Монмартр к бульвару Мишель. Казалось, Париж — большая незаживающая рана.

Джой попискивал. Я прочел вслух визитку Жана.

— «Жан-Поль Паскаль, художник». И добрый друг принцев, — добавил я.

Джой кивнул.

Глава 4

Два дня спустя меня пригласили присоединиться к игре в «Монополию». Я скупил отели на улице Лекурб и заплатил аренду за Северный вокзал. Старый Дэтт педантично отсчитывал игрушечные деньги и сообщал нам, когда мы становились банкротами.

Будучи кредитоспособным, Дэтт откидывался в кресле и задумчиво кивал, заменяя деревянные и бумажные фишки в коробке. Если вы были покупателем, Дэтт обращался к коробке, помеченной надписью «Белый, большой, смелый». Его глаза за тонированными стеклами очков были влажными, а губы мягкими и темными, как у девушки, впрочем, они только казались темными на фоне чистой белой кожи лица. С головы, имеющей форму сверкающего купола, свисали клочками мягкие белые волосы, как туман вокруг вершины горы. Улыбался он немного, но был добродушен, хотя манеры его отличались некоторой суетливостью, как у людей, которые долго живут одни.

Обанкротившись, мадам Тэстеви отправилась на кухню готовить ужин.

Я предложил сигареты Дэтту и хозяину. Тэстеви взял одну, а Дэтт театральным жестом отказался.

— Не вижу смысла в курении, — объявил он, делая рукой такое движение, будто благословлял толпу в Бенаре. Его речь как бы свидетельствовала о принадлежности к высшему классу, и такое впечатление создавалось не из-за лексики или правильных спряжений, но потому, что он выпевал слова, как это делают в Комеди Франсез, музыкально делая ударение на слове, а затем резко обрывая его, — так выбрасывают недокуренную сигарету «Галуаз». — Не вижу смысла, — повторил он.

— Прелесть, — сказал, попыхивая, Тэстеви. — Не вижу смысла! — голос его походил на скрежет ржавой газонокосилки.

— Поиск наслаждений, — пояснил Дэтт, — ложный путь.

Он снял свои очки без оправы и, мигая, посмотрел на меня.

— Вы судите по себе? — спросил я.

— Я перепробовал все, — ответил Дэтт. — Кое-что дважды. Жил в восьми странах на четырех континентах. Был нищим и вором. Был счастливым и несчастным, бедным, богатым, хозяином и слугой.

— А секрет счастья, — насмешливо сказал Тэстеви, — в том, чтобы воздерживаться от курения?

— Секрет счастья, — поправил Дэтт, — в том, чтобы воздерживаться от желания курить.

— Если вы так считаете, — спросил Тэстеви, — то почему почти каждый день приходите в мой ресторан?

В этот момент вошла мадам Тэстеви с подносом, на котором стоял кувшин с кофе и тарелки с холодным цыпленком и зайчатиной.

— Вот и причина для того, чтобы не курить, — сказал Дэтт. — Я бы никогда не позволил табаку портить вкус еды, которую здесь подают.

Мадам Тэстеви замурлыкала от удовольствия.

— Иногда мне кажется, что моя жизнь слишком хороша. Я получаю удовольствие от своей работы и не хотел бы, чтобы ее убавилось, и ем чудесную еду. Что за прекрасная жизнь!

— Но это потворство своим желаниям, — сказал Тэстеви.

— Может быть, ну и что? Разве ваша жизнь не потворство своим желаниям? Вы могли бы заработать гораздо больше денег, работая в трехзвездочном ресторане, а вы тратите жизнь на управление этим маленьким кафе — можно сказать, вы содержите его для своих друзей.

— Полагаю, что так, — согласился Тэстеви. — Мне нравится готовить, и, думаю, мои клиенты по достоинству ценят мою работу.

— Именно так. Вы разумный человек. Ведь чистое сумасшествие — каждый день ходить на работу, которая тебе не нравится.

— Но предположим, — вмешалась мадам Тэстеви, — что такая работа принесла бы нам много денег, которые дали бы ему возможность уйти на пенсию и делать то, что он хочет?

— Мадам, — сказал Дэтт. Голос его стал удивительно мелодичным, как у рассказчиков во французских художественных фильмах. — Мадам Тэстеви, — повторил он, — в Кашмире есть пещера, она называется Амарат. Для поклоняющихся индуистскому богу Шиве это самое святое место на земле. Паломники, направляющиеся к этой пещере, далеко не молоды, иногда они еще и очень больны. Многие из них умирают на высокогорных переходах, их крошечные палатки сметают ливни и ураганы. Но их родные не плачут, для них это не имеет значения. Даже сам факт достижения паломниками пещеры (а прибытие обязательно должно происходить в полнолуние) не является более важным, чем движение к ней. Многие знают, что никогда не достигнут цели, но священным является сам путь. Так и у экзистенциалистов: жизнь более важна, чем смерть. Чем бы ни занимались люди, они слишком обеспокоены тем, чтобы довести дело до конца. Половой акт, поглощение прекрасной еды, игра в гольф. Всегда есть искушение слишком поспешно действовать, слишком быстро и жадно есть или бежать. Это глупо, поскольку по жизни следует двигаться спокойно, выполняя ту работу, которая доставляет удовольствие, а не суматошно стремиться к неизбежной смерти под влиянием амбиций.

Тэстеви задумчиво кивнул, и я перестал увлеченно поедать холодного цыпленка. Дэтт засунул за воротник салфетку и с большим удовольствием отведал зайчатины, поджимая губы и отпуская замечания насчет количества соли в этом блюде. Закончив, он повернулся ко мне:

— Я уверен, у вас есть телефон. — И, не дожидаясь моего ответа, поднялся и направился к двери.

— В любом случае вы можете им воспользоваться, — сказал я ему в спину и развил изрядную скорость, чтобы подняться наверх раньше него.

Джой замигал от неожиданно включенного света. Дэтт, набрав номер, произнес:

— Привет, я в «Маленьком легионере» и готов выехать отсюда на машине через пять минут.

Опустив трубку, Дэтт подошел к клетке с Джоем, возле которой я стоял.

— Я уверен, — сказал Дэтт, — что вы наводили обо мне справки.

Я не ответил.

— Бесполезное занятие.

— Почему?

— Потому что вне зависимости от того, что вам удалось бы обнаружить, мне это не повредит.

— Искусство Дзен в тайной деятельности?

Дэтт улыбнулся.

— Искусство Дзен в том, чтобы иметь влиятельных друзей, — сказал он.

Я, не отвечая, толкнул ставни, и нам открылся вид на Париж. Теплые улицы, полицейский, двое влюбленных, четыре кошки, пятьдесят помятых deux-chevaux[148] и полный тротуар мусорных контейнеров. Жизнь парижских кварталов проходит на улицах; их обитатели сидят у окон и смотрят, как люди покупают, продают, воруют, ведут машину, дерутся, болтают, рисуются, обманывают или просто стоят, глазея вокруг. Их ярость слишком явно сконцентрирована на улицах. Прошлой ночью возле общественных бань был ограблен и порезан мсье Пикар, владелец прачечной. Он умер в судорогах, истекая кровью, и жуткие пятна его крови до сих пор оставались на рваных плакатах избирательной кампании, клочьями свисающих с древних ставен.

На дороге показался черный «даймлер», он подъехал и остановился с легким скрипом.

— Благодарю за предоставленную возможность воспользоваться вашим телефоном, — поблагодарил Дэтт. В дверях он обернулся. — На следующей неделе я хотел бы поговорить с вами еще раз. Вы должны рассказать мне, что вас интересует.

— В любое время, — согласился я. — Если хотите, давайте завтра.

Дэтт отрицательно покачал головой.

— На следующей неделе. Это будет достаточно скоро.

— Как хотите.

— Договорились, — сказал Дэтт и вышел, не пожелав мне спокойной ночи.

После ухода Дэтта Джой принялся раскачиваться, а я убедился, что документы все еще были там, где я их спрятал. Возможно, мне следовало отдать их Дэтту несколько минут назад, но я предвкушал встречу с ним на будущей неделе.

— Мне кажется, — сказал я Джою, — что во всем городе только мы двое не имеем влиятельных друзей. — И прежде, чем он успел ответить, накрыл его чехлом.

Глава 5

Предместье Сен-Оноре, полвосьмого вечера. Пятница. Крошечная галерея искусств трещит по швам. Шампанское, бесплатное шампанское, льется на высокие замшевые башмаки и поношенные сандалии. Двадцать пять минут я провел, добывая треугольные кусочки копченого лосося с круглых тостов, что не является похвальным занятием для взрослого мужчины. Бирд, постукивая по одному из абстрактных панно, разговаривал с Жаном-Полем. Я медленно пробивался к ним, но тут меня схватила за руку зеленоглазая молодая женщина.

— Где художник? — спросила она. — Кое-кто заинтересован в приобретении «Существа, которое боится машин», а я не знаю, стоит ли оно сто тысяч франков или пятьдесят.

Не успел я обернуться к ней, как она уже схватила кого-то другого… Когда я наконец добрался до Бирда и Жана-Поля, большая часть моего шампанского оказалась разлитой.

— Здесь есть несколько совершенно жутких людей, — сказал мне Жан-Поль.

— Пока снова не включат этот давящий на психику рок-н-ролл… — начал Бирд.

— Его уже танцевали? — спросил я.

Бирд кивнул.

— Терпеть не могу рок-н-ролл. Прошу меня извинить и все такое, но я его терпеть не могу.

Женщина с зелеными тенями вокруг глаз, помахав мне издали через море голов, крикнула:

— Они сломали один из золотых стульев. Это имеет значение?

Мне было жаль видеть ее столь расстроенной.

— Не беспокойтесь, — крикнул я.

Она кивнула и облегченно улыбнулась.

— Что происходит? — спросил Жан-Поль. — Вы владелец этой галереи?

— Дайте только время, — пообещал я, — и, может быть, я и вам предоставлю возможность устроить персональную выставку.

Жан-Поль улыбнулся, показывая, что оценил шутку.

— Послушай, Жан-Поль, — неожиданно сурово сказал неожиданно Бирд, взглянув на него, — персональная выставка сейчас может оказаться для тебя роковой. Ты совершенно к ней не готов. Тебе нужно время, мой мальчик, нужно время. Научись ходить, прежде чем научиться бегать. — Бирд повернулся ко мне. — Ходить учатся прежде, чем бегать, не так ли?

— Ну нет, — возразил я. — Любая мать скажет вам, что большинство детей начинают бегать раньше, чем ходить; трудно именно ходить.

Жан-Поль подмигнул мне:

— Я должен отказаться, но в любом случае спасибо.

Бирд продолжал гнуть свое:

— Он не готов. Вашим ребятишкам из галереи придется подождать. Не торопите молодых художников. Это несправедливо. Несправедливо по отношению к ним.

Только я собрался высказать все напрямик, как подошел невысокий коренастый француз и с чем-то обратился к Бирду.

— Позвольте прежде вас представить, — сказал Бирд, который не любил отступлений от правил. — Это главный инспектор Люазо. Полицейский. Я прошел с его братом большую часть войны.

Мы пожали друг другу руки, потом Люазо обменялся рукопожатием с Жаном-Полем, хотя ни один из них не проявил большого энтузиазма в связи с этим ритуалом.

Французы, в особенности мужчины, обзавелись такими ртами, которые дают им возможность легко и непринужденно пользоваться своим языком. Англичане же управляют своими ловкими острыми языками, и рты их становятся сжатыми. Французы пользуются губами, поэтому рты французов не напряжены, а губы выдаются вперед, Отчего их щеки немного западают и лица кажутся худыми, скошенными назад, как странные ведерки для угля. У Люазо было именно такое лицо.

— Что делает полицейский на выставке искусств? — спросил Бирд.

— Мы, полицейские, не такие уж невежды, — ответил Люазо с улыбкой. — Известно, что в свободное от работы время мы даже потребляем алкоголь.

— У вас ведь нет свободного от работы времени, — сказал Бирд. — В чем дело? Вы ждете, что кто-нибудь сбежит с ведерком от шампанского?

Люазо лукаво улыбнулся. Мимо прошел официант, держа поднос с шампанским.

— А нельзя ли узнать, что делаете здесь вы? — спросил Люазо Бирда. — Никогда бы не подумал, что это ваш жанр.

Он постучал по одному из больших панно, на котором изображалась прекрасно выписанная обнаженная фигура. Ее блестящая кожа казалась сделанной из полированного пластика. На заднем плане просматривались странные сюрреалистические объекты, большинство из которых рождало ассоциации, связанные с фрейдизмом.

— Яйца и змея написаны хорошо, — сказал Бирд. — А девушка получилась неудачно.

— Нога выходит за край рисунка, — объяснил Жан-Поль. — Ее плохо видно.

— Девушка, которая смогла принять такую позу, могла быть калекой, — предположил Бирд.

Теперь в комнате толпилось еще больше народу, и нас прижимали все ближе и ближе к стене.

Главный инспектор Люазо улыбнулся:

— Но poule,[149] которая смогла принять эту позу, могла бы заработать целое состояние на улице Годо де Моруа.

Люазо говорил, как любой полицейский офицер. Вы легко узнаете их по манере говорить. Жизнь, проведенная в погоне за уликами, придает их речи особую ясность. Факты упорядочиваются прежде, чем излагаются, как в письменном отчете, и некоторые ключевые слова — такие, как номера автобусных маршрутов и названия дорог, — подчеркиваются, так что их могут запомнить даже молодые полицейские.

Бирд отвернулся к Жану-Полю, ему хотелось обсудить картину.

— Все же следует отдать ему должное, техника trompe l'oeil[150] превосходна, мазки кисти крошечные. Взгляни на то, как выписана бутылка кока-колы.

— Он скопировал ее с фотографии, — фыркнул Жан-Поль.

Бирд наклонился, чтобы получше рассмотреть.

— Черт побери! Поганая свинья! — выругался он. — Это и в самом деле мерзкая фотография. Так и есть. Вы только посмотрите! — Бирд ткнул пальцем в уголок бутылки и обратился к стоящим вокруг людям: — Посмотрите, это вырезано из цветной рекламы. — Он принялся рассматривать другие части картины. — Пишущая машинка тоже, и девушка…

— Прекратите тыкать в сосок, — сердито сказала женщина с зелеными тенями. — Если вы еще раз дотронетесь до картины, вас попросят удалиться. — Она повернулась ко мне: — Как вы можете стоять спокойно и позволять им это вытворять? Если бы художник видел, он сошел бы с ума.

— Он уже сошел с ума, — резко ответил Бирд, — если думает, что люди собираются платить деньги за кусочки из книжки с картинками.

— Все вполне законно, — возразил Жан-Поль. — Это objet trouve.[151]

— Мерзость, — парировал Бирд. — Objet trouve — это кусок принесенного водой дерева или красивый камень — словом, нечто такое, что отыскал художник, чтобы показать другим незамеченную доселе красоту вещи. А что хорошего в рекламе? Что в ней можно найти, если эту чертову рекламу вам суют под нос каждый раз, стоит вам только куда-нибудь посмотреть?!

— Но у художника должна быть свобода, чтобы…

— У художника? — прорычал Бирд. — Наглый обман. Мерзкая, отвратительная свинья!

Мужчина в вечернем костюме с тремя шариковыми ручками в нагрудном кармане обернулся.

— Я не заметил, чтобы ты хоть раз сегодня отказался от предложенного шампанского, — сказал он Бирду.

Он обратился к Бирду на «ты». Хотя среди молодежи такое обращение было общепринятым, употребление его по отношению к Бирду воспринималось как оскорбление.

— Лично я, — вмешался Жан-Поль, чуть помедлив, прежде чем нанести удар, — пил сотерн с сельтерской водой.

Мужчина в вечернем костюме наклонился, чтобы схватить его, но главный инспектор Люазо бросился между ними, тут же получив удар по руке.

— Тысячу извинений, главный инспектор, — поспешил сказать мужчина в вечернем костюме.

— Ничего, — ответил Люазо. — Мне следовало быть более осмотрительным.

Жан-Поль толкал Бирда по направлению к двери, но продвигались они очень медленно. Мужчина в вечернем костюме склонился к женщине с зелеными тенями вокруг глаз и громко провозгласил:

— Они не имели в виду ничего дурного, они пьяны, но будь уверена, что им придется немедленно уйти.

Он оглянулся на Люазо, чтобы посмотреть, отметил ли тот его глубокое понимание человеческой природы.

— Он с ними, — сказала женщина, кивая на меня. — Стоило ему появиться, как я подумала, что это из страховой компании.

Я услышал, как Бирд сказал:

— Не собираюсь брать назад своих слов, он мерзкая свинья.

— Может быть, — тактично обратился ко мне мужчина в вечернем костюме, — вы будете добры убедиться в том, что ваши друзья благополучно достигли улицы?

— Если они выбрались отсюда вместе, то на улице смогут сами о себе позаботиться, — вежливо ответил я.

— Поскольку вы не понимаете намека, — продолжал вечерний костюм, — позвольте мне объяснить…

— Он со мной, — вмешался Люазо.

Мужчина отступил.

— Главный инспектор, — поморщился вечерний костюм, — я неутешен.

— Мы в любом случае уходим, — сказал Люазо, кивая мне.

Вечерний костюм улыбнулся и повернулся к женщине с зелеными тенями.

— Вы идите, куда хотите, я остаюсь здесь, — сказал я.

Вечерний костюм повернулся, как перчаточная марионетка.

Люазо положил руку мне на плечо.

— Мне казалось, что вы хотели поговорить о получении из префектуры вашего carte de sejour.[152]

— У меня нет проблем с получением carte de sejour, — заверил я.

— Именно так, — сказал Люазо и двинулся сквозь толпу по направлению к двери.

Я последовал за ним.

У входа стоял стол с книгой вырезок из журналов и каталогов. Женщина с зелеными тенями окликнула нас и протянула руку сначала Люазо, потом мне, слегка согнув при этом запястье, как делают женщины, когда надеются, что мужчина поцелует им руку.

— Пожалуйста, распишитесь в книге посетителей, — попросила она.

Люазо склонился над книгой и сделал запись аккуратным почерком невротика «Клод Люазо», а в графе для комментариев в качестве причины посещения поставил: «Стимулирующее».

Женщина пододвинула книгу мне. Я вписал свое имя, а в качестве комментария я привел слово, которое всегда пишу в тех случаях, когда не знаю, что сказать: «Бескомпромиссный».

Женщина кивнула.

— И ваш адрес, — добавила она.

Я уже был готов заметить, что никто не записывал свой адрес в книге, но когда моим адресом интересуется молодая женщина приятных форм, я не считаю нужным скрываться. Я записал адрес: «Для передачи адресату: «Маленький легионер», улица Сен-Фердинанд, семнадцатый округ».

Женщина фамильярно улыбнулась Люазо:

— Адрес главного инспектора я знаю: «Уголовный следственный отдел, Сюртэ Насьональ, улица Соссе».[153]

В офисе Люазо царила та суматошная, но преисполненная дружелюбия атмосфера, которой наслаждаются полицейские. В помещении на видном месте стояли два небольших серебряных кубка за победу в командных соревнованиях по стрельбе: Люазо привел свою команду к победе в 1959 году. На стенах висели несколько групповых фотографий, на одной из них был изображен Люазо в военной форме, стоящий перед танком.

Люазо снял с пояса большой автоматический M1950 и положил его в ящик.

— Нужно взять что-нибудь поменьше, — сказал он. — Этот портит мне костюм.

Тщательно заперев ящик, он просмотрел другие ящики своего письменного стола, перетасовывая их содержимое и со стуком захлопывая, пока не выудил и не положил перед собой регистрационный журнал-досье.

— Это ваше досье, — сообщил Люазо, вынимая оттуда фотоснимок, оказавшийся моим carte de sejour. — Занятие, — прочитал он вслух, — директор агентства путешествий. — Он взглянул на меня и кивнул. — Это хорошая работа?

— Мне подходит, — ответил я.

— Мне бы тоже подошла, — сказал Люазо. — Восемьсот новых франков в неделю, и большую часть времени вы тратите на развлечения.

— Вновь появился интерес к досугу, — пояснил я.

— Никогда не замечал подобной склонности у тех, кто работает на меня.

Он подтолкнул ко мне пачку сигарет «Галуаз». Мы закурили и взглянули друг на друга. Люазо было около пятидесяти лет. У него было короткое мускулистое тело с широкими плечами, лицо испещряли мелкие шрамы, части левого уха недоставало. Волосы совершенно седые и очень коротко подстрижены. В нем чувствовалась энергия, но он не был склонен тратить ее понапрасну. Люазо повесил пиджак на спинку стула и очень аккуратно закатал рукава рубашки, сразу став похожим не на полицейского, а, скорее, на полковника десантных войск, планирующего внезапный удар.

— Вы наводили справки о клинике Дэтта на авеню Фош.

— Все говорят мне об этом.

— Кто и почему?

Я сказал:

— Ничего не знаю о его клинике и не хочу знать.

— Я отношусь к вам, как к взрослому человеку, — сказал Люазо. — Если вы предпочитаете, чтобы я относился к вам, как к прыщавому юнцу, можно сделать и так. Мне хотелось бы знать, на кого вы работаете. Однако, чтобы вытянуть это из вас, потребовалось бы подержать вас пару часов в курятнике. Так что пока я скажу вам следующее: меня интересует дом на авеню Фош, и я не хочу, чтобы вы даже попытались выйти на него с подветренной стороны. Держитесь подальше. Скажите тем, на кого вы работаете, что этот дом — на авеню Фош — останется маленьким секретом главного инспектора Люазо. — Он сделал паузу, размышляя, что еще мне сказать. — В это дело вовлечены могущественные силы.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Я думал, вам следует это знать. — Он пожал своими галльскими плечами.

— Почему?

— Вы не понимаете? Эти люди опасны.

— Тогда почему вы не притащите их в свой офис вместо меня?

— О, они слишком умны для нас. Кроме того, у них есть высокопоставленные друзья, чтобы защищать их интересы. И только если эти друзья их подводят, они могут прибегнуть к принуждению, шантажу и даже к убийству, но всегда делают это умело.

— Говорят, что лучше знать судью, чем знать закон.

— Кто говорит?

— Где-то слышал.

— Вы соглядатай, — сказал Люазо.

— Да, — согласился я. — И при том чертовски хороший соглядатай.

— Звучит так, будто вам это нравится, — мрачно заметил Люазо.

— Это мой любимый вид спорта. Динамичный и в то же время малоподвижный. Игра, требующая мастерства, в которой есть элемент везения. Игра, не зависящая от времени года, не требующая специального оборудования…

— Не умничайте, — печально сказал он. — Это политическое дело. Вы знаете, что это значит?

— Нет. Я не думаю о том, что это значит.

— Это значит, что, вполне возможно, в один из дней следующей недели утречком вас выудят из тихой заводи канала Сен-Мартин и отвезут в институт судебной медицины,[154] где обитают мальчики в передниках мясников и в резиновых сапогах. Они составят опись того, что найдут в ваших карманах, отошлют вашу одежду в Управление по делам неимущих, привяжут вам бирку с номером, заморозят до минус восьми градусов и сунут на полку с двумя такими же глупыми ребятами. Старший полицейский офицер позвонит мне, и я пойду и опознаю вас. Я этого терпеть не могу, потому что в это время года там тучи мух, огромных, как летучие мыши, а запах доносится аж до вокзала Аустерлиц. — Он сделал паузу. — И мы даже не станем расследовать ваше дело. Постарайтесь это понять.

Я сказал:

— Я понял. Я стал экспертом по распознаванию угроз вне зависимости от того, как они обставлены. Но прежде чем дать паре полицейских веревки, бирки и карты канала Сен-Мартин, убедитесь в том, что для участия в деле вы выбрали людей, не являющихся незаменимыми в вашей фирме.

— Увы, вы меня поняли неправильно, — произнес Люазо, но глаза его утверждали обратное. Он пристально смотрел на меня. — Мы оставим все, как есть, но…

— Просто оставьте все, как есть, — прервал его я. — Скажите своим полицейским, чтобы они захватили плащи с зашитой в край свинчаткой, а я возьму свои плавательные пузыри.

Люазо постарался придать своему лицу как можно более дружелюбное выражение.

— Не знаю, когда вы созреете для клиники Дэтта, но до тех пор я решил вести за вами постоянное наблюдение. Если это политическое дело, тогда пусть политический отдел запросит информацию. Нам нет смысла стремиться перерезать глотку друг другу. Согласны?

— Согласен.

— В последующие несколько дней с вами могут вступить в контакт люди, которые будут утверждать, что работают на меня. Не верьте им. Если вы захотите что-либо узнать, приходите прямо ко мне. Я 22–22.[155] Если не застанете меня, то здесь будут знать, где я. Скажите оператору: «Un sourire est different d'un rire».[156]

— Ладно, — ответил я. Французы все еще используют эти глупые кодовые слова, которые невозможно использовать, когда вас подслушивают.

— И последнее, — сказал Люазо. — Не знаю, что вам такое посоветовать, чтобы вы хорошенько запомнили, поэтому добавлю только одно: если вы разберетесь с этими людьми и благополучно не исчезнете… — он взглянул на меня, чтобы убедиться, внимательно ли я слушаю, — то я лично гарантирую, что обеспечу вам manger les haricots[157] лет на пять.

— По обвинению в…

— В том, что вы причинили главному инспектору Люазо хлопоты, превышающие его служебные обязанности.

— Вы могли бы пойти дальше, чем вам позволяют ваши полномочия, — сказал я, пытаясь создать впечатление, что и у меня могут быть влиятельные друзья.

Люазо улыбнулся.

— Конечно, я так и сделаю. Мое нынешнее положение я приобрел за счет того, что всегда процентов на десять превышал полномочия.

Он поднял телефонную трубку и тут же опустил ее. Где-то в соседнем помещении легонько звякнул звонок. Должно быть, это был заранее условленный сигнал, потому что тотчас появился его помощник. Люазо кивнул, показывая, что наша встреча окончена.

— До свидания, — сказал он. — Было приятно снова увидеть вас.

— Снова?

— Вспомните конференцию НАТО по вопросам фальсификации грузовых деклараций, которая проводилась в Бонне в апреле 1956 года. Вы там представляли одну известную организацию, если я правильно помню.

— Вы говорите загадками.

— Вы бойкий парень, — сказал Люазо. — Еще десять минут — и вы убедите меня в том, что я сам никогда там не был. — Он повернулся к помощнику, ожидающему меня, чтобы проводить вниз: — Пересчитайте огнетушители после того, как он уйдет. И ни в коем случае не пожимайте ему руку, иначе может случиться, что вас найдут где-нибудь в предместье Сен-Оноре.

Помощник Люазо проводил меня до двери — прыщеватый паренек в очках с круглой металлической оправой, которая слишком глубоко врезалась в его лицо, как пени, вросший в ствол дерева.

— До свидания, — сказал я, расставаясь с ним, и слегка улыбнулся.

Он посмотрел сквозь меня, кивнув часовому-полицейскому, который поправил автомат на плече.

Оставив в покое entente cordiale,[158] я пошел по направлению к предместью Сен-Оноре, пытаясь поймать такси. Сквозь решетки мостовой доносился звук поезда метро, слегка приглушенный телами четырех сгрудившихся clochards,[159] греющихся в теплом затхлом воздухе, выходящем из-под земли. Один из них, по-видимому, спавший, неожиданно закричал, разбуженный, вероятно, кошмаром, но тут же снова затих.

Недалеко от угла стоял припаркованный «ягуар». Когда я обогнул угол, фары вспыхнули, и машина двинулась мне навстречу. Я был еще на порядочном расстоянии, когда дверца открылась, женский голос сказал:

— Садитесь.

— В другой раз, — ответил я.

Глава 6

Марии Шове было тридцать два года. Она сохранила свою привлекательность, нежность, фигуру, сексуальный оптимизм, уважение к уму мужчин и привязанность к дому. Она утратила друзей юности, застенчивость, литературные устремления, одержимость одеждой и мужа. Это справедливый обмен, думала она. Время принесло ей изрядную долю независимости. Она оглядывала галерею искусств и не видела ни одного человека, которого ей хотелось бы увидеть вновь. И все же это были свои люди: те, кого она знала еще лет с двадцати, люди, разделявшие ее вкусы в отношении кино, путешествий, спорта и книг. Теперь, правда, ей уже не хотелось выслушивать их мнение о том, что нравилось ей самой, и лишь изредка она принимала во внимание их высказывания по поводу того, чего сама терпеть не могла. Картины здесь были ужасными, в них ничего не было от детского безудержного веселья, они были старыми, замученными и печальными. Она терпеть не могла того, что выглядело слишком реальным.

Реальным было старение. А по мере старения все становилось более реальным, и, хотя она не боялась старости, ей вовсе не хотелось спешить в этом направлении.

Мария надеялась, что Люазо не станет применять насилие к англичанину, которого увел с собой. Десять лет назад она бы что-нибудь сказала Люазо, но теперь научилась скрытности, и умение быть скрытной становилось все более и более важным в Париже. То же самое и с насилием, если уж говорить о нем.

Мария сосредоточенно вспоминала слова, сказанные ей художником: «…отношения между духом человека и материальными вещами, которыми он себя окружает…»

Мария почувствовала легкий приступ клаустрофобии. Кроме того, у нее заболела голова. Следовало бы принять аспирин, но нет, она не станет этого делать, хотя и знает, что он облегчит боль. Как-то раз, будучи ребенком, она пожаловалась на боль, и мать сказала ей, что жизнь женщины постоянно сопровождается болью. «Быть женщиной, — сказала ей мать, — значит, все время ощущать какую-нибудь боль». Ее мать находила в подобном утверждении своеобразное удовлетворение стоика, но Марию такая перспектива испугала, и она решила не верить этому. С тех пор она пыталась не обращать внимания на все виды болей, как будто, признав их, признала бы свою женскую слабость. Она не примет аспирин.

Мысли Марии обратились к десятилетнему сыну. Он жил с ее матерью во Фландрии. Нехорошо для ребенка проводить много времени со стариками, и хотя это была просто временная мера, она постоянно испытывала смутное чувство вины из-за того, что сама посещает обеды, кино или даже вечера, подобные нынешнему.

— Повесьте картину ближе к двери, — сказал художник. — Здесь у тебя стервятник, представляющий эфир…

Художник изрядно надоел Марии. Нелепый дурак. Она решила уйти. Теперь толпа стала еще менее подвижной, а это всегда усиливало у Марии приступ клаустрофобии, так же как и неподвижно стоящие люди в метро. Она взглянула на дряблое лицо художника, на его глаза, жадно смакующие восхищение этой толпы, толпы, которая восхищалась, по сути, самой собой.

— Я ухожу, — сказала она. — Не сомневаюсь, что выставка будет иметь большой успех.

— Подожди минуточку, — крикнул он, но она воспользовалась просветом в толпе, чтобы исчезнуть через запасной выход, пройдя через cour[160] на улицу.

Он не последовал за ней. Вероятно, он уже положил глаз на другую женщину, которая в ближайшую пару недель станет интересоваться искусством.

Мария любила свою машину, не греховно, но с гордостью, следила за ней и хорошо ею управляла. До улицы Соссе было недалеко. Она поставила машину со стороны министерства внутренних дел. Этим выходом пользовались по ночам. Она надеялась, что Люазо не станет держать англичанина слишком долго. В этом районе, у Елисейских полей, было много патрулей и громадных автобусов «Берлио», полных вооруженных полицейских. Несмотря на дороговизну бензина, здесь всю ночь ревели моторы. Конечно, ей ничего не сделают, но присутствие полиции ставило ее в неловкое положение. Она посмотрела на ручные часы. Англичанин находится там уже пятнадцать минут. Во двор выглянул часовой. Должно быть, тот человек идет. Она включила фары «ягуара». Как раз вовремя. Именно так, как велел ей Люазо.

Глава 7

Женщина засмеялась. Приятный музыкальный смех. Она сказала:

— Только не в «ягуаре». Наверняка не бывает проституток с «ягуарами». Разве такая машина для девушки?

Это была женщина из галереи искусств.

— Там, откуда я родом, — сказал я, — их называют машинами парикмахеров.

Она засмеялась. Мне показалось, ей понравилось, что я по ошибке принял ее за одну из моторизованных проституток, которых много было в этом районе. Я сел рядом с нею, и мы поехали мимо министерства внутренних дел и потом по направлению к Малешерб. Она сказала:

— Надеюсь, вы не слишком неприятно провели время с Люазо.

— У меня оказался просрочен вид на жительство.

— Фу! — насмешливо фыркнула она. — Вы считаете меня дурочкой? Если дело только в этом, вам бы пришлось идти в префектуру, а не в министерство внутренних дел.

— А как вы считаете, что ему было нужно?

Она сморщила нос.

— Кто знает? Жан-Поль сказал, что вы задавали вопросы о клинике на авеню Фош.

— Допустим, я сказал бы вам, что никогда ничего не хочу слышать об авеню Фош?

Она нажала ногой на педаль, и я наблюдал, как стрелка спидометра поползла по кругу. На бульваре Хоссман она повернула так, что скрипнули шины.

— Верю, — кивнула она. — Я сама хотела бы никогда о нем не слышать.

Я изучал ее. Она была уже не девушкой — вероятно, лет около тридцати, темные глаза и темные волосы, тщательно наложенный макияж; одежда на ней была такой же, как и ее машина: не идеально новой, но хорошего качества. Что-то в ее раскованной манере держаться, ее явное дружелюбие, говорили мне, что когда-то она была замужем, а сейчас — нет.

Она выехала на площадь Звезды, не снижая скорости, и без малейшего усилия вписалась в транспортный водоворот, помигала фарами таксисту, который шел таким курсом, что мог столкнуться с нами, и тот уклонился в сторону. На авеню Фош она свернула на подъездную аллею. Ворота открылись.

— Вот мы и приехали, — сказала она. — Давайте посмотрим.

Дом был большим и стоял на отдельном участке земли. В сумерках французы обычно запираются на ночь. Этот мрачный дом не был исключением.

Трещины в штукатурке походили на морщины лица с небрежно наложенным гримом. Транспорт, двигавшийся по авеню Фош, остался где-то за садовой стеной и потому казался далеким.

— Так это и есть дом на авеню Фош? — спросил я.

— Да.

Большие ворота закрылись за нами. Из темноты вышел мужчина с карманным фонариком. На цепи он держал собаку-дворняжку.

— Идите вперед, — сказал мужчина.

Не напрягаясь, он махнул рукой. Я догадался, что этот человек в прошлом был полицейским. Только полицейские могут неподвижно стоять без дела. Собака же в его душе была немецкой овчаркой.

Мы поехали по наклонной бетонированной дорожке в большой подземный гараж. Там стояло около двадцати различных машин дорогих зарубежных марок: спортивные двухместные «форды», «феррари», «бентли» с откидным верхом. Мужчина, стоявший возле лифта, крикнул:

— Оставьте ключи в машине.

Мария сменила мягкие автомобильные туфли на пару вечерних.

— Станьте ближе, — тихо сказала она.

Я легонько похлопал ее по плечу.

— Так достаточно близко, — шепнула она.

Когда мы вышли из лифта на первом этаже, все показалось мне сделанным из хрусталя и красного плюша — un decor maison-fin-de-siecle[161] — и все звенело: смех, медали, кубики льда, монеты, люстры. Основным источником света служили газовые лампы с розовыми стеклянными абажурами, многократно отраженные в огромных зеркалах и китайских вазах. Девушки в длинных вечерних платьях чинно сидели на широком изгибе лестницы, а в нише бармен невероятно быстро разливал напитки. Обстановка была на удивление великолепной, не хватало разве что молодцов из республиканской гвардии, в блестящих шлемах, с кривыми саблями, выстроенных вдоль лестницы, но казалось, что они вот-вот появятся.

Мария наклонилась, взяла два бокала шампанского и несколько бисквитов, на которых горкой лежала икра. Один из мужчин сказал:

— Давненько я вас не видел.

Мария кивнула, не выразив большого сожаления по этому поводу. Мужчина продолжил:

— Вам следовало быть здесь сегодня вечером. Один из них почти мертв. Он ранен, сильно ранен.

Мария снова кивнула. Я услышал, как позади меня женщина сказала:

— Он, должно быть, в агонии. Он бы так не стонал, если бы не был в агонии.

— Они всегда стонут, это ничего не значит.

— Я могу отличить настоящий стон от притворного, — настаивала женщина.

— Как?

— В настоящем стоне нет ничего музыкального, он невнятный, он… хриплый. Он отвратителен.

— Кухня, — произнес голос позади меня, — может быть превосходной. Нарезанная очень тонкими ломтиками копченая свинина, подаваемая горячей; холодные цитрусовые, разделенные на половинки; шарики из странных горячих зерен, политые кремом. И крупные яйца, которые есть здесь у них, в Европе, искусно поджаренные, с хрустящей корочкой снаружи и почти сырым желтком внутри. Иногда разнообразная копченая рыба.

Я обернулся. Говорил средних лет китаец в вечернем костюме. Он беседовал со своим приятелем-соотечественником и, перехватив мой взгляд, сказал:

— Я объясняю своему коллеге, что такое англосаксонский завтрак, который всегда доставляет мне большое удовольствие.

— Это мсье Куан-тьен, — назвала его Мария, представляя нас.

— А вы, Мария, просто великолепны сегодня, — сказал мсье Куан-тьен и произнес несколько стихотворных строк на удивительно мягком языке.

— Что это? — спросила Мария.

— Стихотворение Сао Сун Мея, поэта и эссеиста, который очень любил западных поэтов. Ваше платье заставило меня вспомнить это стихотворение.

— Переведите на французский, — попросила Мария.

— По-французски оно местами звучит не очень деликатно. — Китаец улыбнулся, извиняясь, и тихонько начал читать:

О, вновь горит вожделенный май,

Грех рожден поцелуем девственницы;

Сладкие слезы искушают меня, всегда искушают меня

Губами ощутить кожу меж ее грудей.

Здесь жизнь вечна, как смерть,

Как счастливая дрожь в свадебную ночь;

Если она не роза, полностью белая роза,

То она должна быть краснее цвета крови.

Мария засмеялась.

— Я подумала, вы собираетесь сказать: «Она должна быть краснее, чем Китайская Народная Республика».

— О! Это невозможно, — сказал мсье Куан-тьен и тихо засмеялся.

Мария повела меня прочь от китайцев.

— Увидимся позже, — уронила она им через плечо. — У меня от него мурашки по коже, — прошептала она.

— Почему?

— «Сладкие слезы», «Если она не белая, она будет красной от крови», «Смерть между грудей». — Она вздрогнула, как бы стряхивая с себя эти мысли. — В нем есть что-то болезненное, садистское, что пугает меня.

Сквозь толпу пробился мужчина.

— Кто ваш друг? — спросил он Марию.

— Англичанин, — ответила Мария. — Старый друг, — добавила она, солгав.

— Он выглядит неплохо, — одобрительно заметил мужчина. — Но я хотел бы видеть тебя в тех лакированных туфлях на высоких каблуках.

Он щелкнул языком и засмеялся, но Мария не засмеялась. Все гости вокруг нас взволнованно беседовали и пили.

— Великолепно, — произнес голос, который я тотчас узнал.

Это был мсье Дэтт. Он улыбнулся Марии. На Дэтте были темный пиджак, полосатые брюки и черный галстук. Он выглядел удивительно спокойным, чем разительно отличался от большей части своих гостей. Глаза его не пылали лихорадочным блеском, и воротник рубашки не был помят.

— Вы собираетесь войти? — спросил он Марию и взглянул на свои карманные часы. — Они начнут через две минуты.

— И не подумаю, — ответила Мария.

— Конечно, вы зайдете, — выразительно сказал Дэтт. — Вы же знаете, что получите от этого удовольствие.

— Только не сегодня вечером, — сказала Мария.

— Чушь, — мягко ответил Дэтт. — Еще три схватки. Один из них — гигантский негр. Великолепная мужская фигура с огромными руками.

Дэтт поднял руку, как бы наглядно демонстрируя свои слова, но глаза его очень внимательно следили за Марией. Под его взглядом она заволновалась, и я почувствовал, что ее рука крепко сжала мою руку, как будто от страха. Раздался звонок. Люди, быстро допивая напитки, направились к дальней двери.

Дэтт положил руки нам на плечи и подтолкнул нас в ту сторону, куда двигалась толпа. Когда мы добрались до больших двойных дверей, я заглянул в салон. В центре был установлен бойцовский ринг, и вокруг него рядами располагались складные стулья. Сам салон был великолепной комнатой с золочеными кариатидами, разукрашенным потолком, с невероятных размеров зеркалами, чудесными гобеленами и дорогим красным ковром. Когда зрители расселись, люстры начали меркнуть. В воздухе повисло ожидание.

— Присядьте, Мария, — сказал Дэтт. — Нас ждет прекрасный бой, море крови.

Лежащая в моей рука Марии была влажной.

— Не будьте таким ужасным, — сказала Мария, но высвободила свою руку из моей и направилась к стульям.

— Сядьте с Жаном-Полем, — велел Дэтт. — Я хочу поговорить с вашим другом.

Рука Марии задрожала. Я оглянулся по сторонам и впервые за сегодняшний день увидел Жана-Поля. Он сидел один.

— Идите к Жану-Полю, — мягко повторил Дэтт.

Увидев нас, Жан-Поль улыбнулся.

— Я посижу с Жаном-Полем, — сказала мне Мария.

— Ладно, — кивнул я.

К тому времени, как она уселась, первые двое борцов уже кружили вокруг друг друга. Один, как я догадывался, был алжирцем, у другого были крашеные ярко-желтые волосы. Мужчина с соломенными волосами сделал выпад вперед. Алжирец уклонился в сторону и сильно ударил его затылком. Треск головы, встретившейся с подбородком, сопровождался резким вздохом публики. В дальнем конце комнаты раздалось нервное хихиканье. Украшенные зеркалами стены многократно отражали борцов. Лившийся сверху свет оставлял глубокие тени у них под подбородками и под ягодицами, а их ноги то выступали на свету, то окрашивались тенью, когда они вновь начали кружить, отыскивая щели в защите друг друга. В каждом углу комнаты висели телевизионные камеры, связанные кабелем с экранами монитора, находящимися немного в стороне. На экранах показывали записанное изображение.

Было ясно, что экраны монитора воспроизводят запись, потому что картинки были не очень четкими и действие отставало от реальной борьбы на несколько секунд. Благодаря этой разнице во времени между реальным событием и его воспроизведением зрители могли переводить взгляды на мониторы после каждой атаки и вновь видеть ее повторенной на экране.

— Идемте наверх, — сказал Дэтт.

— Идемте.

Послышался шум падения. Соперники повалились на маты, и нога светловолосого оказалась зажатой в замке. Лицо его искажала боль. Дэтт заговорил, не оборачиваясь, чтобы взглянуть.

— Схватка отрепетирована заранее. Светловолосый выиграет, но после того, как его чуть не задушат в последнем раунде.

Я последовал за ним по великолепной лестнице на второй этаж. Мы оказались перед запертой дверью. Клиника. Частная. Он толкнул дверь и провел меня внутрь. В углу стояла старуха. Мне захотелось узнать, не прерываю ли я одну из бесконечных партий Дэтта в «Монополию».

— Вы должны были прийти на следующей неделе, — сказал мне Дэтт.

— Да, он должен был прийти, — сказала старуха, приглаживая передник на бедрах, как смущающаяся горничная.

— На следующей неделе было бы лучше, — сказал Дэтт.

— Верно. На следующей неделе — без гостей — было бы лучше, — согласилась старуха.

Я спросил:

— Почему все говорят в прошедшем времени?

Дверь отворилась, и вошли двое молодых людей, одетых в голубые джинсы и рубашки в тон, один был небрит.

— Что происходит? — спросил я.

— Лакеи, — ответил Дэтт. — Жюль слева, Альбер справа. Они здесь, чтобы посмотреть пьесу. Правильно?

Те кивнули, не улыбнувшись. Дэтт обернулся ко мне.

— Просто прилягте на кушетку.

— Нет.

— Что?

— Я сказал: «Нет, не лягу на кушетку».

Дэтт фыркнул. Он выглядел немного усталым. В его фырканье не было ни насмешки, ни садизма.

— Здесь нас четверо, — объяснил он. — Мы не просим вас делать ничего неразумного, не так ли? Пожалуйста, прилягте на кушетку.

Я отступил к боковому столику. Жюль пошел на меня, Альбер подбирался слева. Я отступал назад до тех пор, пока край стола не впился в мое правое бедро, так что я точно знал, как мое тело было расположено по отношению к столу. Я следил за их ногами. Многое можно сказать о человеке по тому, как он ставит ноги. Вы можете сказать, какую подготовку он получил, станет ли делать бросок или удар с места, станет ли он вас тянуть или попытается спровоцировать на движение вперед. Жюль все еще наступал, вытянув руки плашмя. С ним все ясно: около двадцати часов занятий каратэ в спортзале. Альбер же, чувствовалось, давно прошел курс борьбы и привык иметь дело с тяжелыми самоуверенными пьяницами. Ну, он еще узнает, подумал я, какой из меня тяжеловесный самоуверенный пьяница. Плотный Альбер двигался, как поезд. Боксер, судя по постановке ног. Опытный боксер, который будет нарушать все правила; он пускает в ход удары головой, удары по почкам и затылку, но воображает себя артистом по части коротких прямых ударов в корпус и движения назад. Я бы не удивился, увидев, что он в состоянии целиться в пах. Неожиданно он привел руки в положение спарринга, поджал подбородок и всем весом заплясал на ногах, как на шарнирах.

— Подсчитывал шансы, Альбер? — поддразнил его я.

Он прищурил глаза. Я хотел, чтобы он разозлился.

— Давай, милый мальчик, — сказал я. — Укуси кулак!

Уголком глаза я следил за хитрым маленьким Жюлем. Он улыбался и тоже наступал, дюйм за дюймом, держа руки плашмя и дрожа от желания нанести удар.

Я сделал легкое движение, чтобы сдержать их продвижение. Если им удастся расслабиться, выпрямиться и начать думать, то они могут разделаться со мной.

Руки тяжеловеса Альбера двигались, нога сместилась вперед, отыскивая устойчивое положение, правая рука низко опустилась — все готово для удара телом, в то время как Жюль нацелился на мою шею. Такова была теория. Я приготовил для Альбера сюрприз: моя металлическая набойка ударила его по подъему ноги.

Ты, Альбер, ожидал удара в корпус или в пах, поэтому удивлен, получив чудовищный удар по подъему ноги. При этом, конечно, трудно сохранить равновесие, и Альбер наклонился, чтобы потереть свою бедную больную ногу. Второй сюрприз для Альбера: свинг снизу рукой плашмя в нос. Отвратительно. Жюль наступает, проклиная Альбера за то, что тот сломал ему руку. Жюль вынужден встретить меня с опущенной головой. Я чувствую край стола на своем бедре. Жюль думает, что я собираюсь наклониться в его сторону. Сюрприз для Жюля: я отклоняюсь назад как раз в тот момент, когда он собирается нанести мне удар в шею краем руки. Второй сюрприз для Жюля: я действительно в конце концов наклоняюсь и наношу ему удар в ухо чудесным стеклянным пресс-папье с поверхностью примерно в восемнадцать квадратных дюймов. Кажется, для такого удара нет ничего хуже пресс-папье. Теперь ситуация меняется. Не подбирая пресс-папье, иду к Дэтту, он стоит, он в состоянии передвигаться, и он один из присутствующих в комнате в состоянии принимать решения.

Сбить Дэтта. Он старик, но нельзя его недооценивать: он большой и тяжелый, и он рядом. Более того, он может использовать все, что есть под рукой. Старая служанка осторожна, понимает, что к чему, и в основном не агрессивна. Двигайся к Дэтту. Альбер перекатился и может подобраться ко мне сбоку. Жюль неподвижен. Дэтт перемещается вокруг стола, значит, именно на столе может отыскаться снаряд. Чернильница довольно тяжелая — прибор с принадлежностями для письма разлетается на куски. Ваза: неразумно. Пепельница. Хватаю ее. Дэтт все еще движется, теперь очень медленно, внимательно следит за мною, его рот открыт, белые волосы в беспорядке, как будто он побывал в схватке. Пепельница тяжелая и послужит хорошим оружием. Осторожно — ты не собираешься его убивать.

— Подождите, — хрипло говорит Дэтт.

Я ждал. Я ждал около десяти секунд — достаточно долго для того, чтобы женщина могла подойти сзади и ударить меня подсвечником. В основном она была не агрессивна, эта служанка. Я был без сознания около тридцати минут, сказали они мне.

Глава 8

Приходя в сознание, я произносил:

— В сущности, вы не агрессивны.

— Нет, — сказала женщина, как будто я обвинял ее в серьезном недостатке. — Это верно.

Оттуда, где я лежал на спине, вытянувшись во всю длину, мне не было видно никого из них. Старуха включила магнитофон. Неожиданно раздался звук женского плача.

— Я хочу все записать, — сказала служанка, но плач девушки стал истеричным, она начала так стонать, будто ее пытали.

— Выключи эту чертову штуковину! — крикнул Дэтт.

Было странно видеть его обеспокоенным, обычно его спокойствие было нерушимым. Она неправильно повернула ручку управления громкостью, и стоны, заставившие задрожать пол, пошли мне прямо в голову.

— В другую сторону, — простонал Дэтт.

Звук уменьшился, но магнитофон продолжал работать, хотя рыдание девушки стало теперь еле слышным, но от этого отчаянный плач казался еще беспомощнее, словно кого-то покинули или заперли.

— Что это? — спросила служанка.

Голос ее дрожал, но она, казалось, не спешила выключать магнитофон. В конце концов бобины клацнули и замерли.

— На что похож этот звук? — уточнил Дэтт. — Обыкновенный девичий плач и стоны.

— Мой бог, — хрипло сказала служанка.

— Успокойтесь, — бросил ей Дэтт. — Это для любителей театра. Только для любителей театра, — пояснил он мне.

— Я вас не спрашивал, — сказал я.

— Ну, а я вам говорю.

Служанка перевернула кассету и перемотала ее. Теперь я был в полном сознании и сел так, что мог видеть комнату.

Мария в мужском плаще, накинутом на плечи, стояла у двери и держала туфли в руках. Она безучастно смотрела на происходящую сцену и выглядела несчастной. У зажженного огня сидел парень и курил небольшую манильскую сигару, покусывая конец, измочаленный, как конец веревки, поэтому каждый раз, когда парень вынимал сигару изо рта, он гримасничал, стаскивая с кончика языка кусочки табачного листа.

Дэтт и старая служанка оказались одетыми во французские медицинские халаты с высокими воротниками, застегнутые на пуговицы. Халаты выглядели очень старомодными. Дэтт стоял близко ко мне, рассортировывая полный поднос инструментов и изо всех сил изображая дипломированного врача.

— Ему сделали ЛСД? — спросил Дэтт.

— Да, — ответила женщина. — Он скоро начнет действовать.

— Вы ответите на любой вопрос, который мы вам зададим, — сказал мне Дэтт.

Я знал, что он прав: умело используемые барбитураты могли свести на нет годы моего обучения и весь мой опыт и сделать меня столь же разговорчивым и готовым к сотрудничеству, как малое дитя. А что делает ЛСД, все знают.

Что за невезение — потерпеть поражение и лежать обнаженным. Я дрожал. Дэтт похлопал меня по плечу. Старуха суетилась рядом.

— Амитал, — приказал Дэтт, — ампулу и шприц.

Она разбила ампулу и наполнила шприц.

— Работать надо быстро, — объяснил Дэтт. — Через тридцать минут все будет бесполезно: лекарство действует короткое время. Подвинь его вперед, Жюль, чтобы она могла зажать вену. Протри спиртом, Жюль, незачем поступать негуманно.

Когда Жюль послушно рассмеялся шуточке Дэтта, я почувствовал его горячее дыхание у себя на затылке.

— Теперь зажми вену, — велел Дэтт.

Женщина использовала мускулы плеча, чтобы сжать вену предплечья, и подождала некоторое время, пока вена набухнет. Я с интересом следил за этой процедурой, металлические предметы были блестящими и неестественно яркими. Дэтт взял шприц, и старуха сказала:

— На тыльной стороне руки вены неглубокие. Если образуется сгусток, то у нас еще останется много других.

— Хорошая мысль, — согласился Дэтт. — Он трижды прокалывал кожу в поисках вены, толкая шприц до тех пор, пока кровь не хлынула мощным красным фонтаном в стеклянный шприц для подкожных инъекций.

— Отпусти, — сказал Дэтт. — Отпусти, иначе у него будет синяк. Для нас важно, чтобы синяка не было.

Она перестала зажимать плечевую вену, и Дэтт посмотрел на часы, вводя лекарство в вену равномерно, со скоростью один кубический сантиметр в минуту.

— Скоро он почувствует сильное облегчение, почти оргазм. Приготовьте мегимид. Я хочу, чтобы он мог отвечать на вопросы, по крайней мере пятнадцать минут.

Мсье Дэтт взглянул на меня.

— Кто вы? — спросил он по-французски. — Где вы, какой сегодня день?

Я засмеялся. Казалось, его проклятая игла колола чужую руку, и это было смешно. Я снова засмеялся. Мне хотелось быть совершенно уверенным насчет руки, и я внимательно за ней наблюдал: в белой коже торчала игла, но рука не имела отношения к моему плечу. Создавалось полное впечатление, что Дэтт колет кого-то другого. Теперь мой смех стал безудержным, поэтому Жюль принялся успокаивать меня. Должно быть, я дергался, потому что Дэтту было нелегко ввести иглу.

— Держите наготове мегимид и цилиндр, — приказал мсье Дэтт, у которого были волосы — белые волосы — в ноздрях. — Не будьте излишне осторожны. Мария, быстро подойдите сюда, вы нам понадобитесь, и парня поближе — он будет свидетелем, если нам понадобится таковой.

Мсье Дэтт с жутким грохотом уронил что-то на эмалированный поднос. Теперь я не мог видеть Марию, но чувствовал запах ее духов.

Могу поспорить, что это Ma Griffe,[162] тяжелый экзотический запах. О, у запаха оранжевый цвет. Оранжевый цвет и что-то шелковистое проступало в этом запахе.

— Отлично, — сказал мсье Дэтт.

И я услышал, как Мария тоже что-то говорит оранжевым голосом. Все знают, подумал я, все знают цвет духов Ma Griffe.

Огромный стеклянный апельсин разбился на миллионы призм, каждая из которых была бриллиантом, подобным церкви Сен Шапель в разгар дня, и я скользил в этом сверкающем свете, как ялик скользит по сонной воде, белые облака висели низко, и краски сияли и музыкально журчали надо мной.

Я взглянул на мсье Дэтта и испугался. Его нос стал невероятных размеров, не просто большой, но чудовищный, больше, чем носы вообще могут быть. Я был напуган тем, что увидел, потому что знал: лицо мсье Дэтта было таким же самым, как всегда, исказилось только мое восприятие. Однако даже осознание того, что искажение происходит в моем мозгу, а не на лице мсье Дэтта, не изменило образа: нос мсье Дэтта вырос до гигантских размеров.

— Какой сегодня день? — спрашивала Мария.

Я ответил.

— Просто пулеметная очередь, — сказала она. — Слишком быстро, чтобы разобрать.

Я прислушался, но не смог услышать никого, кто говорил бы слишком быстро. Глаза ее были нежными и немигающими. Она спрашивала меня о моем возрасте, о дате рождения и задавала множество профессиональных вопросов. Я рассказал ей все, о чем она спрашивала, и даже больше. О шраме на моем колене и о дне, когда мой дядя всадил монетки в ствол дерева. Я хотел, чтобы она знала обо мне все. «Когда мы умрем, — говорила мне моя бабушка, — мы все попадем на небеса. — И, обозревая вокруг, добавляла: — Поскольку наверняка здесь — ад». У старого мастера Гарднера нога атлета, кому принадлежит другая нога? Цитата: «Пусть я паду, как солдат…»

— Желание, — сказал голос мсье Дэтта, — выразить себя, довериться…

— Да, — согласился я.

— Я приведу его в нужное состояние с помощью мегимида, если он зайдет слишком далеко, — сказал мсье Дэтт. — Сейчас он в нужном состоянии. Прекрасные ответы. Прекрасные ответы.

Мария повторяла все, что я говорил, как будто Дэтт не мог слышать этого сам. Она повторяла каждую фразу не один раз, а дважды. Сначала говорил я, потом она, потом опять говорила она, но как-то иначе; что-то отличалось, поэтому я поправлял ее, но она не воспринимала моих поправок и говорила своим чудесным голосом, гладким и звонким, как свирель, голосом, полным песен и печали, похожим на звук гобоя в ночи.

Время от времени слышался голос Дэтта, глубокий и отдаленный, возможно, из соседней комнаты. Меня удивляло, что они думали и говорили очень медленно. Я не спеша отвечал Марии, но проходила целая вечность, прежде чем звучал новый вопрос. В конце концов я устал от длинных пауз. Я заполнял паузы, рассказывая им анекдоты и всякую всячину, которую вычитал в книгах. У меня было ощущение, что я давным-давно знаю Марию и помню выражение «перенесение», Мария тоже его употребила, и Дэтт казался очень довольным. Я обнаружил, что легко составлять поэтичные ответы — не рифмованные, конечно, — но фразы я формулировал тщательно. Я мог мять эти проклятые слова, как воск, потом передавал их Марии, но она иногда роняла их на мраморный пол. Они падали бесшумно, но их тени отражались на дальних стенах и мебели. Я снова засмеялся и захотел узнать, на чью это голую руку я смотрю. Обратите внимание, запястье было моим: я узнал часы. Кто порвал рубашку? Мария продолжала что-то говорить и говорить, возможно, это были вопросы. Проклятая рубашка стоила мне три фунта десять шиллингов, а они ее порвали. Порванная ткань была красивой, с четким рисунком и походила на драгоценный камень. Голос Дэтта произнес: — Теперь он теряет сознание: очень короткое действие лекарства, вот в чем беда.

Мария сказала:

— Что-то насчет рубашки, я не могу понять, он говорит слишком быстро.

— Неважно, — сказал Дэтт. — Вы хорошо сделали дело. Слава Богу, что вы здесь оказались.

Мне было интересно, почему они говорят на иностранном языке. Я рассказал им все. Я предал тех, кто меня нанял, свою страну, свой департамент. Они вскрыли меня, как дешевые часы, потрогали главную пружину и посмеялись над простотой конструкции. Я потерпел неудачу, и эта неудача закрылась за мной, как опускаются жалюзи в темной комнате.

Темно. Голос Марии произнес:

— Он отключился.

И я отключился. Белая морская чайка скользила по черному небу, в то время как меня укачивало, маня в глубину еще более темное спокойное море. Глубже, глубже, еще глубже.

Глава 9

Мария посмотрела на англичанина, на его дергающееся в конвульсиях тело — жалкое зрелище. Ей захотелось крепко обнять его. Это было так же легко, как узнать тайные мысли человека при помощи химической реакции. Под действием амитала и ЛСД его душа лежала перед ней обнаженной, и теперь, как ни странно, она чувствовала себя ответственной — почти виноватой — за его благополучие. Он дрожал, и она накрыла его плащом, подоткнув поплотнее вокруг шеи. Оглянувшись на сырые стены темницы, куда их поместили, Мария тоже начала дрожать. Она достала пудреницу и радикально изменила грим: драматические тени, годившиеся для вчерашнего вечера, выглядели бы ужасно в холодном сумраке рассвета. Мария занималась этим, как кошка, которая лижется и моется в моменты страданий или потрясений. Комочком ваты удалив весь грим, стерев зеленые тени вокруг глаз и темно-красную помаду, она взглянула на себя и вытянула губы, отчего ее лицо сморщилось; она делала так только тогда, когда смотрелась в зеркало. Без грима она выглядела ужасно и походила на голландскую крестьянку. Она провела пальцем вдоль нижней челюсти, отыскивая крошечный промежуток на середине линии челюсти: именно там стареет лицо, этот промежуток становится провалом, неожиданно подбородок и челюсть разделяются — и у вас уже лицо старухи.

Мария втерла увлажняющий крем, использовала очень светлую пудру и помаду самого естественного цвета. Англичанин шевелился и дрожал; на этот раз дрожь сотрясала все его тело. Скоро он придет в сознание, надо скорее заканчивать краситься, он не должен видеть ее такой. Она испытывала странное физическое влечение к англичанину. Разве за тридцать с лишним лет ей не удалось понять, что такое физическая привлекательность? Она всегда думала, что красота и физическая привлекательность есть одно и то же, но теперь не была в этом уверена. Перед ней лежал грузный и немолодой человек, лет около сорока на вид, тело его было толстым и запущенным. Вот Жан-Поль считался воплощением мужской красоты: молодой, стройный, заботливо следивший за своим весом и за своими бедрами, прекрасно загоревший — целиком, как ей помнилось, — заботившийся о прическе, выставлявший напоказ часы и золотые кольца, а также белье, подогнанное точно по фигуре, накрахмаленное и белоснежное, как его улыбка.

А посмотрите на англичанина: плохо сидящая одежда помята и порвана, пухлое лицо, волосы с проседью, кожа бледная; посмотрите на этот кожаный ремешок от часов, на эти ужасные старомодные — такие английские — ботинки. Ботинки со шнурками. Она вспомнила ботинки со шнурками, которые носила в детстве. Они вызывали у нее ненависть. Это было первое проявление клаустрофобии — ее ненависть к ботинкам, хотя тогда она этого не понимала так, как сейчас. Ее мать завязывала шнурки узелками, крепкими и ограничивающими. Мария была чрезвычайно осторожна со своим сыном — он никогда не носил ботинок со шнурками. О Боже, теперь англичанин дрожит, как эпилептик. Подойдя ближе, она взяла его руки в свои и почувствовала запах эфира и пота.

Скоро он полностью проснется. Мужчины всегда так, они быстро просыпаются и говорят по телефону, будто не спят уже несколько часов. Мужчины по натуре охотники, подумала она, всегда в ожидании опасности, они не делают скидок. Так много ссор с мужчинами происходило в ее жизни из-за того, что она медленно просыпалась. Вес его тела волновал ее, она позволила ему навалиться на нее, чтобы почувствовать этот вес. Он большой некрасивый мужчина, подумала она и произнесла слово «некрасивый» вслух, и оно показалось ей привлекательным, так же как и «большой», так же, как и «мужчина», и она произнесла вслух:

— Большой некрасивый мужчина.

Я проснулся, но кошмар продолжался. Я находился в некоем подобии темницы, о которой мог только мечтать Уолт Дисней. И женщина вновь и вновь повторяла: «Большой некрасивый мужчина». Большое спасибо, подумал я, лесть тебя никуда не приведет. Я дрожал и осторожно просыпался, женщина крепко обнимала меня. Должно быть, я замерз, потому что чувствовал ее тепло. На это я согласен, подумал я, но если девушка начнет исчезать, то я опять закрою глаза, мне нужен сон.

Это была темница, вот что было ужасно.

— Это действительно темница, — сказал я.

— Да, — сказала Мария, — это темница.

— Тогда что вы здесь делаете? — спросил я, вполне допуская мысль, что сам я могу находиться в темнице.

— Я отвезу вас назад, — пояснила она. — Я пыталась поднять вас, чтобы погрузить в машину, но вы слишком тяжелый. Сколько вы весите?

— Не имеет значения, сколько я вешу, — ответил я. — Что происходит?

— Дэтт допрашивал вас. Теперь нам надо уходить.

— Я вам покажу, кому надо уходить, — процедил я, решив немедленно отыскать Дэтта и закончить упражнение с пепельницей, и вскочил с твердой скамейки, собираясь рывком открыть тяжелую дверь. Но у меня возникло ощущение, будто я спускаюсь по несуществующей лестнице, и к тому времени, как я добрался до двери, я уже сидел на сыром полу, а ноги мои бессмысленно дергались, не в состоянии удержать вес тела.

— Не думала, что вам удастся добраться так далеко, — сказала Мария, проходя через комнату ко мне.

Я с благодарностью взял ее руку и с ее помощью принял вертикальное положение, цепляясь за дверь. С трудом проделывая шаг за шагом, мы потихоньку продвигались по подвалу, мимо дыбы, щипцов, тисков для пыток и холодного камина с разбросанными в нем приспособлениями для клеймения.

— Кто здесь живет? — спросил я. — Франкенштейн?

— Тише, — сказала Мария. — Поберегите силы для ходьбы.

— Я видел жуткий сон, — сообщил я. — Это был сон об ужасном предательстве и о приближающейся гибели.

— Я знаю. Не думайте об этом.

Рассветное небо было бледным, как будто этой ночью его кровь высосали пиявки.

— Заря должна быть красивой, — сказал я Марии.

— Ну, вы и сами не очень хорошо выгладите, — вздохнула она, помогая мне сесть в машину.

Отъехав на пару кварталов от дома, она припарковалась под деревьями среди поломанных автомобилей, которые засоряют город, включила обогреватель, и теплый воздух наконец согрел мои конечности.

— Вы живете один? — спросила она.

— Это что, предложение?

— Вы достаточно хорошо себя чувствуете для того, чтобы вас можно было оставить одного?

— Ладно, — согласился я, не в силах отделаться от комы страха, голос Марии доносился до меня откуда-то издалека, как будто в кошмарном сне.

— Я отвезу вас к себе, это недалеко, — решила она.

— Хорошо, — кивнул я. — По-моему, дело стоит того, чтобы выбрать окольный путь.

— Дело стоит того, чтобы поехать. Еда и напитки, как в трехзвездочном отеле, — сказала она. — Как насчет «croque monsieur»[163] и «baby»?[164]

— «Croque monsieur» подойдет, — согласился я.

— Но вместе с виски было бы еще лучше.

Она не улыбнулась, нажала на акселератор, и машина рванулась с места, как кровь по моим оживающим конечностям.

Мария следила за дорогой, мигала фарами на каждом перекрестке и на свободных участках развивала такую скорость, что спидометр зашкаливало. Она любила машину и восхищалась ею, подобно опытной любовнице, терпеливо побуждая ее подчиниться своей воле без малейших усилий. Она выбрала путь через Елисейские поля, чтобы развить большую скорость, и, двигаясь по северной стороне Сены, скоро добралась до Чрева Парижа. Последние из грузчиков уже покончили со своим луковым супом и теперь разгружали грузовики. Fortes[165] работали, как грабители, складывая в штабеля упаковки с овощами и ящики с рыбой. Водители грузовиков покинули свои кабины, чтобы навестить бордели, которых было полно на улицах вокруг площади Невинных.

В крошечных желтых дверных проемах толпились размалеванные проститутки и спорящие мужчины в bleu de travail. Мария осторожно вела машину по узким улицам.

— Вы прежде бывали в этом районе? — спросила она.

— Нет, — ответил я, испытывая ощущение, что ей хотелось, чтобы я ответил именно так. У меня было чувство, будто ей доставляет своеобразное удовольствие привезти меня к себе домой именно этим путем.

— Десять новых франков, — сказала она, кивая на двух девушек, стоящих у сомнительного кафе. — Возможно, семь, если поторговаться.

— За двоих?

— Наверное, франков двенадцать, если вы захотите сразу обеих. — Она обернулась ко мне: — Вы шокированы?

— Я шокирован только тем, что вы хотите, чтобы я был шокирован.

Она закусила губу, свернула на бульвар Севастополя и на большой скорости выехала из этого района. Прошло три минуты, прежде чем она снова заговорила:

— Вы добры ко мне.

Я не был уверен в ее правоте, но спорить не стал.

В это раннее утро улица, на которой жила Мария, несколько отличалась от других улиц Парижа. Ставни повсюду были крепко закрыты, нигде не сверкало ни одно стеклышко, не выглядывала ни одна занавеска. Стены, бесцветные и невыразительные, создавали впечатление, будто все дома на этой улице носили траур из-за смерти члена семьи. О социальном статусе людей, населяющих древние разрушающиеся улочки Парижа, можно было судить лишь по припаркованным вдоль сточных канав автомобилям. Здесь стояли «триумфы», сморщенные deux-chevaux и поношенные «дофины», их численно превосходили сияющие новые «ягуары», «бьюики» и «мерседесы».

Внутри дома скрывали толстые ковры, пышные занавески, сияющие ручки дверей и мягкие стулья. Там же был символ статуса и влияния: телефон. Я выкупался в душистой горячей воде и потягивал ароматный мясной бульон, а потом был заботливо укутан в хрустящие простыни и вскоре погрузился в глубокий сон без сновидений.

Когда я проснулся, в соседней комнате по радио исполняли Франсуазу Харди, а на кровати сидела Мария, повернувшаяся ко мне, как только я пошевелился. Она переоделась в розовое хлопчатобумажное платье, и, похоже, на ней почти совсем не было косметики. Волосы были распущены и расчесаны простыми прядями — такая прическа требовала двух часов работы опытного парикмахера. Лицо выглядело добрым, но на нем проступали морщинки, которые обнаруживаются, если вы цинично улыбаетесь десять миллионов раз. Небольшой рот слегка полуоткрылся, как у куклы или у женщины, ждущей поцелуя.

— Сколько времени? — спросил я.

— Чуть больше полуночи, — ответила она. — Вы спали чуть ли не сутки.

— Выбросьте эту постель на помойку — что-то неладно. Мы выскочили из перьев?

— Мы выскочили из постельного белья, оно все обмоталось вокруг вас.

— Застелите постель и не забудьте выключить электрическое одеяло.

— Я занята приготовлением кофе. У меня нет времени играть в ваши игры.

Она приготовила кофе и принесла его, а сама уселась рядом в ожидании, пока я начну задавать вопросы, и потом ловко отвечала на них, рассказывая мне то, что хотела. Казалось, она не пытается уклониться от ответов.

— Мне приснился кошмар, и я проснулся в средневековой темнице.

— Так и есть, — ответила Мария.

— Лучше, если вы сами расскажете обо всем, — попросил я.

— Дэтт был напуган тем, что вы шпионили за ним. Он сказал, что у вас есть документы, которые ему нужны. И еще сказал, что вы наводили о нем справки, поэтому ему нужно знать все о вас.

— Что он со мной сделал?

— Он ввел вам амитал и ЛСД. Именно из-за ЛСД требуется время, чтобы прийти в нормальное состояние. Я задавала вам вопросы. Потом вы погрузились в глубокий сон и проснулись в подвале того дома, а я привезла вас сюда.

— Что я сказал?

— Не беспокойтесь. Никто из этих людей не говорит по-английски. Только одна я. Со мной ваши секреты в безопасности. Обычно Дэтт все продумывает, но он был смущен, когда вы залепетали по-английски. Я переводила.

Так вот почему я слышал, как она все повторяла дважды.

— Что я сказал?

— Успокойтесь. Меня это не интересует, но Дэтт остался удовлетворен.

Я хотел кое-что выяснить:

— Не думайте, что я не ценю вашего поступка, но почему вы сделали это для меня?

— Я ненавижу Дэтта. Я бы никогда не стала ему помогать, и, кроме того, именно я привезла вас в его дом, а потому чувствовала себя ответственной.

— И?..

— Если бы я рассказала ему то, что вы на самом деле говорили, он, несомненно, ввел бы вам амфетамин, чтобы узнать еще больше. Амфетамин — ужасная вещь, он очень опасен. Мне бы не доставило удовольствия видеть вас под действием амфетамина.

— Спасибо, — сказал я, потом придвинулся к ней и взял за руку, а она легла рядом со мной на кровать — без всякого кокетства, без ужимок. Это был скорее дружеский, чем сексуальный акт.

Она закурила и передала мне пачку и спички.

— Зажгите сами, вам полезно чем-нибудь занять руки.

— Что я рассказал? — небрежно спросил я. — Что я сказал такого, что вы не перевели Дэтту на французский?

— Ничего, — немедленно ответила Мария. — Ничего — и не потому, что вы ничего не сказали, но потому, что я ничего не слышала. Поняли? Меня не интересует, что вы такое, как вы зарабатываете себе на жизнь. Если вы делаете что-то незаконное или опасное, это ваше дело. В настоящий момент я чувствую некоторую ответственность за вас, но это ощущение уже почти прошло. Завтра вы можете начать лгать, и, уверена, прекрасно справитесь.

— Значит, от ворот поворот?

Она повернулась ко мне:

— Нет.

Потом наклонилась и поцеловала меня.

— Вы чудесно пахнете, — сказал я. — Что вы такое употребляете?

— «Агонию», — ответила Мария. — Духи дорогие, но почти нет людей, которым бы не нравился их запах.

Я попытался понять, не разыгрывает ли она меня, но не смог. Она была не из тех девушек, которые улыбкой помогают вам решить загадку.

Она встала с постели и оправила платье на бедрах.

— Вам нравится это платье?

— Великолепное, — ответил я.

— Какая одежда вам нравится на женщинах?

— Передники, — ответил я. — С жирными следами пальцев, остающимися после приготовления горячих блюд.

— Да, представляю, — кивнула она, гася свою сигарету. — Я помогу вам, если нужна помощь, но не просите слишком многого и помните, что я связана с теми людьми, что у меня только один паспорт, и тот французский.

Я подумал, не было ли это намеком на то, что я сказал под влиянием наркотика, но не стал ничего говорить.

Она взглянула на наручные часы.

— Уже очень поздно, — сказала она и, как бы поддразнивая, посмотрела на меня. — Здесь только одна кровать, и мне нужно выспаться.

Не закурить ли сигарету, подумал я, но потом положил пачку на столик возле кровати и подвинулся.

— Разделим постель, — пригласил я, — но сон не могу гарантировать.

— Не разыгрывайте любовника-мальчишку в духе Жана-Поля, это не ваш стиль, — сказала она, снимая свое хлопчатобумажное платье через голову.

— Каков же мой стиль? — Я почувствовал раздражение.

— Удержать меня утром, — ответила она и выключила свет, оставив включенным только радио.

Глава 10

Я остался в квартире Марии, но на следующий день после обеда Мария отправилась ко мне, чтобы покормить Джоя. Она вернулась до того, как начался ливень, вернулась, согревая дыханием руки и жалуясь на холод.

— Поменяли ли вы воду, положили ли ему рыбную косточку? — спросил я.

— Да.

— Это полезно для его клюва.

— Знаю, — кивнула она, стоя у окна и глядя на быстро темнеющие бульвары. — Это примитивно. — Она неотрывно смотрела в окно. — Небо темнеет, и ветер начинает поднимать шляпы, ящики и в конце концов крышки мусорных баков, и вы начинаете думать, что именно так наступит конец света.

— Мне кажется, у политиков другие планы насчет конца света, — хмыкнул я.

— Начинается дождь. Капли огромные, словно это дождь гигантов. Представьте муравья, которого ударит… — Зазвенел телефон. — …капля, подобная этой.

Мария, поспешно закончив предложение, подняла трубку. Она взяла ее так, словно это было ружье, которое могло неожиданно выстрелить.

— Да? — Голос был полон подозрительности. — Он здесь. — Она слушала, кивала и говорила «да». — Прогулка пойдет ему на пользу… Мы будем там примерно через час. — Она повернула ко мне огорченное лицо. — Да, — сказала она опять в трубку. — Вы можете просто пошептаться с ним, и я не услышу ваших маленьких секретов, не правда ли? — Потом треск возмущенной электроники, потом Мария сказала: — Мы отправимся прямо сейчас, иначе опоздаем. — И решительно положила трубку. — Бирд, — объявила она. — Ваш соотечественник Мартин Лэнгли Бирд жаждет перемолвиться с вами словечком в кафе «Бланк».

Шум дождя напоминал шум восторженно аплодирующей толпы.

— Бирд, — объяснил я, — это человек, который был со мной в галерее искусств. Люди искусства высокого мнения о нем.

— Он мне так и сказал.

— О, он хороший человек, — продолжал я. — Бывший военно-морской офицер, который пошел в богему, что кажется несколько странным.

— Жан-Поль его любит. — Тон Марии был таким, словно это означало посвящение в рыцари.

Я влез в свое свежевыстиранное белье и сморщенный костюм. Мария нашла крошечную розовато-лиловую бритву, я побрился, миллиметр за миллиметром, и протер порезы одеколоном. Как только дождь прекратился, мы покинули квартиру Марии. Консьержка собирала комнатные растения в горшках, стоявшие на тротуаре.

— Вы не берете плащ? — спросила она Марию.

— Нет, — ответила Мария.

— Значит, вы уходите ненадолго, — сделала вывод консьержка и, поправив очки на переносице, взглянула на меня.

— Возможно, — ответила Мария и взяла меня под руку, чтобы уйти.

— Дождь пойдет снова, — крикнула вслед консьержка.

— Да, — согласилась Мария.

— Будет сильный дождь, — еще громче закричала консьержка, поднимая новый горшок и проверяя пальцем почву.

Летний дождь более чистый, чем зимний: зимний тяжело падает на гранит, а летний тихо шелестит листьями. Эта гроза налетела второпях, как неопытный любовник, и так же неожиданно прошла. Листья задумчиво опустились, и воздух сиял зелеными отражениями.

Летний дождь легко забывается, как первая любовь, ложь во благо или лесть, в нем нет ничего плохого.

Бирд и Жан-Поль уже сидели в кафе. Жан-Поль был безупречен, как подделка в витрине магазина, но Бирд выглядел взволнованным и взъерошенным. Прическа его скособочилась, почти закрыв брови, как будто он побывал вблизи взорвавшегося кипятильника.

Они выбрали места сбоку. Бирд размахивал пальцем и что-то взволнованно говорил. Жан-Поль помахал нам и прикрыл ухо ладонью. Мария засмеялась. Бирд не мог понять, не шутит ли над ним Жан-Поль, но, решив, что не шутит, продолжил говорить.

— Их беспокоит простота, — горячился Бирд. — «Обыкновенный прямоугольник!» — возмущался один из них. Как будто был критерий искусства! Успех тоже их беспокоит. Даже несмотря на то, что мои картины почти не приносят мне денег, это не мешает критикам считать их плохими и рассматривать как вызов приличиям, как будто я преднамеренно решил делать плохие работы, чтобы заслужить наказание. Вы понимаете, в них нет ни доброты, ни сочувствия, вот почему их и называют критиками. Первоначально слово «критик» означало «придирчивый дурак». Если бы в критиках было сочувствие, они бы как-нибудь его проявили.

— Как? — спросила Мария.

— Посредством живописи. В том-то и смысл живописи — в выражении любви. Искусство есть любовь, строгая критика есть ненависть. Конечно, это очевидно. Вы понимаете, критик — просто человек, который восхищается художниками, он сам хочет быть художником, но ему нет дела до картин. С другой стороны, художник восхищается картинами, но не любит художников. — Покончив с этой проблемой, Бирд махнул официанту. — Четыре больших кофе со сливками и что-нибудь к кофе, — заказал он.

— Я хочу черный кофе, — попросила Мария.

— Я тоже предпочитаю черный, — поддержал Жан-Поль.

Бирд взглянул на меня и шумно подвигал губами.

— Вы тоже хотите черный?

— Мне лучше со сливками, — сказал я.

Он одобрительно кивнул лояльности соотечественника.

— Два со сливками — больших со сливками — и два маленьких черных, — заказал он.

Официант привел в порядок салфетки от пивных кружек, подобрал несколько древних чеков и разорвал их пополам. Когда он ушел, Бирд наклонился ко мне.

— Я рад, — сказал он, оглядываясь, чтобы убедиться, что двое других, занятых разговором друг с другом, нас не слышат. — Я рад, что вы пьете кофе со сливками. Пить слишком крепкий кофе вредно для нервов. — Он еще понизил голос. — Вот почему они все так любят спорить, — закончил он совсем шепотом.

Когда принесли кофе, Бирд расставил чашки на столе, разложил сахар, потом взял счет.

— Разрешите мне заплатить, — обратился к нему Жан-Поль. — Это ведь было мое приглашение.

— Нет, ни за что, — не согласился Бирд. — Предоставьте дело мне, Жан-Поль. Я знаю, как это делается, это моя часть корабля.

Я и Мария взглянули друг на друга без всякого выражения. Жан-Поль внимательно следил за нами, пытаясь понять, в каких мы отношениях.

Бирд наслаждался снобизмом некоторых французских фраз. Когда бы он ни переходил с французского на английский, я всегда знал, что он делает это только потому, что намеревается вставить в свою речь длинную французскую фразу и с важным видом кивнуть, многозначительно склонив голову, как будто мы с ним были единственными в мире людьми, понимающими французский язык.

— Относительно ваших расспросов об этом доме, — сказал Бирд. Он поднял указательный палец. — У Жана-Поля есть замечательные новости.

— Что такое? — спросил я.

— Мой дорогой, кажется, есть что-то загадочное, связанное с вашим другом Дэттом и тем домом.

— Он мне не друг.

— Конечно, конечно, — раздраженно сказал Бирд. — Это проклятое место — бордель и, более того…

— Это не бордель, — поправил Жан-Поль таким тоном, как будто уже объяснял раньше. — Это maison de passe,[166] то есть дом, в который приходят люди, когда у них уже есть с собой девушка.

— Оргии, — сказал Бирд. — Они там устраивают оргии. Жан-Поль рассказывал о происходящих там жутких безобразиях, о наркотике, который называется ЛСД, о порнографических фильмах, сексуальных демонстрациях…

Жан-Поль продолжил рассказ:

— Там есть приспособления для всякого рода извращений, есть потайные комнаты и даже подобие камеры пыток, где они устраивают спектакли…

— Для мазохистов, — перебил его Бирд. — Понимаете, для тех, кто ненормальный.

— Конечно, он понимает, — сказал Жан-Поль. — Все, кто живет в Париже, знают, как широко распространены такие сборища и демонстрации.

— Я не знаю, — оскорбился Бирд.

Жан-Поль ничего не ответил. Мария предложила всем свои сигареты и сказала Жану-Полю:

— Какой по счету вчера пришла лошадь Пьера?

— Речь идет об их друге, у которого есть лошади, — пояснил мне Бирд.

— Понятно, — сказал я.

— Безнадежно отстала, — поморщился Жан-Поль.

— Тогда я потеряла сотню новеньких, — сказала Мария.

— Глупость. — Бирд кивнул мне, поджав губы.

— Это моя вина, — сказал Жан-Поль.

— Да уж, не спорю, — согласилась Мария, — я бы не стала ставить на нее, если бы ты не сказал, что она наверняка победит.

Бирд бросил заговорщический взгляд через плечо.

— Вы, — ткнул он в меня пальцем, как будто неожиданно столкнулся со мной на тропе в джунглях, — работаете на немецкий журнал «Штерн».

— Я работаю на несколько немецких журналов, — признал я. — Но не так громко, я не все включаю в налоговую декларацию.

— Можете положиться на меня, — громким шепотом пообещал Бирд. — Ни гу-гу.

— Ни гу-гу, — повторил я, наслаждаясь архаичным словарем Бирда.

— Понимаете, — продолжал Бирд, — когда Жан-Поль рассказал мне всю эту обворожительную чушь насчет дома на авеню Фош, я намекнул, что вы, вероятно, смогли бы одолжить ему немного наличных, если бы он сообщил вам об этом доме побольше.

— Мог бы, — согласился я.

— Ручаюсь, — сказал Бирд, — что ваше жалованье в бюро путешествий да плюс еще заработки за статьи для журналов… вы должны грести деньги лопатой, просто купаться в золоте, верно?

— Я зарабатываю неплохо, — подтвердил я.

— Да. Уверен, так оно и есть. Не знаю, где вы все это копите, если не указываете в декларации о доходах. Что вы с ними делаете, прячете их под кроватью?

— Сказать по правде, я зашил деньги в сиденье кресла.

Бирд засмеялся.

— Старый Тэстеви будет искать, разорвет всю мебель.

— Это была его идея, — пошутил я.

Бирд снова засмеялся, поскольку у Тэстеви была репутация скряги.

— Пойдите на авеню Фош с камерой, — размышлял Бирд. — Получится замечательный рассказ. Более того, вы бы оказали услугу обществу: ведь Париж совершенно прогнил, пора его встряхнуть.

— Это мысль, — согласился я.

— Тысячи фунтов стерлингов за такую работу было бы не слишком много? — спросил он.

— Много, слишком много, — сказал я.

Бирд кивнул.

— Я так и думал, что это слишком много. Сотня больше подходит, да?

— Если представить хороший рассказ с картинками, то можно получить за него пятьсот фунтов. Я бы заплатил пятьдесят за представление и экскурсию с объяснениями, но, когда я был там в последний раз, мне дали понять, что я у них персона нон грата.

— Именно так, старина, — закивал Бирд. — Догадываюсь, что этот парень, Дэтт, с вами грубо обращался. Вышла ошибка, верно?

— Такова лишь моя точка зрения, — сказал я. — Но не знаю, что думает мсье Дэтт.

— Вероятно, он чувствует себя desole,[167] — сказал Бирд.

— Отличная мысль.

— Но, в самом деле, — продолжал Бирд, — Жан-Поль действительно многое знает и может устроить так, чтобы вы сделали рассказ, а я тем временем ни гу-гу, а? Никому ничего не скажем. Согласны?

— Вы меня разыгрываете? — спросил я. — С чего бы Дэтту соглашаться демонстрировать свою деятельность?

— Вы не понимаете французов, мой мальчик.

— Мне это постоянно говорят.

— Но послушайте. Этот дом принадлежит министерству внутренних дел и им контролируется. Они используют его для проверки и управления иностранцами, особенно когда дело касается дипломатов. Смахивает на шантаж. Гадкое дело, шокирует людей, да? Но такие уж они есть. Некоторые другие французы, состоящие на государственной службе, и один из них Люазо, хотели бы прикрыть эту лавочку. Теперь вы понимаете, мой друг, понимаете?

— Да, — ответил я. — Но какое вам дело?

— Не обижайтесь, старина, — сказал Бирд. — Вы спрашивали меня об этом доме, а Жану-Полю срочно нужна наличность. Вот я и хочу устроить дельце к вашей взаимной выгоде. — Он кивнул. — Допустим, мы положим пятьдесят сразу и тридцать, если пойдет в печать?

Огромный туристический автобус полз по бульвару, неоновые огни вспыхивали и гасли на его стеклах. Туристы внутри, кто тихо, кто беспокойно, сидели, прижавшись к своим громкоговорителям и вглядываясь в огромный грешный город.

— Ладно, — согласился я, немало удивленный тем, что он оказался столь удачливым посредником.

— В любом журнале, где угодно, — продолжал Бирд. — И десять процентов при передаче информации в другие агентства.

Я улыбнулся. Бирд самодовольно спросил:

— О, вы не ожидали, что я специалист по заключению сделок, да?

— Да, — не стал спорить я.

— Вам предстоит еще многое узнать обо мне. Официант, — позвал он, — четыре порции виски. — Он повернулся к Жану-Полю и Марии: — Мы пришли к соглашению и теперь немножко отпразднуем событие.

Принесли белое вино и черносмородинную наливку.

— Платить будете вы, — объявил мне Бирд. — Включите это в счет оговоренной оплаты.

— Мы заключили контракт? — спросил Жан-Поль.

— Конечно, нет, — отрезал Бирд. — Но слово англичанина можно считать распиской — вы же знаете, Жан-Поль. Суть любого контракта в том, что он должен быть взаимовыгоден, иначе никакая бумага в мире вас не спасет. Кроме того, — прошептал он мне по-английски, — дайте ему любой клочок бумаги, и он будет показывать его всем, он такой. Но вы ведь меньше всего этого хотите, да?

— Действительно, — согласился я. Что правда, то правда. Мои наниматели в немецких журналах — нехитрая выдумка лондонского руководства, которую они запасли на тот редкий случай, если им придется давать мне указания по почте. Никто не мог об этом узнать, если только не читал мою почту. Скажи такое Люазо — я бы не удивился, но Бирд!..

Бирд принялся объяснять Жану-Полю теорию пигмента тем пронзительным голосом, каким всегда говорил об искусстве. Я заказал им еще по порции виски, прежде чем мы с Марией покинули кафе и отправились пешком к ней домой.

Мы прокладывали путь сквозь переполненные транспортом бульвары.

— Не понимаю, как вы можете быть таким терпеливым с ними, — сказала Мария. — Этот помпезный англичанин Бирд и Жан-Поль со своим носовым платком, чтобы предохранить костюм от винных пятен…

— Я недостаточно хорошо их знаю, чтобы не любить, — объяснил я.

— Тогда не верьте ничему из того, что они говорят, — предупредила Мария.

— Мужчины всегда обманщики.

— Вы глупец, — сказала Мария. — Я говорю не о любви, я говорю о доме на авеню Фош. Бирд и Жан-Поль — ближайшие друзья Дэтта. Их водой не разольешь.

— А вы пробовали?

Дойдя до конца бульвара, я оглянулся назад. Маленький жилистый Бирд — такой же возбужденный, как и во время всей нашей встречи, — еще объяснял Жану-Полю теорию пигмента.

— Comediens,[168] — произнесла Мария.

Слово «актер» означает также притворщик и обманщик. Я постоял несколько минут, глядя на них. Большое кафе «Бланк» бы то единственным ярко освещенным местом на всем бульваре. Белые куртки официантов сияли, когда те лавировали между столиками, заставленными кофейниками, citron presse[169] и сифонами с содовой. Клиенты также вели себя активно: размахивали руками, кивали головами, окликали официантов и друг друга. В воздухе мелькали двадцатифранковые банкноты, позвякивали монеты. По крайней мере четверо целовались. Казалось, будто широкий темный бульвар был притихшим зрительным залом, откуда внимательная публика уважительно наблюдала за драмой, разворачивающейся на сцене, которой служило кафе «Бланк». Бирд наклонился поближе к Жану-Полю. Жан-Поль смеялся.

Глава 11

Мы шли и разговаривали, забыв о времени.

— Ваш дом, — сказал я наконец Марии. — У вас центральное отопление, раковина крепко прикреплена к стене, вам не приходится делить туалет с восемью другими людьми, у вас есть пластинки, названия которых я еще не прочитал. Давайте пойдем к вам.

— Ладно, — ответила она, — раз уж вы так красноречиво распространяетесь о преимуществах моей квартиры.

Я нежно поцеловал ее в ухо. Она сказала:

— Но, предположим, хозяин вас вышвырнет?

— У вас с хозяином любовь?

Она засмеялась и сильно меня стукнула. Многие французские женщины считают такие удары выражением привязанности.

— Снова стирать рубашки отказываюсь, — сказала она, — поэтому возьмем такси до вашего дома и заберем оттуда немного белья.

Их трех водителей такси после обсуждения, насколько нужное нам направление движения отвечает их желаниям, в конце концов один проявил слабость и согласился отвезти нас к «Маленькому легионеру».

Я вошел в свою комнату, Мария — следом за мной. Джой приветливо зачирикал, едва зажегся свет.

— Мой бог, — сказала Мария, — кто тут перевернул все вверх дном?

Я подобрал несколько рубашек, валявшихся возле камина.

— Да, — сказал я.

Все содержимое ящиков шкафа и буфета в беспорядке выкинули на пол. Письма и корешки чеков усеивали диван, даже совершенно новые вещи были сломаны. Я позволил рубашкам, которые держал в руке, опять упасть на пол и застыл, не зная, с чего начинать. Мария, более методичная, принялась сортировать одежду, складывая ее и развешивая пиджаки и брюки. Я подобрал телефон и набрал номер, который дал мне Люазо.

— Un sourire est different d'un rire, — сказал я и подумал, что Франция — единственная страна, где романтика шпионажа никогда не будет утрачена.

— Хелло. — Трубку взял сам Люазо.

— Это вы перевернули у меня все вверх дном, Люазо?

— Вы находите, что аборигены враждебны?

— Просто отвечайте на вопрос, — сказал я.

— Почему вы не отвечаете на мой? — спросил он.

— Это мой жетон, — сказал я. — Если вам нужны ответы, купите себе жетон и звоните сами.

— Если бы работали мои ребята, вы бы ничего не заметили.

— Не кипятитесь, Люазо. Когда ваши ребята были здесь в прошлый раз — пять недель назад, — я заметил. Скажите им, что, если они хотят покурить, нужно открывать окно: от дешевого трубочного табака у канарейки слезятся глаза.

— Но они очень аккуратны, — сказал Люазо. — Они бы не оставили беспорядка. Если вы жалуетесь на беспорядок.

— Я ни на что не жалуюсь. Просто пытаюсь получить прямой ответ на простой вопрос.

— Вы слишком многого требуете от полицейского. Но если что-нибудь повреждено, я пошлю счет Дэтту.

— Если что-нибудь повреждено, то, вероятно, это Дэтт, — сказал я.

— Вам не следовало говорить это мне, — сказал Люазо. — Неблагоразумно с вашей стороны, но все же bonne chance.[170]

— Спасибо. — Я повесил трубку.

— Так это не Люазо? — спросила Мария, слушавшая наш разговор.

— Что заставляет вас так думать?

Она пожала плечами:

— Здесь беспорядок. Полиция была бы осторожна. Кроме того, если Люазо признал, что полиция раньше обыскивала вашу комнату, почему бы ему не признать и в этот раз?

— Ваша догадка так же хороша, как и моя: возможно, Люазо преследовал цель, чтобы у меня возникло желание перерезать глотку Дэтту!

— Так вы намеренно были неосторожны, чтобы дать ему понять, что он преуспел в своем намерении?

— Может быть. — Мой взгляд упал на порванное сиденье кресла. Набивка из конского волоса была вспорота, и портфель с документами, которые мне дал курьер, исчез.

— Идем, — сказала Мария.

— Да, — ответил я. — Возможно, вы, в конце концов, правильно перевели мою исповедь.

— Это место просто напрашивается, чтобы его обыскали. В любом случае, не одна я знала ваш «секрет»: сегодня вечером вы сказали Бирду, что храните здесь деньги.

— Верно, но у кого было время успеть?

— Прошло уже два часа, — сказала Мария. — Он мог позвонить, времени было достаточно.

Мы начали разбирать свалку. Спустя пятнадцать минут раздался телефонный звонок. Звонил Жан-Поль:

— Рад, что застал вас дома. Вы один?

Я прижал палец к губам, чтобы предупредить Марию.

— Да. Я один. В чем дело?

— Мне бы хотелось сказать вам кое-что так, чтобы не слышал Бирд.

— Говорите.

— Во-первых, у меня хорошие связи на «дне» и в полиции. Я уверен, что где-то в течение ближайшего дня вас ждет ограбление. Если в доме есть что-нибудь ценное, нужно положить это на время в банковский сейф.

— Вы опоздали, — сказал я. — Они здесь уже были.

— Какой я дурак! Мне следовало предупредить вас раньше, сегодня вечером, было бы самое время.

— Неважно. Здесь не было ничего ценного, кроме пишущей машинки. — Я решил укрепить образ свободного писателя. — Это единственная важная вещь. Что еще вы хотите сказать?

— Ну, что полицейский Люазо — друг Бирда.

Глава 12

Мария неторопливо накладывала грим. Она ни в коей мере не была помешана на косметике, но сегодня ее пригласил на обед главный инспектор Люазо. Когда вы обедаете с бывшим мужем, вы должны быть совершенно уверены в том, что он понимает, что именно потерял. Она надела бледно-золотой английский шерстяной костюм, который купила в Лондоне. Он всегда считал ее легкомысленной дурочкой, поэтому следует выглядеть как можно более привлекательной и деловой. Новые туфли с незамысловатым верхом и никаких украшений. Она закончила подводить глаза, красить ресницы и начала накладывать тени вокруг глаз: не переборщить. В галерее искусств на ней было слишком много косметики. Ты истинный гений, сурово сказала она себе, по части оказываться втянутой в ситуации, где играешь незаметную роль, вместо того чтобы играть значительную. Она размазала тени, тихонько ругаясь, вытерла их и начала снова. Поймет ли англичанин, на какой риск она идет? Почему бы не сказать мсье Дэтту правду о том, что сказал англичанин? Англичанин интересуется только своей работой, Люазо тоже интересуется только своей работой. Правда, любовью он занимался с не меньшей страстью, чем работой. Но как может женщина состязаться с работой мужчины? Работа — нечто абстрактное и непостижимое, гипнотическое и вожделенное; женщина не может с ней состязаться. Она вспомнила ночи, когда пыталась победить работу Люазо, выиграть его для себя, оторвав от политики и бесконечной бумажной волокиты, вспомнила свои нескончаемые требования проводить время вместе и последний жестокий спор по этому поводу. Люазо целовал ее так страстно, как никогда прежде, и они занимались любовью, и она прижималась к нему, молча плача, ибо в этот момент напряжение оставило ее, и она поняла, что они разойдутся и разведутся, и оказалась права.

Часть ее все еще принадлежала Люазо, именно поэтому она продолжала с ним видеться. Сначала надо было юридически оформить развод и опеку над мальчиком, потом прийти к соглашению относительно дома. Потом Люазо просил ее выполнить несколько небольших заданий для полиции. Она знала, что он не желает и думать о том, чтобы полностью ее потерять. Они стали искренними и бесстрастными, поскольку она больше не боялась его утратить. Теперь они стали, как брат и сестра, и все же… Она вздохнула. Возможно, могло случиться иначе. В Люазо до сих пор сохранилась дерзкая самоуверенность, благодаря которой ей было приятно бывать в его обществе, она почти гордилась им, когда была рядом. Он был мужчиной в полном смысле слова.

Мужчины безрассудны. Работа для Сюртэ неожиданно оказалась очень важной: ей было приятно показать Люазо, сколь деловой и полезной она может быть. Но Люазо ничего этого не понимал. Мужчины неразумны. Все мужчины. Она вспомнила о некоторых его сексуальных особенностях и улыбнулась. Все мужчины любят создавать такие ситуации, в которых женщина, что бы она ни делала, ни думала и ни говорила, всегда будет неправа. Мужчины требуют, чтобы женщины были изобретательными, бесстыдными, как проститутки, а потом отвергают их под тем предлогом, что в них недостаточно материнских чувств. Они хотят, чтобы женщины завлекали их друзей-мужчин, а потом из-за этого ревнуют.

Мария припудрила губную помаду, чтобы та выглядела более темной, потом сморщила губы и нанесла последний, завершающий штрих, придавший лицу законченность и великолепие. Глаза ее были хороши, зрачки мягкие, белки глаз сияющие. Она отправилась на свидание со своим бывшим мужем.

Глава 13

Люазо слишком много курил и недостаточно спал. Сидя рядом с ней, он водил пальцем по металлическому браслету часов, и Мария вспомнила, как боялась этой его манеры, которая всегда предшествовала ссоре. Он предложил ей кофе, не забыв, сколько сахара она любит добавить. Он отметил ее костюм, прическу и незамысловатые туфли. Рано или поздно он упомянет англичанина.

— Тебя всегда привлекали люди одного и того же типа, — сказал он. — Ты золотоискатель по части мозгов, Мария. Тебя неодолимо влечет к мужчинам, которые думают только о своей работе.

— Ты имеешь в виду мужчин вроде тебя?

Люазо, кивнув, сказал:

— Он только навлечет на тебя неприятности, этот англичанин.

— Меня он не интересует.

— Не лги, — развеселился Люазо. — Доклады семисот полицейских проходят через меня каждую неделю. Кроме того, я получаю доклады информаторов, и твоя консьержка — из их числа.

— Ведьма!

— Это система, — пожал плечами Люазо. — Нам приходится бороться с преступниками их собственным оружием.

— Дэтт сделал ему инъекцию какого-то лекарства, чтобы допросить с пристрастием.

— Знаю, — кивнул Люазо.

— Это было ужасно.

— Да, я видел, как это делается.

— Похоже на пытку. Отвратительное занятие.

— Не читай мне нравоучений. Мне не нравятся инъекции амитала, и я не люблю ни мсье Дэтта, ни его клинику, но ничего не могу с этим поделать. — Люазо вздохнул. — Ты же знаешь, Мария, этот дом слишком крепкий орешек даже для моей власти.

Мария не ответила. Он улыбнулся так, словно сама мысль о том, что он может кому-то угрожать, была абсурдной.

— Ты, Мария, намеренно неправильно перевела признания англичанина, — обвинил ее Люазо.

Мария опять ничего не ответила. Люазо продолжал:

— Ты сказала мсье Дэтту, что англичанин работает на меня. Будь осторожна, когда что-нибудь говоришь или делаешь для этих людей. Они опасны, все опасны, и твой малоинтересный дружок — самый опасный из всех.

— Ты имеешь в виду Жана-Поля?

— Красавчика из «Бнот Шаман», — саркастически пояснил Люазо.

— Перестать называть его моим дружком, — вспыхнула Мария.

— Ну-ну, я все о тебе знаю, — сказал Люазо тоном, каким обычно вел допросы. — Ты не можешь противиться этим блестящим мальчишкам, и чем старше становишься, тем более уязвимой ты будешь.

Мария решила не показывать, что сердится, так как отлично знала: Люазо внимательно наблюдает за ней, но щеки ее горели от гнева и смущения.

— Он хочет работать на меня, — улыбнулся Люазо.

— Ему нравится ощущать свою значительность, — объяснила Мария, — как всем детям.

— Ты меня удивляешь, — сказал Люазо, стараясь не выдать удивления.

Он смотрел на нее так, как французы смотрят на улицах на хорошеньких девушек. Для нее не было секретом, что она для него сексуально привлекательна, и это ее утешало — не потому, что ей хотелось позлорадствовать, но потому, что представлять для него интерес было составной частью их новых отношений. Она чувствовала, что, в некотором смысле, это новое чувство к нему важнее, чем прежний брак, поскольку теперь они были друзьями, а дружба более прочна и менее хрупка, чем любовь.

— Ты не должен вредить Жану-Полю из-за меня, — сказала Мария.

— Меня не интересуют аптечные ковбои. — Люазо остался невозмутим. — По крайней мере, до тех пор, пока их не поймали на чем-нибудь незаконном.

Мария вынула сигареты и закурила так медленно, как умела она одна, ощущая, как в ней закипает прежний гнев. Перед ней был человек, с которым она развелась, — суровый, неуступчивый человек, который считал Жана-Поля женолюбивым сутенером только потому, что тот воспринимал себя менее серьезно, чем воспринимал себя Люазо. Люазо подавлял ее, сведя ее значимость до уровня предметов: мебели, досье — досье на Марию. И теперь, когда это досье принадлежало кому-то другому, Люазо считал, что тот человек разберется в нем не столь компетентно, как он. Прежде, давно, он иногда вызывал в ней холодное чувство, и теперь оно вспыхнуло снова. Та же ледяная насмешка, относившаяся ко всем, кто улыбался и не был напряжен; потворство своим желаниям, самодовольство, праздность — вот черты, которыми Люазо наделял всех, в ком не было такого, как у него самого, отношения к работе, да еще подкрепленного постоянным самобичеванием. Рядом с Люазо даже естественные функции ее тела казались чем-то незаконным. Она помнила времена, когда скрывала сроки своих месячных из опасения, что он заставит ее отчитаться за них так, словно они были отметкой прежнего греха.

Мария подняла глаза. Он все еще говорил о Жане-Поле. Сколько она пропустила — слово, предложение, целую жизнь? Ей было все равно. Неожиданно комната показалась тесной, и давящее чувство, мешавшее ей запирать ванную, несмотря на возмущение Люазо, сделало эту комнату невыносимо маленькой. Ей захотелось уйти.

— Я открою дверь, — сказала она. — Не хочу, чтобы тебя беспокоил дым.

— Сядь. — Сядь и расслабься.

Она чувствовала, что должна открыть дверь.

— Твой дружок Жан-Поль отвратительный маленький доносчик, — сказал Люазо, — и тебе следовало бы это понимать. Ты меня обвиняешь в том, что я сую нос в чужие дела. Может быть, и так, но знаешь ли ты, что я вижу в чужих жизнях? Я вижу такое, что шокирует и ужасает меня. Тот же Жан-Поль. Что он такое, как не коврик у ног Дэтта? Он бегает вокруг Дэтта, как маленький гадкий щенок. Он из тех людей, которые заставляют меня стыдиться того, что я француз. Целыми днями сидит в аптеке и в других местах, привлекающих иностранцев, держит иностранную газету, делая вид, что читает ее, хотя едва ли знает несколько слов на иностранном языке — в надежде вступить в разговор с какой-нибудь хорошенькой девушкой-секретарем, а лучше всего с девушкой-иностранкой, которая говорит по-французски. Разве это не жалкое зрелище в сердце одного из самых цивилизованных городов мира? Этот невежда сидит и жует голливудскую жевательную резинку, рассматривая картинки в «Плейбое». Заговорите с ним — и он расскажет вам, как презирает католическую церковь, однако каждое воскресенье, когда он сидит здесь со своим гамбургером и выглядит как transatlantigue, он только что вернулся с мессы. А девушек-иностранок предпочитает потому, что, во-первых, стыдится своего отца — рабочего-металлиста на предприятии по сбору и переработке металлолома, а во-вторых, девушки-иностранки вряд ли заметят его грубые манеры и фальшивый голос.

Мария потратила годы на то, чтобы заставить Люазо ревновать, и вот теперь, несколько лет спустя после развода, она в этом преуспела. Но почему-то успех не доставил ей удовольствия. Дело было даже не в том, что ей больше нравилась спокойная, холодная, логичная манера Люазо держаться, нет, ревность была слабостью, а Люазо несвойственны слабости.

Мария понимала, что должна немедленно открыть дверь, иначе упадет в обморок. Хотя ей было ясно, что легкое головокружение вызвано клаустрофобией, она отложила наполовину выкуренную сигарету в надежде, что почувствует себя лучше, и энергично погасила окурок. Примерно через две минуты ее самочувствие улучшилось. Голос Люазо звучал приглушенно. Как она ненавидела этот офис, фотографии из жизни Люазо, его армейские снимки: более стройный и красивый, улыбающийся фотографу и как будто говоривший: «Это лучшее время нашей жизни, никаких жен, никакой ответственности». На самом деле в офисе пахло работой Люазо, все пропиталось запахом коричневого картона обложек досье, запахом старой картотеки, исходившим из кладовой бог знает сколько лет. Здесь стоял застарелый запах уксуса и чего-то еще: должно быть, было что-то такое в бумагах или чернилах для снятия отпечатков пальцев.

— Жан-Поль — отвратительная часть моей работы, Мария, — продолжал Люазо. — Я бы даже сказал, ужасная ее часть. Он отвез трех немецких девушек в этот свой проклятый коттедж возле Барбизона. С ним была еще парочка его так называемых друзей-художников. Они изнасиловали этих девушек, Мария, но я не могу даже предъявить доказательства. Он порочный человек, и, к сожалению, в Париже много таких, как он.

Мария пожала плечами:

— Девушкам не следовало туда ехать, им следовало понимать, что их ждет. Девушки-туристки только для того сюда и приезжают, чтобы их изнасиловали. Они считают, что это романтично — быть изнасилованными в Париже.

— Двоим из этих девушек было по шестнадцать лет, Мария, — совсем еще дети, третьей — только восемнадцать. Они спросили у твоего дружка дорогу к отелю, и он предложил их подвезти. И все это случилось в нашем великом и прекрасном городе. Разве должно быть так, что чужестранец не может без опасности для себя узнать дорогу?

На улице было холодно. Хотя лето еще не кончилось, временами ветер казался ледяным. Зима приходит с каждым годом все раньше, подумала Мария. Мне тридцать два года, снова август, но листья уже желтеют и падают, ветер уносит их. Раньше август был серединой лета, теперь август — начало осени. Скоро смешаются все времена года, весна вообще не наступит, и мрак зимы займет половину жизни.

— Да, — сказала Мария. — Вот что случилось. — Она дрожала.

Глава 14

Мсье Дэтта я увидел два дня спустя. Связной должен был появиться в любой момент. Вероятно, он станет ворчать и потребует отчета о доме на авеню Фош. Стояло хмурое серое утро, но легкая дымка обещала жаркий день. В деятельности «Маленького легионера» наступила пауза. Последний petit dejeuner[171] был уже подан, а время обеда еще не настало. Полдюжины посетителей читали свои газеты или смотрели на улицу, наблюдая спор водителей за место парковки. Мсье Дэтт и семья Тэстеви сидели за своим обычным столом, на котором громоздились кофейники, чашки и крошечные рюмки кальвадоса. Двое водителей такси играли в настольный футбол, поворачивая крошечных деревянных футболистов так, чтобы запустить мяч по зеленому фетровому полю коробки. Мсье Дэтт окликнул меня, когда я спустился позавтракать.

— Вы чертовски поздно встаете для молодого человека, — весело приветствовал он меня. — Присаживайтесь к нам.

Я сел, удивляясь, почему вдруг мсье Дэтт стал таким дружелюбным. Позади меня игроки в настольный футбол зашумели: от неожиданного удара мяч со стуком прошел в ворота, и раздались насмешливо-радостные возгласы.

— Я очень виноват перед вами, — заявил мсье Дэтт. — Я хотел подождать несколько дней, прежде чем принести извинения, чтобы вы нашли в себе силы простить меня.

— Вам не идет столь смиренная роль, возьмите другую, которая вам больше подходит.

Мсье Дэтт открыл рот, потом тихо рассмеялся.

— У вас прекрасное чувство юмора, — одобрил он, беря себя в руки.

— Спасибо, — сказал я. — Вы и сам большой шутник.

Рот мсье Дэтта изобразил улыбку, похожую на небрежно выглаженный воротничок рубашки.

— О, я понимаю, что вы имеете в виду, — неожиданно засмеялся он. — Ха-ха-ха!

К тому времени мадам Тэстеви разложила картонку для игры в «Монополию» и, чтобы ускорить игру, раздала нам карточки, обозначающие собственность. Связной уже должен был прибыть, но стоило приложить усилия, чтобы приблизиться к мсье Дэтту.

— Отели на Лекурб и Беллевиль, — сказала мадам Тэстеви.

— Вы всегда действуете одинаково. — Голос мсье Дэтта выражал неодобрение. — Почему бы вам не купить железнодорожные вокзалы?

Мы бросили кости, и маленький деревянный диск пошел переваливаться по доске, выплачивая ренту, садясь в тюрьму и используя свои шансы, как человеческое существо.

— Разрушительный путь, — выразилась о нем мадам Тэстеви.

— Такова вся наша жизнь, — сказал мсье Дэтт. — Мы начинаем умирать с того дня, как родились.

Моя карта возможностей сообщила «Faites des reparations dans toutes vos maisons»,[172] и мне пришлось заплатить по две с половиной тысячи франков за каждый из моих домов. Это почти вывело меня из игры, но я боролся. Заканчивая рассчитываться, я увидел через терассу связного. Им оказался тот же самый человек, который приходил в прошлый раз. Он зашел неторопливо и устроился у стены, заказал кофе со сливками и медленным оценивающим взглядом обвел посетителей, прежде чем вступить в контакт со мной. Профессионал. Выявить хвост и избежать беды. Он меня видел, но не подал виду.

— Еще кофе для всех, — распорядилась мадам Тэстеви. Проследив за тем, как два официанта накрывают столы для ленча, она закричала: — Эта рюмка грязная. Используйте розовые салфетки, а белые оставьте на вечер. Убедитесь, что блюда из зайца достаточно. Я рассержусь, если его не хватит.

Официанты, очень не хотевшие сердить мадам, беспокойно задвигались, поправляя салфетки и внося микроскопические поправки в расположение ложек и вилок. Таксисты начали игру заново, и стук деревянных мячей раздался сразу после того, как монета вошла в щель.

Связной принес с собой экземпляр «Экспресс» и теперь читал его, рассеянно потягивая свой кофе. Возможно, он уйдет, подумал я, и тогда, может быть, мне не придется выслушивать его бесконечные официальные инструкции. Мадам Тэстеви находилась в очень трудном финансовом положении: ей пришлось заложить три объекта своей собственности.

На обложке «Экспресс» была фотография американского посла во Франции, пожимающего руку кинозвезде на фестивале.

Мсье Дэтт сказал:

— Не запах ли готовящегося teppune[173] я чувствую? Какой чудесный запах.

Мадам кивнула и улыбнулась.

— Когда я была девушкой, весь Париж переполняли запахи. Здесь были и запахи масляной краски, и лошадиного пота, и навоза, и протекающих газовых ламп, и повсюду пахло превосходной французской едой. Ах! — Она бросила кости. — Теперь же, — вздохнула она, — город пахнет бензином, искусственным чесноком, гамбургерами и деньгами.

Мсье Дэтт напомнил:

— Ваш ход.

— Да, да, — ответил я. — Но мне надо ненадолго подняться наверх. Нужно кое-что сделать, — сказал я достаточно громко, чтобы связной сообразил заказать вторую порцию кофе.

Передвинувшись на бульвар Капуцинов, мадам Тэстеви разорилась.

— Я ученый, — сказал мсье Дэтт, собирая карточки обанкротившейся мадам Тэстеви. — Научный метод верный и всегда побеждает.

— Верный для чего? — спросил я. — Верный для ученых, верный для истории, верный судьбе, верный чему?

— Верный себе. — Мсье Дэтт повернулся ко мне, изучил мое лицо и увлажнил свои губы, прежде чем заключить: — Мы начали плох… глупо.

В кафе вошел Жан-Поль — обычно он приходил на ленч несколько позже. Он беззаботно помахал нам и купил сигареты у стойки.

— Но есть некоторые вещи, которых я не понял, — продолжал Дэтт. — Для чего у вас полный портфель атомных секретов?

— А для чего вам их красть?

Жан-Поль прошел через зал к нашему столу, посмотрел на нас обоих и сел.

— Чтобы спасти, — ответил Дэтт. — Я спас эти бумаги для вас.

— Тогда позвольте Жану-Полю снять перчатки, — сказал я.

Жан-Поль обеспокоенно взглянул на мсье Дэтта.

— Он знает, — кивнул мсье Дэтт. — Признайте это, Жан-Поль.

Я объяснил Жану-Полю:

— Это по поводу того, что мы начали плохо и глупо.

— Это я так выразился, — сообщил мсье Дэтт Жану-Полю. — Я сказал, что мы начали плохо и глупо и что теперь хотим, чтобы все было иначе.

Я наклонился и отогнул на запястье перчатку Жана-Поля. Кожа его рук была фиолетовой от нингидрина.[174]

— Вы смущаете мальчика, — хихикнул мсье Дэтт.

Жан-Поль сердито посмотрел на него.

— Вы хотите купить документы? — спросил я.

Мсье Дэтт пожал плечами.

— Возможно. Я дам вам десять тысяч новых франков. Не хотите — как хотите, но за большую цену документы мне не нужны.

— Документы стоят вдвое дороже. — Мой голос звучал холодно.

— А если я откажусь?

— Вы не получите каждый второй лист. Эти листы я вынул и спрятал в другом месте.

— Вы не дурак, — кивнул мсье Дэтт. — Сказать по правде, документы были так доступны, что я усомнился в их подлинности. Рад узнать, что вы не дурак.

— Есть еще документы, — сказал я. — Большая часть их представляет собой ксерокопии, но вы, вероятно, не против. В первом пакете содержится большой процент оригиналов, чтобы вы могли убедиться в их подлинности, но делать это регулярно слишком рискованно.

— На кого вы работаете?

— Не имеет значения, на кого я работаю. Вам они нужны или нет?

Мсье Дэтт кивнул и мрачно улыбнулся.

— Согласен, мой друг. Согласен. — Он махнул рукой и заказал кофе. — Во мне говорит любопытство. Нельзя сказать, чтобы ваши документы соответствовали моим научным интересам, я буду пользоваться ими просто для стимулирования своего ума. Потом они будут уничтожены… или вы можете получить их обратно…

Связной допил кофе и пошел наверх, стараясь, чтобы все выглядело так, словно он идет не далее туалета на первом этаже.

Я шумно прочистил нос, потом раскурил сигарету.

— Мне все равно, что вы с ними сделаете, мсье. На документах нет отпечатков моих пальцев, и они не имеют ко мне никакого отношения, поступайте с ними, как хотите. Я не знаю, связаны ли эти документы с вашей работой. Я даже не знаю, в чем заключается ваша работа.

— Моя нынешняя работа — научная деятельность, — объяснил Дэтт. — Моя клиника предназначена для того, чтобы исследовать образцы человеческого поведения. Признаюсь, я мог бы заработать больше денег в другом месте, у меня хорошая квалификация. Я аналитик. К тому же, хороший врач. Могу читать лекции по нескольким различным дисциплинам: по восточному искусству, по буддизму или даже по теории марксизма. Считаюсь авторитетом в области философии экзистенциализма, особенно в области экзистенциальной психологии, но работа, которой я занимаюсь сейчас, — именно та работа, которая принесет мне известность. Мысль о том, чтобы тебя помнили после твоей смерти, становится важной по мере того, как мы стареем. — Он бросил кости и продвинулся мимо «Старта». — Дайте мне мои двадцать тысяч франков, — сказал он.

— Чем вы занимаетесь в своей клинике? — Я собрал игрушечные деньги и передал ему. Он, пересчитав, сложил их в кучу.

— Людей ослепляет то, что в основе моих исследований лежит секс. Они не в состоянии видеть мою работу в истинном свете, потому что думают только о сексуальной деятельности. — Он вздохнул. — Полагаю, это естественно. Моя работа важна потому, что люди не в состоянии объективно рассмотреть этот предмет. А я могу. Поэтому я один из немногих людей, которым по силам руководить таким проектом.

— Вы анализируете сексуальную деятельность?

— Да, — кивнул Дэтт. — Никто не делает того, чего не хочет. Мы действительно нанимаем девушек, но большинство людей, которые приходят в дом, приходят туда парами и остаются там парами. Я куплю еще два дома.

— Те же самые пары?

— Не всегда, — ответил Дэтт. — Но об этом не следует сожалеть. Люди связаны умственно, и сексуальная деятельность является шифром, который поможет объяснить их проблемы. Вы не собираете ренту. — Он подтолкнул фишки ко мне.

— Вам не кажется, что вы пытаетесь обосновать обладание публичным домом?

— Пойдемте туда — и вы увидите, — пригласил Дэтт. Так или иначе, но вы причалите к моим отелям на улице Республики, это лишь вопрос времени. — Он сложил вместе карточки, обозначающие его собственность. — И тогда с вами покончено.

— Вы имеете в виду, что клиника работает и днем?

— Человек — существо, — сказал Дэтт, — уникальное в том смысле, что его сексуальный цикл продолжается неослабно от половой зрелости до смерти. — Он сложил карточку для игры.

Становилось все жарче. Именно такие дни дают толчок ревматизму и увеличивают Эйфелеву башню на шесть дюймов.

— Подождите немного, — попросил я. — Я поднимусь наверх и побреюсь. Подождете пять минут?

— Хорошо, — согласился Дэтт. — Но на самом деле в бритье нет надобности, вас не будут приглашать участвовать. — Он улыбнулся.

Я поспешил наверх, связной ждал меня в комнате.

— Они купили документы?

— Да, — сказал я и повторил ему свой разговор с мсье Дэттом.

— Вы хорошо это проделали, — похвалил он.

— Вы мой руководитель? — Я осторожно натянул кожу на лице и начал бриться.

— Нет. Они узнали о документах благодаря утечке информации.

— Допустим. Тогда кто автор утечки?

— Вы знаете, что я не имею права ответить, не следует даже спрашивать меня. Очень умно с их стороны было заглянуть сюда.

— Я сам рассказал, где спрятаны документы. Так вот, прежде я никогда не говорил, но теперь скажу: тот, кто мной руководит, знает о том, что делают эти люди, раньше, чем узнаю я. Это кто-то, стоящий совсем близко, кто-то из тех, кого я знаю. Перестаньте соваться в это дело, иначе ваша топорная работа все испортит.

— Ну, вы не совсем правы, — сказал связной. — Это не тот, кого вы знаете, вы его никогда не встречали. Откуда вы знаете, кто взял портфель?

— Вы лжете. Говорю вам, не суйтесь не в свое дело. Нингидрин окрашивает кожу. Руки Жана-Поля им ярко окрашены.

— В какой цвет?

— Скоро узнаете сами, — сказал я. — Здесь еще полно нингидрина.

— Очень забавно.

— Ну, кто вам велел совать свои толстые крестьянские пальцы в мои дела! — бушевал я. — Ладно, перестаньте возмущаться и послушайте внимательно: Дэтт сейчас берет меня с собой в клинику, следуйте за мной туда.

— Хорошо, — сказал связной без энтузиазма, вытирая руки большим носовым платком.

— Убедитесь в том, что через час я выйду.

— Что, по-вашему, мне надо сделать, если через час вы не выйдете? — спросил он.

— Черт меня побери, если я знаю, — сказал я. В фильмах никогда не задают таких вопросов. — Наверняка, что-нибудь предусмотрено на крайний случай?

— Нет. — Связной говорил очень тихо. — Боюсь, мне об этом ничего не известно. Я только составляю отчеты и отправляю их в Лондон дипломатической почтой. Иногда это занимает три дня.

— Ну, теперь будет срочное сообщение, — сказал я. — Что-то ведь должно быть заготовлено заранее на подобный случай. — Я сполоснул остатки мыла, расчесал волосы на пробор и поправил галстук.

— Я в любом случае последую за вами, — ободряюще сказал связной. — Сегодня чудесное утро для прогулки.

— Ладно, — ответил я, испытывая ощущение, что, если бы шел дождь, он остался бы в кафе. Я смазал лицо лосьоном и спустился вниз к мсье Дэтту. На огромной куче игрушечных денег он оставил чаевые официанту: один франк.

Все еще стояло лето. Тротуары были горячими, улицы пыльными, и транспортная полиция щеголяла в белых кителях и в темных очках. Всюду толпились туристы, причем двух видов: или бородатые, с бумажными пакетами и в выгоревших джинсах, или в соломенных шляпах, с фотокамерами и в хлопчатобумажных жакетах. Они сидели на лавочках и громко разговаривали. «Итак, он объяснил, что сотня новых франков заменяет десять тысяч старых франков, — говорил один. — И я ему ответил, что теперь, понимаю, почему французы сделали революцию». Другой турист возразил: «Но вы же не говорите на этом языке». Первый мужчина ответил: «Мне не нужно говорить на этом языке для того, чтобы понять, что имеет в виду официант».

Когда мы прошли, я оглянулся, чтобы взглянуть на них, и успел увидеть связного, вышагивающего примерно в тридцать ярдах позади нас.

— Понадобится еще пять лет, чтобы завершить мою работу, — сказал Дэтт. — Человеческий ум и человеческое тело — замечательные механизмы, но иногда они плохо соответствуют друг другу.

— Очень интересно. — Дэтта было легко поощрить.

— В настоящее время мои исследования связаны с регистрацией боли, или, точнее, волнения, вызванного кем-нибудь, утверждающим, что он испытывает неожиданную физическую боль. Вы, вероятно, помните стоны, записанные на магнитофон. Такой звук вызывает замечательные изменения в мозге человека, если его использовать в подходящей ситуации.

— Подходящей ситуацией является та камера пыток, как будто нарочно созданная для киносъемок, куда меня засунули после инъекций?

— Именно так, — кивнул Дэтт. — Вы правильно поняли. Даже если люди понимают, что это запись, и даже если мы говорим им, что девушка — актриса, даже в этом случае волнение, которое они испытывают, ослабевает не очень заметно. Занятно, правда?

— Очень, — согласился я.

Дома авеню Фош дрожал в утреннем мареве. Листья на деревьях перед домом плавно двигались, как будто стремились сохранить солнечный жар. Дверь открыл дворецкий, и мы вошли в холл. Мрамор был холодным, и изгиб лестницы сверкал в тех местах, где солнечные лучи попадали на дорогой ковер. Высоко вверху люстры едва слышно позвякивали от сквозняка, которым тянуло от открытой двери.

Единственным отчетливым звуком был стон девушки. Я узнал магнитофонную запись, которую упоминал Дэтт. На мгновение стоны стали громче, когда где-то на втором этаже открылась и закрылась дверь, расположенная недалеко от верхней площадки.

— Кто там наверху? — спросил Дэтт, передавая дворецкому зонтик и шляпу.

— Мсье Куан-тьен, — ответил дворецкий.

— Обаятельный парень, — сказал Дэтт. — Мажордом китайского посольства в Париже.

Где-то в доме на фортепьяно играли Листа, или, возможно, это была запись.

Я посмотрел в сторону второго этажа. Стоны продолжались, но звук их гасила дверь, которая теперь была закрыта. Неожиданно, двигаясь бесшумно, как фигура во сне, вдоль балкона второго этажа пробежала молодая девушка и двинулась вниз по лестнице, спотыкаясь и цепляясь за перила. Рот ее был открыт в беззвучном стоне, какой бывает только в кошмарах, на обнаженном теле выступали свежие пятна крови. Должно быть, ее ударили ножом двадцать или тридцать раз, и ручейки вытекающей крови образовали сложный узор, похожий на красное кружево. Я вспомнил стихотворение, которое читал мсье Куан-тьен: «Если это не полностью белая роза, она должна быть краснее цвета крови».

Никто не пошевелился, пока Дэтт не попытался схватить ее, но он действовал так медленно, что она без малейших усилий увернулась и выбежала в дверь. Теперь я узнал ее лицо. Это была Анни, модель, которую рисовал Бирд.

— Догоните ее. — Дэтт привел в действие свой штат со спокойной точностью капитана лайнера, держащего курс. — Быстро наверх, обезоружьте Куан-тьена, вымойте нож и спрячьте. Возьмите его под стражу, потом позвоните представителю по связи с прессой из китайского посольства. Не говорите ему ничего, просто скажите, что он должен оставаться в своем офисе, пока я не позвоню ему, чтобы организовать встречу. Альбер, свяжитесь по моему личному телефону с министром внутренних дел и скажите, что нам здесь нужно несколько полицейских из РКБ. Я не хочу, чтобы муниципальная полиция совала нос в это дело. Жюль, возьмите мой портфель и ящик с лекарствами и приготовьте аппарат для переливания крови. Я пойду взгляну на девушку. — Дэтт повернулся, чтобы уйти, но остановился и тихо сказал: — И Бирд, немедленно доставьте сюда Бирда. Пошлите за ним машину.

Он поспешил вслед за лакеями и дворецким, которые побежали через лужайку за истекающей кровью девушкой. Она оглянулась через плечо, и близость преследователей добавила ей сил. Ухватившись за будку поста у ворот, она качнулась в сторону горячего пыльного тротуара. Ее сердце качало кровь, и та вырывалась наружу блестящими пузырями, которые надувались и лопались, растекаясь вертикальными струйками.

— Смотрите! — услышал я восклицания прохожих.

Кто-то крикнул: «Хелло, дорогая», и раздался восхищенный свист. Должно быть, это было последнее, что услышала девушка, замертво падая на горячий и пыльный парижский тротуар под деревьями на авеню Фош. Усатая старая карга, несшая два baguettes,[175] подошла, шаркая поношенными домашними тапочками. Она пробилась сквозь толпу зевак и низко склонилась над головой девушки.

— Не беспокойся, дорогая, я медсестра, — прокаркала старуха. — Все твои раны небольшие и поверхностные. — Она покрепче засунула батоны под мышку и подергала за нижнюю часть своего корсета. — Только поверхностные, — снова сказала она, — поэтому не из-за чего суетиться. — И очень медленно повернувшись, побрела по улице, что-то бормоча про себя.

К тому времени, когда я добрался до тела, вокруг девушки было человек десять — двенадцать. Прибыл дворецкий и набросил на нее автомобильный плед. Один из стоящих рядом произнес: «Tant pis»,[176] а другой сказал, что jolie pepee[177] хорошо забаррикадировалась. Его друг засмеялся.

В Париже полиция всегда поблизости, вот и теперь они прибыли быстро. Сине-белый рифленый вагончик высыпал полицейских, как игрок рассыпает веером карты. Еще до того, как вагончик остановился, полицейские уже пробивались через толпу, спрашивая документы, задерживая некоторых, отсылая прочь других. Лакеи завернули тело девушки в плед, подняли обмякший сверток и двинулись к воротам дома.

— Положите ее в фургон, — приказал Дэтт.

— Несите тело в дом, — велел один из полицейских.

Двое мужчин, несших тело, остановились в нерешительности.

— В фургон, — повторил Дэтт.

— У меня есть указания комиссара полиции, — настаивал полицейский. — Мы только что связались с ним по радио. — Он кивнул на фургон.

Дэтт был в ярости. Он ударил полицейского по плечу и, брызгая слюной, свистящим шепотом заорал на него.

— Вы, дурак, разве вы не понимаете, что привлекаете внимание?! Это политическое дело, министр внутренних дел в курсе. Кладите тело в фургон. Радио подтвердит мои указания. — Гнев Дэтта произвел впечатление на полицейского. Дэтт указал на меня. — Вот один из офицеров, работающих с главным инспектором Люазо из Сюртэ. Этого для вас достаточно?

— Очень хорошо, — пожал плечами полицейский. Он кивнул двум своим людям, те затолкали тело в полицейский фургон и закрыли дверь.

— Могут прибыть журналисты, — сказал Дэтт полицейскому. — Оставьте здесь пост из двух человек и убедитесь, что они знают десятую статью.

— Да, — покорно кивнул полицейский.

— Каким путем вы поедете? — спросил я водителя.

— Тело полагается отвезти в судебно-медицинский институт, — ответил он.

— Довезите меня до авеню Мариньи, — попросил я, — мне надо вернуться к себе в офис.

Старший из полицейского наряда был уже так запуган яростными приказаниями Дэтта, что не стал спорить и согласился, чтобы я поехал в фургоне. На углу авеню Мариньи я вышел. Мне требовалась большая порция бренди.

Глава 15

Я ждал, что связной из посольства свяжется со мной в тот же день, но он не появился до следующего утра, а появившись, положил портфель с документами на шкаф и плюхнулся в мое любимое кресло.

Он начал с ответа на вопрос, которого я ему не задавал:

— Это бордель. Он называет его клиникой, но это больше похоже на бордель.

— Спасибо за помощь.

— Не раздражайтесь. Ведь вы бы не хотели, чтобы я вам советовал, что сообщать в ваших отчетах?

— Это правда, — согласился я.

— Конечно, правда. Настоящий бордель, который посещает много народу из посольств. Не только наши люди, но и американцы и другие.

Я сказал:

— Поправьте меня, если я ошибусь. Один из сотрудников нашего посольства получает от Дэтта какие-то гадкие картинки? Или что-то в этом духе?

Курьер уставился на меня.

— Мне не разрешено говорить о таких вещах.

— Не городите чепухи, — сказал я. — Вчера они убили девушку.

— В момент страсти, — пояснил курьер. — Это было частью сексуального акта с отклонениями.

— Меня не интересует, было ли убийство трюком, рассчитанным на публику, — сказал я. — Она мертва, и мне нужно как можно больше информации, чтобы избежать неприятностей. И не ради моей собственной шкуры, я хочу избежать неприятностей для нашего департамента.

Связной ничего не ответил, но, по-моему, готов был уступить.

Я пригрозил:

— Если мне снова придется отправиться в этот дом — и всего лишь затем, чтобы раздобыть несколько фотографий сотрудников посольства, то, если я вернусь, я спущу с вас шкуру.

— Дайте еще немного кофе, — попросил связной, и я понял, что он решил рассказать мне все, что знал.

Я вскипятил чайник и сварил пинту крепкого черного кофе.

— Куан-тьен, — сказал курьер, — мужчина, который заколол девушку, — вы знаете, кто он такой?

— Дэтт сказал, что он мажордом в китайском посольстве.

— Это лишь прикрытие. Его действительно зовут Куан-тьен, но он один из пяти руководителей китайской атомной программы.

— Он чертовски хорошо говорит по-французски.

— Конечно, он говорит хорошо. Он проходил подготовку в лаборатории Кюри здесь, в Париже. Так же, как и его шеф, Цинь Сан Чинг, который возглавляет институт атомной энергии в Пекине.

— Похоже, вы неплохо осведомлены, — сказал я.

— Ровно год назад я занимался анализом данных.

— Расскажите мне еще об этом человеке, который смешивает секс и отточенные лезвия.

Он пододвинул к себе кофе, задумчиво его помешивая, и начал.

— Четыре года назад в процессе полетов U2 засекли расположенный на четырнадцати акрах газовый завод, который получал энергию от гидроэлектростанции на Желтой реке неподалеку от Ланчжоу. Эксперты предсказали, что китайцы будут делать свои бомбы так же, как их делают русские и французы, так же, как их делаем мы: получая плутоний в атомных реакторах. Но китайцы сделали не так. Наши люди были близко. Я видел фотографии, сделанные с очень близкого расстояния. Этот завод доказывает, что их ставка была на водород, и они на всех парах шли вперед, работая по своей водородной программе исследований. Сконцентрировавшись на легких элементах вообще и продвигая разработку мегатонной бомбы вместо килотонной, через восемь или десять лет, если водородные исследования окупятся, они будут ведущей ядерной державой. Этот Куан-тьен — их лучший специалист по водороду. Понимаете, что я имею в виду?

Подлив себе еще кофе, я обдумывал услышанное. Курьер достал свой портфель и копался в нем.

— Вчера, покинув клинику, вы уехали в полицейском фургоне?

— Да.

— Хм. Я так и думал, что вы вполне могли в нем уехать. Ловкий трюк. Ну, а я некоторое время поболтался вокруг, а потом, поняв, что вы уехали, вернулся сюда. Я надеялся, что вы тоже вернетесь.

— Зашел выпить, — сказал я. — На часок перевел свои мозги в нейтральное положение.

— И очень неудачно, — посетовал связной. — Потому что, пока вы отсутствовали, у вас был посетитель. Он спросил о вас у стойки, потом около часа поболтался вокруг, но, поскольку вы не появились, вернулся на такси вернулся в отель «Лотти».

— Как он выглядел?

Связной улыбнулся своей безрадостной улыбкой и извлек несколько глянцевых фотографий восемь на десять, где был изображен мужчина, пьющий кофе на послеполуденном солнце. Фотографии не отличались хорошим качеством, но все-таки позволяли рассмотреть человека около пятидесяти лет, одетого в легкий костюм и фетровую шляпу с узкими полями. Галстук перехватывала булавка с небольшой монограммой, которую нельзя было разобрать, запонки были большими и нарядными. Глаза человека прикрывали большие солнцезащитные очки, которые на одной из фотографий он, как будто из вежливости, снял. Держа чашку с кофе, он высоко поднимал мизинец и поджимал губы.

— Прямо в десятку! — восхитился я. — Хорошая идея — подождать, когда он снимет очки. Но вы могли бы использовать людей из Д и Р.

— Это просто грубые отпечатки, — объяснил курьер. — Негативы плохо откадрированы, но они хорошего качества.

— Вы настоящий секретный агент! — восхищенно сказал я. — Как вам удалось? Выстрелили ему в лодыжку или с помощью своего зуба послали сигнал в штаб и отыграли все на ручных часах?

Он снова порылся в фотографиях, потом бросил на стол экземпляр «Экспресс». В газете был снимок американского посла, приветствующего группу американских бизнесменов в аэропорту Орли. Связной бросил на меня быстрый взгляд.

— Пятьдесят процентов людей из этой группы американцев работают или работали на комиссию по атомной энергии. Большая часть остальных — эксперты в области атомной энергии или в родственных областях. Бертрам: занимался ядерной физикой в Массачусетском технологическом институте. Бестбридж: занимается лучевой болезнью с 1961 года. Вальдо: эксперименты с радиоактивными осадками и работа в госпитале в Хиросиме. Гудзон: водородные исследования, теперь он работает на американскую армию.

Он отметил ногтем лицо Гудзона. Это был человек с фотографии.

— Хорошо, — сказал я. — Что вы пытаетесь доказать?

— Ничего, просто ввожу вас в курс дела. Ведь вы этого хотели, не так ли?

— Да, — согласился я. — Спасибо.

— Я просто сопоставляю экспертов по водороду из Пекина с экспертами по водороду из Пентагона. Мне интересно, почему и те, и другие в одном и том же городе в одно и то же время пересекаются с вами. Это заставляет меня нервничать. — Он залпом выпил остаток кофе.

— Вам не следует пить так много крепкого черного кофе, — посоветовал я. — Вы не сможете уснуть ночью.

Связной собрал фотографии и экземпляр «Экспресс».

— У меня есть своя система, чтобы заснуть, — хмыкнул он. — Я читаю составленные мною отчеты.

— Следите за резидентами, неожиданно делающими выводы, — сказал я.

— Это не снотворное. — И добавил, вставая: — Самое важное я отложил напоследок.

— Разве? — спросил я и подумал о том, что может быть важнее Китайской Народной Республики, готовящейся к ядерной войне.

— Девушка была нашей.

— Какая девушка была чьей?

— Убитая девушка работала на нас, на наш отдел.

— Временно?

— Нет, постоянно, по официальному контракту. Такова судьба.

— Бедный ребенок, — вздохнул я. — Она вытягивала информацию у Куан-тьена?

— Ее информация не шла через посольство. Они там ничего о ней не знают.

— Но вы знаете?

— Да.

— Вы ведете двойную игру.

— Как и вы.

— Не совсем. Я работаю на Лондон, и работа, которую я делаю для посольства, — обыкновенная любезность. Я могу от нее отказаться, если захочу. Чего хочет от меня Лондон в отношении этой девушки?

— У нее есть квартира на левом берегу. Надо просто просмотреть ее личные бумаги и вещи. Вы знаете, как такие дела делаются. Это общий план, — сказал он, протягивая мне бумагу, но, возможно, вы что-нибудь найдете. Вот ее ключи — у нашего департамента есть дубликаты на крайний случай: маленький — от почтового ящика, большие — от входной двери и от квартиры.

— Вы сумасшедший. Через тридцать минут после ее смерти полиция, вероятно, там все перерыла.

— Конечно, полицейские там были, дом у меня под наблюдением. Вот почему я немного подождал, прежде чем сказать вам. Лондон совершенно уверен, что никто — ни Люазо, ни Дэтт — не знает, что девушка работала на нас. Вероятно, они провели обычный обыск.

— Если девушка была постоянным сотрудником, она ничего не оставила на виду, — сказал я.

— Конечно, не должна бы оставить, но все же могут найтись одна-две маленькие вещицы, способные всех нас смутить…

Он оглядел мрачные обои моей комнаты и толкнул древнюю кровать. Та затрещала.

— Даже самые осторожные работники подвержены искушению иметь кое-что под рукой.

— Это противоречит инструкциям.

— Безопасность стоит выше инструкций, — возразил он.

Я пожал плечами, неохотно соглашаясь.

— Ну, вот и хорошо, — сказал он. — Теперь вы понимаете, почему они хотят, чтобы вы пошли. Идите и обследуйте все вокруг так, как будто это ваша комната и это вы только что были убиты. Вы могли бы найти кое-что там, где больше никто не нашел бы. Есть страховка примерно в тридцать тысяч новых франков, если вы найдете кого-нибудь, кому, по вашему мнению, следовало бы ее получить. — Он записал адрес на клочке бумаги и положил его на стол. — Я буду поддерживать с вами связь, — сказал связной. — Спасибо за кофе, он очень хороший.

— Если я начну подавать растворимый кофе, — улыбнулся я, — возможно, у меня будет чуточку меньше работы.

Глава 16

Погибшую девушку звали Анни Казинс. Ей было двадцать четыре года, и она жила в новом многоэтажном доме недалеко от бульвара Мишель, в тесной комнатке с низкими потолками. То, что агенты описали, как квартиру-студию, оказалось крошечной однокомнатной квартирой, ванная и туалет напоминали большие шкафы. Большая часть денег, отпущенных на строительство этого здания, была потрачена на отделку вестибюля, щедро украшенного стеклянной плиткой, мрамором и зеркалами в рамках под бронзу, в которых каждый казался себе загорелым и немного не в фокусе.

Будь этот дом старым или хотя бы просто симпатичным, в нем, вероятно, могла бы сохраниться какая-то память об умершей девушке, но современная комната выглядела пустой и безжалостной. Я осмотрел замки и петли, ощупал матрац и плечики, скатал дешевый ковер и сунул нож между половиц. Ничего. Духи, белье, счета, поздравительная открытка из Ниццы, сборник снов, шесть экземпляров журнала «Она», развешенные лесенкой чулки, шесть средних по стоимости платьев, восемь с половиной пар обуви, хорошее английское шерстяное пальто, дорогой транзисторный радиоприемник, настроенный на волну «Французской музыки», банка кофе, банка сухого молока, сахарин, поломанная дамская сумочка с просыпанной в ней пудрой и разбитым зеркалом, новая кастрюля. Ничто не указывало на то, какой была погибшая, чего боялась, о чем мечтала или чего хотела.

Прозвенел звонок. В дверях стояла девушка. Судя по виду, ей могло быть лет двадцать пять, но трудно было сказать определенно. Большие города накладывают свой отпечаток на людей: глаза городских жителей скорее критически изучают, чем смотрят, они оценивают стоимость, состояние дел и пытаются отделить победителей от проигравших. Что и пыталась сделать эта девушка.

— Вы из полиции? — спросила она.

— Нет. А вы?

— Я Моник. Живу в соседней квартире под номером одиннадцать.

— Я кузен Анни, Пьер.

— У вас забавный акцент. Вы бельгиец? — Она хихикнула так, как будто быть бельгийцем — самое забавное из того, что может случиться с человеком на свете.

— Наполовину бельгиец, — дружелюбно солгал я.

— Я всегда могу это определить, я очень хорошо различаю акценты.

— Действительно. — Я изобразил восхищение. — Не многие люди догадываются, что я наполовину бельгиец.

— Какая из половин бельгийская?

— Передняя половина.

Она опять хихикнула:

— Я хотела спросить, у вас отец или мать были из бельгийцев?

— Мать. Отец был парижанином с велосипедом.

Она попыталась заглянуть в квартиру через мое плечо.

— Я бы пригласил вас на чашечку кофе, но не должен ничего трогать в квартире.

— Вы намекаете… Вы хотите, чтобы я пригласила вас на кофе?

— Черт меня побери, если не так. — Я осторожно закрыл дверь. — Я буду готов через пять минут.

Вернувшись назад, чтобы скрыть следы своих поисков, я бросил последний взгляд на тесную комнатку. Так когда-нибудь и я уйду из жизни, и кто-нибудь из нашего департамента придет убедиться в том, что я не оставил «одну-две вещицы, способных всех нас смутить». Прощай, Анни, я тебя не знал, но теперь знаю не хуже, чем как кто-нибудь знает меня. Ты не уйдешь на пенсию, чтобы жить в маленьком домике в Ницце, и не будешь получать ежемесячный чек от несуществующей страховой компании. Нет, ты станешь резидентом в аду, Анни, и твои боссы будут посылать тебе директивы с небес с указаниями сделать отчеты более ясными и уменьшить расходы.

Я отправился в квартиру номер одиннадцать. Комната оказалась похожей на комнату Анни: дешевая позолота и фотографии кинозвезд, ванное полотенце на полу, пепельницы, переполненные окурками с отметками губной помады, тарелка чесночной колбасы, которая закрутилась и засохла.

Когда я пришел, Моник уже приготовила кофе: вылила кипяток на сухое молоко, смешанное с растворимым кофе, и размешала все это пластмассовой ложкой. Под маской хохотушки скрывалась крепкая девушка, которая внимательно рассматривала меня сквозь трепещущие ресницы.

— Сначала я подумала, что вы грабитель, — сказала она, — а потом — что вы из полиции.

— А теперь?

— Вы кузен Анни, Пьер. Вы можете быть кем угодно — от Шарлеманя до Тин-Тина, это не мое дело, вы уже не можете обидеть Анни.

Я достал бумажник и, вытащив из него стофранковую банкноту, положил ее на низкий кофейный столик. Моник уставилась на меня, сочтя такой жест за своего рода сексуальное предложение.

— Работали вы когда-нибудь с Анни в клинике? — спросил я.

— Нет.

Я положил на стол вторую банкноту и повторил вопрос.

— Нет, — повторила она.

Я положил третью банкноту, внимательно наблюдая за ней. Когда она опять сказала «нет», я наклонился и грубо взял ее за руку.

— Не говорите мне «нет»! — рявкнул я. — Вы думаете, я пришел сюда, ничего предварительно не разузнав?

Она сердито уставилась на меня. Я продолжал держать ее руку.

— Иногда, — процедила она неохотно.

— Сколько раз?

— Раз восемь — двенадцать.

— Так-то лучше.

Я перевернул ее руку, нажал пальцами на тыльную сторону, чтобы пальцы разжались, и вложил банкноты в раскрывшуюся ладонь. Едва я отпустил девушку, она откинулась назад подальше от меня, чтобы я не мог ее достать, и стала потирать кожу там, где остались следы моих пальцев. У нее были изящные худенькие руки с розовыми косточками, знакомые с ведрами холодной воды и марсельским мылом. Она не любила свои руки. Она засовывала их внутрь вещей, прятала позади предметов или под прижатые к телу предплечья.

— Вы поставили мне синяк, — пожаловалась она.

— Потрите его деньгами.

— Десять — двенадцать раз, — уточнила она.

— Расскажите мне о доме. Что там происходило?

— Вы из полиции.

— Я заключу с вами сделку, Моник. Суньте мне три сотни, и я расскажу вам о том, что я делаю.

Она мрачно улыбнулась.

— Иногда Анни требовалось еще одна девушка, просто как распорядительница… деньги не бывают лишними.

— У Анни было много денег?

— Много? Я никогда не знала никого, у кого было бы много денег. А даже если у кого они и были бы, с ними в этом городе недалеко уйдешь. Она не ездила в банк в бронированном автомобиле, если вы это имеете в виду.

Я ничего не сказал. Моник продолжала:

— Она зарабатывала хорошо, но деньгами распоряжалась глупо, давала их всем, кто ни расскажет ей небылицу. Ее родители будут тосковать по ней, отец Маркони тоже, она всегда давала деньги на детей, и на миссии, и на инвалидов. Я всегда ей говорила, что она поступает глупо. Вы не кузен Анни, но для полиции выбросили слишком много денег.

— Теперь о мужчинах, которых вы там встречали. Вам говорили, чтобы вы их расспрашивали и запоминали, что они скажут?

— Я с ними не спала…

— Мне нет дела до того, пили ли вы с ними the anglais[178] и макали ли в него gateau sec,[179] каковы были инструкции?

Она колебалась, и я положил на стол еще пять стофранковых банкнот, но держал на них свои пальцы.

— Конечно, я занималась с мужчинами любовью, так же как и Анни, но это были утонченные люди. Люди, обладающие вкусом и культурой.

— Конечно, они такими и были, — согласился я. — Люди с настоящим вкусом и культурой.

— Все делалось с помощью магнитофонов. На лампах у кровати было два выключателя. Мне было велено побуждать их говорить о работе. Так скучно, когда мужчины говорят о работе…

— Но были ли они готовы это делать?

— Мой Бог, они шли на это охотно.

— Вы имели дело с кассетами?

— Нет, записывающие устройства находились в какой-то другой части клиники. — Она посмотрела на деньги.

— Но было кое-что сверх этого. Анни делала больше, чем вы рассказали.

— Анни была дурочкой. И видите, к чему это ее привело? Так будет и со мной, если я буду слишком много говорить.

— Вы меня не интересуете, — сказал я. — Меня интересует только Анни. Что еще делала Анни?

— Она заменяла кассеты. Иногда она делала свои собственные записи.

— Она приносила в дом магнитофон?

— Да. Один из самых маленьких. Такие стоят около четырехсот новых франков. Он был у нее в сумочке. Однажды я его обнаружила, когда хотела одолжить у нее губную помаду.

— Что сказала о нем Анни?

— Ничего. Я никогда не говорила ей об этом. И никогда больше не открывала ее сумочку. Это было ее дело, и ко мне не имело никакого отношения.

— Сейчас в ее квартире нет миниатюрного магнитофона.

— Я его не брала.

— Тогда кто, по-вашему, его взял?

— Я говорила ей, говорила тысячу раз…

— Что вы ей говорили?

Она в презрительном жесте поджала губы.

— Что, вы думаете, я могла ей сказать, мистер Пьер, кузен Анни? Я говорила, что записывать разговоры в таком доме опасно — в доме, который принадлежит таким людям, как эти.

— Каким людям?

— В Париже не говорят о таких вещах, но известно, что дом принадлежит министерству внутренних дел или же ВСДК[180] и используется для получения информации от чужестранцев. — Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.

— Вы любили Анни?

— Я никогда не ладила с женщинами до тех пор, пока не познакомилась с ней. Когда мы познакомились, я была в трудном финансовом положении, у меня оставалось всего десять франков. Я убежала из дому и искала работу. В доме, где я жила, не было крана, поэтому я сдала одежду в прачечную, а потом попросила отменить заказ, потому что у меня не хватало денег заплатить. Анни одолжила мне денег на оплату всего счета — двадцать франков. Так что пока я искала работу, у меня была чистая одежда. Она дала мне первое в моей жизни теплое пальто. Она показала мне, как накладывать грим на глаза. Она слушала мои рассказы и давала мне выплакаться. Она велела мне не жить такой жизнью, какую вела сама, переходя от одного мужчины к другому. Она бы поделилась последней сигаретой с незнакомцем. Но она никогда не задавала мне вопросов. Анни была ангелом.

— Похоже, ваш рассказ подтверждает это.

— О, я знаю, что вы думаете. Вы думаете, что я и Анни были парой лесбиянок.

— Некоторые из моих лучших любовниц являются лесбиянками, — сказал я.

Моник улыбнулась. Я подумал, что она зальет меня всего слезами, но она пошмыгала носом и улыбнулась:

— Я не знаю, были ли мы лесбиянками или нет.

— Это имеет значение?

— Нет, не имеет. Все лучше, чем оставаться в доме, где я родилась, мои родители все еще там живут. Это все равно, что жить в осаде, быть осажденным нуждой. Они очень экономно используют порошок и кофе. Из еды — рис, томатная паста и картофельная приправа с крошечными кусочками мяса. Много хлеба. Мясо почитается, бумажные салфетки они не могут позволить себе иметь. Ненужный свет немедленно выключается. Вместо того чтобы обогревать комнату, они надевают свитер. В том же доме семьи теснятся в одной комнате, крысы прогрызают в деревянных перекрытиях огромные дыры — им больше нечего грызть, и туалет один на три семьи, слив, как правило, не работает. Людям, которые живут в верхней части дома, приходится спускаться на два этажа, чтобы воспользоваться краном с холодной водой. И это в том же городе, где меня угощали обедом в трехзвездочном ресторане, где счет за обед на двоих равен расходам моих родителей за год. В отеле «Риц» мой приятель-мужчина платит девять франков в день, чтобы кто-то присматривал за его собачкой. Это примерно половина пенсии, которую мой отец получает за то, что пострадал от взрыва на войне. Поэтому, когда вы приходите, шпионите, бахвалитесь своими деньгами и защищаете ракетную программу Французской Республики, атомные заводы, сверхзвуковые бомбардировщики и атомные подводные лодки или что там еще, не ждите слишком многого от моего патриотизма.

Она закусила губу и взглянула на меня, считая, что я стану ей возражать, но я не стал.

— Это мерзкий город, — согласился я.

— И опасный, — добавила она.

— Да, — сказал я. — В Париже все это есть.

Она засмеялась.

— Париж похож на меня, кузен Пьер: он больше не молод и слишком зависим от посетителей, которые приносят деньги. Париж — это женщина, в венах которой несколько больше алкоголя, чем нужно. Она говорит чуточку слишком громко и думает, что она молодая и веселая. Но она слишком часто улыбалась незнакомым мужчинам, и слова «я тебя люблю» слишком легко слетают с ее языка. Одежда шикарная, и грим использован щедро, но приглядитесь — и вы увидите пробивающиеся морщины.

Она встала, нащупала спички на столике у кровати и зажгла сигарету. Рука слегка дрожала. Моник обернулась ко мне.

— Я видела девушек, про которых знала, что они принимают предложения богатых мужчин, которых не могут полюбить. Я презирала этих девушек и хотела понять, как им удается заставить себя лечь в постель с такими непривлекательными партнерами. Ну, теперь поняла. Дым попадал ей в глаза. — Это страх. Страх быть женщиной — женщиной, чья привлекательность быстро проходит, оставляя ее одинокой и ненужной в этом отвратительном городе.

Теперь она плакала, и я, подойдя ближе, коснулся ее руки. Какое-то мгновение она, казалось, была готова опустить голову мне на плечо, но я почувствовал, что тело ее напряжено и неуступчиво. Я вынул из кармана визитную карточку и положил на ночной столик рядом с коробкой шоколадных конфет. Она раздраженно оттолкнула меня.

— Просто позвоните, если захотите еще поговорить, — сказал я.

— Вы англичанин, — неожиданно выпалила она.

Наверное, что-то было в моем произношении. Я кивнул.

— Это будет сугубо деловая встреча, — сказала она. — С оплатой наличными.

— Вам не следует быть столь суровой к себе.

Она ничего не ответила.

— И спасибо, — сказал я.

— Заткнитесь, — велела Моник.

Глава 17

Первым прибыл небольшой полицейский фургон с включенным клаксоном. Его сопровождал, то отставая, то опережая, мотоцикл, сирена которого ревела на полную мощность. Мотоциклом управлял мужчина в синей униформе. Он махал транспорту правой рукой с таким видом, будто создавал ветер, того и гляди сдующий припаркованные машины на тротуар. Шум стоял оглушительный. Транспорт уступал им дорогу. Некоторые машины делали это охотно, другие неохотно, но после пары сигналов и свистков они, как черепахи, взбирались на камни, на тротуары и на островки безопасности. Позади фургона шла колонна: три длинных синих автобуса, набитых мобильной гвардией, которая со скучающими лицами смотрела на раболепствующий транспорт. Колонну замыкала машина с динамиком. Люазо наблюдал за тем, как они исчезают в предместьях Сен-Оноре. Вскоре движение транспорта возобновилось. Инспектор отвернулся от окна и посмотрел на Марию.

— Этот человек опасен. Он ведет опасную игру. В его доме убита девушка, и Дэтт дергает за все политические нити, чтобы предотвратить расследование. Он об этом пожалеет. — Люазо встал и прошел через комнату.

— Сядь, дорогой, — сказала Мария. — Боюсь, ты напрасно теряешь калории.

— Я не мальчик на побегушках у Дэтта.

— А никто так и не думает, — сказала Мария, подумав о том, почему Люазо всегда кажется, что все угрожает его престижу.

— Дело девушки должно быть расследовано, — объяснил Люазо. — Именно поэтому я стал полицейским. Я верю в равенство перед законом. А теперь они пытаются связать мне руки. Это приводит меня в бешенство.

— Не кричи. — Голос Марии был спокоен. — Подумай, какое впечатление твои крики произведут на людей, с которыми ты работаешь.

— Ты права, — вздохнул Люазо. Мария любила его. Именно тогда, когда он чувствовал, что она сильно любит его, он охотно капитулировал. Она желала заботиться о нем и давать ему советы, ей хотелось, чтобы он стал лучшим преуспевающим полицейским в мире.

Мария сказала:

— Ты самый замечательный полицейский на свете.

Он улыбнулся:

— Ты имеешь в виду, что с твоей помощью я им буду.

Мария отрицательно покачала головой.

— Не спорь, — хмыкнул Люазо. — Я знаю, что у тебя в голове.

Мария тоже улыбнулась. Он действительно знал. Это было самым ужасным в их браке. Они слишком хорошо знали друг друга. Знать все — значит, не прощать ничего.

— Она была одной из моих девушек, — сказал Люазо.

Мария удивилась: Конечно, у Люазо были девушки, он не монах, но зачем рассказывать об этом ей?

— Одна из них? — произнесла она намеренно насмешливо.

— Не будь такой жутко хитрой, Мария. Терпеть не могу, когда ты поднимаешь одну бровь и говоришь таким покровительственным тоном. Одна из моих девушек, — повторил он медленно, чтобы ей было легче понять.

Люазо имел такой важный вид, что Мария почти хихикнула.

— Одна из девушек, работающих на меня в качестве информатора, — объяснил Люазо.

— Разве не все шлюхи это делают?

— Она не была шлюхой, она была интеллигентной девушкой, дающей первоклассную информацию.

— Согласись, дорогой, — проворковала Мария, — что ты был чуточку без ума от нее, — и вопросительно подняла бровь.

— Ты глупая корова, — сказал Люазо. — Бесполезно относиться к тебе, как к интеллектуальному человеческому существу.

Мария почувствовала себя шокированной этим выпадом, ржавое лезвие его ненависти оцарапало ее, хотя она всего лишь сделала доброжелательное, почти любовное замечание. Конечно, девушка вскружила голову Люазо, и он, в свою очередь, вскружил голову девушке. Гнев Люазо подтверждал этот факт. Но почему надо быть таким жестоким? Разве обязательно ранить ее, чтобы убедиться, что в ее жилах течет кровь?

Мария встала.

— Я ухожу. — И вспомнила, как Люазо однажды сказал, что один только Моцарт его понимает. Много времени спустя она пришла к выводу, что это похоже на правду.

— Ты сказала, что хочешь меня о чем-то попросить.

— Неважно.

— Конечно, важно. Присядь и расскажи.

Она отрицательно покачала головой.

— В другой раз.

— Почему ты должна относиться ко мне, как к монстру, только из-за того, что я не играю в ваши женские игры?

— Нет, — сказала она.

У Марии не было нужды жалеть Люазо. Он сам себя не жалел и редко жалел других. Он развалил их брак и теперь смотрел на него, как на поломанную игрушку, удивляясь, почему она не работает. «Бедный Люазо. Мой бедный, бедный, дорогой Люазо. Я, по крайней мере, могу построить все заново, но ты даже не знаешь, что такое ты сделал, что убило наш брак».

— Ты плачешь, Мария. Прости меня. Мне очень жаль.

— Я не плачу, и тебе не жаль. — Она улыбнулась. — Возможно, это всегда было нашей проблемой.

Люазо покачал головой, но как-то неубедительно.

Мария шла в сторону предместья Сен-Оноре, к своей машине, за рулем которой сидел Жан-Поль.

— Он довел тебя до слез. — сказал Жан-Поль. — Гадкая свинья.

— Я сама довела себя до слез.

Жан-Поль крепко обнял ее. Между нею и Жаном-Полем все было кончено, но прикосновение его рук было для нее как глоток коньяка. Она перестала себя жалеть и стала прихорашиваться, глядя себя в зеркало.

— Ты великолепно выглядишь. Я хотел бы тебя увезти и заняться с тобой любовью.

Было время, когда такие слова на нее действовали, но она уже давно поняла, что Жан-Поль редко хочет с кем-то заниматься любовью, хотя один бог знает, как часто он это делал. Но как приятно было услышать подобное признание после ссоры с бывшим мужем. Она улыбнулась Жану-Полю, и тот, взяв ее за пальцы своей загорелой рукой, повертел ее во все стороны, как скульптуру на вращающейся подставке, потом отпустил и схватился за рычаги управления машиной. Он не был таким хорошим водителем, как Мария, но сейчас ей не хотелось вести машину самой. Она откинулась назад и сделала вид, что считает Жана-Поля тем самым загорелым настоящим мужчиной, каким тот хотел казаться. Она рассматривала пешеходов и ловила завистливые взгляды. Вместе они являли собой идеальную картину современного Парижа: сверкающий автомобиль, раскованный привлекательный Жан-Поль в дорогой одежде и интересная женщина с ухоженной внешностью, ибо сейчас она была, как никогда, сексуально привлекательной. Склонив голову к плечу Жана-Поля, она чувствовала аромат его одеколона и роскошный запах кожаных сидений. Когда они с ревом неслись по площади Согласия, Жан-Поль переключил скорость, и у нее под щекой заиграли его мускулы.

— Ты его спросила? — задал вопрос Жан-Поль.

— Нет, — ответила она. — Я не могла. У него было неподходящее настроение.

— У него всегда неподходящее настроение, Мария. И никогда не будет подходящего. Люазо знает, о чем ты собираешься его попросить, и стремится создавать такие ситуации, чтобы ты никогда не решилась.

— Люазо не такой, — возразила Мария. Ей никогда не приходила в голову подобная точка зрения, но Люазо был умным и хитрым, так что, возможно, это и правда.

— Послушай, — сказал Жан-Поль, — в последний год в доме на авеню Фош проходили выставки, оргии с отклонениями, фильмы о голубых и все тому подобное, но Дэтт не имел никаких неприятностей с полицией. Даже когда там умирает девушка, неприятностей до сих пор все еще немного или вообще никаких. Почему? Потому, что он под защитой французского правительства. Почему его защищают? Потому, что происходящее в доме снимается на пленку и фотографируется для официальных досье.

— Не уверена, что ты прав. Дэтт намекает на это, но я не уверена.

— Ну, а я уверен, — сказал Жан-Поль. — Могу поспорить, что эти фильмы и фотографии находятся в распоряжении министерства внутренних дел. Вероятно, Люазо все их видел. Возможно, они каждую неделю устраивают просмотр для узкого круга. Может быть, Люазо видел фильм о нас с тобой не позже, чем через сутки после того, как тот был снят.

— Ты думаешь? — В ней поднялась волна страха, почти паники, ударившей как ток в два киловатта.

Большая прохладная рука Жана-Поля сжала ее плечо. Ей хотелось, чтобы он сжал еще крепче. Ей хотелось, чтобы он причинил ей такую боль, которая искупила бы все грехи. Она представила, как Люазо смотрит фильм в компании полицейских. Господи всемилостивый, этого не может быть. Пожалуйста, пожалуйста, Господи. Она вспомнила, что уже испытывала мучения от совершенных ею глупостей, но эта была самой ужасной из всех.

— Но зачем хранить фильмы? — спросила Мария, хотя и знала ответ.

— Дэтт отбирает людей, которые пользуются этим домом. Дэтт психиатр, он гений…

— Злой гений…

— Возможно, и злой. — Жан-Поль хотел быть объективным. — Возможно, он злой гений, но, собрав избранный круг людей, обладающих большим влиянием, имеющих большой вес и могущество в мире дипломатов, Дэтт может давать правильные оценки людям и предсказывать их поведение во всем, что они делают. Многие важные шаги французского правительства были предприняты благодаря дару предвидения Дэтта и его анализу сексуального поведения.

— Это подло, — сказала Мария.

— Таков современный мир.

— Вернее, современная Франция, — поправила Мария. — Гадкий человек.

— Он не гадкий, — не согласился Жан-Поль. — Он не отвечает за то, что делают другие люди. Он их даже не поощряет. Ведь его гости могли бы безукоризненно соблюдать правила приличия, и Дэтт был бы счастлив отмечать и анализировать их безупречное поведение.

— Voyeur.[181]

— Он даже не voyeur. Странная история. Но именно странность делает это дело таким важным для министерства. И именно поэтому твой бывший муж не может изъять фильм, даже если бы и захотел.

— А как насчет тебя? — небрежно спросила Мария.

— Будь благоразумной, — сказал Жан-Поль. — Это правда, что я выполняю небольшие поручения Дэтта, но я не являюсь его confidant.[182] У меня нет ни малейшего представления о том, что произошло с фильмом…

— Их иногда сжигают, — вспомнила Мария. — И очень часто их забирают люди, которых они касаются.

— Ты никогда не слышала о копиях?

Надежды Марии угасли.

— Почему ты не спросишь о фильме, который был снят о нас?

— Потому, что ты сказала: «Пусть они его хранят. Пусть показывают его каждую пятницу вечером». Ты так сказала.

— Я была пьяна, — сказала Мария. — Это была шутка.

— Шутка, за которую мы оба дорого платим.

Мария фыркнула.

— Тебе нравится мысль о том, что люди смотрят наш фильм. Это просто образ, который ты хотел бы воплотить. Великий любовник… — Она прикусила язык, чуть было не добавив, что фильм — единственное документальное доказательство его гетеросексуальности. — Люазо может изъять фильм, — сказала Мария, и хотя она была уверена, уверена, уверена, что Люазо не видел фильма, воспоминание о пережитом страхе оставалось. — Люазо мог бы достать его. — Отчаяние заставляло ее желать, чтобы Жан-Поль согласился с ней хотя бы в этом малозначительном вопросе.

— Но он не станет, — возразил Жан-Поль. — Не станет потому, что в нем замешан я, а твой бывший муж испытывает ко мне глубокую и нелогичную ненависть. Беда в том, что я могу понять, почему он так поступает: я недостаточно хорош для тебя, Мария. Вероятно, было бы лучше, если бы Люазо не ревновал тебя ко мне. Возможно, нам следует прекратить встречаться на несколько месяцев.

— Убеждена, что именно так и следует поступить.

— Но я не могу этого вынести, Мария.

— Какого черта не можешь! Мы не любим друг друга. Я для тебя только удобный компаньон, и у тебя столько других женщин, что ты просто не заметишь моего отсутствия. — Она начала презирать себя раньше, чем закончила предложение. Конечно, Жан-Поль тотчас же распознал ее мотив.

— Моя дорогая маленькая Мария. — Он легонько и несексуально коснулся ее ноги. — Ты отличаешься от других. Другие просто глупые девки, которые забавляют меня, как декорации. Они не женщины. Ты единственная настоящая женщина, которую я знаю. Ты женщина, которую я люблю, Мария.

— Сам мсье Дэтт, — сказала Мария, — мог взять фильм.

Жан-Поль свернул на обочину и остановился.

— Мы довольно долго играли в эту игру, Мария.

— В какую игру? — спросила Мария. Позади них водитель такси принялся жутко ругаться, как только понял, что они не собираются двигаться.

— Игра в то, как сильно ты ненавидишь Дэтта, — пояснил Жан-Поль.

— Я действительно его ненавижу.

— Он твой отец, Мария.

— Он мне не отец, это просто глупая история, которую он тебе рассказал из каких-то своих соображений.

— Тогда где твой отец?

— Его убили в 1940 году в Буйоне, в Бельгии, во время боев с немцами. При воздушном налете.

— Он был того же возраста, что и Дэтт.

— Как и миллионы других мужчин, — пожала плечами Мария. — Это настолько нелепая ложь, что не стоит и спорить из-за нее. Дэтт надеялся, что я проглочу эту историю, но даже он сам больше не упоминал о ней. Дурацкая ложь.

Жан-Поль неуверенно улыбнулся.

— Почему?

— О Жан-Поль! Почему! Ты же знаешь, как работает его маленький злой умишко. Я вышла замуж за важного человека из Сюртэ. Разве ты не понимаешь теперь, как удобно было бы заставить меня считать его моим отцом? Своего рода страховка, вот почему.

Спор утомил Жана-Поля.

— Ладно, пусть он не твой отец. Но я все же думаю, что тебе следует сотрудничать.

— Как сотрудничать?

— Делиться с ним информацией.

— Сможет он отдать фильм, если информация будет того стоить?

— Я могу его спросить. — Он улыбнулся. — Теперь ты разумна, любовь моя.

Мария кивнула, машина тронулась. Жан-Поль запечатлел быстрый поцелуй у нее на лбу. Таксист, увидев такое, издал клаксоном короткий запрещенный сигнал. Жан-Поль опять поцеловал лоб Марии, на этот раз несколько более страстно.

Огромная Триумфальная арка вырастала перед ними, когда они неслись по площади Звезды, как обмылки по кухонной раковине. Сотни шин скрипели в борьбе с центробежной силой. Поток вынес их на бульвар Великой армии. Транспорт замер по сигналу светофора.

Мужчина, ловко танцующий между машинами, собирал деньги, просовывая взамен газеты в окошки машин, его движения напоминали танец с веером. Когда сигнал светофора изменился, машины рванулись вперед. Мария развернула свою газету. Краска еще не высохла и размазалась под большим пальцем. Заголовок гласил: «Исчезают американские туристы». Там была фотография Гудзона, американского исследователя водорода. В газете говорилось о том, что, по сообщению американского посольства, он был руководителем проекта, связанного с замораживанием пищи, который назывался «Паркс». Ни лицо, ни имя человека ничего не говорили Марии.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил Жан-Поль, который в это время состязался с «мини-купером».

— Нет, — ответила Мария, стирая типографскую краску с большого пальца. — В это время года никогда нет ничего интересного. Англичане называют это время глупым сезоном.

Глава 18

В «Собаках» был весь спектр удовольствий. В заведении было темно, жарко, и все корчились, как черви в банке с наживкой.

Музыка оглушала, а напитки стоили невероятно дорого даже для Парижа. Мы с Бирдом сидели в углу.

— Заведение совершенно не в моем вкусе, — заявил Бирд. — Но в некотором смысле оно мне нравится.

Девушка в золотой вышитой пижаме протискивалась между столиками. Проходя мимо нас, она наклонилась и поцеловала меня в ухо.

— Дорогой, — промурлыкала она, — давно не виделись. — И тем полностью исчерпала свой запас английских слов.

— Черт побери, — сказал Бирд, — просвечивает насквозь, черт побери.

Девушка признательно потрепала плечо Бирда и двинулась дальше.

— У вас действительно замечательные друзья. — Бирд перестал меня критиковать и стал рассматривать как социальную достопримечательность, которая стоит того, чтобы на нее посмотреть.

— У журналиста должны быть контакты, — объяснил я.

— Мой Бог, конечно! — воскликнул Бирд.

Музыка неожиданно прекратилась. Бирд вытер лицо красным шелковым платком.

— Похоже на кочегарку, — сказал он.

Клуб странно притих.

— Вы были военно-морским инженером?

— Я действительно закончил артиллерийскую школу и начал служить лейтенантом. Закончил службу капитаном третьего ранга. Мог стать капитаном первого ранга, если бы случилась хоть небольшая война, или контрадмиралом, если бы война была большая. Никаких иллюзий и неоправдавшихся ожиданий. Двадцати семи лет службы на флоте вполне достаточно. Я прошел через все. В моем послужном списке больше кораблей, чем я в состоянии запомнить.

— Вы должны скучать по службе.

— Никогда. Зачем мне скучать? Руководить кораблем — все равно что руководить небольшой фабрикой. И только временами это волнующее занятие, а большей частью скучное. Абсолютно никогда ни капли не скучаю по службе. По правде сказать, никогда о ней даже не вспоминаю.

— Разве вы не скучаете по морю, или по движению, или по погоде?

— Черт побери, парень, в вас чувствуется влияние Джозефа Конрада. Корабли, в особенности крейсеры, всего-навсего большие металлические фабрики, имеющие довольно большой крен в плохую погоду. Ничего хорошего в этом нет, старина. Чертовски неудобно, правда! Военно-морской флот был для меня просто местом работы, что меня вполне устраивало. Я ничего не имею против военно-морского флота, совсем ничего не имею, я ему многим обязан, нет сомнения, но это просто работа, такая же, как и любая другая, нет ничего романтического в профессии моряка.

Раздался треск, как будто кто-то включил усилитель, и поставили новую запись.

— Живопись — вот настоящее волшебство, — разошелся Бирд. — Перевести три измерения в два или, если вы мастер, в четыре! — Он неожиданно кивнул.

Раздалась громкая музыка. Посетители, в которых тишина вызывала скованность и беспокойство, улыбнулись и расслабились, ибо теперь от них не требовалось усилий по поддержанию беседы. В баре пара английских фотографов разговаривала на кокни, и английский писатель рассказывал о Джеймсе Бонде.

Официант поставил на столик перед нами четыре рюмки, полные кубиков льда, и полбутылки «Джонни Уолкера»

— Что это? — спросил я.

Официант отвернулся, не отвечая. Двое французов в баре затеяли спор с английским писателем и перевернули один из стульев, но шум был недостаточно громким для того, чтобы кто-нибудь его заметил. На танцевальной площадке девушка в блестящем синтетическом костюме ругалась с мужчиной, который сигаретой прожег в нем дырку. Я услышал, как английский писатель позади меня сказал:

— Но я всегда просто обожал насилие. Его насилие гуманно. Если вы этого не понимаете, вы не понимаете ничего. — Он сморщил нос и улыбнулся.

Один из французов ответил:

— Он страдает от перевода.

Фотограф пощелкивал пальцами в такт музыке.

— Разве не все мы таковы? — спросил английский писатель, оглядываясь вокруг.

Бирд сказал:

— Потрясающий шум.

— Не слушайте, — посоветовал я.

— Что? — переспросил Бирд.

Английский писатель тем временем продолжал:

— …Каждый неистовый человек в этом неистовом, но банальном, — последовала пауза, — банальном мире.

Он кивнул, соглашаясь сам с собой.

— Позвольте мне напомнить вам о Бодлере. Есть сонет, который начинается…

— Так эта птичка хочет выбраться из машины… — прорезался голос фотографа.

— Говорите чуточку тише, — сказал английский писатель. — Я собираюсь прочитать сонет.

— Выпей, — бросил через плечо фотограф. — Эта птичка хотела выбраться из машины…

— Бодлер, — произнес писатель. — Неистовый, мрачный, символичный…

— Да убирайся ты отсюда, — сказал фотограф, и его друг рассмеялся.

Писатель положил ему руку на плечо:

— Послушайте, мой друг…

Фотограф нанес ему точный удар в солнечное сплетение, даже не пролив ни капли из рюмки, которую держал. Писатель сложился, как шезлонг, и рухнул на пол. Официант попытался схватить фотографа, но запнулся о неподвижное тело английского писателя.

— Послушайте, — обратился Бирд, и проходивший мимо официант повернулся так быстро, что полбутылки виски и четыре рюмки со льдом опрокинулись. Кто-то нацелил удар в голову фотографа. Бирд вскочил и сказал тихо и убедительно: — Вы пролили виски на пол. Черт побери, лучше бы вам за него заплатить. Это единственное, что вам остается. Проклятые хулиганы…

Официант сильно толкнул Бирда, и тот упал на спину, тут же исчезнув в густой толпе танцующих. Двое или трое людей начали тузить друг друга. Меня сильно ударили пониже спины, но нападающий двинулся дальше. Я встал и прижался лопатками к стене, напрягая ступню правой ноги, чтобы использовать ее в качестве рычага. Один из фотографов двинулся в мою сторону, но сцепился с официантом. На верхней площадке лестницы происходила схватка, и насилие затопило заведение. Все толкали друг друга, девушки визжали, а музыка, казалось, звучала громче, чем прежде. Мужчина поспешно провел девушку по коридору мимо меня.

— Это все англичане затеяли, — пожаловался он.

— Да, — сказал я.

— Вы похожи на англичанина.

— Нет, я бельгиец.

Он поспешил вслед за девушкой. Когда я добрался до запасного выхода, путь мне преградил официант. Шум позади меня не ослабевал — там визжали, ругались, ломали. Кто-то включил музыку на полную громкость.

— Я хочу уйти, — сказал я официанту.

— Нет, — возразил он. — Никто не уйдет.

Невысокий мужчина быстро двинулся в мою сторону. Я уклонился, ожидая удара в плечо, но получил только ободряющее похлопывание. Мужчина сделал шаг вперед и свалил официанта двумя жесткими ударами каратэ.

— Они все чертовски грубые, — сказал он, переступая через простертого официанта. — Особенно официанты. Если бы у них были получше манеры, их клиенты вели бы себя тоже получше.

— Да, — согласился я.

— Идемте, — позвал Бирд. — Не болтайтесь. Держитесь ближе к стене. Следите за тылом. Эй, вы! — крикнул он мужчине в разорванном вечернем костюме, который пытался открыть запасной выход. — Толкайте щеколду вверх, дружище, и одновременно ослабьте паз. Не задерживайтесь здесь, мне не хотелось бы покалечить слишком многих, тем более, что я этой рукой рисую.

Мы выбрались на темную боковую улочку. Недалеко от выхода стояла машина Марии.

— Садитесь, — пригласила она.

— Вы были внутри? — спросил я удивленно. Она кивнула.

— Я ждала Жана-Поля.

— Ну, вы, двое, отправляйтесь, — скомандовал Бирд.

— Как насчет Жана-Поля? — спросила меня Мария.

— Отправляйтесь, — настаивал Бирд. — Он будет в полной безопасности.

— Хотите, мы вас подвезем? — предложила Мария.

— Я лучше вернусь и удостоверюсь, что с Жаном-Полем все в порядке, — ответил Бирд.

— Вас убьют, — сказала Мария.

— Я не могу оставить там Жана-Поя, — объяснил Бирд. — Жану-Полю пора прекратить болтаться по подобным заведениям и пораньше ложиться спать. Писать можно только при утреннем свете. Мне хотелось бы заставить его это понять.

Бирд поспешил обратно в клуб.

— Его убьют, — сказала Мария.

— Не думаю, — возразил я.

Мы сели в «ягуар» Марии.

Вдоль улицы спешили двое мужчин в плащах и фетровых шляпах.

— Из уголовного отдела полиции, — пояснила Мария.

Один из мужчин подал ей знак, и она опустила стекло. Он наклонился, приветственно приподняв шляпу.

— Я ищу Бирда, — сказал он Марии.

— Зачем? — спросил я, но Мария уже успела сказать, что это человек, который только что отошел от нас.

— Судебная полиция. Я намерен его арестовать за убийство Анни Казинс, — сообщил полицейский. — У меня есть показания свидетелей, данные под присягой.

— О Боже! — воскликнула Мария. — Я уверена, что он невиновен, он не относится к людям, склонным к насилию.

Я оглянулся на дверь заведения, но Бирд уже исчез внутри. Двое полицейских последовали туда же.

Мария завела мотор, мы отъехали от тротуара, объехали мотоцикл и понеслись по бульвару Сен-Жермен.

Небо было звездным, а воздух теплым. К этому времени приезжие растворились в Париже, очарованные, влюбленные, увлеченные и обманутые, готовые к самоубийству, воодушевленные, агрессивные, сокрушенные, в чистых хлопчатобумажных брюках, в запачканных вином свитерах. Бородатые, лысые, в очках, бронзовые. Угреватые девушки в мешковатых брюках, гибкие датчане, полные греки, нувориши-коммунисты, безграмотные писатели, будущие директора — все они летом в Париже, впрочем, как и всегда.

— Вы не вызвали у меня восхищения, — сказала Мария.

— Как это?

— Вы не поспешили на помощь дамам.

— Я точно не знал, кто там был дамами.

— И вы сделали все для спасения своей шкуры.

— У меня осталась только одна, — объяснил я. — Остальные я использовал для абажуров.

Удар, который пришелся по почкам, ощущался чертовски остро. Я становлюсь слишком старым для таких вещей.

— Кончается ваше веселое время, — сказала Мария.

— Не будьте агрессивны. — Мой голос источал понимание. — Сейчас неподходящий момент для того, чтобы просить об одолжении.

— Откуда вы знаете, что я собираюсь просить вас об одолжении?

— Умею читать мысли, Мария. Когда вы неправильно перевели Дэтту мои признания после инъекций, вы спасли меня не просто так, а ради чего-то.

— Вы думаете? — улыбнулась она. — Возможно, я спасла вас лишь для того, чтобы увезти домой и уложить с собой в постель.

— О нет, я не обольщаюсь. У вас были какие-то неприятности с Дэттом, и вы полагаете — возможно, ошибочно, — что я вам могу чем-нибудь помочь в этом деле.

— Что заставляет вас так думать?

В другом конце бульвара Сен-Жермен было потише. Мы миновали фасад министерства обороны со шрамом от бомб и переехали через реку. Площадь Согласия была бетонным полем, залитым светом, как съемочная площадка.

— В том, как вы говорите о Дэтте, что-то есть. Кроме того, той ночью, когда он сделал мне инъекции, вы все время двигались, стараясь, чтобы между вами и им было мое тело. По-моему, вы уже тогда решили использовать меня как средство против него.

— «Самоучитель психиатрии», том третий.

— Том пятый. Тот, где описан набор хирургических инструментов для операций на мозге самому себе.

— Люазо хочет увидеться с вами сегодня вечером. Он сказал, что это что-то такое, в чем вы с удовольствием ему поможете.

— Что он делает — потрошит себя? — спросил я.

Она кивнула.

— Авеню Фош. Встретите его на углу в полночь.

Она подъехала к кафе «Бланк».

— Выйдем, выпьем кофе, — предложил я.

— Нет, мне пора домой, — отказалась Мария.

Я вышел из машины, и она уехала. Жан-Поль сидел на террасе и пил кока-колу. Он махнул мне, и я подошел к нему.

— Вы были в «Собаках» сегодня вечером? — спросил я.

— Я там не был уже неделю, — ответил он. — Собирался сегодня, но передумал.

— Там был bagarre.[183] И там был Бирд.

Жан-Поль сделал гримасу, но, казалось, мне сообщение его не заинтересовало. Я заказал выпить и сел. Жан-Поль пристально смотрел на меня.

Глава 19

Жан-Поль смотрел на англичанина и думал о том, зачем тот его разыскал. Вряд ли это просто совпадение. Жан-Поль ему не доверял, тем более, что ему показалось, будто незадолго до появления англичанина в потоке транспорта мелькнула машина Марии. Что они оба замышляют? Жан-Поль знал, что женщинам нельзя доверять. Они только потребляют, высасывают силы и уверенность, не давая взамен утешения. Сама природа сделала женщин его… «врагом» — впрочем, не слишком сильно сказано? Нет, пожалуй, «враг» — все-таки слишком сильно. Они отбирали у него силы и требовали все больше физической любви. «Ненасытные» — вот единственно подходящее им определение. Все остальное не стоило того, чтобы о нем думать, — секс не был его сильной стороной. Нет. Женщины были горячими и похотливыми, и, по правде говоря, злыми. Вся его жизнь была бесконечным стремлением погасить похоть женщин, которые ему встречались. А если он когда-нибудь терпел неудачу, они его высмеивали и унижали. Женщины всегда только и ждали случая его унизить.

— Вы в последнее время видели Марию? — спросил Жан-Поль.

— Минуту назад. Она меня подвезла.

Жан-Поль улыбнулся, но ничего не сказал. Так и есть. По крайней мере, англичанин не посмел ему солгать. Должно быть, он прочел по глазам. Жан-Поль был сейчас не в настроении терпеть шутки по отношению к себе.

— Как продвигается работа? — спросил я Жана-Поля. — Как оценили критики выставку вашего друга?

— Критики, — сказал Жан-Поль, — находят невозможным отделить современную живопись от подростковой беременности, юношеской преступности и роста преступлений, связанных с насилием. Они считают, что, поддерживая скучные повторения и вышедший из моды неоригинальный тип представительской живописи, тем самым хранят верность флагу, дисциплине, чувству справедливости и ответственному использованию мирового превосходства.

Я усмехнулся.

— А как насчет людей, которые любят современную живопись?

— Люди, которые покупают современную живопись, часто интересуются только тем, чтобы получить доступ в мир молодых художников. Очень часто они богатые невежды, опасающиеся, что их сочтут старыми обывателями, а на деле доказывают, что так оно и есть, поскольку начинают восхищаться смышлеными оппортунистами, которые пишут современные — очень современные — картины. Они продолжают покупать картины ради того, чтобы их продолжали приглашать на вечера богемы.

— Разве нет художников-гениев?

— Их немного, — пожал плечами Жан-Поль. — Скажите мне, английский и американский — действительно один и тот же язык, в точности тот же самый?

— Да, — сказал я.

Жан-Поль посмотрел на меня.

— Мария очень увлечена вами.

Я ничего не ответил.

— Я презираю всех женщин.

— Почему?

— Потому что они презирают друг друга. Они относятся друг к другу с такой жестокостью, с какой никогда не относятся друг к другу мужчины. У них никогда не бывает подруг, о которых можно сказать с уверенностью, что те их не предадут.

— Хорошее основание для мужчин быть добрым к ним, — сказал я.

Жан-Поль улыбнулся. Он был уверен, что я шучу.

— Полиция арестовала Бирда за убийство, — сказал я.

Жан-Поль не был удивлен.

— Я всегда думал о нем как об убийце.

Я был потрясен.

— Они все такие, — пояснил Жан-Поль. — Они все готовы убить из-за своей работы. Бирд, Люазо, Дэтт, даже вы, мой друг, готовы убить, если потребует работа.

— О чем вы говорите? Кого убил Люазо?

— Он убил Марию. Или вы думаете, что она всегда была такой — предающей, смущенной и живущей в постоянном страхе перед всеми вами?

— Но вы не убийца?

— Нет, — сказал Жан-Поль. — Что бы мне ни ставили в вину, если только вы не имеете в виду… — Он сделал паузу, прежде чем тщательно выговорить слово «леди-киллер», что значит «сердцеед».

Жан-Поль улыбнулся и надел темные очки.

Глава 20

В полночь я отправился на авеню Фош.

На углу узкой улочки за домами стояли блестящие мотоциклы и четверо полицейских в побитых шлемах, защитных очках и коротких черных куртках. Они стояли так, как умеют стоять только полицейские: не ожидая, что может что-то случиться, не глядя на часы и не разговаривая, просто стояли и смотрели, как будто были единственными в мире людьми, имеющими право здесь быть. Позади полицейских стоял темно-зеленый DS-19 Люазо, а за ними выстроились красные ограждения, и прожекторы освещали закрытую для проезда часть дороги. У барьеров застыли еще несколько полицейских. Я заметил, что это была не транспортная полиция, а молодые, крепкие на вид ребята с беспокойными руками, которые постоянно постукивали по кобурам пистолетов, по поясам и дубинкам, желая удостовериться, что все в порядке. Внутри огороженного участка дороги двадцать широкоплечих мужчин склонились над дорожными отбойными молотками.

Звук оглушал, как будто пулемет стрелял длинными очередями. Грузовик с генератором издавал ровное гудение. Поблизости от меня работающий отбойным молотком человек поднял его и перенес на прогретый за день участок гудрона. Он дал очередь — металлический конец глубоко зарылся в почву, и кусок мостовой как бы со вздохом отвалился на разрытый участок. Человек велел напарнику продолжать, а сам повернулся в мою сторону, вытирая вспотевшую голову синим носовым платком. Под спецовкой у него виднелась чистая рубашка и шелковый галстук. Это был Люазо.

— Тяжелая работа, — сказал он.

— Вы собираетесь пробиться в подвалы?

— Не прямо в подвалы дома Дэтта, — объяснил мне Люазо. — Мы проделали дыру на две двери в сторону, и лишь потом уже через лаз попадем к Дэтту.

— Почему вы не обратились к соседям? — Я указал на дом позади участка, рядом с которым велись работы. — Почему бы не попросить их позволить вам пройти через их дом?

— Я так не работаю. Как только я прошу об одолжении, я раскрываю карты. Например, мне неприятна мысль о том, что вы знаете о наших действиях. А возможно, завтра я сам захочу от всего этого отпереться. — Он снова вытер лоб. — Да, я почти уверен, что завтра мне придется все отрицать.

Позади него вновь заработал отбойный молоток, и выбрасываемая им пыль сияла, как золотая, в лучах прожекторов, как на иллюстрации к волшебной сказке, но от сырой земли шел тот тяжелый запах смерти и бактерий, что стоит в разбомбленном городе.

— Пошли, — кивком позвал меня Люазо.

Мы миновали три больших автобуса «Берлио», набитых полицейскими. Большинство из них дремали, надвинув на глаза кепки. Двое ели хрустящие сэндвичи, несколько человек курили. Никто даже не взглянул на нас, когда мы проходили мимо. Они сидели, расслабив мышцы, ничего не видя и ни о чем не думая, как отдыхают между боями опытные воины.

Люазо подошел к четвертому автобусу, с окнами из темно-синего стекла, из салона по направлению к земле вился и исчезал в люке толстый кабель. Инспектор провел меня внутрь мимо стоящего у ступенек часового. Внутри автобус представлял собой ярко освещенный командный пункт. Двое полицейских сидели за радиопередатчиком и телетайпом. В глубине находилась стойка с автоматами МАТ-49, которую охранял мужчина в форменной фуражке, свидетельствующей о том, что ее владелец — офицер.

Люазо сел за стол, достал бутылку кальвадоса и две рюмки. Плеснув щедрую порцию, он подтолкнул рюмку мне, потом понюхал содержимое своей рюмки, будто дегустатор, и, отпив глоток, повернулся ко мне.

— Мы пробьем старую pave[184] прямо под поверхностью. Городские коммунальные службы ничего не поймут. Однако это тормозит нашу работу, иначе мы бы уже сейчас были в подвалах, и все было бы готово для вас.

— Все было бы готово для меня, — повторил я.

— Да, — кивнул Люазо. — Я хочу, чтобы вы вошли в дом первым.

— Почему?

— Есть много причин. Вы знаете расположение дома, знаете, как выглядит Дэтт. Вы не слишком похожи на полицейского, особенно когда открываете рот, и вы в состоянии позаботиться о себе. И если что-нибудь должно случиться с первым из вошедших, пусть это будет не кто-нибудь из моих ребят. — Он позволил себе немного улыбнуться.

— А настоящая причина?

Люазо сделал движение рукой, вытянув ее плашмя, будто опустил экран между нами.

— Я хочу, чтобы вы сделали телефонный звонок, находясь внутри дома. Ясный звонок для полиции, который оператор префектуры занесет в протокол. Мы пойдем сразу же следом за вами, конечно, чтобы помочь сделать правильную запись.

— Вы имеете в виду — неправильную, — уточнил я. — Всегда дело в том, чтобы сделать неправильную запись.

— Все зависит от того, где вы сидите, — сказал Люазо.

— Оттуда, где я сижу, я не чувствую большого желания расстраивать префектуру. В ее здании находятся renseignements generaux,[185] и там содержатся досье на всех иностранцев. После того как я сделаю этот звонок, он будет зафиксирован в моем досье, и в следующий раз, когда я обращусь за своим carte de sejour, меня захотят депортировать за аморальное поведение и бог знает еще за что. Я никогда вновь не получу разрешения на проживание.

— Сделайте то, что делают многие иностранцы, — посоветовал Люазо. — Берите билет в Брюссель туда и обратно во втором классе каждые девяносто дней. Есть иностранцы, которые, проживая здесь уже двадцать лет, проделывают это вместо того, чтобы по пять часов терять в префектуре для получения carte de sejour. — Он смотрел на меня, держа руку козырьком, будто заслонял глаза от яркого солнца.

— Очень забавно.

— Не беспокойтесь, — сказал Люазо. — Я не могу рисковать тем, что вы расскажете всей префектуре, будто Сюртэ зачислила вас в штат, — он улыбнулся. — Просто сделайте для меня доброе дело, и я гарантирую, что у вас не будет проблем с префектурой.

— Спасибо, — поблагодарил я. — А что, если кто-нибудь поджидает меня на другом конце лаза? Что, если мне на горло бросится один из сторожевых псов Дэтта с широко открытой пастью? Что тогда?

Люазо изобразил, что у него от ужаса перехватило дыхание. Он выдержал паузу.

— Тогда вы будете разорваны на куски. — Он засмеялся и резко, как гильотину, опустил руку.

— Что вы надеетесь там найти? — спросил я. — Здесь у вас дюжина полицейских, шум и свет — вам не кажется, что это нервирует весь дом?

— Вы думаете? — серьезно спросил Люазо.

— Некоторые, конечно, будут нервничать. И по крайней мере несколько человек, самых искушенных, заподозрят, что здесь что-то не так.

— Искушенных?

— Пойдемте, Люазо, — раздраженно сказал я. — Здесь поблизости должна быть куча народу, достаточно близко связанного с вашим департаментом, чтобы знать сигналы опасности.

Он кивнул и внимательно посмотрел на меня.

— Значит, так оно и есть. Вам приказано подать сигнал таким образом. Ваш департамент не может послать предупреждение связанным с ним людям, но он может, по крайней мере, предупредить их шумом.

— Дарвин назвал это естественным отбором, — сказал Люазо. — Самые умные уйдут. Вы, вероятно, догадываетесь о моей реакции, но дом, уж конечно, будет оцеплен, и я смогу схватить нескольких клиентов с более слабо развитым воображением. Еще немного кальвадоса? — Он налил вина.

Я не соглашался, но Люазо знал, что я пойду. Мы оба понимали, что во власти Люазо было сделать мое пребывание в Париже неуютным.

Прошло еще полчаса, прежде чем они добрались до подвалов под улицей, и потребовалось еще двадцать минут, чтобы проделать проход в дом Дэтта. На последнем этапе пришлось вынимать кирпич за кирпичом с парочкой парней, которые простукивали все в поисках возможной сигнализации.

Я переоделся в полицейскую спецодежду, прежде чем идти через пролом. Мы стояли в подвале, примыкающем к подвалу Дэтта. Помещение освещали переносные лампы, которые люди Люазо подключили к магистральному электропроводу. Ничем не затененная лампочка горела у самого лица Люазо, кожа его казалась сморщенной и серой от кирпичной пыли, сквозь которую ручейки пота пробили блестящие розовые дорожки.

— Мой помощник пойдет следом за вами на случай, если вам понадобится прикрытие. Если на вас бросятся собаки, он использует автомат, но только в случае реальной опасности, потому что распугает весь дом.

Помощник Люазо кивнул мне. Круглые линзы его очков вспыхнули в свете лампочки, и в них отразились два крохотных Люазо и сотни блестящих бутылок вина, сложенных в штабеля позади меня. Он проверил кассету в автомате, хотя зарядил его пять минут назад.

— Попав в дом, отдайте моему помощнику вашу спецодежду. Убедитесь, что вы не вооружены и что у вас нет компрометирующих бумаг, потому что, когда мы войдем, вас могут арестовать вместе с другими, и может случиться так, что один из моих самых ретивых офицеров захочет вас обыскать. Поэтому, если в ваших карманах есть что-нибудь, что может вас смущать…

— В моей зубной пломбе есть миниатюрный радиопередатчик.

— Избавьтесь от него.

— Шутка.

Люазо хмыкнул и сказал:

— АТС префектуры с этого момента открыта. — Он проверил часы, желая убедиться, что говорит правду. — Так что вы соединитесь очень быстро.

— Вы сообщили префектуре? — спросил я.

Я знал, что между двумя их департаментами существовало жестокое соперничество. Казалось маловероятным, что Люазо им доверился.

— Допустим, у меня есть друзья в подразделении связи, — сказал Люазо. — Ваш звонок поступит к нам сюда, на монитор командной машины в нашей сети.[186]

— Понял, — сказал я.

— Проходим последнюю стену, — раздался тихий голос из соседнего подвала.

Люазо легонько шлепнул меня по спине, и я пролез в дыру, которую его люди проделали в стене.

— Возьмите, — сказал он, протягивая мне серебряную ручку, толстую и неуклюжую. — Это газовый пистолет, — объяснил Люазо. — Используйте его в радиусе не более четырех метров и не менее одного метра, иначе могут пострадать глаза. Откиньте защелку назад — вот таким, и пистолет выстрелит. Прорезь служит для того, чтобы поставить пистолет на предохранитель. Но не думаю, что вам следует держать его на предохранителе.

— Да, — согласился я, — терпеть не могу находиться в безопасном положении.

Я шагнул в подвал и стал подниматься вверх.

На верхней площадке служебной лестницы дверь была замаскирована под стену. Помощник Люазо следовал за мной. Предполагалось, что он останется позади меня в подвале, но не мое дело следить за дисциплиной сотрудников Люазо. И в любом случае можно использовать парня с автоматом.

Я прошел в дверь.

В одной из моих детских книг была фотография глаза мухи, увеличенного в пятнадцать тысяч раз. Огромная стеклянная люстра — сверкающая, позвякивающая и не мигающая — висела над огромной парадной лестницей, живо напомнив мне тот глаз.

Проходя по похожему на зеркало деревянному полу, я чувствовал, что люстра следит за мной. Я открыл высокую золоченую дверь и заглянул внутрь. Борцовский ринг исчез, исчезли и металлические стулья; салон был похож на тщательно прибранную комнату музея: совершенную, но безжизненную. Все лампы ярко сияли, зеркала отражали нимф и обнаженные фигуры лепки потолка, а также украшенные картинами стены.

Я догадывался, что в это время люди Люазо уже пролезали сквозь отверстие в подвале, но не воспользовался телефоном, стоящим в нише, а прошел через холл и поднялся наверх. Комнаты, которые мсье Дэтт использовал как офисы, — те, в которых мне делали инъекции, — были заперты. Я шел по коридору, пробуя двери. Большинство из них оказались не на замке. За ними находились спальни, и все они были свободны. В комнатах, роскошно отделанных в стиле рококо, стояли огромные кровати под блестящими шелковыми балдахинами и по четыре-пять прямоугольных зеркал.

— Вы бы лучше позвонили, — сказал помощник Люазо.

— Как только я позвоню в префектуру, они начнут записывать весь этот рейд. Так что лучше, если мы сначала кое-что разузнаем.

— Я думаю…

— Не говорите мне о том, что вы думаете, или я напомню, что вам полагалось остаться внизу.

— Хорошо, — сказал он.

Мы оба на цыпочках прошли по маленькой лестнице, соединяющей второй этаж с третьим. Люди Люазо должны были уже забеспокоиться. На верхней площадке я осторожно заглянул за угол. Свою голову я повсюду совал осторожно, но в такой осторожности не было необходимости: дом был пуст.

— Позовите сюда Люазо, — распорядился я.

Люди Люазо вошли в дом, простукивая панели и пытаясь найти секретные двери. Ни документов, ни фильмов. Сначала показалось, будто дом вообще не имеет никаких секретов, кроме, разве что, того, что он сам представляет собой своего рода секрет: странные камеры с ужасными орудиями пыток; комнаты, отделанные, как купе роскошного поезда или как салон автомобиля «роллс-ройс»; всевозможные странные приспособления для половых актов, даже особые кровати.

Смотровые щели и вращающиеся телевизионные камеры были предназначены для мсье Дэтта и его «научных методов». Я подумал о том, что какие странные записи он накапливал, и недоумевал, куда он их дел, ибо самого мсье Дэтта нигде не было видно. Люазо страшно ругался.

— Кто-то, — бушевал он, — должно быть, сказал Дэтту о том, что мы собираемся прийти.

Люазо, пробыв в доме около десяти минут, позвал своего помощника, который остался на третьем этаже. Он звал его долго и громко, но тот не откликался. Когда мы подошли к нему, он стоял, склонившись, над черным металлическим устройством, похожим на египетскую мумию. По форме и размерам оно напоминало человеческое тело. Люазо надел хлопчатобумажные перчатки и осторожно дотронулся до объекта.

— Диаграмму Казинс, — потребовал он у помощника.

Тот откуда-то ее извлек, это было изображенное на бумаге тело Анни Казинс с отметками красными чернилами в тех местах, где были нанесены раны, рядом с каждой отметкой аккуратным бисерным почерком указывались размер и глубина раны.

Люазо открыл черный металлический ящик.

— То самое, — сказал он. — Именно так, как я и думал.

Внутри ящика, достаточно большого, чтобы вместить человеческое тело, концы ножей размещались точно в тех местах, которые были указаны на полицейской диаграмме. Люазо отдал множеством приказаний, и неожиданно комнату заполнили люди с сантиметрами, белым порошком и оборудованием для фотосъемки. Люазо отошел в сторону, чтобы не мешать им.

— По-моему, их называют железными девицами, — сказал Люазо. — Мне кажется, я читал о них в каком-то старом журнале для мальчиков-школьников.

— Что заставило ее залезть в эту чертову штуковину? — удивился я.

— Вы наивны. Когда я был молодым офицером, у нас было так много случаев смерти от ножевых ран в борделях, что мы ставили полицейского у дверей каждого борделя. Всех посетителей обыскивали. Любое приносимое оружие помечалось мелом и отбиралось. Когда мужчина уходил, он получал его обратно. Гарантирую, что полицейский у дверей оружия не пропускал, но девушки все же опять бывали ранены, иногда смертельно.

— Каким образом?

— Девушки-проститутки проносили оружие. Вы никогда не поймете женщин.

— Да, — согласился я.

— Я тоже, — сказал Люазо.

Глава 21

Суббота была солнечной, свет искрился и сиял так, как бывает делает только на картинах импрессионистов и в Париже. Бульвар полностью затопило солнце, в воздухе стоял запах хорошего хлеба и черного табака. Даже Люазо улыбался. Он галопом примчался ко мне наверх по лестнице в восемь тридцать утра. Я был удивлен. Он никогда прежде меня не посещал, по крайней мере, когда я был дома.

— Не стучите, входите.

Радио передавало классическую музыку с одного из пиратских радиосудов. Я выключил его.

— Извините, — улыбнулся Люазо, входя.

— Все дома открыты для полицейского в этой стране.

— Не сердитесь, — сказал Люазо. — Вот уж не думал, что найду вас в шелковом халате, кормящим птичку. Совершенно рождественский наряд. Если бы я описал эту сцену как типично английскую, люди обвинили бы меня в преувеличении. Вы разговаривали со своей канарейкой. Вы с ней действительно разговаривали!

— Я проверяю на Джое все мои шутки, — вежливо объяснил я. — Но довольно церемоний, продолжайте перерывать все вверх дном. Что вы ищете на этот раз?

— Я ведь принес извинения. Что еще я могу сделать?

— Можете убраться из моих ветхих, но очень дорогостоящих апартаментов и вообще держаться от меня подальше. И можете перестать совать свой толстый крестьянский палец в мой запас кофейных бобов.

— Я надеялся, что вы мне предложите немного. Такой слабо жареный кофе большая редкость во Франции.

— У меня куча вещей, которые являются большой редкостью во Франции.

— Вроде возможности сказать полицейскому «убирайся»?

— Вроде того.

— Ну, подождите упражняться в этом, пока мы не выпьем вместе кофе, даже если вы позволите мне купить его внизу.

— Ох, инспектор! Теперь я знаю, как вы занимаетесь вымогательством. Полицейские всегда стремятся поживиться, не желая получать счет даже за чашку кофе.

— Сегодня утром мне сообщили хорошие новости.

— Восстанавливают публичную казнь?

— Напротив. — Люазо пропустил мое замечание мимо ушей. — Произошла стычка между моим начальством и друзьями Дэтта, которые проиграли. Я уполномочен разыскать Дэтта и его коллекцию фильмов любым способом, какой сочту подходящим.

— Когда отправляется бронетанковая колонна? Каков план — вертолеты, огнеметы, а тот, что горит ярче всех, должно быть, понесет коробку с фильмом?

— Вы слишком суровы к полицейским методам во Франции. Если вы полагаете, что вся полиция состоит из одних постовых в остроконечных шлемах, которые носят деревянные жезлы, то позвольте заметить, мой друг: мы бы не продержались и двух минут. Я помню, какими были банды во времена моего детства, — мой отец был полицейским. И лучше всего я помню Корсику. Бандиты там, хорошо организованные и вооруженные, почти полностью контролировали острова, жандармов убивали безнаказанно. Они убивали полицейских и открыто хвастали этим в барах. В конце концов пришлось прибегнуть к решительным мерам. Мы направили несколько взводов республиканской гвардии и устроили небольшую войну. Возможно, это грубая работа, но другого пути не было. На карту был поставлен доход от всех парижских борделей. Они боролись и использовали все подлые трюки, какие только знали. Это была настоящая война.

— Но вы ее выиграли.

— Это была последняя война, которую мы выиграли, — горько сказал Люазо. — С тех пор мы вели войны в Ливане, в Сирии, в Индокитае, на Мадагаскаре, в Тунисе, на Суэце и в Алжире. Да, та война на Корсике была последней войной, которую мы выиграли.

— Пусть так. Но вернемся к вашим проблемам. Какая роль отводится в ваших планах мне?

— Та же самая, о которой я говорил вам раньше: вы иностранец, и никто не подумает, что вы полицейский. Вы прекрасно говорите по-французски и в состоянии позаботиться о себе. Существенно и то, что вы не из тех людей, которые откроют, откуда идут указания; даже под давлением.

— Звучит так, будто вы считаете, что у Дэтта еще остались силы.

— Силы у них остаются даже тогда, когда они висят с веревкой на шее. Я всегда по достоинству оценивал людей, с которыми мне приходилось иметь дело, потому что, когда дело идет к концу, они обычно оказываются убийцами. Каждый раз, когда я буду застигнут врасплох, не я, а кто-то из моих полицейских получит пулю в лоб. Поэтому я не должен быть застигнут врасплох. И поэтому у меня под началом крепкая, верная, уверенная в себе и во мне команда.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Итак, я обнаруживаю местонахождение Дэтта. Что дальше?

— Мы не должны потерпеть фиаско, как в прошлый раз. Теперь Дэтт подготовился лучше, чем прежде. Мне нужны его записи. Они нужны мне потому, что являются постоянной угрозой многим людям, включая глупцов из правительства моей страны. Мне нужны эти фильмы, потому что я ненавижу шантаж и ненавижу шантажистов — они самая отвратительная часть в помойной яме преступности.

— Но до сих пор ведь речь не шла о шантаже, не так ли?

— Я не могу стоять и ждать, пока произойдет очевидное. Я хочу, чтобы все материалы были уничтожены. Я не хочу услышать о том, что они уничтожены, я хочу сам их уничтожить.

— Предположим, я не захочу в это вмешиваться?

Люазо раскрыл ладонь.

— Во-первых, — сказал он, загибая пухлый палец, — вы уже вмешались. Во-вторых, — он загнул второй палец, — вы работаете на некий департамент британского правительства, у которого я могу найти поддержку. Они очень рассердятся, если вы откажетесь от возможности посмотреть, чем кончится это дело.

Думаю, выражение моего лица изменилось.

— О, знать такие вещи — моя работа, — пояснил Люазо. — В-третьих, Мария решила, что вам можно доверять, а я, несмотря на ее случайные промахи, высоко ценю ее мнение. В конце концов, она служит в Сюртэ.

Люазо загнул четвертый палец, но ничего не сказал. Он улыбался. У большинства людей улыбка или смех могут означать смущение или мольбу, уменьшать напряженность. Улыбка Люазо была спокойной и обдуманной.

— Вы полагаете, я буду угрожать тем, что случится, если вы мне не поможете. — Он пожал плечами и снова улыбнулся. — Тогда вы обернете против меня мои слова о шантаже, и вам будет легче отказаться мне помочь. Но я не стану угрожать. Поступайте, как хотите. Я из числа людей, совершенно не склонных к угрозам.

— Но при этом не перестаете оставаться полицейским, — сказал я.

— Да, — согласился Люазо, — даже будучи полицейским, я совершенно не склонен к угрозам.

Это было правдой.

— Хорошо, — сказал я после долгой паузы. — Но не ошибитесь в моих мотивах. Если говорить по существу, скажу, что мне действительно очень нравится Мария.

— Вы, может быть, думаете, что ваши слова меня раздражают? Вы невероятно викторианский в этих делах, поскольку решительно намерены играть по правилам, закусить губу и говорить по существу дела. Во Франции мы так не поступаем: жена другого человека — это дичь, на которую всем разрешено охотиться. Гибкость языка и проворство являются козырными картами. Благородство ума — неожиданная трудность.

— Я предпочитаю свой стиль.

Люазо взглянул на меня и улыбнулся своей медленной спокойной улыбкой.

— Я тоже, — сказал он.

— Люазо, — спросил я, внимательно наблюдая за ним, — как насчет клиники Дэтта — ею управляет ваше министерство?

— И вы попались на ту же удочку. Он заставил половину Парижа думать, что руководит клиникой для нас.

Кофе был все еще горячим. Люазо достал из буфета чашку и налил себе кофе.

— Он никак не связан с нами, — сказал Люазо. — Он преступник, преступник с хорошими связями, но все же просто преступник.

— Люазо, — сказал я, — вы не можете задержать Бирда за убийство девушки.

— Почему нет?

— Потому что он этого не делал, вот почему. Я в этот день был в клинике. Я стоял в холле и видел, как пробежала девушка и как она умерла. Я слышал, как Дэтт сказал: «Доставьте сюда Бирда». Это все сфабриковано.

Люазо потянулся за шляпой.

— Хороший кофе, — сказал он.

— Это фальшивка. Бирд не виноват.

— Это вы так говорите. Но предположим, что Бирд совершил убийство, а Дэтт намеренно сказал неправду, чтобы вы услышали? Ведь это снимает все подозрения с Куана, а?

— Возможно, если бы я слышал, что Бирд признался. Вы устроите мне встречу с Бирдом? При этом условии я согласен вам помочь.

Я ожидал, что Люазо станет протестовать, но он кивнул.

— Ладно, — решил он, — хотя не понимаю, почему вы о нем беспокоитесь. Он человек с преступными наклонностями, если я вообще что-нибудь в этом понимаю.

Я ничего не ответил, потому что у меня мелькнула неприятная мысль, что он прав.

— Ладно, — повторил Люазо. — Завтра на птичьем рынке в одиннадцать утра.

— Завтра воскресенье, — сказал я.

— Тем лучше. Во Дворце правосудия по воскресеньям потише. — Но снова улыбнулся. — Хороший кофе.

— Все так говорят, — ответил я.

Глава 22

Значительная часть большого острова на Сене служит закону в той или иной форме. Здесь находятся префектура и суды, муниципальная и судебная полиция, камеры для подследственных и полицейская столовая. По будним дням лестницы полны юристов в чёрных мундирах, сжимающих пластиковые портфели и суетящихся, как вспугнутые тараканы. Но по воскресеньям Дворец правосудия безмолвен. Заключенные спят допоздна, и офисы пусты. Единственное движение создает жиденький поток туристов, которые с уважением взирают на высокие своды церкви Сен Шапель, щелкают затворами фотоаппаратов и дивятся несимметричной красоте здания. У дворца Луи Лепэна под открытым небом на солнце щебечут несколько сотен птиц в клетках и столько же их свободных товарищей в листве деревьев. Диких птиц привлекают просыпанные зерна и общее оживление. Здесь продают ростки проса, косточки для клюва и новые яркие деревянные клетки, колокольчики, качели и зеркальца. Старики со сморщенными руками щупают зерно, нюхают его, обсуждают и разглядывают на свет, как будто это лучшее бургундское вино.

К тому времени, когда я попал на рынок для встречи с Люазо, там царило оживление.

Я припарковал машину напротив ворот Дворца правосудия и пошел по рынку. С глухим прерывистым шипением часы пробили одиннадцать. Люазо стоял перед клетками с надписью «Саillе reproductrice»[187] и, увидев меня, помахал рукой.

— Одну минутку, — извинился он, беря коробочку с надписью «Витаминизированный фосфат». Люазо прочел этикетку «Bicuits pouro iseaux»[188] и сказал: — Это я тоже возьму.

Женщина за столиком посоветовала:

— «Melange saxon»[189] очень хорош, он самый дорогой, но зато и самый лучший.

— Только пол-литра, — сказал Люазо.

Она отмерила зерно, тщательно завернула его и перевязала пакет. Люазо сказал мне:

— Я его не видел.

— Почему? — Я шел с ним через рынок.

— Его перевели в другое место. Не могу узнать, кто разрешил перевод и куда его перевели. Клерк из архива говорит, что в Лион, но это не может быть правдой. — Люазо остановился перед старой ручной тележкой с зеленым просом.

— Почему?

Люазо ответил не сразу. Он взял росток проса и понюхал его.

— Его перевели, этот факт. Какие-то указания сверху. Возможно, они хотят использовать какой-нибудь «juge d'instruction»,[190] который поступит так, как ему велят. Или, может быть, они уберут его с дороги до завершения enquetes officieuses.[191]

— Вы не думаете, что его перевели для того, чтобы осудить втихомолку?

Люазо помахал женщине, стоявшей за прилавком. Та медленно прошаркала к нам.

— Я разговариваю с вами, как со взрослым, — рассердился Люазо. — Вы же на самом деле не ждете, что я отвечу, правда?

Он повернулся и пристально посмотрел на меня.

— Возьму-ка я лучше проросшего зерна, — сообщил Люазо женщине. — Канарейка моего друга выглядела не слишком здоровой, когда я в последний раз ее видел.

— Джой хорошо себя чувствует, — возмутился я. — Оставьте его в покое.

— Поступайте, как знаете, — фыркнул Люазо, — но если он сильно похудеет, то сможет пролезть между прутьями клетки.

Я оставил последнее слово за ним. Он заплатил за просо и прошел мимо груды новых пустых клеток, пробуя прочность прутьев, постукивая по деревянным стенкам. На рынке продавались всевозможные птицы в клетках. Им давали зерно, просо, воду и косточку для клювов. Им подстригали коготки, и они были защищены от хищных птиц. Но пели те птицы, что сидели на деревьях.

Глава 23

Я вернулся домой около двенадцати часов. В двенадцать тридцать зазвонил телефон. Звонила Моник, соседка Анни.

— Хорошо, если бы, вы быстро пришли, — сказала она.

— Почему?

— Мне не разрешили говорить об этом по телефону. Здесь сидит один парень. Он не хочет больше ничего мне сообщать. Он спрашивал Анни, а мне ничего не скажет. Вы придете сейчас?

— Приду, — согласился я.

Глава 24

Было обеденное время. Когда Моник открыла дверь, на ней был пеньюар из подстриженных страусовых перьев.

— Англичане высадили десант. — Она хихикнула. — Вы бы лучше вошли, старуха попытается подслушать, если мы будем стоять здесь и разговаривать.

Она открыла дверь и провела меня в тесную комнату, набитую бамбуковой мебелью и столиками. На туалетном столике с пластиковым покрытием стояли четыре вращающихся зеркала и множество флаконов с духами, а также валялась куча косметических принадлежностей. Кровать была не застелена, покрывало закручено под подушки. Экземпляр «Salut les Copains» был разобран на отдельные листы и смят. Моник подошла к окну и толкнула ставни, те открылись с легким стуком.

Солнечный свет устремился в комнату, и стало видно, какая пыль лежит на всем вокруг. На столе валялся кусок розовой оберточной бумаги. Моник достала из него сваренное вкрутую яйцо, отколупнула скорлупу и надкусила.

— Терпеть не могу лето, — сообщила она. — Холмы и парки, открытые машины, из-за которых спутываются волосы, и жуткая холодная еда, которая выглядит, как недоеденные остатки. И солнце, старающееся заставить вас чувствовать себя виноватым, когда вы остаетесь дома. Я люблю быть дома. Я люблю быть в постели, это же не грех, правда, быть в постели?

— Просто дайте мне возможность узнать. Где он?

— Терпеть не могу лето.

— Ну, так поприветствуйте Деда Мороза, — предложил я. — Где он?

— Я пошла принимать душ. Вы сидите и ждите. У вас одни вопросы.

— Да, — согласился я. — Одни вопросы.

— Не представляю, как вы придумываете все эти вопросы. Вы, должно быть, умный.

— Так и есть, — сказал я.

— Честно говоря, просто не знаю, с чего начать. Единственный вопрос, который я до сих пор задавала, это «Вы женаты?», да еще «Что вы будете делать, если я забеременею?». Но даже и тогда мне не говорили правды.

— Вся беда в вопросах. Вы лучше подумайте об ответах.

— О, я знаю все ответы.

— Тогда, должно быть, вам задали все вопросы.

— Это так, — согласилась она.

Она выскользнула из пеньюара и крошечную долю секунды, до того как исчезнуть в ванной, стояла обнаженной. Взгляд ее глаз был насмешливым и не на шутку жестоким.

До ее появления в хлопчатобумажном платье и полотняных теннисных туфлях на босу ногу прошло много времени, заполненного плеском воды и ойканьем.

— Вода очень холодная, — коротко объяснила она. Пройдя мимо меня через комнату и открыв дверь из квартиры на лестницу, она склонилась через перила. — Ты, глупая корова, вода холодная, как лед, — крикнула она в лестничный колодец.

Откуда-то снизу ответил голос старой карги:

— Я не обязана обслуживать по десять человек в каждой квартире, ты, мерзкая маленькая потаскушка.

— У меня есть то, что нужно мужчинам, не то, что у тебя, старая свинья.

— И ты не устанешь отдавать это им, — прокудахтала в ответ карга. — Чем больше, тем веселее.

— Тьфу! — прокричала Моник и, прищурив глаза и тщательно прицелившись, сплюнула в лестничный колодец.

Должно быть, карга ожидала этого, потому что я услышал торжествующее кудахтанье.

Моник обернулась ко мне.

— Как я могу быть чистой, если вода холодная? Всегда холодная?

— Анни жаловалась на воду?

— Без конца, но у нее были не те манеры, чтобы это дало результаты. Я сержусь. Если она не обеспечит меня горячей водой, я сведу ее в могилу, эту высушенную старую ведьму. В любом случае я перееду отсюда, — сказала она.

— Куда вы переезжаете? — спросил я.

— Я съезжаюсь со своим постоянным поклонником. На Монмартр. Район ужасный, но поприятнее, чем тот, где я живу сейчас, по крайней мере, я нужна этому человеку.

— Чем он зарабатывает на жизнь?

— Работает в клубах. Он — не смейтесь! — фокусник. У него есть ловкий трюк: он запускает поющую канарейку в большую клетку и делает так, что та исчезает. Выглядит фантастически. Вы знаете, как это делается?

— Нет.

— Клетка складывается. Это легко, клетка специальная. Но птица оказывается раздавленной. Потом он делает так, что птица вновь появляется, это просто другая канарейка, точно такая же. На самом деле фокус очень легкий, никто из публики не подозревает, что он каждый раз убивает птицу, чтобы проделать свой трюк.

— Но вы догадались.

— Да. Я догадалась в первый же раз, как увидела. Он подумал, что я умная, раз догадалась. Но я спросила: «Сколько стоит канарейка?». Оказывается, три франка, самое большее четыре. Это довольно умно, не так ли? Вы должны согласиться, что это умно.

— Умно, — согласился я, — но я люблю канареек больше, чем искусство фокусников.

— Глупо. — Моник рассмеялась, не веря мне. — Удивительный граф Сзелл — называет он себя.

— Так вы будете графиней?

— Это сценическое имя, глупый. — Она взяла баночку с кремом для лица. — Я просто буду еще одной глупой женщиной, которая живет с женатым мужчиной.

Она втерла крем в лицо.

— Где он? — не выдержал я. — Где этот парень, о котором вы говорили, что он сидит здесь?

Я готов был услышать в ответ, что она все придумала.

— В кафе на углу. Он там обязательно будет. Он читает американские газеты. С ним все в порядке.

— Я пойду и поговорю с ним.

— Подождите меня. — Она вытерла крем салфеткой, повернулась ко мне и улыбнулась. — Я в порядке?

— В полном порядке, — ответил я ей.

Глава 25

Кафе находилось на бульваре Мишель, в самом сердце левого берега. Снаружи на ярком солнце сидели студенты. Косматые и серьезные, они приехали из Мюнхена и Лос-Анджелеса в уверенности, что Хемингуэй и Лотрек все еще живы и в один прекрасный день где-нибудь в кафе на левом берегу они их встретят. Но все, кого они когда-либо смогут встретить, — просто молодые люди, которые выглядят точно так же, как они сами, и с этим печальным открытием они в конце концов вернутся в Баварию или в Калифорнию и станут коммерсантами или служащими. А пока они сидят в этой горячей точке культуры, где бизнесмены становятся поэтами, поэты становятся алкоголиками, алкоголики становятся философами, а философы понимают, насколько лучше быть бизнесменами.

Это был Гудзон. У меня хорошая память на лица. Я увидел его сразу же, едва мы свернули за угол. Он сидел один за столиком в кафе, перед ним лежала сложенная газета, а сам он с интересом изучал посетителей. Я окликнул его.

— Жак Персиваль, — крикнул я. — Что за сюрприз!

Американский специалист по водороду выглядел удивленным, но для любителя он сыграл свою роль довольно хорошо. Мы сели за его столик. После скандала в дискотеке у меня болела спина. Прошло много времени, пока нас обслужили, потому что в глубине кафе было полно людей, которые, вместо того чтобы есть, наперебой пытались подозвать официанта, размахивая туго свернутыми газетами. В конце концов мне удалось привлечь внимание официанта.

— Три больших кофе со сливками, — заказал я.

Пока не прибыл кофе, Гудзон не сказал ни слова.

— Как насчет юной леди? — спросил Гудзон, опуская кубики сахара в кофе с таким видом, будто был потрясен. — Могу я говорить?

— Конечно, — ответил я. — Между Моник и мной нет секретов.

Я склонился к ней и понизил голос:

— Это очень конфиденциально, Моник. — Она кивнула и выглядела очень довольной. — В Гренобле есть небольшая фирма по выпуску пластмассовых бус. Некоторые из владельцев обычных акций продали свои акции фирме, которую я и этот джентльмен более или менее контролируем. Теперь на следующем собрании держателей акций мы будем…

— Перестаньте, — взмолилась Моник. — Я не могу выдержать деловых разговоров.

— Ну, погуляйте пока, — предложил я, с понимающей улыбкой даруя ей свободу.

— Вы не могли бы купить мне сигарет? — попросила она.

Я купил у официанта две пачки и обернул вокруг стофранковую купюру. Она ушла, и при этом у нее был вид, как у собаки, раздобывшей сочную кость.

— Я здесь не по поводу фабрики бус, — сказал мужчина.

— Фабрики бус не существует, — объяснил я.

— О! — Он нервно рассмеялся. — Предполагалось, что я свяжусь с Анни Казинс.

— Она умерла.

— Я узнал это сам.

— От Моник?

— Вы Т. Девис? — неожиданно спросил он.

— В квадрате, — сказал я и передал ему свою резидентскую карточку.

Неопрятный, постоянно улыбающийся мужчина переходил от стола к столу, заводя игрушки и ставя их на столы. Он ставил их везде — до тех пор, пока дергающиеся металлические фигурки не запрыгали между ножей, салфеток и пепельниц. Гудзон взял конвульсивно дергающегося маленького скрипача.

— Для чего это?

— Для продажи, — ответил мужчина.

Гудзон кивнул и поставил игрушку на стол.

— Все для продажи, — сказал он, возвращая мне мою резидентскую карточку. — Выглядит нормально. — Он сделал паузу. — В любом случае мне нельзя вернуться в посольство, они объяснили это крайне выразительно, поэтому придется отдать себя в ваши руки. Я скажу вам всю правду.

— Продолжайте.

— Я крупный специалист в области создания водородных бомб и совсем немного осведомлен о работах по атомной программе. По инструкции я должен передать в руки мсье Дэтта некую информацию об опасностях, связанных с радиоактивными осадками, хотя понимаю, что он связан с красным китайским правительством.

— А почему вы это делаете?

— Я думал, вы знаете. Случилась неприятность. Эта бедная девушка мертва. Такая трагедия. Я однажды с нею встречался. Такая юная, подумать только! Я думал, что вам об этом известно. Единственное имя, которое мне дали, — ваше. Кроме нее, конечно. Я действую согласно приказу американского правительства…

— Почему американское правительство хочет, чтобы вы передали данные о радиоактивном заражении? — спросил я его.

Он вновь опустился на плетеный стул, который затрещал под ним, как старые артритные суставы, и пододвинул к себе пепельницу.

— Все началось с ядерных испытаний на атолле Бикини, — начал он. — Комиссию по атомной энергии — КАЭ — много критиковали в связи с опасностью, которую представляют собой радиоактивные осадки из-за их влияния на дикую природу и растения. Комиссии нужны были проверенные данные, и она провела множество систематических испытаний на местах, пытаясь доказать, что опасность не так велика, как говорят паникеры. Я вам скажу, что эти паникеры, черт их побери, были почти правы. Мерзкая бомба около двадцати пяти мегатонн создает зону смертельной радиоактивности размером примерно в пятнадцать тысяч квадратных миль. Чтобы там выжить, нужно оставаться под землей месяцами. Некоторые говорят, что год или больше.

Теперь, когда мы будем вовлечены в войну с красным Китаем, а я этого страшно боюсь, нам придется использовать радиоактивные осадки как оружие, потому что только десять процентов населения Китая живет в больших городах, имеющих больше четверти миллиона жителей. В Соединенных Штатах в больших городах проживает свыше половины общего числа людей. Китай с его рассеянным по всей территории населением можно победить только радиоактивными осадками… — Он сделал паузу. — Но победить его можно. Наши эксперты утверждают, что около полумиллиарда людей сосредоточены на одной пятой части территории Китая. Там преобладают западные ветры. Четыреста бомб убьют пятьдесят миллионов за счет теплового эффекта взрыва, сто миллионов будут серьезно ранены, хотя госпитализация им не потребуется, а триста пятьдесят миллионов погибнут от принесенных ветром радиоактивных осадков.

КАЭ приуменьшила воздействие радиоактивных осадков в своих отчетах об испытаниях — на Бикини и других местах. Теперь большое количество китайских военных-ученых используют американские отчеты для того, чтобы доказать, что Китай может выжить в ядерной войне. Мы не можем ни изъять эти отчеты, ни сказать, что они неверны, пусть даже слегка неверны. Я здесь для того, чтобы обеспечить утечку информации китайским ученым. Вся операция началась около месяца назад. Потребовалось много времени, чтобы ввести в дело Анни Казинс.

— В клинику Дэтта.

— Именно так. По первоначальному плану предполагалось представить меня Дэтту и сказать, что я американский ученый с совестью.

— Это изобретение ЦРУ, если не ошибаюсь?

— Вы думаете, это вымершая разновидность?

— Неважно, что я думаю, но это не та информация, которую легко купит Дэтт.

— Если вы начнете изменять план теперь…

— План изменился, когда была убита девушка. Это беда. Я могу помочь здесь только своим способом.

— Хорошо, — кивнул Гудзон. Некоторое время он сидел молча.

Позади меня мужчина с рюкзаком сказал:

— Флоренция. Мы терпеть не могли Флоренцию.

— Мы терпеть не могли Триест, — возразила девушка.

— Да, — подтвердил мужчина с рюкзаком. — Мой друг ненавидел Триест в прошлом году.

— Человек, с которым я поддерживаю контакт, не знает, зачем вы прибыли в Париж, — неожиданно сказал я, пытаясь прощупать Гудзона, но он воспринял это спокойно.

— Надеюсь, действительно не знает, — сказал Гудзон. — Предполагалось, что все дело будет сверхсекретным. Мне крайне не хотелось идти к вам, но здесь у меня нет других связей.

— Вы остановились в отеле «Лотти»?

— Откуда вы знаете?

— Это напечатано в вашем экземпляре «Трибьюн» большими голубыми буквами.

Он кивнул. Я сказал:

— Вы прямо сейчас поедете в отель «Министр». Не забирайте ваш багаж из «Лотти». Купите зубную щетку и все, что нужно, на обратном пути.

Я ждал, что он воспротивится, но Гудзону эта игра понравилась.

— Я свяжусь с вами, — кивнул он. — Какое имя я должен использовать?

— Пусть будет Поттер, — сказал я. Он снова кивнул. — Будьте готовы выехать сразу, как получите уведомление. И еще, Гудзон, не звоните и не пишите никаких писем; вы знаете, что я имею в виду. Потому что иначе я стану вас сильно подозревать.

— Да, — согласился он.

— Я посажу вас в такси, — сказал я, вставая, чтобы уйти.

— Будьте любезны, а то их метро сводит меня с ума.

Мы пошли с ним по улице к остановке такси. Неожиданно он нырнул в магазин оптики. Я последовал за ним.

— Спросите, не могу ли я посмотреть очки, — попросил Гудзон.

— Покажите ему, пожалуйста, несколько пар очков, — сказал я продавцу.

Оптик, выложив на прилавок целую коробку очков в черепаховой оправе, сказал:

— Ему нужно проверить зрение. Если у него нет рецепта, ему нужно проверить зрение.

— Вам нужно проверить зрение или иметь рецепт, — перевел я Гудзону.

Гудзон выбрал оправу, которая ему понравилась.

— Простые стекла, — потребовал он.

— Для чего мне держать простые стекла? — спросил оптик.

— Для чего ему держать простые стекла? — спросил я Гудзона.

— Тогда самые слабые из тех, что есть, — сказал Гудзон.

— Самые слабые из тех, что есть, — сказал я оптику.

Примерно за минуту продавец вставил стекла в оправу. Гудзон надел очки, и мы возобновили свой путь к остановке такси. Мой спутник близоруко поглядывал вокруг и чувствовал себя несколько неуверенно.

— Маскировка, — объяснил Гудзон.

— Я и сам подумал, что, это, вероятно, маскировка.

— Из меня получился бы хороший шпион, — вздохнул Гудзон. — Я часто думал об этом.

— Да, — сказал я. — Ну, вот ваше такси. Я буду поддерживать с вами связь. Расплатитесь за «Лотти» в «Министре». Я напишу имя на визитке, они там меня знают. Постарайтесь не привлекать внимания. Держитесь в стороне.

— Где такси? — спросил Гудзон.

— Если вы снимете эти чертовы очки, — сказал я, — вы сможете его увидеть.

Глава 26

Я поспешил к Марии. Когда она открыла дверь, на ней были бриджи и пуловер.

— Я собиралась уходить, — сообщила она.

— Мне нужно повидать Дэтта, — сказал я и, отодвинув ее, закрыл за нами дверь. — Где он?

Она выдавила из себя ироническую улыбку, обдумывая уничтожающий ответ. Я схватил ее за плечо, и мои пальцы впились в ее тело.

— Не обманывайте меня, Мария. Я не в том настроении. Поверьте мне, или я вас ударю.

— Не сомневаюсь.

— Вы рассказали Дэтту о налете Люазо на дом на авеню Фош. В вас нет ни верности, ни преданности ни Сюртэ, ни Люазо. Просто выдаете информацию, как будто это игрушка из ящика.

— Я думала, вы собираетесь сказать, что я выдаю ее так же, как раздаю свою сексуальную благосклонность. — Она снова улыбнулась.

— Я мог бы это сказать.

— Вы не забыли, что я сохранила и не выдала ваш секрет? Никто не знает, что вы на самом деле сказали, когда Дэтт сделал вам инъекцию.

— Никто еще не знает. Подозреваю, вы сберегли этот секрет на какой-нибудь особый случай.

Она замахнулась на меня рукой, но я был вне досягаемости. Минуту она стояла с перекошенным от ярости лицом.

— Вы неблагодарный ублюдок, — сказала она наконец, взяв себя в руки. — Вы первый настоящий ублюдок, которого я встретила.

Я кивнул.

— Нас не много вокруг. Не благодарный за что? — спросил я ее. — Не благодарный за вашу лояльность? Но был ли ваш мотив именно лояльностью?

— Может быть, вы и правы, — тихо согласилась она. — Во мне нет лояльности ни к кому. Самостоятельно живущая женщина становится ужасно жесткой. Дэтт единственный, кто это понимает. Так или иначе, мне не хотелось, чтобы Люазо его арестовал. — Она взглянула на меня. — По этой и по многим другим причинам.

— Назовите хотя бы одну.

— Дэтт — один из старейших сотрудников французской разведки. Вот вам одна причина. Если Люазо столкнется с ним, он от этого только проиграет.

— Почему вы думаете, что Дэтт работает на французскую разведку?

— Многие это знают. Люазо не верит, но это правда.

— Люазо в это не верит потому, что в нем слишком много здравого смысла. Я наводил справки о Дэтте. Он никогда не имел ничего общего ни с одним из подразделений французской разведки. Но он знает, как полезно позволять людям так думать.

Она пожала плечами.

— Я знаю, что это правда. Дэтт работает в разведке.

Я обнял ее за плечи.

— Послушайте, Мария. Ну как вы не можете понять, что он обманщик? У него нет диплома психиатра, он никогда ничего не делал для французского правительства. Все, что он делает, — это прибегает к протекции своих друзей, убеждает даже таких людей, как вы, которая работает на Сюртэ, что он занимает высокое положение во французской разведке.

— И чего вы хотите? — спросила она.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне найти Дэтта.

— Помощи, — сказала она. — Что-то новенькое. Вы врываетесь сюда и предъявляете свои требования. Приди вы сюда просить о помощи, я могла бы вам больше посочувствовать. Чего вы хотите от Дэтта?

— Мне нужен Куан. Именно он в тот день убил в клинике девушку. Я хочу его найти.

— Это не ваше дело — его искать.

— Вы правы, это дело Люазо, но за совершенное преступление Люазо держит в тюрьме Бирда, и будет продолжать держать его там.

— Люазо не станет задерживать невинного человека. Фу, вы не знаете, как он заботится о святости закона и тому подобных вещах.

— Я британский агент, — сказал я. — Вы и сами уже знаете, так что я не говорю вам ничего нового. Бирд — тоже.

— Вы уверены?

— Нет, не уверен. В любом случае, я буду последним, кому об этом скажут. Он не из тех, с кем я могу контактировать официально. Это просто моя догадка. Думаю, Люазо получил указания задержать Бирда за убийство, с доказательствами или без них, поэтому Бирд обречен, если я не передам Куана в руки Люазо.

Мария кивнула. Я продолжал:

— Ваша мать живет во Фландрии. Дэтт имеет дом по соседству и бывает там, верно? — Мария кивнула. — Я хочу, чтобы вы отвезли американца в дом своей матери и ждали, пока я вам не позвоню.

— У нее нет телефона.

— Ну-ну, Мария. Я проверял: у вашей матери есть телефон. Кроме того, я звонил своим людям здесь, в Париже. Они привезут в дом вашей матери кое-какие бумаги, для чего им понадобится пересечь границу. Независимо от того, что я скажу, не приходите без них к Дэтту.

Мария кивнула.

— Я помогу. Я помогу вам привлечь этого ужасного Куана. Я его ненавижу.

— А Дэтт, вы и его ненавидите?

Она бросила на меня изучающий взгляд.

— Иногда, но иначе, — сказала она. — Видите ли, я его незаконная дочь. Наверное, вы проверили и в это тоже?

Глава 27

Дорога была прямой. Ей нет дела до географии, геологии или истории. Вылизанное скоростное шоссе пугает детей и разделяет соседей, пролегая сквозь сердце самых маленьких деревень. Это логично, оно должно быть прямым. Мимо пролетали тщательно выполненные дорожные указатели — названия деревень и время церковной службы; потом потянулись пыльные группки домов, в которых редко были заметны признаки жизни. В Ле Шато я свернул с главной дороги и поехал по проселку. Увидев впереди знак с надписью «Плезир», я сбавил скорость. Это было нужное мне место.

Главная улица поселка отражала дух французской провинции: на ней лежал толстый слой пыли от проходящего транспорта. Ни одна из машин не останавливалась. На улице, достаточно широкой для того, чтобы по ней в ряд могли проехать четыре машины, почти не было движения.

Плезир стоял на дороге, ведущей в никуда. Только изредка забредал в Плезир водитель, неправильно выбравший путь на Сен-Квентин и пытающийся вернуться на дорогу Париж — Брюссель. Несколько лет назад, когда строили скоростную магистраль, тяжелые грузовики проходили через поселок, но ни один из них там не останавливался.

Жара сегодня была испепеляющей. Четыре шелудивые собаки, насобирав на помойках достаточно еды, наелись и теперь спали посреди дороги. Ставни всех домов были крепко закрыты, серые и пыльные под палящим полуденным солнцем, которое почти не оставляло тени.

Я вышел из машины возле заправочной станции — старой и обслуживаемой вручную. Оборудование еле держалось на бетонных столбах. Я подошел и сильно постучал в двери гаража, но ответа не дождался. Единственным транспортным средством в поле моего зрения оказался старый трактор, застывший в нескольких ярдах впереди меня. На другой стороне улицы стояла лошадь, привязанная к ржавому остову какого-то сельскохозяйственного орудия, лошадь отгоняла мух, махая хвостом. Мотор трактора был еще теплый, тогда я снова постучал в дверь гаража, но единственным ответным движением был взмах лошадиного хвоста. Я пошел по безмолвной улице, и камни жгли мне подошвы сквозь подметки обуви. Одна из собак, та, у которой не хватало левого уха, проснулась и отползла в тень трактора. Она неохотно тявкнула, когда я проходил мимо, и опять заснула. Из окна, уставленного горшками с аспидистрой, смотрели кошачьи глаза. Над окном висела старая деревянная вывеска, на которой едва различалась надпись «Кафе». Дверь была тугой и открывалась с шумом. Я вошел.

Возле бара стояло около полудюжины людей. Они не разговаривали, и у меня возникло было такое ощущение, что они следили за мной с того момента, как я вышел из машины. Теперь они уставились на меня.

— Красного вина, — сказал я. Старуха за стойкой бара, не мигая, посмотрела на меня и не двинулась. — И бутерброд с сыром, — добавил я.

Ей потребовалась еще минута, чтобы достать бутылку, ополоснуть рюмку и налить мне вина. Все это она проделала, не сходя с места. Я повернулся в сторону зала. Мужчины были в основном сельскохозяйственными рабочими, на сапогах налипли тяжелые комья грязи, грязь глубоко въелась в кожу их лиц.

Столик в углу занимали трое мужчин в костюмах и белых рубашках. Хотя время обеда давно уже прошло, у них за воротники были заткнуты салфетки, и они в больших количествах поглощали хлеб с сыром, запивая его красным вином. Они продолжали есть — единственные люди в зале, кто не смотрел на меня, не считая мужчину в дальнем конце комнаты, который, положив ноги на стул, увлеченно раскладывал пасьянс. Он вытаскивал карту из колоды, бесстрастно, как компьютер, разглядывал ее и укладывал лицевой стороной вверх на мраморный стол. Я следил за ним около минуты, но он даже не заметил.

Комната была темной: свет пробивался только через джунгли растений на окне, других источников света не было. На мраморных столешницах лежали салфетки, подкладываемые под кружки и рюмки, на них была реклама аперитивов. Салфетки использовались многократно. В баре, покрытом коричневым лаком, теснились ряды бутылок, а над ними громоздились старые часы, которые, давным-давно остановившись, показывали три часа тридцать семь минут. На стенах висели старые календари, под окном лежал аккуратно сложенный сломанный стол, половицы скрипели при каждом шаге.

Несмотря на жаркий день трое мужчин придвинули свои стулья поближе к угасшей плите в центре комнаты. Плита потрескалась, и из нее на пол просыпалась холодная зола. Один из мужчин выколачивал о плиту свою трубку, и падающий из нее пепел был похож на песок из песочных часов.

— Я ищу мсье Дэтта, — сказал я, обращаясь ко всем сразу. — Где здесь его дом?

Ни у кого даже не изменилось выражение лица. С улицы донесся испуганный собачий вопль. Из угла раздавалось ровное постукивание карт по мрамору стола. Других звуков не было.

Я сказал:

— У меня для него важные новости. Я знаю, что он живет где-то здесь, в деревне.

Взгляд мой перебегал от лица к лицу в поисках проблеска понимания, но ничего не находил. Собаки на улице затеяли драку: оттуда неслись звуки ярости, тихое рычание и неожиданные взвизгивания.

— Это Плезир? — спросил я. Ответа не было. Я повернулся к женщине за стойкой бара. — Эта деревня называется Плезир?

Она едва улыбнулась.

— Еще графин красного, — крикнул один из мужчин в белых рубашках.

Женщина за стойкой достала литровую бутылку вина, налила в графин и пододвинула его к краю. Мужчина, заказывавший вино, с салфеткой за воротничком и вилкой в руке, прошел к стойке. Схватив графин за горлышко и вернувшись на свое место, он налил себе рюмку вина и сделал большой глоток, затем, держа вино во рту, откинулся на спинку стула, встретился со мной глазами и проглотил вино. Собаки опять начали драться.

— Они становятся злобными, — заметил мужчина. — Похоже, пора избавиться от одной из них.

— Избавьтесь от всех, — посоветовал я.

Он кивнул. Я допил вино.

— Три франка, — сказала женщина.

— Как насчет бутерброда с сыром?

— Мы продаем только вино.

Я положил на стойку три франка. Мужчина в углу закончил раскладывать пасьянс и сложил потрепанные карты, потом допил вино и отнес пустую рюмку и засаленную колоду карт на стойку. Положив и то, и другое, он опустил сверху две двадцатифранковые банкноты, отер руки о полы своей рабочей куртки и несколько мгновений внимательно смотрел на меня. Глаза его были живыми и встревоженными. Он повернулся к двери.

— Вы можете сказать мне, как добраться до дома мсье Дэтта? — снова спросил я женщину.

— Мы только продаем вино, — буркнула она, сгребая монеты.

Я вышел на раскаленное полуденное солнце. Мужчина, раскладывавший пасьянс, медленно шел к трактору — высокий человек, который, похоже, лучше питался и казался более сообразительным, чем местные жители. Он выглядел лет на тридцать, и походка у него была, как у всадника. Дойдя до бензозаправки, он тихонько свистнул. Дверь немедленно отворилась, и вышел служащий.

— Десять литров.

Служащий, кивнув, сунул конец шланга в бак трактора и стал накачивать горючее. Я наблюдал за ними, подойдя совсем близко, но ни один из них не оглянулся. Когда стрелка показала десять литров, служащий прекратил подавать горючее и вытащил шланг.

— Увидимся завтра, — сказал высокий человек.

Он не заплатил. Просто забросил ногу на сиденье трактора и завел мотор. Звук включавшегося мотора разрывал уши. Высокий слишком быстро выжал сцепление, и большие колеса проскальзывали в пыли, не задевая pave, и вдруг трактор с ревом понесся прочь, оставляя позади шлейф синего дыма. Одноухая собака, снова проснувшаяся от шума и от солнечного жара, побежала по дороге, лая и рыча на тракторные колеса. В общей суматохе вскочили и другие собаки и тоже начали лаять. Высокий мужчина перегнулся через сиденье, как воин апачей, и достал одноухую собаку палкой. Та завопила от боли и отказалась от дальнейшего преследования. У других собак желание преследовать трактор тоже пропало, их энергию высасывала жара. Лай резко оборвался.

— Я собираюсь навестить дом Дэтта, — сказал я служащему бензоколонки, который смотрел вслед трактору.

— Он никогда не научится, — произнес служащий.

Собака похромала в тень бензоколонки. Служащий повернулся ко мне лицом.

— Некоторые собаки такие, — пояснил он, — никогда не учатся.

— Если я поеду к дому Дэтта, мне потребуется двадцать литров лучшего бензина.

— У нас бензин только одной марки.

— Мне понадобится двадцать литров, если вы будете добры показать мне дорогу к дому Дэтта.

— Вам лучше залить полный бак, — посоветовал мужчина и впервые посмотрел мне в глаза. — Вы ведь собираетесь вернуться, не так ли?

— Правильно, — подтвердил я. — И проверьте масло и воду. — Я вынул из кармана банкноту в десять франков. — Это для вас. За ваши хлопоты.

— Я посмотрю и аккумулятор, — сказал он.

— Я порекомендую вас туристическому бюро.

Он кивнул, взял шланг насоса и наполнил бак, после чего открыл капот и осмотрел аккумулятор.

— Все в порядке.

Я заплатил за бензин.

— Проверить шины? — Он пнул одну. — Они в порядке. Ехать вам недалеко — это здесь, вниз по дороге. Последний дом перед церковью. Вас ждут.

— Спасибо, — поблагодарил я, стараясь не выглядеть удивленным.

По длинной прямой дороге ехал автобус, таща за собой шлейф пыли. Он остановился на улице возле кафе. Посетители вышли посмотреть. Водитель взобрался на крышу автобуса и достал несколько ящиков и коробок. У одной из женщин были живые цыплята, у другой — птичья клетка. Все поправляли одежду и разминали затекшие ноги.

— Еще приезжие, — сказал я.

Служащий бензоколонки посмотрел на меня, и мы оба посмотрели на автобус. Пассажиры закончили разминаться и снова заняли свои места. Автобус уехал, оставив только четыре ящика и птичью клетку. Я взглянул на кафе и уловил движение глаз. Это мог быть кот, наблюдающий за трепыханием птицы в клетке. Этот кот был именно из таких.

Глава 28

Дом стоял последним на улице, если можно назвать улицей бесконечные изгороди и стены.

Я остановился у ворот. На них не было ни таблички, ни колокольчика. Позади дома ребенок, присматривающий за двумя привязанными козами, несколько мгновений молча смотрел на меня, потом убежал. Рядом с домом уцелела рощица, наполовину скрывающая большой серый бетонный блок — неразрушаемый вклад вермахта в европейскую архитектуру.

Маленькая шустрая женщина подлетела к воротам и распахнула их. Дом был высокий, узкий и не особенно красивый, был, однако, удачно поставлен на двадцати акрах земли. Справа к двум теплицам спускался огород, позади был крошечный парк, в котором статуи прятались за деревьями, как серые каменные дети, играющие в пятнашки, а между ними тянулись ровные ряды фруктовых деревьев, огораживая место, где хлопало на ветру свежевыстиранное белье.

Я медленно проехал мимо грязного плавательного бассейна, в котором плавали пляжный мяч и несколько оберток от мороженого. Крошечные мушки мерцали у поверхности воды. Вокруг бассейна стояла садовая мебель: кресла, табуретки и стол с порванным тентом. Женщина, отдуваясь, шла рядом с моей машиной. Я ее узнал — это была та самая, которая делала мне инъекцию. Я поставил машину на мощеном дворе, и женщина, отворив боковую дверь, провела меня через большую просторную кухню. En passant[192] она закрыла газовый кран, рывком открыла ящик, вытащила из него белый фартук и повязала вокруг бедер — и все это не замедляя движения. В холле пол был выложен каменными плитами, стены выбелены, и на них висело несколько мечей, щитов и знамен. Мебели там было немного: дубовый сундук, несколько неприятного вида стульев, несколько столов, на которых стояли большие вазы со свежесрезанными цветами. Из холла вел проход в бильярдную. Там горел свет, и ярко окрашенные шары неподвижно замерли на зеленом сукне, создавая впечатление картины в стиле поп-арт.

Маленькая женщина поспешала впереди меня, открывая двери, каждый раз копаясь в связке больших ключей, и, открыв, тут же их запирала, едва мы проходили. В конце концов она привела меня в гостиную. После суровости остальной части дома комната казалась яркой и приятной. В ней уместились четыре дивана с броским цветочным рисунком, растения в горшках, безделушки, античные ларцы, полные античной посуды, фотографии в серебряных рамках, парочка странных современных картин, выполненных красками основных цветов спектра, и бар в форме фасоли, оправленной в позолоченную жесть и пластик. В баре стояли бутылки с напитками, а в его верхней части размещались фильтры, шейкеры, ведерки для льда.

— Очень рад вас видеть, — сказал мсье Дэтт, поощрительно улыбаясь. — Как вы меня нашли?

— Мне об этом сообщила птичка.

— Черт побери таких птичек! — Дэтт все еще улыбался. — Но неважно, ведь скоро начинается охотничий сезон, не так ли?

— Может быть, вы окажетесь правы.

— Почему бы вам не присесть и не позволить мне предложить вам выпить? Чертовски жарко, не помню такой погоды.

— Ничего не изобретайте, — посоветовал я. — Мои ребята появятся на сцене, если я задержусь слишком долго.

— Фу, какие у вас грубые мысли. И все же, полагаю, в вульгарности вашего ума есть своя динамика. Но не бойтесь, вам не дадут отравленной еды или тому подобной чепухи. Напротив, я надеюсь доказать вам, сколь ошибочно ваше представление обо мне. — Он потянулся к набору хрустальных графинов.

— Я ничего не буду пить, — сказал я. — Совсем ничего.

— Вы правы.

Он прошел к окну. Я последовал за ним.

— Ничего так ничего, — сказал он. — Мы оба аскеты.

— Говорите только за себя, — возразил я. — Мне время от времени нравится потакать своим желаниям.

Окна выходили во двор, строгую геометрию его покрытых плющом стен подчеркивали белые ставни. Во дворе была голубятня, и белые голуби маршировали туда-сюда по булыжнику.

У ворот раздался гудок, и во двор въехал большой «ситроен» — машина скорой помощи. Над большим красным крестом было написано: «Клиника Парадиза». Машина, очень пыльная, проделала, казалось, долгий путь. С водительского места выбрался Жан-Поль. Он посигналил.

— Это моя карета скорой помощи, — сказал Дэтт.

— Да, — кивнул я. — С Жаном-Полем в качестве водителя.

— Он хороший парень.

— Позвольте мне рассказать вам, чего я хочу, — поспешно сказал я.

Дэтт сделал движение рукой.

— Я знаю, почему вы здесь. Не нужно ничего объяснять. — Он опустился в свое кресло.

— Откуда вы знаете, что я пришел не за тем, чтобы вас убить? — спросил я.

— Дорогой мой, вопрос о насилии не стоит по многим причинам.

— Например?

— Вы не из тех, кто без причины применяет насилие. Это во-первых. Вы могли бы применить насилие только в том случае, если бы оно вам что-нибудь дало. Во-вторых, силы у нас равны. Мы в одной весовой категории.

— Так же, как меч-рыба и удильщик. Но один сидит, прикрепленный ремнем к креслу, а другого тащат по океану с крючком во рту.

— Который из них я?

— Я здесь для того, чтобы в этом разобраться.

— Тогда начинайте, сэр.

— Давайте Куана.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду Куана. К. У. А. Н. Давайте его сюда.

Дэтт изменил свое решение насчет выпивки. Он налил себе рюмку вина и теперь потягивал его.

— Не стану отрицать, что он здесь, — сказал он наконец.

— Тогда почему бы не привести его?

Он нажал кнопку звонка, вошла горничная.

— Позовите мсье Куана, — распорядился Дэтт.

Старуха тихо удалилась и скоро вернулась с Куаном. На нем были серые фланелевые брюки, рубашка с расстегнутым воротником и пара грязных белых теннисных туфель. Он плеснул себе большую порцию виски и сел в кресло, вскинув ноги на подлокотники кресла.

— Ну? — сказал он мне.

— Я привезу вам для беседы американского эксперта по водородным бомбам.

Куан не выказал удивления.

— Петти, Бангс, Бертрам или Гудзон?

— Гудзон.

— Отлично, он один из ведущих специалистов.

— Мне это не нравится, — вмешался Дэтт.

— Вовсе не обязательно, чтобы вам это нравилось, — заметил я. — Если Куан и Гудзон хотят немного поговорить, то это не имеет к вам никакого отношения. — Я повернулся к Куану. — Сколько времени вам понадобится для разговора?

— Два часа, — ответил Куан. — В крайнем случае, три, если у него нет с собой подготовленных заранее материалов.

— Надеюсь, они у него будут, — сказал я. — Он полностью подготовлен.

— Мне это не нравится, — повторил Дэтт.

— Успокойтесь, — сказал Куан. Он повернулся ко мне: — Вы работаете на американцев?

— Нет, — ответил я. — Сейчас я действую в их интересах, но только на время одной операции.

Куан кивнул.

— В этом есть смысл. Они бы не захотели засветить одного из своих штатных сотрудников.

Я в гневе закусил губу. Конечно, Гудзон действовал по указанию американцев, а не по собственной инициативе. Это было спланировано — засветить меня, чтобы ЦРУ могло не раскрывать своих собственных сотрудников. Умные ублюдки. Ну, придется мне это пережить, не выдавая своих чувств, и попытаться извлечь пользу.

— Правильно, — согласился я.

— Так вы не заключили сделку?

— Мне не платят, — сказал я, — если вы это имеете в виду.

— Сколько вы хотите? — устало спросил Куан. — Но на многое не рассчитывайте.

— Сумму уточним после того, как вы повидаетесь с Гудзоном.

— Похвальная уверенность, — хмыкнул Куан. — А Дэтт заплатил вам за неполный комплект документов, которые мы получили благодаря вам?

— Нет.

— Теперь, когда наши карты раскрыты, я понимаю, что в действительности плата вам не нужна.

— Правильно, — снова согласился я.

— Хорошо, — сказал Куан.

Он снял ноги с подлокотников кресла и взял немного льда из серебряного ведерка. Прежде чем налить виски, он подтолкнул к себе телефон.

Мария ждала моего звонка у аппарата.

— Привози Гудзона сюда, — сказал я. — Ты знаешь дорогу.

— Да, — сказала Мария. — Дорогу я знаю.

Глава 29

Куан вышел, чтобы подготовиться к разговору с Гудзоном, а я снова уселся на жесткий стул. Дэтт заметил, что я поморщился.

— У вас боль в позвоночнике.

— Да, — не стал спорить я. — Заработал на дискотеке.

— По мне, так современные танцы требуют слишком большого напряжения.

— Этот действительно потребовал от меня слишком большого напряжения, — сказал я. — У моей партнерши были медные кулаки.

Дэтт, опустившись на колени, снял с моей ноги туфлю и ощупал мою пятку своими мощными пальцами, потом ощупал лодыжку и заахал так, как будто все было сделано неправильно. Неожиданно он сильно вонзил свои пальцы в мою пятку.

— Ах-х, — сказал он, но его голос утонул в моем крике боли.

Куан, открыв дверь и взглянув на нас, спросил:

— С вами все в порядке?

— У него зажатие мышц, — объяснил ему и повернулся ко мне: — Это акупунктура. Вскоре я избавлю вас от боли в спине.

— Ой, — сказал я, — если из-за этого я останусь хромым на всю жизнь, то лучше не надо.

Куан вернулся в свою комнату. Дэтт снова обследовал мою ногу и объявил, что все на месте.

— Боль скоро должна пройти, — сказал он. — Отдохните полчаса в кресле.

— Стало чуточку лучше, — признал я.

— Не удивляйтесь, — сказал Дэтт, — китайцы практиковали это искусство веками. Мышечная боль — простое дело.

— Вы практикуете акупунктуру?

— На самом деле нет, но всегда ею интересовался, — ответил Дэтт. — Тело и ум. Взаимодействие двух противоположных сил: тела и ума, эмоций и разума, двойственность природы. Мне всегда хотелось самому открыть что-нибудь новое о человеке. — Он опять устроился в кресле. — Вы просты. Это я говорю не в порядке критики, но, скорее, от восхищения. Простота — наиболее желанное качество и в искусстве, и в природе, но ваша простота побуждает вас видеть окружающий мир в черно-белых тонах. Вы не одобряете моих исследований человеческих мыслей и действий. Вследствие пуританского происхождения и англосаксонского воспитания вы считаете греховным слишком глубоко исследовать самого себя.

— Но вы исследуете не себя самого, вы исследуете других людей.

Он откинулся назад и улыбнулся.

— Дорогой мой, есть две причины, по которым я собираю информацию, составляю досье, делаю фильмы и записи, исследую личные секреты широкого круга людей, занимающих высокое положение. Во-первых, люди, занимающие высокое положение, управляют судьбой мира, и я хотел бы думать, что до некоторой степени могу повлиять на них. Во-вторых, я посвятил свою жизнь изучению человечества. Я люблю людей. У меня нет иллюзий по отношению к ним, это верно, но тем легче их любить. Я не перестаю изумляться странной скрытой работе их хитрых умов, их рациональности и предсказуемости их слабостей и неудач. Вот почему я так заинтересован в сексуальном аспекте моих исследований. Одно время я думал, что прекрасно понимаю своих друзей, когда видел их за игрой: трусость, доброта и страх были очевидны. В то время я был молодым человеком, жил в Ханое и видел одних и тех же людей в одних и тех же клубах. Они мне невероятно нравились. Важно, чтобы вы верили в это. — Он взглянул на меня.

Я пожал плечами:

— Верю.

— Мне они очень нравились, и я хотел лучше их понять. Для меня самого в игре не было ничего привлекательного: скучно, однообразно и тривиально. Но она высвобождала глубочайшие эмоции. От наблюдений за реакцией людей на игру я получал больше, чем от самой игры. Так я начал собирать досье на своих друзей. Без всякого злого умысла. Напротив, все было затеяно специально для того, чтобы лучше понять друзей и любить их больше, чем прежде.

— И вы стали их больше любить?

— В каком-то смысле. Конечно, мне пришлось расстаться с некоторыми иллюзиями, но человеческие неудачи гораздо привлекательнее успехов — любая женщина вам это скажет. Вскоре мне пришло в голову, что алкоголь может дать больше информации для досье, чем игра. Игра показывала враждебность и страх, а алкоголь выявлял слабости. Именно тогда, когда человек жалеет себя, мы видим щели в его броне. Посмотрите, как человек пьет, и вы будете знать его. Я говорил многим молодым девушкам: смотрите, как ваш мужчина пьет, и вы его узнаете. Хочет ли он накинуть на голову одеяло или ему приятнее выйти на улицу и побуянить? Хочет ли он, чтобы его ласкали, или ему хочется вас изнасиловать? Находит ли он все смешным или угрожающим? Не кажется ли ему, что мир втайне смеется над ним, или он обнимается с незнакомцем и кричит, что всех любит?

— Да. Это хороший признак.

— Но были и лучшие способы проникнуть в человеческое подсознание, и теперь я хотел не только понимать людей, но и попытаться заронить определенные идеи в их головы. Если бы я мог заполучить человека со слабостью и ранимостью пьяного, но без притупления и провалов памяти, вызываемых алкоголем, то я бы имел возможность действительно улучшить мои досье. Как я завидовал женщинам, которые имели доступ к моим друзьям в их наиболее ранимом — triste[193] — состоянии после соития. Секс, решил я, вот что движет человеком, и состояние после секса — самое уязвимое. Вот так развивались мои методы.

Теперь я расслабился, и Дэтт полностью увлекся своим рассказом. Он сидел здесь, в своем доме, размышляя о жизни и о том, что привело его к этому моменту высшей власти, которой он так наслаждался. Его было не остановить. Так бывает со многими сдержанными людьми, когда объяснения льются из них непрерывным потоком.

— Сейчас у меня восемьсот досье, и многие из них представляют собой анализы поведения, которыми мог бы гордиться психиатр.

— У вас есть квалификация для занятия психиатрией? — спросил я.

— А есть ли у кого-нибудь такая квалификация?

— Нет.

— Именно так, — улыбнулся Дэтт. — Ну, я немного способнее большинства людей. Я знаю, что можно делать, потому что я это сделал. Сделал восемьсот раз. Но без штата сотрудников мне никогда бы не добиться таких результатов. Возможно, качество было бы выше, если бы я все проделал сам, однако девушки были важной частью работы.

— Девушки действительно составляют досье?

— Мария могла бы, работай она со мной подольше. Девушка, которая умерла, Анни Казинс, была достаточно интеллектуальна, но по темпераменту не годилась для такого дела. Одно время я работал только с девушками, имеющими квалификацию в области юриспруденции, бухгалтерского или инженерного дела, но трудно найти девушек таких профессий, в то же время достаточно привлекательных и сексуально. Мне требовались девушки, которые могли бы понимать то, что им говорят. С более глупыми девушками я использовал магнитофон, но настоящие результаты давали только образованные.

— Девушки не скрывали, что они понимают то, что им говорят?

— Сначала скрывали. Я думал, как и вы сейчас, что мужчины с подозрением будут относиться к умным девушкам или станут их бояться, но этого, понимаете ли, не произошло. Напротив, мужчины любят умных женщин. Почему, когда муж сбегает к другой женщине, он жалуется, что «моя жена не понимает меня»? Потому, что он нуждается не в сексе, ему нужно с кем-нибудь поговорить.

— Разве нельзя поговорить с теми людьми, с которыми работает?

— Можно, но он их боится. Люди, с которыми он работает, пристально следят за ним, всегда готовы подметить его слабости.

— Так же, как и ваши девушки.

— Именно так, но он этого не понимает.

— В конце концов он поймет, правда?

— Но ему нет до этого дела — ему ясен лечебный аспект их отношений.

— Вы, шантажируя, вынуждаете его к сотрудничеству?

Дэтт пожал плечами.

— Что ж, это вполне осуществимо, если возникнет необходимость, но таких случаев не было. После того как я или мои девочки изучали пациента в течение шести месяцев, он уже нуждался в нас.

— Не понял.

— Вы не поняли, — терпеливо сказал Дэтт, — потому что упорно считаете меня злым монстром, питающимся кровью своих жертв. — Дэтт поднял руки. — То, что я делал для этих людей, было полезно для них. Я работал день и ночь, без отпусков, чтобы помочь им понять себя: свои мотивы, свои устремления, свои сильные и слабые стороны. Девушки были достаточно интеллектуальны для того, чтобы быть полезными и успокаивать. Все люди, которых я изучал, стали сильнее как личности.

— Станут, — поправил я. — Вы им обещали.

— В некоторых случаях нет.

— Но вы пытались усилить их зависимость от вас. Вы использовали свое искусство для того, чтобы заставить этих людей думать, будто что они нуждаются в вас.

— Вы придираетесь. Все психиатры поступают так. Именно это и означает слово «перенос».

— Но вы приобрели над ними власть. Ваши фильмы и записи показывают, какой тип власти вам нужен.

— Они ничего не показывают. Фильмы и все прочее ничего для меня не значат. Я ученый, а не шантажист. Я просто использую сексуальную активность моих пациентов как кратчайший путь к пониманию того, какого рода расстройством они, скорее всего, страдают. Когда мужчина находится в постели с женщиной, он сильно раскрывается, и это важная часть излечения, обычно распространяемая на все виды деятельности пациента. Он получает облегчение от разговоров со мной, в результате чего становится более свободным в сексуальных пристрастиях. Более активная и более разнообразная сексуальная деятельность, в свою очередь, требует более продолжительных разговоров со мной.

— Поэтому он с вами разговаривает.

— Конечно, разговаривает. Он становится все более и более свободным, более и более уверенным.

— Но вы единственный, перед кем он может хвастаться.

— Не хвастаться, а беседовать. Он хочет разделить с кем-нибудь впечатления от своей новой, более сильной и лучшей жизни, которую сам создал.

— Которую вы создали для него.

— Некоторые пациенты в порыве благодарности говорили мне о том, что до прихода в мою клинику они жили лишь на десять процентов своего потенциала. — Мсье Дэтт самодовольно улыбнулся. — Это жизненно важная работа — показывать людям, какой мощью ума они будут обладать, стоит им только набраться достаточно смелости воспользоваться им.

— Звучит как одно из маленьких рекламных объявлений с задней страницы обложки журнала. Нечто, втиснутое между кремом от угрей и бинокулярами радиолокатора.

— «Honi soit qui mal y pense».[194] Я знаю, что делаю.

Я сказал:

— Я действительно верю, что вы знаете, но мне это не нравится.

— Имейте в виду, — заторопился Дэтт, — ни на минуту не считайте меня фрейдистом. Я не его приверженец. Многие думают, что я фрейдист, потому что делаю упор на секс. Но я не фрейдист.

— Вы опубликуете свои результаты? — поинтересовался я.

— Заключения — возможно, но не истории болезней.

— В данном случае истории болезней гораздо важнее, — сказал я.

— Лишь для некоторых людей, — возразил Дэтт. — Именно поэтому мне приходится так тщательно их охранять.

— Люазо пытался их достать.

— Но он опоздал на несколько минут. — Дэтт налил себе еще рюмочку вина, посмотрел на свет и немного отпил. — Многие люди жаждут обладать моими досье, но я их тщательно охраняю. Вся округа под наблюдением. Я узнал о вас, как только вы появились в деревне и обратились за бензином.

Тихонько постучав, вошла старуха.

— Машина с парижским номером — похоже на мадам Люазо — проехала через деревню.

Дэтт кивнул.

— Скажите Роберту, что на «скорой помощи» нужно поставить бельгийские номера и что документы должны быть готовы. Жан-Поль может ему помочь. Нет, не говорите Жану-Полю, чтобы он помогал: по-моему, они плохо ладят друг с другом.

Старуха ничего не ответила.

— Это все.

Дэтт пересек комнату и подошел к окну. Послышался звук шин, движущихся по гравию.

— Машина Марии, — сообщил Дэтт.

— И ваша местная мафия ее не остановила?

— Они и не должны останавливать людей, — объяснил Дэтт. — Они не собирают денег за вход, они существуют, чтобы меня защитить.

— Это Куан так сказал? — спросил я. — А может быть ваша гвардия здесь для того, чтобы помешать вам уехать?

— Фу! — воскликнул Дэтт, но я знал, что у него зародилось подозрение. — Хотелось бы, чтобы она привезла с собой парня.

Я подлил масла в огонь:

— Главный здесь Куан. Он не стал спрашивать вашего согласия на то, чтобы привезти сюда Гудзона.

— У нас свои сферы влияния. — Голос Дэтта был холоден. — Все, что касается различного рода технических данных — тех данных, которые может сообщить Гудзон, — это дело Куана. — Неожиданно он вспыхнул от гнева. — Почему я должен вам объяснять?

— Я думал, вы объясняете себе, — любезно ответил я.

Дэтт резко сменил тему.

— Как вы думаете, Мария сказал Люазо, где я?

— Уверен, что не сказала. В следующий раз, когда она встретится с Люазо, ей придется многое объяснять. Ей придется объяснять, почему она предупредила вас о налете на клинику.

— Верно, — согласился Дэтт. — Он умный человек, этот Люазо. Одно время я думал, что вы его помощник.

— А теперь?

— Теперь я думаю, что вы его жертва или скоро ею станете.

Я ничего не ответил. Дэтт продолжал:

— На кого бы вы ни работали, вы работаете в одиночку. У Люазо нет причин вам симпатизировать. Он ревнует к вашему успеху у Марии — она, конечно, вас обожает. Люазо делает вид, что ему нужен я, но настоящим его врагом являетесь вы. У Люазо неприятности в департаменте, возможно, он решил, что вы могли бы быть козлом отпущения. Он посетил меня пару недель назад: хотел, чтобы я подписал документ, касающийся вас. Паутина лжи, но искусно приправленная полуправдой, которая может нанести вам вред. Нужна была только моя подпись. Но я отказался.

— Почему вы не подписали?

Мсье Дэтт сел напротив меня и взглянул мне прямо в глаза.

— Не потому, что особенно вас люблю. Я вас едва знаю. Но после того как я сделал вам инъекцию, я впервые заподозрил в вас провокатора, засланного Люазо. Однако если я человека лечу, он становится моим пациентом, я начинаю чувствовать ответственность за него. С гордостью могу сказать, что если даже один из моих пациентов совершит убийство, он придет и расскажет мне, доверительно. Таковы мои отношения с Куаном. Таковы должны быть мои отношения со всеми моими пациентами, но Люазо отказывается это понять. А так должно быть. — Он неожиданно встал и сказал: — Выпейте, теперь я настаиваю… Что это?

Дверь отворилась, и вошла Мария, сопровождаемая Гудзоном и Жаном-Полем. Мария улыбалась, но глаза ее оставались прищуренными и напряженными. Хотя ее старый пуловер и бриджи были забрызганы грязью и вином, она выглядела крепкой, элегантной и богатой. В комнату она вошла тихо и настороженно, как принюхивающаяся кошка, и двигалась крадучись, готовая отметить любой знак опасности. Она передала мне пакет документов — три паспорта: один для меня, другие два для Гудзона и Куана. Внутри паспортов лежали и некоторые другие бумаги, деньги, несколько карточек и конвертов, которые могли доказать, что у меня другое имя. Я сложил все в карман, даже не взглянув.

— Я хотел, чтобы ты привезла парня, — сказал мсье Дэтт Марии. Она не ответила. — Что вы будете пить, дорогие друзья? Может быть, аперитив? — Он обратился к женщине в белом переднике: — Обедать нас будет семь человек, но мистер Гудзон и мистер Куан будут обедать отдельно, в библиотеке. И проводите мистера Гудзона в библиотеку прямо сейчас, — добавил он. — Мистер Куан ждет его там.

— И оставьте дверь открытой, — любезно попросил я.

— И оставьте дверь открытой, — повторил за мной мсье Дэтт.

Гудзон улыбнулся, сунул портфель под руку и крепко прижал к себе, затем взглянул на Марию и Жана-Поля, кивнул и удалился, не произнеся ни слова. Я встал и прошел через комнату к окну, размышляя о том, будет ли сидеть с нами за обедом женщина в белом переднике, но тут увидел щербатый трактор, припаркованный вплотную за машиной Марии. Водитель трактора был на месте. При желании он легко мог помешать нам выехать.

Глава 30

— Читайте величайших мыслителей восемнадцатого века, — говорил мсье Дэтт, — и вы поймете, что до сих пор думают французы о женщинах.

С супом было покончено, и маленькая женщина, теперь одетая в обычную униформу горничной, собирала тарелки.

— Не ставьте тарелки одна на другую, — громко прошептал ей мсье Дэтт. — Они от этого бьются. Сходите дважды. Хорошо обученная горничная никогда не ставит тарелки одна на другую. — Он налил по рюмке белого вина каждому из нас. — Дидро считал, что женщины просто куртизанки, Монтескье говорил, что они просто дети. Для Руссо они существовали как дополнение к мужским удовольствиям, а для Вольтера они вообще не существовали. — Он пододвинул к себе копченую лососину и заточил длинный нож.

Жан-Поль, с пониманием улыбающийся, нервничал больше, чем обычно: гладил накрахмаленную манжету, украдкой поглядывал на часы марки «Картье», даже ощупал кружок лейкопластыря, прикрывающий на подбородке порез от бритья.

Мария сказала:

— Франция — страна, где мужчины командуют, а женщины подчиняются. «Она мне нравится» — величайший комплимент, который женщина может ждать от мужчины, при этом имеется в виду, что она подчиняется. Как может кто-нибудь называть Париж женским городом? Серьезную карьеру здесь могут сделать только проститутки. Потребовались две мировые войны, для того чтобы женщины получили право голоса.

Дэтт кивнул. Двумя взмахами ножа он удалил кости и твердую, сильно прокопченную часть лосося, размазал по рыбине жир и начал нарезать ломтиками; первую порцию он подал Марии. Мария ему улыбнулась. Как морщины на дорогом костюме не портят его, в отличие от дешевого, так и морщинки на лице Марии скорее добавляли ей привлекательности, чем убавляли. Я пристально смотрел на нее, пытаясь лучше ее понять. Была ли она предательницей, или ее эксплуатировали, или и то и другое?

— Все это хорошо для тебя, Мария, — сказал Жан-Поль. — Ты женщина, обладающая состоянием, положением, интеллектом… — Он сделал паузу. — И красотой.

— Я рада, что ты добавил красоту. — Она все еще улыбалась.

Жан-Поль взглянул на мсье Дэтта и на меня.

— Вот вам иллюстрация к моей точке зрения. Даже Мария предпочитает красоту уму. Когда мне было восемнадцать — десять лет назад, — я хотел дать женщинам, которых любил, то, чего хотел для себя: уважение, восхищение, хорошую еду, остроумную, содержательную беседу. Но женщины все это презирают. Страсть, напряжение чувств — вот что им нужно. Все те же банальные слова восхищения, повторяемые вновь и вновь. Им не нужна хорошая еда — у них плохой вкус. Остроумный разговор их раздражает — хуже того, он отвлекает внимание от них самих. Женщинам нужны мужчины, достаточно деспотичные для того, чтобы придать им уверенности, но в то же время не слишком хитрые — такие, которые не могли бы их перехитрить. Женщинам нужны мужчины с многочисленными недостатками, чтобы можно было их прощать. Им нужны мужчины, у которых проблемы с житейскими мелочами. Женщины превосходно разбираются в житейских мелочах. Кроме того, они помнят всякие пустяки. В их жизни не бывает случаев, начиная от конфирмации до восемнадцатого дня рождения, когда они не смогли бы припомнить какую-нибудь мелочь из того, что было на них надето.

Он осуждающе взглянул на Марию.

Мария засмеялась.

— По крайней мере, эта часть твоей тирады верна.

Мсье Дэтт спросил:

— В чем ты была одета в день конфирмации?

— Белый шелк, платье с удлиненной талией, белые шелковые туфельки с незамысловатым верхом и хлопчатобумажные перчатки, которые я терпеть не могла, — выпалила Мария.

— Очень хорошо. — Мсье Дэтт засмеялся. — Однако должен отметить, Жан-Поль, ты слишком суров к женщинам. Возьми эту девушку, Анни, которая работала на меня. У нее было очень основательное образование…

— Конечно, — перебила Мария, — женщины, заканчивающие университет, с таким трудом находят себе работу, что любой человек, достаточно просвещенный, чтобы нанять их, может требовать самой высокой квалификации.

— Именно так, — подтвердил мсье Дэтт. — Большинство девушек, которых я использовал в своих исследованиях, имели великолепную подготовку. Более того, цель исследования их глубоко увлекала. Только представьте себе ситуацию, когда требуется вовлечь мужчин-служащих в сексуальные отношения с пациентами. Несмотря на то, что на словах мужчины неразборчивы, когда доходит до дела, они выискивают кучу самых пуританских причин, чтобы этого не делать. Девушки же понимали, что это составляло существенную часть их отношений с пациентами. Одна из девушек была математическим гением и в то же время красавицей. Просто замечательной красавицей.

Жан-Поль спросил:

— Где сейчас этот математический гений? Я бы дорого дал за ее совет. Возможно, мне бы удалось улучшить технику общения с женщинами.

— Тебе бы не удалось, — сказала Мария. Она говорила цинично, не выказывая никаких чувств. — Твоя техника слишком совершенна. Впервые встречая женщин, ты льстишь им. Потом, когда решаешь, что время пришло, начинаешь подрывать их веру в себя, довольно умно и сочувственно отмечая их изъяны — до тех пор, пока они не начинают думать, что ты, должно быть, единственный мужчина, который снизошел до них. Ты разрушаешь женщин эрозией, потому что ненавидишь их.

— Нет, — возразил Жан-Поль. — Я люблю женщин. Я слишком люблю всех женщин, чтобы отвергнуть их, женившись на одной.

Он засмеялся.

— Жан-Поль считает своим долгом быть в распоряжении всех девушек от пятнадцати до пятидесяти, — тихо сказала Мария.

— Тогда ты скоро выйдешь за пределы моей активности, — заметил Жан-Поль.

Свечи догорали, и теперь их свет сквозь соломенного цвета вино золотом сиял на лицах и на потолке.

Мария потягивала вино. Все молчали. Она поставила рюмку на стол и встретилась глазами с Жаном-Полем.

— Мне жаль тебя, Жан-Поль, — сказала она.

Служанка внесла рыбное блюдо и подала каждому sole Dieppoise,[195] соус был густым и посыпан креветками и грибами. С нежным запахом рыбы смешивался запах горячего масла. Служанка удалилась, сознавая, что ее присутствие прервало разговор.

Мария выпила немного вина и, поставив рюмку, посмотрела на Жана-Поля. Тот не улыбался. Когда она заговорила, голос ее был мягким, из него ушла вся горечь.

— Когда я говорю, что мне тебя жаль, Жан-Поль, с твоими бесконечными любовными успехами, ты можешь надо мной смеяться. Но позволь сказать: краткость твоих отношений с женщинами является следствием твоей недостаточной гибкости. Ты не умеешь приспособиться, измениться, улучшиться, наслаждаться каждый день новым. Твои требования постоянны и становятся все уже. Все должны приспосабливаться к тебе, другого пути нет. По этой же причине разрушаются браки, и мой брак в том числе. И наполовину это моя вина: двое людей становятся неизменными в своих привычках, как растения. Антитезой такого чувства является любовь. Я полюбила тебя, Жан-Поль. Любить — значит, впитывать новые идеи, новые чувства, новые запахи, вкусы, новые танцы; кажется, даже вкус воздуха становится другим. Вот почему неверность является таким шоком. Жена, привыкшая к сырой, безжизненной рутине брака, неожиданно освобождается любовью, и муж ее в ужасе от происшедшей перемены, ибо, точно так же, как я сама почувствовала себя на десять лет моложе, мой муж показался мне на десять лет старше.

Жан-Поль спросил:

— А сейчас ты видишь таким меня?

— Именно. Просто смешно, как я некогда беспокоилась из-за того, что ты моложе меня. Сейчас ты вовсе не моложе меня. Ты старомоден. Теперь, когда я больше не люблю тебя, я это вижу. Ты старше двадцати восьми лет, а я молоденькая девочка тридцати двух лет.

— Ты ведьма.

— Мой бедняжка. Не сердись. Подумай о том, что я тебе сказала. Раскрой свою душу. Раскрой свою душу — и ты найдешь то, чего хочешь: как вечно быть молодым человеком.

Жан-Поль посмотрел на нее. Он был не столь сердит, как я ожидал.

— Возможно, я пустой самодовольный дурак, — сказал он. — Но когда я встретил тебя, Мария, я действительно тебя полюбил. Пусть мое состояние длилось не больше недели, но для меня оно было реальностью. Это был единственный раз в моей жизни, когда я поверил, что способен на что-нибудь стоящее. Ты была старше меня, но мне это нравилось. Я хотел, чтобы ты указала мне путь из глупого лабиринта жизни, которую я вел. У тебя высокий интеллект, и ты, думал я, сможешь указать мне, ради чего стоит жить. Но ты подвела меня, Мария. Как и все женщины, ты слабовольна и нерешительна. Ты можешь быть верна лишь на время и лишь тому, кто рядом с тобой. Ты не приняла ни одного правильного решения в своей жизни. Ты никогда по-настоящему не хотела быть сильной и свободной, никогда в жизни не совершила ни одного решительного поступка, в который сама бы по-настоящему верила. Ты марионетка, Мария. И многие кукловоды ссорятся из-за того, чтобы тобою управлять. — Последние его слова были резкими и горькими, и он пристально смотрел на Дэтта.

— Дети, — пожурил Дэтт. — Именно сейчас, когда нам так хорошо вместе, вы ссоритесь.

Жан-Поль улыбнулся своей улыбкой кинозвезды.

— Выключите свое обаяние, — сказал он Дэтту. — Вы всегда снисходительно относитесь ко мне.

— Если я сделал что-нибудь обидное… — Дэтт поднял брови и, не закончив предложения, оглядел своих гостей, изображая, как трудно даже представить такое.

— Вы думаете, что можете меня включать и выключать по своему усмотрению, — сказал Жан-Поль. — Вы думаете, что можете относиться ко мне, как к ребенку. Но так не пойдет. Если я от вас уйду, то у вас будут большие неприятности. Если бы я не сообщил вам информацию о налете Люазо на клинику, вы теперь были бы в тюрьме.

— Может быть, да, — прищурил глаза Дэтт, — а может быть, и нет.

— О, я знаю, вы хотите, чтобы люди этому верили! — воскликнул Жан-Поль. — Я знаю, вам хочется, чтобы люди думали, будто вы работаете на французскую разведку и на секретный отдел правительства, но мы с вами знаем истинное положение вещей. Я вас спас. Дважды: один раз с Анни, другой раз с Марией.

— Мария спасла меня, — возразил Дэтт, — если меня вообще кто-нибудь спас.

— Ваша драгоценная дочь, — выкрикнул Жан-Поль, — годится только для одного. — Он цинично улыбнулся. — И более того, она вас ненавидит. Она сказала, что вы гадкий и злой. Вот как сильно она хотела вас спасти до того, как я все-таки убедил ее это сделать.

— Ты сказала так обо мне? — спросил Дэтт Марию, но, когда та собралась ответить, поднял руку. — Нет, не отвечай. Я не имею права задавать тебе такой вопрос. Мы все говорим в гневе слова, о которых позже сожалеем. — Он улыбнулся Жану-Полю. — Расслабься, мой друг, и выпей еще рюмку вина.

Дэтт наполнил рюмку Жана-Поля, но тот ее не взял. Дэтт указал на нее горлышком бутылки.

— Пей. — Он взял рюмку и протянул Жану-Полю. — Выпей и скажи, что эти черные мысли вовсе не то, что ты на самом деле думаешь о старом Дэтте, который столько для тебя сделал.

Жан-Поль взмахнул кистью руки. Возможно, ему не нравилось, когда ему говорили, что он чем-то обязан Дэтту. Он схватил пустую рюмку и запустил ее через стол, выбив из рук Дэтта наполненную. Та, опрокинувшись, покатилась по столу, сбивая рюмки, как кегли, и заливая скатерть и приборы холодной светлой жидкостью. Дэтт встал, неловко отряхивая жилет салфеткой. Жан-Поль тоже встал. В наступившей тишине слышалось только бульканье вина, выливавшегося из бутылки.

— Salaud![196] — сказал Дэтт. — Ты нападаешь на меня в моем собственном доме! Ты, casse-pieds![197] Ты оскорбил меня в присутствии моих гостей и ударил меня, когда я предлагал тебе вино! — Он слегка ударил себя в грудь и швырнул влажную салфетку через стол в знак того, что обед не может быть продолжен. Приборы печально звякнули. — Тебе нужно преподать урок, — холодно заключил Дэтт. — И ты его получишь, притом немедленно.

Жан-Поль наконец-то понял, какое осиное гнездо в голове Дэтта он растревожил, но выражение его лица оставалось упрямым и вызывающим, хотя не надо было быть большим психологом, чтобы понять: он сожалеет о том, что сделал.

— Не прикасайтесь ко мне, — сказал Жан-Поль. — У меня, как и у вас, тоже есть могущественные друзья, и я могу погубить вас, Дэтт. Я знаю все о вас, об Анни Казинс и о том, почему она была убита. Есть в этом деле кое-что, чего вы не знаете. А еще больше есть такого, что хотела бы узнать полиция. Дотроньтесь до меня, вы, старая жирная свинья, — и вы умрете, и это так же верно, как то, что девушка мертва. — Он оглядел всех нас. Лоб его был влажен от напряжения и беспокойства. Ему удалось выдавить из себя мрачную улыбку. — Только дотроньтесь до меня, только попробуйте!..

Ни Дэтт, ни остальные не сказали ничего. Жан-Поль продолжал говорить, пока из него не вышел пар.

— Я вам нужен, — заявил он наконец Дэтту, но Дэтт в нем больше не нуждался, и все присутствующие это понимали.

— Роберт! — крикнул Дэтт.

Не знаю, прятался ли Роберт в шкафу или в трещине пола, но он появился мгновенно, оказавшись тем самым водителем трактора, что стукнул одноухую собаку. Он был высоким и широкоплечим, как Жан-Поль, но на этом сходство кончалось: Роберт казался сделанным из тикового дерева, в то время как Жан-Поль — из папье-маше.

Сразу позади Роберта встала женщина в белом переднике. Теперь, когда они стояли рядом, стало заметно семейное сходство: Роберт явно был ее сыном. Он прошел вперед и остановился перед Дэттом с видом человека, который ждет, что его наградят медалью. Старуха стояла в дверях, крепко сжимая в руках дробовик двенадцатого калибра — довольно потрепанный предмет антиквариата. Приклад его был обожжен и покрыт пятнами, а ствол проржавел, будто дробовик держали в луже. Именно такое оружие могло храниться в прихожей деревенского дома как средство против крыс и кроликов: некачественное массовое изделие, не претендующее ни на какой стиль. Но лично мне меньше всего хотелось, чтобы меня застрелили из такого ружья. Именно поэтому я вел себя очень, очень тихо.

Дэтт кивнул на меня, и Роберт, подойдя, обыскал меня легонько, но в то же время ощутимо.

— Ничего, — сказал он.

Роберт перешел к Жану-Полю, в костюме которого обнаружился автоматический маузер калибра 6.35. Роберт понюхал оружие, открыл его, высыпал на ладонь пули и передал пистолет, магазин и пули Дэтту. Дэтт взял их так, словно это было нечто вроде вируса, и неохотно опустил к себе в карман.

— Уведи его, Роберт, — приказал Дэтт. — Он здесь слишком шумит. Терпеть не могу, когда люди кричат.

Роберт кивнул и повернулся к Жану-Полю, сделав движение подбородком и издав щелчок вроде того, каким подбадривают лошадей. Жан-Поль тщательно застегнул свой пиджак и пошел к двери.

— Теперь пора подавать мясное блюдо, — сказал Дэтт женщине.

Та улыбнулась, скорее, из уважения, чем из-за того, что ей было смешно, и удалилась, пятясь. Дуло исчезло последним.

— Уведи его, Роберт, — повторил Дэтт.

— Может быть, вы считаете, что вам это сойдет с рук, — серьезно сказал Жан-Поль, — но вы узнаете…

Последних слов не было слышно, потому что Роберт тихонько протолкнул его в дверь и закрыл ее.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросила Мария.

— Ничего, моя дорогая. Но он становится все более и более надоедливым. Пора преподать ему урок. Мы должны его напугать, так будет лучше для всех.

— Ты собираешься убить его, — сказала Мария.

— Нет, моя дорогая. — Он стоял у камина и ободряюще улыбался.

— Нет, собираешься, я чувствую.

Дэтт, повернувшись к нам спиной, поиграл стоявшими на камине часами, нашел ключ и начал заводить часы. Раздалось громкое пощелкивание.

Мария обернулась ко мне.

— Они убьют его? — спросила она.

— Думаю, что да, — ответил я.

Она прошла через комнату к Дэтту и схватила его за Руку.

— Ты не должен его убивать, — взмолилась она. — Это слишком ужасно. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, отец, не делай этого, если любишь меня.

Дэтт отечески обнял ее, но ничего не сказал.

— Он замечательный, — умоляла Мария. — Он никогда не предаст тебя. Скажите ему, — попросила она меня, — он не должен убивать Жана-Поля.

— Вы не должны его убивать, — сказал я.

— Вам следует более убедительно мотивировать свою просьбу, — сказал мне Дэтт и потрепал Марию по плечу. Если наш друг может предложить нам, как гарантировать молчание Жана-Поля, то я соглашусь.

Он ждал, но я ничего не сказал.

— То-то же, — сказал Дэтт.

— Но я люблю его, — просила Мария.

— Это ничего не меняет, — ответил Дэтт. — Я ведь не полномочный представитель Господа Бога. У меня нет ни нимба, ни цитат для распространения. Он мешает — не мне, но тому, во что я верю: он мешает потому, что он глупый и злопамятный. Я уверен, Мария, что, окажись даже ты на его месте, это ничего бы не изменило.

Мария перестала умолять. Она вдруг обрела то ледяное спокойствие, которое бывает в женщинах перед тем, как они пускают в ход свои когти.

— Я люблю его, — сказала Мария тоном, как будто это означало, что его не следует наказывать ни за какие проступки, кроме неверности. Она взглянула на меня. — Это по вашей вине я здесь.

Дэтт вздохнул и вышел из комнаты.

— И это ваша вина, что он в опасности, — продолжала она.

— Хорошо, — сказал я, — обвиняйте меня, если хотите. «У меня душа такого цвета, что пятна на ней не видны».

— Вы не можете им помешать? — спросила она.

— Нет, — ответил я ей, — это не тот фильм.

Лицо Марии исказилось так, словно ей в глаза попал дым сигареты. Дым был густым, и она начала рыдать. Ее горе не было притворным, когда слезы выдавливают из глаз уголком крошечного кружевного платочка и одновременно краешком глаза наблюдают в зеркало за тем, как это выглядит. Она рыдала, и лицо ее осунулось. Рот запал, кожа сморщилась. Отвратительное зрелище и отвратительный звук.

— Он умрет, — сказала она странным слабым голосом.

Не знаю, что случилось потом. Не знаю, начала ли Мария двигаться до прозвучавшего выстрела или позже, как не знаю, в самом ли деле Жан-Поль бросился на Роберта, о чем тот позже сказал нам. Но я стоял непосредственно за спиной Марии, когда она открыла дверь. Автоматический пистолет сорок пятого калибра — мощное оружие. Первый выстрел ударил по кухонному столику, пробив столешницу и разбив полдюжины тарелок. Они еще падали, когда прозвучал второй выстрел. Я услышал, как Дэтт кричит насчет своих тарелок, и увидел, что Жан-Поль раскачивается, как волчок. Потом он упал на кухонный стол, поддерживая себя рукой и глядя на меня широко раскрытыми глазами. Лицо его искажала гримаса ненависти и боли, щеки были раздуты, как будто он высматривал место, где бы его могло вырвать. Он ухватился за свою белую рубашку и потащил ее из брюк. Он дернул ее так сильно, что пуговицы оторвались и покатились по комнате. Теперь у него в руке был зажат большой клок рубашки, и он затолкал его в рот, как фокусник, выполняющий трюк под названием «как проглотить мою белую рубашку». Или «как проглотить рубашку в розовую крапинку». «Как проглотить мою розовую рубашку, мою красную, мою темно-красную рубашку». Но ему так и не удалось выполнить этот трюк. Клочок ткани выпал изо рта, и кровь полилась ему на подбородок, окрасив зубы в розовый цвет, закапала на шею и испортила рубашку. Он стал на колени, как будто для молитвы, но упал на пол лицом вниз и умер, не произнеся ни слова, и ухо его прижалось к полу так, словно он прислушивался к стуку копыт, уносивших его в другой мир.

Он был мертв. Трудно ранить человека из пистолета сорок пятого калибра: вы либо промажете, либо разнесете его на части.

В наследство умершие оставляют нам свои скульптурные изображения — в полный рост, которые лишь отдаленно напоминают живые оригиналы. Окровавленное тело Жана-Поля мало походило на него живого: тонкие губы сжаты, и только на подбородке был по-прежнему нелепо торчал кружок лейкопластыря.

Роберт был ошеломлен. Он в ужасе смотрел на свой пистолет. Я подошел к нему и отобрал оружие.

Я сказал:

— Вам должно быть стыдно.

Дэтт повторил эти слова.

Неожиданно дверь отворилась, и в кухню вошли Гудзон и Куан. Прямо перед ними лежало тело Жана-Поля — смесь из крови и внутренностей.

Все молчали, ждали, пока заговорю я. Я вспомнил, что только я один держу оружие.

— Я забираю Куана и Гудзона и уезжаю, — сказал я.

Через открытую дверь в холл просматривалась часть библиотеки. Стол был задавлен научной документацией, фотографиями, картами, засохшими растениями с большими этикетками на них.

— О нет, вы этого не сделаете, — сказал Дэтт.

— Я должен вернуть Гудзона в целости и сохранности, потому что таковы условия сделки: Информацию, которую он сообщил Куану, нужно передать китайскому правительству, иначе не было смысла ее получать. Поэтому я обязан забрать и Куана тоже.

— Мне кажется, он прав, — поддержал Куан. — В том, что он говорит, есть смысл.

— Откуда вы знаете, в чем есть смысл? — спросил Дэтт. — Я организую ваше передвижение, а не этот дурак. Как мы можем ему доверять? Он признает, что старается это для американцев.

— В этом есть смысл, — повторил Куан. — Информация Гудзона подлинная, не сомневаюсь: она дополняет то, что я узнал из неполного комплекта документов, который вы передали мне на прошлой неделе. Если американцы хотят, чтобы я получил информацию, то они должны хотеть вернуть Гудзона домой.

— Разве вы не понимаете, что, вполне возможно, они хотят захватить вас, чтобы допросить? — сказал Дэтт.

— Чушь! — прервал его я. — Я мог бы организовать акцию в Париже в любой момент, не рискуя привозить Гудзона сюда, в эту тьмутаракань.

— Вероятно, они ждут внизу на дороге, — продолжал развивать свою мысль Дэтт. — Через пять минут вы можете быть мертвы и похоронены. Здесь глухомань, никто не услышит и не увидит, где вас закопают.

— Все же попробую воспользоваться представившимся шансом, — решил Куан. — Если он смог доставить Гудзона во Францию по фальшивым документам, то сможет аналогичным образом вывезти меня из этой страны.

Я следил за Гудзоном, опасаясь, как бы тот не сказал, что я ничего подобного не делал, но благоразумно кивнул, и Куан, похоже, успокоился.

— Идемте с нами, — пригласил Гудзон, и Куан согласился. Казалось, что из всех присутствующих в комнате только двое ученых испытывали взаимное доверие.

Мне не хотелось покидать Марию, но она только махнула рукой и сказала, что с ней будет все в порядке. Она не могла оторвать глаз от тела Жана-Поля.

— Накрой его, Роберт, — сказал Дэтт.

Роберт вынул скатерть и накрыл тело.

— Идем, — позвала меня Мария и заплакала.

Дэтт обнял ее и притянул к себе.

Гудзон и Куан собрали свои документы, и я, все еще размахивая пистолетом, сделал им знак выйти и последовал за ними.

Когда мы проходили через холл, появилась старуха, несущая тяжело нагруженный поднос.

— Там еще осталось poulet saute chasseur,[198] — объявила старуха.

— Да здравствует спорт, — сказал я.

Глава 31

Из гаража мы взяли фургончик — крошечный серый металлический фургончик, потому что дороги Франции полны таких фургончиков. Мотор оказался маломощным, и мне приходилось все время переключать скорости, а свет крошечных фар едва доставал до живых изгородей. Ночь была холодная, и я завидовал мрачным пассажирам больших теплых «мерседесов» и «ситроенов», которые с ревом проносились мимо, лишь слегка сигналя при обгоне.

Казалось, Куан всем вполне доволен и полностью полагается на то, что я сумею вывезти его из Франции. Он откинулся назад на жесткое сиденье с прямой спинкой, сложил руки и закрыл глаза, как будто выполнял какой-то восточный ритуал. Время от времени он что-нибудь произносил. Обычно это была просьба дать сигарету.

Переезд через границу оказался немногим сложнее простой формальности. Мы могли гордиться работой своего парижского офиса: три хороших британских паспорта, хотя Гудзон был не слишком похож на свою фотографию, двадцать пять фунтов небольшими купюрами — бельгийскими и французскими — и несколько счетов и квитанций, соответствующих каждому паспорту. Когда мы прошли проверку документов, я испытал облегчение. Хотя при заключении сделки Люазо и гарантировал, что неприятностей не будет, но все же, когда мы миновали границу, я радостно вздохнул.

Гудзон, лежащий в глубине фургончика на груде старых одеял, вскоре начал храпеть. Куан заговорил:

— Мы остановимся в отеле, или вы собираетесь использовать одного из своих агентов, чтобы обеспечить мне укрытие?

— Это Бельгия, — объяснил я. — Пойти в отель — все равно что пойти в полицейский участок.

— Что будет с ним?

— С агентом? — Я колебался. — Его отправят на пенсию. Жаль, конечно, но именно его надо было использовать в последний раз.

— Из-за возраста?

— Да, — ответил я.

— А у вас есть в этом районе кто-нибудь получше?

— Вы же знаете, что мы не имеем права это обсуждать, — сказал я.

— У меня не профессиональный интерес, — пояснил Куан. — Я ученый. То, что британцы делают во Франции, не имеет ко мне отношения, но если мы подведем этого человека, я обязан обеспечить его работой.

— Вы ничем ему не обязаны, — ответил я. — Какого черта вы об этом думаете? Это его работа. Так же, как я сопровождаю вас потому, что это моя работа, а не одолжение вам. Вы никому ничем не обязаны, так что забудьте обо всем. Что до меня, так вы для меня просто пакет.

Куан, глубоко затянувшись сигаретой, вынул ее изо рта своими изящными длинными пальцами и затушил в пепельнице.

Я представил, как он убивает Анни Казинс. Страсть или политика? Он стряхнул с пальцев крошки табака такими движениями, как пианист, исполняющий прелюдию.

Когда мы проезжали через деревни с наглухо закрытыми ставнями, стуча по грубым pave, яркоглазые коты разбегались при свете наших фар. Один из котов, не такой шустрый, как другие, был раздавлен и остался лежать на мостовой, напоминая чернильное пятно. Колеса каждого нового автомобиля вносили свой вклад в маленькую трагедию, которая обнаружится утром.

Я вел фургончик на предельной скорости. Стрелки приборов не двигались, и мотор звучал ровно. Ничего не менялось, кроме внезапных выстрелов гравия, или неожиданного запаха гудрона, или сигнала обгоняющей машины.

— Мы возле Ипра, — сказал Куан.

— Здесь был Ипрский клин, — уточнил я.

Гудзон попросил сигарету. Должно быть, он проснулся некоторое время назад.

— Ипр, — сказал Гудзон, раскуривая сигарету, — был местом той знаменитой битвы времен первой мировой войны.

— Одной из крупнейших, — кивнул я. — Вряд ли есть хоть один англичанин, у которого здесь не погиб родственник. Возможно, здесь погибла и часть Британии.

Гудзон выглянул из заднего окна фургончика.

— Подходящее место, чтобы умереть, — сказал он.

Глава 32

Над Ипрским клином низкое небо было черным и становилось все ниже и чернее. Это был мрачный район, похожий на плохо освещенную территорию воинской части, тянущейся на много миль. Местность пересекали дороги — узкие полоски бетона не шире садовой дорожки, и казалось, что, свернув на обочину, попадешь в бездонную грязь. Через каждые несколько ярдов зелено-белые бусинки табличек указывали путь к военным кладбищам, где выстроились, как на параде, белые могильные камни. Смерть пропитала пахотный слой, но неопрятные маленькие фермы продолжали функционировать, сажая свою капусту. Живые коровы и мертвые солдаты делили одну и ту же землю и не ссорились. Сейчас вечнозеленые растения изгородей гнулись под тяжестью крошечных красных ягод, как будто из земли выступил кровавый пот. Я остановил машину. Впереди полого поднимался склон.

— В какую сторону лицом стояли ваши солдаты? — спросил Куан.

— Лицом к склону, — ответил я. — Они двигались вверх по склону с шестьюдесятью фунтами груза на спине и винтовкой на шее.

Куан открыл окно и выбросил на дорогу окурок. Внутрь ворвался ледяной ветер.

— Холодно, — поежился Куан. — Когда ветер стихнет, будет дождь.

Гудзон вновь приник к окну.

— О, ребята, — удивился он, — да здесь окопы. — И, когда ответа не последовало, покачал головой. — Им, наверно, казалось, что это будет длиться вечность.

— Для многих из них это и стало вечностью, — сказал я. — Они все еще здесь.

— В Хиросиме умерло еще больше людей, — заметил Куан.

— Я не меряю смерть цифрами, — ответил я.

— Тогда жаль, что вы были слишком осторожны и не попробовали свою атомную бомбу на немцах или итальянцах, — сказал Куан.

Я снова завел мотор и включил обогреватель салона, но Куан вышел и затопал вокруг машины по бетонному покрытию дороги. Казалось, он не возражал против холодного ветра и дождя. Подобрав кусок блестящей, тяжелой, как глина, почвы, характерной для этого региона, он рассмотрел его, разломил и потом запустил в капустное поле.

— Мы ждем встречи в другой машиной? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Должно быть, вы были очень уверены в том, что я поеду с вами.

— Да, — подтвердил я. — Был уверен. Это логично.

Куан кивнул:

— Не дадите ли вы мне еще сигарету?

Я дал.

— Мы слишком рано приехали, — пожаловался Гудзон. — Верный способ привлечь внимание.

— Гудзон подсчитывает свои шансы на роль секретного агента, — сказал я Куану.

— Не понимаю вашего сарказма, — обиделся Гудзон.

— Ну, не расстраивайтесь, обыкновенное старомодное невезение, Гудзон, — сказал я, — и все потому, что вы ввязались в это дело.

Через клин мчались серые облака. Тут и там на горизонте торчали ветряные мельницы, неподвижные, несмотря на ветер, похожие на кресты, ждущие, что кто-то будет распят на них. Из-за холма показалась машина с включенными фарами.

Они опоздали на тридцать минут. Двое мужчин в «Рено-16», отец и сын. Они не представились. Фактически они вообще не очень-то стремились показать свои лица. Старший вышел из машины и, подойдя к нам, сплюнул на дорогу и прочистил горло.

— Вы двое перейдите в другую машину. Американец останется в этой. С мальчиком не разговаривайте. — Он рассмеялся трескучим невеселым смехом. — В общем-то, и со мной тоже нельзя разговаривать. Там, на щитке, крупномасштабная карта. Убедитесь что это то, что вам нужно. — Мужчина схватил меня за руку. — Мальчик поведет фургончик и бросит его где-нибудь у границы с Нидерландами. Там его и американца кто-то встретит. Все улажено.

Гудзон сказал мне:

— Ехать с вами — это одно, а отправляться неизвестно куда с ребенком — совсем другое. Думаю, я сумею добраться сам…

— И не думайте, — сказал я ему. — Мы просто следуем полученным указаниям. Поступайте и вы так же. И потерпите.

Гудзон кивнул.

Мы с Куаном вышли из своей машины, а мальчик направился к ней, медленно обходя нас и отворачивая лицо, как, видимо, велел ему отец. «Рено» был симпатичным и теплым внутри. Я сунул руку в отделение для перчаток и обнаружил там не только карту, но и пистолет.

— И не оставляйте никаких следов, — крикнул я молодому фламандцу. — Никаких оберток от конфет или носовых платков!

— Ладно, — ответил отец мальчика. — И ни одной из тех особых сигарет, которые делают специально для меня в одном из магазинчиков на улице Жермин. — Он саркастически улыбнулся. — Он все это знает.

У него был такой сильный акцент, что трудно было разобрать слова. Я догадывался, что обычно он говорит по-фламандски и французским пользуется редко. Мужчина вновь сплюнул на дорогу, прежде чем взобраться на место водителя рядом с нами.

— Он хороший парень, — сказал мужчина. — Он знает, что делать.

К тому времени, как «рено» завелся, фургончик уже скрылся из виду. Предстояла наиболее беспокойная часть пути.

— Вы взяли свои заметки? — неожиданно спросил я Куана. Он посмотрел на меня и не ответил. — Будьте благоразумны, — сказал я. — Мне следует знать, не везете ли вы что-нибудь такое, что должно быть уничтожено. Мне известно, что Гудзон дал вам коробку с документами. — Я постучал по коробке. — Есть что-нибудь еще?

— Маленькая записная книжка, примотанная к ноге. Это тоненькая книжечка. Если меня обыщут, то ее не найдут.

Я согласно кивнул. У меня было достаточно других поводов для беспокойства.

Машина мчалась на большой скорости по узкой полоске бетона. Вскоре мы свернули на более широкую основную дорогу, которая вела на север, к Остенду, оставив за спиной переудобренный клин Ипра. Ужасные названия деревушек исчезли позади, так же, как они исчезли из памяти, ибо прошло пятьдесят лет, и женщины, оплакивающие бессчетное число погибших, тоже умерли. Время и телевидение, замороженные продукты и транзисторные приемники исцелили раны и заполнили пробелы, некогда казавшиеся невосполнимыми.

— Что случилось? — спросил я водителя. Он был из породы людей, которых надо спрашивать, иначе вообще не получишь никакой информации.

— Его люди, — кивнул он в сторону Куана, — ждут его в Остенде. Вечером, в двадцать три часа, в гавани. Я покажу вам план города.

— В гавани? Что происходит? Сегодня вечером он поднимется на борт корабля?

— Ничего такого мне не говорили, — сказал мужчина. — Я лишь сопровождаю вас к себе в качестве офицера поддержки, потом еду в Остенд, чтобы встретиться с другим офицером поддержки. Чертовски скучное занятие. Устали? — Я кивнул. — Мы едем в удачное время, это наше преимущество, в ранние утренние часы движение слабое. И коммерческого транспорта немного, если избегать внутригородских магистралей.

— Тихо! — Я прижал палец к губам. Время от времени по небу проносились стайки птиц, выискивающих себе корм в свете утра, тела их ослабели от холодного ночного воздуха.

— Совсем мало полиции, — сказал мужчина. — Машины придерживаются больших магистралей. Скоро будет дождь, а в дождь мало велосипедистов. Это будет первый дождь за две недели.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — С вашим мальчиком будет все в порядке.

— Он знает, что делать, — согласился мужчина.

Глава 33

Фламандцу принадлежал отель недалеко от Остенда. Машина свернула в крытый проезд, который вел на мощеный внутренний двор. Пока мы парковались, закудахтала парочка кур и зарычала собака.

— Здесь трудно что-нибудь утаить, — сказал мужчина.

Он был невысоким и широкоплечим, с желтоватой кожей, которая, по-видимому, всегда выглядела грязной, что бы он с ней ни делал. Высокая переносица образовывала прямую линию со лбом, как на средневековых шлемах. Тонкие губы небольшого рта он держал крепко сжатыми, чтобы скрыть плохие зубы. Вокруг рта змеились шрамы, которые можно получить только в том случае, если пробить головой ветровое стекло. Он улыбнулся, давая мне понять, что пошутил, шрамы вокруг его рта сложились в рисунок, напоминающий натянутую сетку для волос.

Боковая дверь отеля открылась, оттуда вышла женщина в черном платье и белом переднике и внимательно посмотрела на нас.

— Они приехали, — сказал мужчина.

— Вижу, — ответила она. — Багажа нет?

— Багажа нет, — подтвердил мужчина.

Казалось, женщина ждала какого-то объяснения, как будто мы были мужчиной и девушкой, пытающимися снять смежные комнаты.

— Им нужно отдохнуть, ma jolie mome,[199] — обратился к ней мужчина.

Она ни в коей мере не походила на хорошенького ребенка, но комплимент умиротворил ее на некоторое время.

— Комната номер четыре, — сказала она.

— Полиция была?

— Да.

— Они не вернутся до ночи, — объяснил нам мужчина. — А может, не придут и ночью. Они проверяют книгу. Это скорее из-за налогов, чем в надежде обнаружить преступников.

— Не расходуйте всю горячую воду, — сказала женщина.

Мы последовали за ней через боковую дверь с облупившейся краской в вестибюль отеля. Возле плохо покрашенной фанерной стойки прилепилась полка с висящими на ней восемью ключами. Линолеум имел рисунок в большую клетку — предполагалось, что пол должен выглядеть, как инкрустированный мрамором. По краям линолеум закручивался, а что-то горячее оставило на нем, недалеко от двери, круглый отпечаток.

— Имя? — мрачно спросила женщина, как будто собираясь записать нас в журнал.

— Не задавайте вопросов, — велел мужчина. — И они не будут интересоваться нашими именами.

Он улыбнулся, словно это была шутка, и обеспокоенно оглянулся на жену, надеясь, что она присоединится. Та пожала плечами и потянулась за ключом, потом положила его на стойку — очень осторожно, чтобы ее нельзя было обвинить в том, что она сердится.

— Им нужно два ключа, Сибил.

Она бросила на него сердитый взгляд.

— Они заплатят за комнаты, — сказал он.

— Мы заплатим, — подтвердил я.

Снаружи начался дождь. Он стучал в окно и барабанил по двери, как будто пытаясь войти внутрь.

Женщина швырнула на стойку второй ключ.

— Тебе следовало взять ту машину, — сказала она. — А Рик привез бы этих двоих сюда.

— Это важный этап, — оправдывался мужчина.

— Ты ленивая свинья, — отчеканила его жена. — Если машину ищут и Рика остановят, когда он будет за рулем, тогда мы посмотрим, какой этап важнее.

Мужчина, не отвечая и не взглянув на меня, взял ключи и пошел наверх по скрипучей лестнице.

— Осторожнее с перилами, — предупредил он. — Они не закреплены, как следует.

— Здесь ничто не закреплено, — крикнула женщина нам вдогонку. — Весь дом не достроен.

Мужчина провел нас в наши комнаты, пахнущие быстро сохнущей краской, тесные и довольно унылые, хотя и сияющие желтым пластиком. Через стену я слышал, как Куан задернул занавеску, снял пиджак и повесил в шкаф. Потом неожиданно затарахтел водопровод — Куан наполнял раковину для умывания. Мужчина все еще стоял позади меня и, казалось, чего-то ждал. Я оттянул пальцем к виску краешек глаза, указывая другой рукой на комнату Куана. Мужчина кивнул.

— Машина будет готова к двадцати двум часам. Остенд недалеко отсюда.

— Хорошо, — сказал я, надеясь, что он уйдет, но он остался.

— Мы раньше жили в Остенде. — Он не собирался уходить. — Моя жена хотела бы туда вернуться. Там была жизнь. Деревня — слишком тихое место для нее. — Он повертел сломанную задвижку, обе части которой, нелепо покрашенные сверху, болтались отдельно друг от друга. Он соединил их, потом отпустил, и они закачались порознь.

Я выглянул из окна. Оно выходило на юго-восток, в ту сторону, откуда мы приехали. Дождь продолжался, на дороге стояли лужи, поля превратились в грязь, и там гулял ветер. Неожиданные порывы ветра переворачивали цветочные горшки под распятием, и вода, бежавшая по сточным канавам, была ярко-красной от примеси почвы, которую она приносила откуда-то издалека.

— Я не мог позволить мальчику привезти вас, — все пытался зачем-то объяснить мне мужчина. — Именно мне полагалось сопровождать вас. Разве мог я допустить, чтобы это сделал кто-то другой, даже из членов моей семьи? — Он так сильно потер лицо, как будто надеялся, что это простимулирует мышление. — Для успеха дела тот, другой этап, менее важен, а эта часть дела — жизненно важная. — Он выглянул из окна. — Нам давно нужен дождь, — сказал он, желая получить мое согласие.

— Вы поступили правильно, — подтвердил я.

Он так подобострастно кивнул, как будто я дал ему на чай десять фунтов, потом улыбнулся и попятился к двери.

— Я знаю, что я поступил правильно, — сказал он.

Глава 34

Мой офицер поддержки прибыл примерно в одиннадцать часов утра. В здании пахло готовящейся едой. Большой черный «Хамбер» въехал во двор и остановился. Из него вышел Бирд.

— Подождите, — бросил он водителю.

На нем было короткое твидовое пальто и кепка в тон. На ботинках налипла грязь, а нижняя часть брюк была подвернута, чтобы не запачкать. Он тяжело протопал наверх, в мою комнату, и, ворча, велел фламандцу удалиться.

— Вы мой офицер поддержки?

— Именно так.

Он снял кепку и положил ее на кровать. Глаза его блестели, а рот был тверд, и это дело его похожим на ловкого торговца, оценивающего перспективу.

— Вы меня дурачили, — пожаловался я.

— Ну, ну, не выдумывайте, старина. Об этом не может быть и речи. Я уверен, вы действовали хорошо. Люазо сказал, что вы за меня ходатайствовали.

Он вновь слегка улыбнулся, бросил взгляд на свое отражение в зеркале над раковиной и привел в порядок разлохмаченные волосы.

— Я сказал ему, что вы не убивали девушку, если вы это имеете в виду.

— А, ну… — Он выглядел смущенным. — Чертовски любезно с вашей стороны. — Он вынул изо рта трубку и ощупал языком зубы. — Чертовски любезно, но, по правде говоря, я это сделал.

Должно быть, я выглядел удивленным.

— Чертовски неприятное дело, конечно, но она все о нас узнала. Обо всех нас. Они нашли к ней подход.

— С помощью денег?

— Нет, деньги здесь ни причем, здесь замешан мужчина. — Бирд положил трубку в пепельницу. — Мужчины были ее слабым местом. Жан-Поль ее приручил. Вот почему они не подходят для такого рода работы, благослови их Господь. Мужчины всегда обманщики, а? Девушки позволяют себя вовлечь, а? И все же кто мы такие, чтобы жаловаться, лично я не хотел бы, чтобы они были другими.

Поскольку я не отвечал, Бирд продолжал:

— Поначалу план был сделать из Куана этакого восточного Джека Потрошителя — чтобы дать нам возможность его задержать, поговорить с ним, обсудить, если понадобится. Но планы изменились. С планами такое часто случается, и это доставляет нам кучу хлопот, а?

— Жан-Поль больше не доставит вам никаких хлопот: он мертв.

— Я слышал.

— Вы и это устроили? — спросил я.

— Ну, ну, не злитесь. Я понимаю, что вы чувствуете. Я проворонил это дело, признаю, я планировал провести его быстро, чисто и безболезненно. Но теперь поздно быть сентиментальным или злиться.

— Если вы действительно убили девушку, то как вы выбрались из тюрьмы?

— Все было подготовлено заранее. Помогла французская полиция. Мне дали возможность исчезнуть, поговорить с бельгийцами. Они очень охотно сотрудничают, поэтому помогут и в деле с этим чертовым судном, которое китайские ребята поставили на якорь в трех милях от берега. Вы же понимаете, на законном основании их не достать. Это пиратская радиостанция. Подумайте, что будет, если все выяснится. Такая мысль для меня невыносима.

— Да, понимаю. Что может случиться?

— Теперь все развивается на правительственном уровне, старина. Дело ушло из рук таких типов, как вы и я.

Он подошел к окну, рассматривая грязь и капустные кочерыжки. Белый туман катился по равнине, и его движение напоминало газовую атаку.

— Взгляните на этот свет, — показал Бирд. — Вы только посмотрите на него: он положительно неземной, но, тем не менее, вы можете уловить и запечатлеть его. Разве вы не чувствуете, как до боли хочется схватить кисть?

— Нет, — сказал я.

— Ну, а мне хочется. Художников прежде всего интересует форма. Именно о ней они говорят в первую очередь. Но все дело в том, как падает свет. Я всегда говорю: нет света — нет формы. Свет — единственное, о чем должен беспокоиться художник. Все великие художники об этом знали: Гойя, Эль Греко, Ван Гог. — Он замолчал, повернувшись ко мне спиной и разглядывая туман. Затем с явным удовольствием продолжил: — Или Тернер. Тернер в большей степени, чем другие, возьмите Тернера в любой день… — Теперь он замолк, но смотрел на меня.

Я не задавал ему вопросов, но он и так понимал, что мне хотелось спросить.

— Живопись для меня все, — заявил он. — Если я что-нибудь делаю, то лишь ради того, чтобы заработать достаточно денег и продолжать заниматься живописью. Это пожирает меня. Думаю, вам не понять, что может сделать с человеком искусство.

— По-моему, я уже начинаю понимать, — сказал я.

Бирд внимательно меня разглядывал.

— Рад это слышать, старина. — Он вынул из портфеля коричневый конверт и положил на стол.

— Вы хотите, чтобы я доставил Куана на корабль?

— Да, согласно плану. Куан здесь, и мы хотели бы, чтобы он попал на борт. Дэтт тоже попытается попасть на борт, хорошо бы, чтобы он оказался здесь, но это менее важно. Доставьте Куана в Остенд. Там рандеву с его офицером поддержки — пастором Ченом, ему и передайте Куана.

— А девушка, Мария?

— Дочь Дэтта, внебрачная, работает на два фронта. Одержима мыслью о снятом с ней и Жаном-Полем фильме и делает все, чтобы его заполучить. Дэтт этим воспользуется, помяните мое слово. Он использует Марию, чтобы переправить весь свой хлам.

Бирд разорвал коричневый конверт.

— И вы попытаетесь ей помешать?

— Не я, старина. Эти досье — не моя часть корабля и не ваша тоже. Доставьте Куана в Остенд и забудьте обо всем остальном. Доставьте Куана на корабль, и мы укажем вам, куда удрать.

Он пересчитал бельгийские деньги и дал мне карточку представителя прессы, удостоверение личности, аккредитив и два телефонных номера, чтобы позвонить в случае крайней необходимости.

— Распишитесь здесь, — показал он.

Я расписался на квитанциях.

— Досье — забота Люазо, — счел нужным объяснить Бирд. — Предоставьте все ему. Он хороший парень, этот Люазо.

Бирд, продолжая двигаться, как легковес в первом раунде, собрал квитанции, подул на них и помахал в воздухе, чтобы высушить чернила.

— Вы меня используете в своих целях, Бирд, — сказал я. — Вы прислали ко мне Гудзона со сфабрикованной историей неудачника. Вы не позаботились о том, чтобы меня не продырявили после того, как весь план будет благополучно выполнен.

— Так решил Лондон, — мягко поправил меня Бирд.

— Все восемь миллионов его жителей?

— Так решило руководство, — терпеливо сказал он. — Лично я был против.

— Во всем мире люди против того, что считают плохим, но они его все-таки совершают, потому что вина ляжет не на них — корпоративное решение безлико.

Бирд полуобернулся к окну, чтобы посмотреть на туман.

— Нюрнбергский процесс, в частности, показал, что, на кого бы вы не работали — на фирму «Кока-кола», Бюро наемных убийц или на Генеральный штаб Вермахта, — вы несете ответственность за свои действия.

— Должно быть, я пропустил эту часть процесса, — беззаботно ответил Бирд. Он убрал квитанции в бумажник, взял свои кепку и трубку и пошел к двери.

— Ну, тогда позвольте мне освежить вашу память, — сказал я, когда он поравнялся со мной, хватая его за грудки и легонько постукивая по нему правой рукой, что не причинило ему боли, но подпортило величественный вид.

Он попятился от меня, пригладил пальто и поправил узел галстука, который исчез под воротником рубашки.

Бирд, видимо, убивал много раз. Это оставляет след в глазах, и у Бирда такой след был. Он провел правой рукой по задней части воротника, и я подумал, что он бросит нож или выкинет другой фокус, но он просто поправил свою рубашку.

— Вы слишком циничны, — заключил Бирд. — Мне следовало ожидать, что вы на меня наброситесь. — Он внимательно посмотрел на меня. — Циники — это разочаровавшиеся романтики; они продолжают искать кого-нибудь, кто бы ими восхищался, и никого не могут найти. Вы это перерастете.

— Никак не могу перерасти, — пожаловался я.

Бирд мрачно улыбнулся. Он обследовал кожу в том месте, где его ударила моя рука, он сказал, все еще касаясь пальцами лица:

— Никто из нас не может.

Он кивнул и вышел.

Глава 35

После ухода Бирда я обнаружил, что мне трудно заснуть, но в то же время было слишком уютно, чтобы двигаться. Я лежал и слушал отчетливо доносившийся шум грузовиков, проезжающих через деревню: треск переключения скорости, когда они доезжают до угла, скрип тормозов на перекрестках и восходящие ноты, когда водители, видя, что дорога чиста, набирают скорость, и, наконец, плеск, когда они въезжают в лужу возле знака «Осторожно, дети». Каждые несколько минут с магистрали спускалась новая машина, зловещая сила, которая никогда не останавливалась и казалась чуждой жителям деревни. Я взглянул на часы. Пять тридцать. В отеле было тихо, только дождь легонько стучал в окно. Похоже, ветер стих, но моросящий дождь казался нескончаемым, подобно бегуну на дальние дистанции, который только что обрел второе дыхание… Я долгое время лежал без сна, обдумывая ситуацию. Неожиданно в коридоре послышались тихие шаги. Потом наступила тишина, и затем я увидел, как дверная ручка начала поворачиваться.

— Вы спите? — тихо позвал Куан.

Я подумал о том, не разбудил ли его мой разговор с Бирдом, стенки были такие тонкие. Он вошел.

— Нет ли у вас сигареты? Никак не могу заснуть. Я был внизу, но там никого нет. Машины тоже нет.

Я дал ему пачку «Плейерс». Он достал сигарету и закурил, но, казалось, не спешил уходить.

— Никак не могу заснуть, — повторил он.

Куан сел в отделанное синтетикой кресло и смотрел, как дождь стучит в окно. Ландшафт был неподвижен. Мы долгое время сидели молча, потом я спросил:

— Когда вы впервые встретили Дэтта?

Казалось, он был рад поговорить.

— Во Вьетнаме, в 1954 году. В те дни Вьетнам был кошмаром. Французские colons[200] все еще находились там, но уже начали осознавать неизбежность потери. Не важно, что у них был опыт практической деятельности, все равно они не умеют проигрывать. Вы, британцы, владеете искусством проигрывать. В Индии вы показали, что понимаете кое-что в компромиссах, чему французы никогда не научатся. Они, зная, что им предстоит, и становятся все злее и злее, все больше теряют рассудок. Они полны решимости ничего не потерять — ни больничного одеяла, ни доброго слова.

К началу пятидесятых годов Вьетнам представлял собой китайскую Испанию. Исход был ясен, и мы, члены партии, считали делом чести поехать туда. Это означало, что партия нас высоко ценит. Я вырос в Париже, в совершенстве владею французским и мог свободно передвигаться по стране. В то время я работал на старика по имени де Буа. Он был чистокровным вьетнамцем. Большинство членов партии взяли себе вьетнамские имена, но де Буа подобные мелочи не беспокоили. Такой уж это был человек. Член партии с детства, советник коммунистической партии, он занимался чистой политикой, не имея ничего общего с армией. Я служил его секретарем — мне была оказана своего рода честь. И хотя он использовал меня как посыльного, — меня, ученого, чей склад ума не годится для солдатской службы, — но все же это была честь.

Дэтт жил в небольшом городке. Мне было приказано с ним связаться. Мы хотели завязать контакт с буддистами в том районе. Буддисты были хорошо организованы и, как нам сказали, в то время и нам симпатизировали. Позднее характер войны стал более определенным: Вьетконг против американских марионеток, — но в то время в стране было множество различных фракций, и мы пытались их организовать. Единственное, что у них было общего, — все они выступали против колониализма, против французского колониализма. Таким образом, французы сделали за нас нашу работу. Дэтт был умеренным либералом, но имел влияние на буддистов: он был чем-то вроде ученого-буддиста, и они уважали его за ученость. И, самое важное для нас, он не был католиком.

Поэтому я сел на велосипед и проехал шестьдесят километров, чтобы повидаться с Дэттом. Но в городе как-то не принято появляться с винтовкой, поэтому за две мили до города, где жил Дэтт, я остановился в небольшой деревушке. Деревушка была такая маленькая, что у нее не было названия. Правда, это необычно, что деревня такая маленькая и что у нее нет названия, но я остановился в деревне и отдал винтовку на сохранение одному из молодых жителей. Он был одним из нас, коммунист — насколько человек, живущий в деревушке без названия, может быть коммунистом. С ним проживала его сестра — невысокая девушка с бронзовой, почти красной, кожей. Она все время улыбалась и пряталась за брата, выглядывая, чтобы меня рассмотреть. Лица китайцев-хань[201] были нетипичны для этого района. Я отдал им винтовку — старую, оставшуюся после вторжения японцев, из которой я не сделал ни одного выстрела. Оба они помахали мне вслед, когда я уезжал.

Я нашел Дэтта. Он дал мне бренди и манильскую сигару и прочитал длинную лекцию по истории демократического правления. Затем мы выяснили, что некогда жили в Париже неподалеку друг от друга, и некоторое время поговорили об этом. Я хотел, чтобы он вернулся со мной и встретился с де Буа. Для меня это был долгий путь, но я знал, что у Дэтта есть старая машина, то есть, если бы я уговорил его вернуться со мной, я бы тоже поехал на машине. Кроме того, я устал с ним спорить, мне хотелось, чтобы этим занялся старый де Буа, они вполне подходили друг другу. У меня же была подготовка ученого, я не был силен в такого рода дискуссиях, которые предлагал вести Дэтт.

Он поехал. Мы положили мой велосипед в заднюю часть его старого «паккарда» и отправились на запад. Стояла ясная лунная ночь, и вскоре мы прибыли в деревушку, которая без названия.

— Я знаю эту деревню, — сказал Дэтт. — Иногда я прогуливался до нее. Местные жители разводят фазанов.

Когда я заметил, что опасно прогуливаться так далеко от города, он улыбнулся и ответил, что для человека доброй воли не может быть ничего опасного.

Едва мы остановились, я понял: что-то неладно. Потому что обычно кто-нибудь выбегал и если даже не улыбался приехавшим, то уж внимательно рассматривал. Пахло гниющим мусором и горящим деревом, как во всех деревнях, но не было слышно ни звука. Молчал даже ручей, а за деревней клочок рисового поля блестел, как пролитое молоко. Ни собаки, ни курицы. Все ушли. Там были только люди из Сюртэ. Они нашли винтовку. Кто-то донес — кто его знает, кто ее нашел? Была там и улыбающаяся девушка — мертвая. Ее обнаженное тело было покрыто крошечными ожогами — такие ожоги может оставить только зажженная сигарета. Двое мужчин сделали знак Дэтту. Он вышел из машины. На меня они не обратили особого внимания, лишь сбили с ног пистолетом. И стали пинать Дэтта. Они его пинали, пинали и пинали. Потом отдыхали и курили сигареты «Галуаз», потом опять некоторое время его пинали. Оба были французами не старше двадцати лет, а Дэтт даже и в то время не был юным, но били они его безжалостно. Он стонал. Не думаю, что они считали, будто кто-то из нас связан с Вьетконгом. Просто они несколько часов ждали, что кто-то придет за винтовкой, а когда мы остановились поблизости, то нас и схватили. Они даже не захотели узнать, не за винтовкой ли мы пришли. Они его били, писали на него и смеялись, потом опять закурили, сели в свой «ситроен» и уехали.

В этот раз я пострадал не сильно. Я всю свою жизнь жил не с тем цветом кожи, поэтому многое знал о том, как избежать повреждений, когда тебя пинают, но Дэтт этого не знал. Я отнес его в машину — он потерял много крови. Он был тяжелым, даже тогда он был тяжелым.

— Куда вы хотите, чтобы я вас отвез? — спросил я. В городе был госпиталь, и я мог отвезти его туда.

Дэтт сказал:

— Везите меня к товарищу де Буа.

Я говорил «товарищ» все время, пока разговаривал с Дэттом, но, возможно, именно тогда Дэтт впервые использовал это слово. Когда человека пинают в живот, он начинает понимать, где его товарищи. Дэтт сильно пострадал.

— Кажется, теперь он выздоровел, — сказал я, — если не считать хромоты.

— Теперь он выздоровел, если не считать хромоты, — подтвердил Куан. — И если не считать того, что он не может иметь дело с женщинами.

Куан изучающе посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Это многое объясняет, — сказал я.

— Разве? — голос Куана был насмешлив.

— Нет, — сказал я. — Какое он имеет право отождествлять бандитизм с капитализмом?

Куан не ответил. На его сигарете скопился толстый слой пепла, и он прошел через комнату, чтобы стряхнуть его в раковину.

Я спросил:

— Почему он считает, что у него есть право совать нос в жизни других людей и предоставлять результаты в ваше распоряжение?

— Вы ничего не поняли, — сказал Куан, склонившись над раковиной и улыбаясь мне. — Мой дед родился в 1878 году. В тот год умерло от голода тринадцать миллионов китайцев. Мой второй брат родился в 1928 году. В тот год от голода умерло пять миллионов китайцев. Мы потеряли двадцать миллионов убитыми в японско-китайской войне, да еще националисты убили два с половиной миллиона. Но нас семьсот миллионов, и прирост составляет четырнадцать или пятнадцать миллионов в год. Мы не страна или партия, мы целая цивилизация, и мы движемся вперед со скоростью, равной которой не было в истории. Сравните индустриальный рост в Индии и наш. Нас не остановить.

Я ждал, что он продолжит, но он молчал.

— Ну так что? — спросил я.

— То, что нам не нужны клиники для изучения нашей глупости или слабости. Нас не интересуют ваши небольшие психологические неудачи. Мой народ не интересует этот аспект деятельности Дэтта.

— Тогда зачем вы его поощряете?

— Ничего подобного мы не делали. Все это дело он финансировал сам. Мы никогда ему не помогали, ничего не приказывали, не брали от него никаких записей. Нас это не интересует. Он был нам добрым другом, но ни один европеец не может понять наших проблем.

— Вы просто использовали его для того, чтобы причинять нам неприятности.

— Вполне допускаю. Мы не мешали ему причинять вам неприятности. Зачем нам это нужно? Может быть, мы поступили с ним жестоко, но революция должна использовать так каждого. — Он вернул мне пачку сигарет.

— Оставьте ее себе, — сказал я.

— Вы очень любезны. — Там осталось еще десять штук.

— Не так уж много для ваших семисот миллионов, — заметил я.

— Это верно, — улыбнулся он и закурил еще одну.

Глава 36

Меня разбудили в девять тридцать. Это была la patronne.[202]

— Пора принять ванну и поесть, — сказала она. — Мой муж предпочитает выезжать рано, поскольку может заглянуть полицейский, чтобы что-нибудь выпить. Было бы лучше, если б к тому времени вас здесь не оказалось.

Думаю, она заметила, что я смотрю в сторону соседней комнаты.

— Ваш коллега проснулся, — сообщила она. — Ванная в конце коридора. Я там положила мыло, и в это время у нас много горячей воды.

— Спасибо, — сказал я. Она вышла, ничего не ответив.

Во время еды мы почти все время молчали. На столе стояли тарелки с копченой ветчиной, форелью meuniere[203] и открытый пирог с рисовой кашей. Фламандец, сидя за столом напротив нас, уминал хлеб и выпил рюмку красного вина, чтобы составить нам компанию.

— Сегодня вас сопровождаю я.

— Хорошо, — сказал я. Куан кивнул.

— Вы не возражаете? — спросил меня фламандец. Он не хотел показать Куану, что я здесь старший, поэтому сделал вид, что это как бы договоренность между друзьями.

— Меня устраивает, — ответил я.

— Меня тоже, — поддержал Куан.

— Я принес для вас пару шарфов и два толстых шерстяных свитера. Мы встречаемся с его офицером поддержки прямо на набережной. Вероятно, придется плыть на моей лодке.

— Только не мне, — возразил я. — Я сразу возвращаюсь назад.

— Нет, — сказал фламандец. — В плане операции ясно сказано. — Он потер лицо, наверное, для того, чтобы получше вспомнить. — Вы поступаете под начало его офицера поддержки — майора Чена, точно так же, как он в данный момент получает указания от меня.

Куан безучастно смотрел на нас. Фламандец продолжал:

— Вы им можете понадобиться, если они наткнутся на береговую охрану, или рыболовецкий патруль, или на что-то неожиданное. Все эти предосторожности необходимы только в пределах территориальных вод. Вскоре вы узнаете от офицера поддержки, что от вас требуется.

— Это все равно, что пойти в рефрижератор проверить, гаснет ли свет, — сказал я.

— Они обязаны были что-нибудь придумать, — заверил фламандец. — Лондон должен… — Он осекся и вновь потер лицо.

— Ничего, — сказал я. — Он знает, что мы представляем Лондон.

— Кажется, Лондон считает, что все в порядке.

— Это меня очень успокаивает. — Я улыбнулся.

Мужчина фыркнул.

— Да, — сказал он, — да.

И опять принялся тереть свое лицо до тех пор, пока на глазах не выступили слезы.

— Ну, думаю, что теперь я буду отстранен, — сказал он.

— Боюсь, что так, — согласился я. — Это будет последнее дело, которое вы делаете для нас.

Он кивнул.

— Мне не хватает денег. — Голос его был печален. — Именно тогда, когда с их помощью мы столько могли бы сделать.

Глава 37

Мария продолжала думать о смерти Жана-Поля, выбившей ее из равновесия. Теперь она чувствовала себя как человек, несущий тяжелый чемодан.

— Какая ужасная утрата, — громко произнесла она.

Еще со времен глубокого детства у нее сохранилась привычка разговаривать вслух. Ее смущало, когда люди, случайно оказавшиеся поблизости, слышали, как она сама с собой обсуждала вслух свои детские нужды и желания. Мать никогда не ругала ее за это, говоря, что важно не то, что она сама с собой разговаривает, а то, что именно она говорит.

Мария пыталась мысленно посмотреть со стороны на стоящую перед ней проблему.

— Странно, — заключила она, — вся моя жизнь была чем-то вроде пантомимы, но вести нагруженную машину «скорой помощи» по северной Франции — это больше, чем она могла вообразить. Машину, нагруженную восьмьюстами досье и сексуальными фильмами. Она чуть не рассмеялась.

Дорога была извилистой, и колеса то и дело проскальзывали. Мария выровняла машину, но одна из коробок упала, увлекая за собой другую. Мария, дотянувшись, подняла их и покрепче сдвинула стоящие одна на другой металлические коробки, сложенные на аккуратно заправленной койке и тихонько позвякивающие.

Обычно вождение машины доставляло ей удовольствие, но гнать этот старенький фургончик по плохим дорогам северной Франции не доставляло большого удовольствия. Следует избегать больших дорог, потому что, как она понимала, почти инстинктивно, они патрулируются. Она знала, что дорожный патруль выполнит приказание Люазо перехватить досье и фильмы Дэтта, Марию, Куана, англичанина или все перечисленное в любом сочетании. Ее пальцы в третий раз нащупали приборную доску. Она включила стеклоочистители, выругалась, выключила их, нащупала дроссель, затем зажигалку. Где-то должен быть выключатель, который уберет этот проклятый оранжевый свет, из-за которого наваленные друг на друга ящики, коробки и жестянки отражались в ветровом стекле. Ехать с таким отражением было опасно, но останавливаться не хотелось. Времени на остановку вполне бы хватило, но она решила не останавливаться до тех пор, пока не покончит со всем этим делом. Тогда, наконец, она сможет остановиться и отдохнуть, тогда, вероятно, она сможет вновь соединиться с Люазо. Она покачала головой, не вполне уверенная в том, что хочет вновь соединиться с Люазо. Хорошо было думать о нем отвлеченно, вот так, как сейчас. Мысли о нем ассоциируются с грязными тарелками, дырками в носках. О нем думалось только как о печальном и одиноком. Но если смотреть правде в глаза, он не был ни печальным, ни одиноким. Он был сдержанным, безжалостным и удручающе самодовольным. Это было неестественно, но так же неестественно быть полицейским.

Мария вспомнила, как в первый раз встретила Люазо. В деревне в Перигоре. На ней было жуткое розовое хлопчатобумажное платье, которое ей продала подруга. Она вернулась туда много лет спустя. «Ты надеешься, что его призрак будет сопровождать тебя туда и что некое колдовство подействует на него и он вернется к тебе и вы будете сходить с ума от любви, вы оба, как некогда прежде. Но когда ты добралась туда, ты оказалась там чужой. Люди, официанты, музыка, танцы — все они были новыми, и никто тебя не помнил».

Проклятая тяжелая машина. Тормоза и рулевое управление грубые, как у грузовика. За машиной плохо ухаживали, думала она, шины были лысыми. Когда Мария въезжала в крохотные деревушки, шины скользили по камням мостовой, а сами деревушки, старые и серые, ничем не привлекали внимания, только в одной или в двух горела ярко раскрашенная реклама пива и friture.[204] В одной из деревень ей бросились в глаза яркие вспышки сварки — это деревенский кузнец заработался допоздна. Сзади Мария услышала настойчивые сигналы обгоняющей машины. Она взяла правее, и мимо проревел синий «лендровер», посигналив фарами и благодарно прогудев. На крыше у него вспыхивал синий огонь, освещающий призрачным светом темный ландшафт, и исчез. Мария сбавила скорость. Она не ожидала на этой дороге никаких полицейских патрулей и неожиданно почувствовала, как бьется сердце. Ее сигареты лежали в глубоком мягком кармане замшевого пальто, но, когда она вытащила пачку, сигареты высыпались на колени. Успев ухватить одну, она сунула ее в рот. Теперь она ехала медленно, уделяя дороге только часть своего внимания. Пламя зажигалки вспыхивало и дрожало, но, когда она его отрегулировала, гораздо более сильное пламя вспыхнуло на горизонте. Вспышек последовало шесть или семь, напомнив ей пламя вечного огня на могиле неизвестного солдата. Поверхность дороги казалась черной и блестела, как глубокое озеро, но это не могла быть вода, потому что дождя не было уже неделю. Она представила, что вода затопит машину, если не остановиться, но не остановилась. Передние колеса разбрызгивали воду. Мария представила, что черная вода смыкается над нею, и вздрогнула. Начинался приступ клаустрофобии. Она опустила окно и отшатнулась, почувствовав запах vin rouge.[205] Сквозь вспышки пламени виднелись горящие лампы и цепочка фар. Еще дальше вокруг небольшого здания толпились люди.

Здание стояло поперек дороги. Сначала она подумала, что это был домик поста таможенного контроля, но потом увидела: это вовсе не здание, это огромная цистерна, опрокинутая на бок и развернутая поперек дороги. Вино лилось через пробоины. Передняя часть машины зависла над канавой. Огни вспыхивали за расколотым стеклом, когда мужчины пытались извлечь водителя.

Она снизила скорость. Полицейский, энергично кивая, знаком велел ей съехать на обочину.

— Вы приехали вовремя, — сказал полицейский. — Здесь четверо мертвых и один раненый. Он жалуется, но, я думаю, он только поцарапан.

К ним спешил другой полицейский.

— Подгоните вашу машину задом к опрокинутой, и мы внесем пострадавшего вовнутрь.

Сначала Мария собиралась сразу уехать, но потом ей удалось немного успокоиться. Она затянулась сигаретой.

— Сейчас придет другая машина «скорой помощи», — сказала она, сообразив, что они вызвали машину и вот-вот появится настоящая «скорая».

— Зачем? — спросил полицейский. — Сколько пострадавших они назвали по телефону?

— Шесть, — солгала Мария.

— Нет, — сказал полицейский. — Только один раненый и четверо мертвых. Ранен водитель легкового автомобиля, четверо в автоцистерне умерли мгновенно: двое водителей и двое путешествовавших на попутных машинах.

Вдоль дороги полицейские выставили обувь, радиоприемник, карты, одежду и полотняную сумку, причем все выстроили строго по прямой.

Мария вышла из машины.

— Разрешите мне взглянуть на пассажиров, — попросила она.

— Они мертвы, — сказал полицейский. — Я знаю, что они мертвы, поверьте мне.

— Дайте мне взглянуть, — снова попросила Мария, бросая взгляд на темную дорогу и опасаясь, что покажутся огни «скорой помощи».

Полицейский прошел к куче в центре дороги. Там из-под брезента, который полиция возит специально для таких случаев, торчали четыре пары ног. Он поднял край брезента. Мария взглянула, готовая увидеть помятые останки англичанина и Куана, но погибшими оказались молодые люди, бородатые, в хлопчатобумажных костюмах. На одном из лиц застыла усмешка. Она в сердцах бросила сигарету.

— Я же говорил, — сказал полицейский, — они мертвы.

— Раненого я оставлю для, следующей машины, — заявила Мария.

— Чтобы я ехал с четырьмя трупами? Ни за что! — возмутился полицейский. — Вы его возьмете.

Красное вино все еще текло на дорогу. Послушался звук разрываемого металла, когда гидравлические домкраты разорвали кабину, чтобы освободить тело водителя.

— Послушайте, — в отчаянии сказала Мария. — У меня ночная смена. Я не смогу уйти, если не зарегистрирую пострадавших. Другая машина «скорой помощи» будет не против.

— Ты, милашка! — рявкнул полицейский. — Ты вообще не понимаешь, что делаешь!

— Пожалуйста. — Мария изобразила, что у нее дрожат веки.

— Нет, не могу, дорогая, в самом деле не могу, — сказал полицейский. — Вы возьмете с собой одного раненого. На мертвых я, так и быть, не настаиваю, раз вы говорите, что придет еще одна машина. Я подожду. Но только не с пострадавшим. — Он протянул ей маленький сверток. — Его личные вещи. Здесь его паспорт, не потеряйте.

— Нет, я не говорю по-французски, — громко произнес голос по-английски. — И отпустите меня, я дойду сам, спасибо.

Полицейский, который пытался нести парня, отпустил его и смотрел, как тот забирается в «скорую помощь» через заднюю дверь. Другой полицейский, вошедший туда первым, убрал металлические коробки с койки.

— Полно хлама, — сказал он, беря коробку с фильмом и рассматривая ее.

— Это больничные учетные карточки, — объяснила ему Мария. — Пациенты переданы в другие заведения. Документы отсняты на пленку, и утром я передам их в другие больницы.

Английский турист — высокий парень в черной шерстяной рубашке и розовых полотняных брюках — вытянулся на койке во всю длину.

— Вот это работа! — признательно вздохнул он.

Полицейский тщательно закрыл за собой заднюю дверь. Мария слышала, как он говорил: «Оставим мертвых там, где они есть, их заберет вторая «скорая», а сами займемся дорожными пробками. Чего только не случилось сегодня ночью! Несчастный случай, дорожные пробки, поиск контрабанды, и в конце концов нас еще попросят задержаться на пару часов сверхурочно».

— Пусть «скорая помощь» отправляется, — распорядился второй полицейский. — Ни к чему, чтобы она сообщила, что мы покинули место происшествия до прибытия второй машины.

— Ленивая ведьма, — буркнул первый полицейский. И, стукнув кулаком по крыше машины, крикнул: — Ну, давай, отправляйся!

Мария повернулась на сиденье в поисках выключателя внутреннего света. Найдя его, она выключила оранжевую лампу. Полицейский бросил злобный взгляд в окно.

— Смотри, не перетрудись, — проворчал он.

— Полицейский, — сказала Мария с таким видом, будто выругалась, и полицейского передернуло. Он, удивленный глубиной ее ненависти, заговорил тихо и сердито:

— Вечно неприятности с вами, работниками больниц. Вы думаете, будто вы единственные из живущих нормальные люди.

Мария, не найдя, что ответить, молча рванула машину с места. Позади нее раздался голос англичанина.

— Извините, что доставляю вам хлопоты. — Он говорил по-английски, надеясь, что его поймут по тону голоса.

— Все в порядке, — сказала Мария.

— Вы говорите по-английски! — обрадовался мужчина. — Просто замечательно!

— Ваша нога вас беспокоит? — Она постаралась, чтобы ее вопрос прозвучал как можно более профессионально.

— Ничего страшного. Я повредил ее, когда бежал по дороге к телефону. В самом деле забавно: те четверо мертвы, а я даже не поцарапан, если не считать растяжения в колене, когда бежал по дороге.

— А ваша машина?

— С ней покончено. Дешевая была машина, «форд-Англия». Картер ударил по задней оси, когда я видел ее в последний раз. С ней все. Водитель грузовика не виноват, бедняга. Но это и не моя вина, разве что я ехал слишком быстро. Я всегда езжу слишком быстро, все говорят. Но от судьбы не уйдешь. Он стоял прямо посреди дороги — так бывает при крутом повороте. Я его не виню. Надеюсь, он тоже не очень меня винит.

Мария не ответила. Ей хотелось, чтобы он уснул, и тогда она сможет обдумать ситуацию.

— Вы не могли бы закрыть окно? — попросил он.

Она немного прикрыла окно, но не до конца: возобновился приступ клаустрофобии. Мария потолкала локтем оконную ручку, надеясь, что парень не заметит.

— Вы были несколько резки с полицейским, — сказал он. И, когда Мария утвердительно хмыкнула, спросил: — Почему? Вы не любите полицейских?

— Я вышла замуж за полицейского.

— Вот как, — кивнул мальчик, обдумывая ее слова. — А я никогда не был женат. Я жил с девушкой пару лет… — Он осекся.

— Что случилось? — спросила Мария.

На самом деле ее это не интересовало. Ее беспокоило то, что происходило на дороге впереди них. Сколько раз будет сегодня ночью перегорожена дорога? Насколько тщательно они будут проверять документы и груз?

— Она бросила меня, — сказал парень.

— Бросила?

— Отказала мне. А как у вас?

— Мне кажется, я сама себя бросила, — сказала Мария.

— И вы стали водителем «скорой помощи», — заключил парень с юношеским простодушием.

— Да, — сказала Мария и громко рассмеялась.

— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросил молодой человек.

— Со мной все в порядке, — кивнула Мария. — Но ближайшая приличная больница находится за границей, в Бельгии. Когда мы будем пересекать границу, вы ложитесь на спину и стоните, делая вид, что сильно пострадали. Понимаете?

— А, если они закрыли границы? — спросил парень.

— Предоставьте все мне, — ответила Мария.

Она срезала путь, свернув на узкую улочку, поблагодарив Бога за то, что было сухо. В этой части света грунтовая дорога становится непроезжей после получасового дождя.

— Вы, определенно, знаете здесь все дороги, — сказал парень. — Вы живете поблизости?

— Моя мать все еще живет поблизости.

— А ваш отец?

— Да, он тоже здесь живет. — Мария засмеялась.

— С вами все в порядке? — снова спросил парень.

— Вы пострадавший, — напомнила Мария. — Прилягте и усните.

— Извините, что беспокою вас, — смутился тот.

«Извините, что дышу», — подумала Мария. Англичане всегда склонны извиняться.

Глава 38

В больших отелях летний сезон уже почти закончился. Некоторые ставни были закрыты, и официанты распространяли приглашения на работу на зимних курортах. Дорога вилась мимо гольф-клуба и военного госпиталя. Огромные белые дюны, сияющие в лунном свете, как алебастровые дворцы, надвигались на серые доты вермахта. Между границей песка и бетонными кубами сидели с открытыми ртами козодои, охотившиеся за мошками и другими насекомыми. Теперь красное сияние Остенда стало ближе, и желтые трамваи позвякивали, двигаясь по автостраде и по мосту у королевского яхт-клуба, где белые яхты с аккуратно скрученными и привязанными парусами спали, нахохлившись, как чайки, на серой воде.

— Извините, — сказал я. — Я думал, они приедут раньше.

— Полицейские привыкли стоять на посту, — ответил Люазо.

Он двинулся назад по камням и битому стеклу, по разнородному мусору и старым кабелям, осторожно переступая через ржавые железнодорожные рельсы. Убедившись, что Люазо скрылся из виду, я пошел назад вдоль набережной. Внизу тихо шелестело море, звук его напоминал возню множества змей в ванне. С моря доносился треск снастей четырех старых рыболовецких судов. Я прошел к Куану.

— Он опаздывает, — сказал я.

Куан не ответил. За его спиной, дальше, у набережной, огромный шагающий кран переносил груз на грузовое судно. Прожекторы на кране освещали береговую линию. Не заметил ли крановщик Люазо и не испугался ли его?

Прошло пятнадцать минут после встречи. По инструкции полагалось ждать только четыре минуты, затем уйти и вернуться сюда снова через двадцать четыре часа, но я продолжал ждать.

Инструкции составлялись прилежными людьми в чистых рубашках и в теплых офисах. Я остался. Казалось, Куан чувствовал, как бежит время, и, можно даже сказать, наслаждался ожиданием. Он стоял терпеливо, не топал ногами, не согревал руки дыханием, не курил. Когда я подошел к нему, он не стал вопросительно поднимать бровь, не сделал замечания относительно холода и даже не поглядел на часы. Он смотрел на воду, и только на мгновение оторвался, чтобы взглянуть на меня, но, убедившись, что я не собираюсь снова заговорить, вновь принял прежнюю позу.

— Мы дадим ему еще десять минут, — сказал я.

Куан поднял на меня глаза, я повернулся и пошел назад вдоль набережной.

Желтые фары слишком поспешно свернули с главной дороги, и тут же раздался треск. Заднее крыло зацепило одну из бочек из-под масла, которые были сложены штабелями у дороги. Огни приближались, включенные на всю мощь. Фары ярко осветили Куана, и между ним и проволочным забором, окружавшим кучу песка, оставалась всего пара футов. Куан перепрыгнул дорожку перед носом автомобиля, задев полой пальто по фаре, моментально заслонив ее свет.

Раздался скрип тормозов, и двигатель заглох. Неожиданно стало тихо, лишь море упорно билось о мол. Когда я встал у бочки из-под масла, Куан посасывал большой палец. Машина, которая нас едва не сбила, оказалась «скорой помощью».

Из машины вышла Мария.

— Что происходит? — спросил я.

— Я майор Чен, — сказала Мария.

— Вы? — Было ясно, что Куан ей не поверил.

— Вы майор Чен, офицер поддержки Куана? — переспросил я.

— В наших общих интересах я — майор Чен, — повторила она.

— Что это за ответ? — спросил я.

— Какой ни есть, — огрызнулась Мария, — придется довольствоваться этим.

— Ладно, — кивнул я. — Он весь ваш.

— Я с ней не пойду, — заявил Куан. — Она пыталась меня сбить. Вы сами видели.

— Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы понимать: если бы она хотела, она бы это сделала, — сказал я.

— Что-то вы не продемонстрировали такой уверенности пару минут назад, — съязвила Мария, — когда отпрыгнули с дороги, будто я в самом деле собиралась сбить вас.

— Какая уж тут уверенность? — Я пожал плечами. — Улыбаться, когда падаешь со скалы, чтобы показать, будто ты с нее прыгаешь?

— Почему бы и нет, — сказала Мария, наклоняясь вперед, чтобы легонько поцеловать меня, но я не захотел успокаиваться.

— Где человек, с которым вы должны вступить в контакт?

— Он здесь, — ответила Мария, пытаясь выиграть время.

Я схватил ее за предплечье и крепко сжал.

— Не пытайтесь выиграть время, — сказал я ей. — Вы заявили, что вы офицер поддержки. Так берите Куана и начинайте им руководить.

Она бросила на меня ничего не выражающий взгляд. Я потряс ее за плечо.

— Они должны быть здесь. В лодке. — Она указала в сторону мола.

Мы всмотрелись в темноту: маленькая лодка входила в световое пятно, отбрасываемое стоящим под погрузкой грузовым судном. Лодка направлялась к нам.

— Они должны погрузить коробки из «скорой помощи».

— Не спешите, — сказал я. — Сначала получите плату за свою работу.

— Откуда вы знаете?

— Ведь это очевидно, не правда ли? Вы привезли досье Дэтта аж сюда, используя свою изобретательность, знание полицейских методов и дорог. На худой конец, вы бы воспользовались своим влиянием на бывшего мужа. Для чего? Чтобы за это Дэтт отдал вам ваше собственное досье и снятый о вас фильм. Я прав?

— Да. — Мария наклонила голову.

— Тогда пусть они позаботятся о погрузке.

Лодка приближалась — быстроходный катер, на корме которого стояли четверо мужчин в горохового цвета жакетах. Они смотрели в нашу сторону, но молчали и не шевелились. Когда судно поравнялось с каменными ступенями, один из мужчин спрыгнул на берег, взял канат и привязал его к кольцу, укрепленному на молу.

— Коробки, — крикнул я им. — Ваши бумаги здесь.

— Сначала грузите бумаги, — распорядился моряк, спрыгнувший на берег.

— Сначала дайте коробки мне, — велел я.

Моряки посмотрели поочередно на меня и на Куана. Один из оставшихся на катере сделал движение рукой, и другие, поняв снизу две металлические коробки, украшенные красными печатями, передали их первому, и тот понес их по ступеням в нашу сторону.

— Помогите мне с коробками, — попросила Мария моряка-китайца.

Я все еще держал ее за предплечье.

— Возвращайтесь в «скорую помощь» и заприте дверь изнутри, — приказал я Марии.

— Вы сказали, что я должна начать…

Я грубо толкнул ее к дверце водителя. Не отрывая взгляда от Марии, краешком правого глаза я видел, что вдоль машины ко мне движется мужчина. Ладонью одной руки он провел по кузову, постучал по большому красному кресту, словно проверяя, не сырая ли краска. Я позволил ему подойти на расстояние вытянутой руки и, даже не качнув головой, выбросил вперед руки, так что кончики моих пальцев хлестнули его по лицу, заставив заморгать и отступить назад. Я наклонился на несколько дюймов в его сторону и не сильно ударил по щеке.

— Перестаньте! — закричал он по-английски. — Какого черта?

— Вернитесь в машину, — крикнула ему Мария. — Он безвреден, — сказала она мне. — Столкновение, несчастный случай на дороге. Именно поэтому я так легко прошла все препятствия.

— Вы говорили об Остендской больнице. — Парень нервничал.

— Не вмешивайся в это дело, сынок, — посоветовал я. — Ты в опасности даже тогда, когда твой рот закрыт. Открой его — и ты мертв.

— Я офицер поддержки, — настаивала Мария.

— Вы… что? — спросил я и успокаивающе улыбнулся, но увидел, что Марии моя улыбка показалась насмешкой. — Вы ребенок, Мария, вы и понятия не имеете, о чем говорите. Идите в машину, — велел я ей. — Ваш экс-муж ждет там, на молу. Если у вас полная машина документов, то, когда он вас арестует, вам это поможет.

— Вы слышали, что он сказал? — спросила Мария моряка и Куана. — Заберите документы и возьмите с собой меня — он нас всех выдал полиции. — Голос ее был тихим, но в нем чувствовалась истерическая нота.

Моряк остался беспристрастен, Куан даже не взглянул на нее.

— Вы слышали? — в отчаянии спросила она.

Никто не произнес ни слова. В районе яхт-клуба двигалась весельная лодка. Взмах весел, с которых стекала вода, и резкое их погружение в воду создавали определенный ритм, чем-то похожий на ритм женского плача, потому что каждый раз движение сопровождалось вздохом.

Я сказал:

— Вы не понимаете, что говорите. Задача этого человека — привезти Куана на корабль. У него есть также указание забрать меня. Кроме того, он попытается забрать документы. Но он не изменит своих планов из-за ваших криков о том, что Люазо вас ждет и хочет арестовать. Фактически есть все основания отправляться немедленно, потому что для них главное — не навлечь на себя неприятности. Так дело не пойдет.

Я дал знак Куану спуститься в катер, и моряк провел его по узкой металлической лесенке. Неожиданно и резко я ударил Марию по руке.

— Мария, если вы будете настаивать на своем, я ударю вас так, что вы потеряете сознание.

Я улыбался, но я бы это сделал.

— Мне нельзя встречать с Люазо. И не только из-за этого дела. — Она открыла дверцу водителя и забралась на сиденье. Мария скорей предпочла бы встретиться бы с Дэттом, чем с Люазо. Ее била дрожь.

Парень сказал:

— Кажется, я причинил вам кучу неприятностей, извините.

Из кабины донеслись слова Марии:

— Просто больше не извиняйтесь.

— Давайте на катер! — крикнул я моряку. — Полиция вот-вот будет здесь. Нет времени грузить коробки.

Он стоял у основания лестницы, а на мне были тяжелые ботинки. Оценив ситуацию, он пожал плечами и шагнул на катер. Я отвязал канат, и кто-то завел мотор. Вода сильно забурлила, и катер быстро, зигзагами рванулся вперед.

В конце мола что-то вспыхивало и двигалось. Я подумал, не свистят ли оттуда, но из-за шума подвесного мотора ничего нельзя было расслышать. Вспышки света неожиданно отразились в стекле водительской дверцы «скорой помощи».

Когда мы покинули гавань и вышли в открытое море, катер сильно накренился. Я посмотрел на стоявшего за рулем китайского моряка. Тот не казался испуганным, но невозможно было представить, как бы он выглядел, если бы и был испуган. Я оглянулся назад. Фигуры на набережной стали крошечными и плохо различимыми. Часы показывали два часа десять минут утра. Несравненный граф Сзелл только что убил еще одну канарейку, они стоят всего лишь три франка.

Самое большее — четыре.

Глава 39

В трех милях от Остенда море было спокойным, и над ним висел туман. Казалось, что в прохладном утреннем воздухе остывал бездонный открытый котел с супом. Из тумана показался корабль мсье Дэтта — старое, неопрятное грузовое судно водоизмещением примерно в десять тысяч тонн. Грузовая стрела у него на корме была сломана, одна из сторон мостика повреждена в каком-то давно забытом происшествии, на сером потрепанном корпусе с облупившейся краской там и тут выступали старые рыжие пятна ржавчины, выступали везде — от перлиня до якорной бухты. Судно, давно стоявшее на якоре здесь, в Дуврском проливе, привлекало внимание необычными деталями: его грот-мачта была в три раза выше, чем обычно, а свежевыкрашенные белые буквы на корпусе — «Радио Жанин» — достигали десяти футов в высоту.

Двигатели не работали, на судне было тихо, только волны лизали на носу цифры, показывающие осадку судна, да якорная цепь стонала и дергалась — так ребенок, которому скучно, дергает руку матери. На палубе не было заметно никакого движения, но, когда мы подошли ближе, я уловил блеск стекла в рубке.

Сбоку на корпусе прилепилась уродливая металлическая лестница, похожая на пожарную. На уровне воды ее ступеньки заканчивались широкой площадкой. К этой площадке мы и устремились. Мсье Дэтт махал нам с борта.

Едва мы ступили на металлические ступеньки, Дэтт крикнул:

— Где они?

Никто не ответил, никто даже не взглянул на него.

— Где пакеты с документами — моя работа? Где они?

— Это всего лишь я, — сказал я.

— Я вам говорил… — закричал Дэтт на одного из моряков.

— Ничего нельзя было сделать, — сказал ему Куан. — Полиция шла по пятам. Нам еще повезло, что мы выбрались.

— Досье очень важны! — кричал Дэтт. — Вы что, даже не дождались девушки?

Никто не ответил.

— Ну, говорите!

— Полиция почти наверняка ее схватила, — сказал Куан. — Они были совсем близко.

— А мои документы? — спросил Дэтт.

— Что ж, всякое бывает, — попытался успокоить его Куан, не выказывая особого огорчения по этому поводу.

— Бедная Мария, — шумно вздохнул Дэтт. — Моя дочь.

— Вас интересуют только досье, — спокойно сказал Куан. — Вам дела нет до девушки.

— Мне до всех есть дело, — огрызнулся Дэтт. — Я забочусь даже об англичанине. Я забочусь обо всех вас.

— Вы дурак, — сказал Куан.

— Я сообщу об этом, когда мы будем в Пекине.

— Интересно, что же вы сообщите? — спросил Куан. — Скажете, что отдали документы девушке и возложили на нее заботу о моей безопасности, потому что сами оказались недостаточно смелы, чтобы выполнить свои обязанности офицера поддержки? Вы позволили девушке прикинуться майором Ченом, в то время как сами быстро удрали в одиночку и без помех. Вы передали ей пароль, и можно только гадать, какие еще секреты вы ей передали. И после этого у вас хватает наглости жаловаться, что результаты ваших дурацких исследований не доставлены сюда, на борт, в целости и сохранности? — Куан улыбнулся.

Дэтт отвернулся от нас и отошел. Внутри корабль выглядел лучше, чем снаружи, и был лучше освещен. Ровно гудели генераторы, и откуда-то из глубины корабля доносился звук хлопающей двери. Дэтт пинком открыл дверь и щелкнул выключателем. Стало удивительно светло. Мужчина, стоящий на мостике, перегнулся и взглянул на нас, но Дэтт махнул ему, чтобы он продолжал заниматься своим делом, и сам начал подниматься на мостик по расположенному ниже трапу. Я последовал за ним, а Куан остался у основания трапа.

— Я голоден, — сказал Куан. — Слышал я уже достаточно, а теперь собираюсь спуститься вниз и поесть.

— Очень хорошо, — сказал Дэтт, не оглядываясь. Он открыл дверь того, что некогда было капитанской каютой, и махнул мне, чтобы я прошел вперед. Каюта оказалась теплой и удобной. Небольшая койка была смята. На письменном столе валялись в беспорядке куча бумаг, конверты, большая стопка граммофонных пластинок и термос. Дэтт открыл буфет, расположенный над письменным столом, и, достав две чашки, налил в них горячий кофе из термоса, а также бренди в две рюмки в форме тюльпана. Я положил себе в кофе две ложки сахару и вылил туда же бренди, затем проглотил эту горячую смесь и почувствовал, что она творит чудеса в моем организме.

Дэтт предложил мне сигарету.

— Ошибка. Глупая ошибка. Вы когда-нибудь делаете глупые ошибки? — спросил он.

— Это одно из направлений моей бурной деятельности. — Я махнул рукой, отказываясь от его сигарет.

— Забавно, — сказал Дэтт. — Я был уверен, что Люазо не станет ничего предпринимать против меня, ведь я имел влияние на его жену — она была у меня в руках, она не могла действовать против меня.

— Вы только из-за этого вовлекли Марию?

— Сказать по правде, да.

— Тогда жаль, что ваши расчеты оказались неверными. Было бы лучше не вмешивать сюда Марию.

— Моя работа была почти закончена, это ведь не вечный процесс. — Лицо его просветлело. — Ну что ж, в течение года мы вновь проделаем то же самое.

Я спросил:

— Еще одно психологическое исследование со скрытыми камерами и магнитофонами и доступными женщинами для влиятельных мужчин-европейцев? Другой большой дом со всеми приспособлениями в фешенебельном районе Парижа?

Дэтт кивнул:

— Или в фешенебельном районе Буэнос-Айреса, Токио, Вашингтона или Лондона.

— Не думаю, что вы настоящий марксист, — сказал я. — Вы просто жаждете поражения Запада. Марксисты, по крайней мере, утешают себя мыслью о единении пролетариата независимо от границ государств, но вы, китайские коммунисты, получаете удовольствие от агрессивного национализма как раз в тот момент, когда мир созрел для того, чтобы его отвергнуть.

— Я ничем не наслаждаюсь. Я просто записываю, — возразил Дэтт. — Но можно сказать, что для Западной Европы, сохранением которой вы так обеспокоены, лучше реальная бескомпромиссная мощь китайского коммунизма, чем ситуация, когда Запад расколется на государства, ведущие междоусобную войну. Франция, например, очень быстро движется по этому пути. Что она сохранит на Западе, если будет сброшена атомная бомба? Мы завоюем, мы и сохраним. Только мы можем создать настоящий порядок в мире, порядок, который поддержат семьсот миллионов истинных приверженцев.

— Это настоящий «1984 год», — сказал я. — Вся постановка дела, как у Оруэлла.

— Оруэлл, — возразил Дэтт, — был наивным простаком. Слабовольный представитель среднего класса, запуганный реальностями социальной революции. Он не обладал большим талантом и остался бы неизвестным, если бы реакционная пресса не увидела в нем мощное орудие пропаганды. Они сделали из него гуру, ученого мужа, пророка, но их усилия ударили по ним самим, ибо долгое время Оруэлл был величайшим из всех союзником коммунистического движения. Он предупреждал буржуазию о необходимости следить за воинственностью, организацией, фанатизмом, планированием мышления, в то время как семена разрушения сеялись их собственными неадекватностью, апатией и бессмысленным насилием. Их гибель в надежных руках: в их собственных. Перестройка — это будет наше дело. Мои собственные произведения лягут в основу нашего управления Европой и Америкой. Наш контроль будет базироваться на их собственных самых насущных потребностях. Неизбежно появится новая разновидность европейца.

— История, — сказал я, — это всегда алиби.

— Прогресс возможен только в том случае, если мы извлекаем уроки из истории.

— Не верьте этому. Прогресс — безразличие человека к урокам истории.

— Вы столь же циничны, сколь и невежественны, — заключил Дэтт с таким видом, словно совершил открытие. — Познайте себя — вот мой совет. Познайте себя.

— Я уже знаю достаточно ужасных людей, — сказал я.

— Вам жаль людей, которые посещали мою клинику. А все потому, что на самом деле вам жаль самого себя. Но эти люди не заслуживают сочувствия. Рационализм — их гибель. Рационализм — это аспирин для умственного здоровья, и, как и в случае с настоящим аспирином, передозировка смертельна. Они попадают в рабство, все больше и больше ограничивая себя многочисленными табу, и в то же время на каждой стадии их путь описывается как величайшая свобода. — Он мрачно рассмеялся. — Дозволенность — это рабство. Но такова всегда была история. Ваша унылая, перекормленная часть света сравнима с древними городами-государствами Среднего Востока. За воротами жестокие кочевники только и ждали возможности наброситься на богатых, вырождающихся жителей городов. И, в свою очередь, кочевники завоевав, поселялись в захваченных городах и сами становились мягкотелыми, так что другие свирепые глаза уже следили за ними из голой каменной пустыни — до тех пор, пока не приходило их время. Так жестокие, сильные, амбициозные, идеалистичные народы Китая следят за перезревшей Европой и Соединенными Штатами. Они принюхиваются, и до них доносится аромат переполненных мусорных бачков, праздных рук, деформированных умов — ищущих и необычных, противоестественных развлечений. Они чувствуют запах насилия, которое пахнет не гневом, а скукой, они вдыхают запах правительственной коррупции и едкой плоти фашизма. Они, мой друг, обнюхивают — вас!

Я, ничего не отвечая, ждал. Дэтт, потягивая свой кофе и бренди, взглянул на меня:

— Снимите плащ.

— Я не остаюсь.

— Не остаетесь? — Он фыркнул. — Куда же вы идете?

— Обратно в Остенд, — сказал я. — И вы пойдете со мной.

— Опять насилие? — Он насмешливо поднял руки в знак того, что сдается.

Я покачал головой:

— Вы же знаете, что вам придется вернуться. Или вы собираетесь оставить все свои досье на набережной, менее чем в четырех милях отсюда?

— Вы отдадите их мне?

— Ничего не могу обещать, — сказал я ему, — но знаю, что вам придется туда вернуться. Выбора нет. — Я подлил себе еще кофе и жестом указал на кофейник.

— Да. — Он рассеянно покачал головой. — Еще кофе.

— Вы не из тех людей, кто оставляет за собой мосты. Я знаю вас мсье Дэтт. Вы могли бы пережить, если бы ваши документы оказались на пути в Китай, а вы — в руках Люазо, но наоборот — нет, вы не переживете.

— Вы ждете, что я вернусь и сдамся Люазо?

— Уверен, вы так и сделаете, — сказал я. — Или всю оставшуюся жизнь будете жалеть, что не сделали этого. Вы вернете всю свою работу и записи и переживете этот момент миллионы раз. Конечно, вы должны вернуться вместе со мной. Люазо — человек, а человеческая деятельность — ваша специальность. У вас есть высокопоставленные друзья, будет трудно осудить вас за какое-нибудь преступление, включенное в свод законов…

— Законы — очень плохая защита во Франции.

— Остенд — это Бельгия, — сказал я. — Бельгия не признает Пекин. Люазо работает здесь только с молчаливого согласия властей. С Люазо очень легко совладать тем искусством ведения спора, которым вы владеете. Люазо боится политического скандала, который может произойти, если человека насильно увезут из чужой страны.

— Вы бойкий. Слишком бойкий, — сказал Дэтт. — Все же риск остается слишком большим.

— Как хотите. — Я допил кофе и отвернулся от него.

— Я буду дураком, если вернусь за документами. Здесь Люазо меня не достанет. — Он подошел к барометру и постучал по нему. — Поднимается.

Я ничего не ответил.

Он сказал:

— Это была моя идея — сделать центр управления на пиратском радиосудне. Мы не подвергаемся досмотру и не находимся под юрисдикцией никакого правительства в мире. На этом корабле мы фактически нация в себе. Так же, как и другие пиратские радиостанции на кораблях.

— Да, верно, — согласился я. — Вы здесь в безопасности. — Я встал. — Мне не следовало ничего говорить, — сказал я. — Это меня не касается, я свое дело сделал.

Я застегнул плащ и благословил мужчину из Остенда за то, что он снабдил меня дополнительным толстым свитером.

— Вы меня презираете? — спросил Дэтт. В голосе его чувствовалась сердитая нотка.

Шагнув к нему, я взял его руку в свою.

— Нет, — сказал я сочувственно. — Ваше решение так же правильно, как и мое. Правильнее сказать, что только вы в состоянии оценить свою работу и свою свободу.

Я крепко сжал его руку в стереотипном ободряющем жесте.

— Моя работа представляет огромную ценность, — сказал он. Можно даже сказать «прорыв». Кажется, некоторые из моих исследований имеют…

Теперь он был обеспокоен тем, чтобы убедить меня в важности своей работы. Но я, осторожно высвободив свою руку, кивнул, улыбнулся и отвернулся.

— Мне пора должен идти. Я привез сюда Куана, мое дело сделано. Возможно, один из ваших моряков доставит меня в О стенд.

Дэтт кивнул. Я полностью ушел в себя: я устал от этой игры, и мне хотелось понять, действительно ли я желал забрать с собой этого старого больного человека и сдать его на милость французскому правительству.

Говорят, решительность мужчины проявляется в том, как он держит плечи. Дэтт прочел безразличие на моем лице.

— Подождите! — крикнул он. — Я поеду с вами.

— Хорошо, — сказал я. — У вас будет вам время подумать.

Дэтт лихорадочно оглядел каюту. Облизнув губы и ладонью пригладив волосы, он просмотрел пачку бумаг, сунул две из них в карман и собрал немногочисленные пожитки.

Странные вещи взял с собой Дэтт: пресс-папье с гравировкой на нем, полбутылки бренди, дешевую записную книжку и, наконец, старую авторучку, которую он осмотрел, вытер и тщательно закрыл, прежде чем сунуть в карман жилета.

— Я сам отвезу вас назад, — сказал он. — Как вы думаете, Люазо разрешит мне просмотреть мои документы?

— Я не могу отвечать за Люазо, — ответил я, — но знаю, что он четыре месяца добивался разрешения совершить налет на ваш дом на авеню Фош. Он направлял доклад за докладом, излишне упорно доказывая, что вы представляете угрозу для безопасности Франции. И знаете, какой ответ он получил? Они ему сказали, что вы агент X, выпускник политехнической школы, принадлежите к правящему классу, к элите Франции. Вы можете быть на «ты» с министром и половину кабинета называть «мой дорогой». Вы привилегированное лицо, неприкосновенное для дерзких требований Люазо и его людей. Но он настаивал и, в конце концов, показал им, что вы такое, мсье Дэтт. И теперь, возможно, он захочет, чтобы они заплатили по счету. Я бы сказал, что Люазо мог бы воспользоваться случаем подлить немного вашего яду в их систему кровообращения. Возможно, он мог бы пожелать им кое-что припомнить, когда они в следующий раз станут ему препятствовать или поучать его, или в пятидесятый раз спрашивать, не ошибается ли он. Позволить вам сохранить досье и записи? — Я улыбнулся. — Он мог бы настоять на этом.

Дэтт кивнул, снял ручку древнего настенного телефона и что-то быстро сказал на китайском диалекте. Я обратил внимание на его большие белые пальцы, похожие на корни какого-то растения, которое никогда не было на свету.

Он сказал:

— Вы правы, несомненно. Я должен быть там, где результаты моих исследований. Мне не следует никогда с ними расставаться.

Некоторое время он с рассеянным видом бесцельно бродил по комнате, взял в руки доску от «Монополии».

— Вы должны успокоить меня в одном отношении, — сказал он, опуская доску на место. — В отношении девушки. Вы убедитесь, что с девушкой все в порядке?

— С ней будет все в порядке.

— Вы позаботитесь об этом? Я плохо к ней относился.

— Да, — подтвердил я.

— Я угрожал ей, знаете ли. Я угрожал ей тем, что у меня собрана информация о ней, ее фотографии. Не следовало этого делать, но я заботился только о своей работе. Это ведь не преступление — правда? — беспокоиться о своей работе?

— Все зависит от содержания работы.

— Имейте в виду, — оправдывался Дэтт, — я давал ей деньги. И машину.

— Легко отдавать то, что вам не нужно, — сказал я. — А богатым людям, которые дают деньги, нужно быть совершенно уверенными в том, что они не пытаются что-нибудь купить.

— Я плохо относился к ней. — Он кивнул сам себе. — А еще есть мальчик, мой внук.

Я поспешил вниз по железным ступеням, желая выбраться с судна до того, как Куан поймет, что случилось. И все же вряд ли Куан стал бы нам мешать: когда Дэтт уйдет с дороги, единственным докладом в Пекин будет доклад Куана.

— Вы сделали мне одолжение, — сказал Дэтт, заводя подвесной мотор.

— Верно, — согласился я.

Глава 40

Англичанин велел ей запереть дверь «скорой помощи». Она попыталась, но, пока пальцы нащупывали защелку, ее замутило от страха. Только на мгновение представив себе весь ужас заточения, она вновь попыталась, но безуспешно, и пока она вновь и вновь пробовала защелкнуть замок, англичанин с поврежденным коленом наклонился и закрыл дверь. Она опустила оконное стекло, стараясь побыстрее подавить приступ клаустрофобии, с закрытыми глазами наклонилась вперед и прижалась головой к холодному ветровому стеклу. Что она натворила? Все казалось таким правильным, когда об этом говорил Дэтт: если она возьмет основную массу документов и магнитофонных пленок и встретится с ним, то он будет ее ждать с ее собственным фильмом и с досье. Справедливый обмен, сказал он. Она коснулась замка портфеля, который привезли с судна. Внутри его должны были быть документы, но неожиданно ей стало безразлично. Мелкие капельки дождя бусинками лежали на ветровом стекле, похожие на маленькие линзы. Где-то вдалеке послышался звук моторки.

— С вами все в порядке? — спросил парень. — Вы плохо выглядите.

Она не ответила.

— Послушайте, — сказал он. — Мне хотелось бы, чтобы вы сказали, что происходит. Я знаю, что причинил вам много неприятностей, вы понимаете…

— Оставайтесь в машине, — велела Мария. — Ни до чего не дотрагивайтесь и не позволяйте это делать другим. Обещаете?

— Хорошо. Обещаю.

Она со вздохом облегчения открыла дверь и вышла на холодный, соленый воздух. Машина стояла у самой кромки воды, и Мария осторожно ступала по гладким камням. Внезапно из дверей складов вдоль всей набережной показались люди — не обычные люди, а люди в беретах. Они двигались тихо, и почти у всех у них были автоматические винтовки. Ближайшая к ней группа вступила в освещенную часть причала, и сверкнули эмблемы десантников.

Люди напугали Марию. Она остановилась у задней двери «скорой помощи» и оглянулась назад. Поверх металлических коробок на нее смотрел парень. Он улыбнулся и кивнул ей, чтобы заверить, что ни до чего не дотронется. Какое ей дело, будет он что-нибудь трогать или нет? От ближайшей группы десантников отделился человек в гражданской одежде — в черном кожаном пальто и в старомодной черной шляпе. Он сделал только один шаг — и она узнала Люазо.

— Мария, ты?

— Да, это я.

Он поспешил к ней, но, не доходя шага, остановился. Она ждала, что он обнимет ее, ей хотелось прижаться к нему и почувствовать, как его рука неуклюже похлопывает ее по спине — обычный его способ утешать ее при разного рода невзгодах.

— Здесь много народу, — сказала она. — Это военные?

— Да, армия, — ответил Люазо. — Батальон десантников. Бельгийцы обеспечили мне поддержку во всем.

Марию возмутило. Это его обычное выражение: он, бывало, говорил, что она не обеспечивает ему поддержку во всем.

— Только для того чтобы посадить меня в камеру предварительного заключения, вызван целый батальон бельгийских десантников? Ты, должно быть, переборщил.

— Здесь неподалеку стоит корабль. Трудно сказать, сколько людей у него на борту. Дэтт мог решить взять документы силой.

Он стремился объясниться, словно маленький мальчик, который заранее ищет свои карманные деньги. Люазо не улыбался, потому что искаженная правда — это не то, чем можно гордиться, но в данном случае необходимо исключить любую случайность. Лучше выглядеть слишком подготовленным дураком, чем недостаточно готовым. Несколько минут они стояли и смотрели друг на друга.

— Документы в машине? — спросил Люазо.

— Да, — ответила она. — И фильм обо мне тоже там.

— Как насчет записи англичанина? Того допроса, который ты переводила, после того как ему ввели лекарство?

— Он тоже там, в зеленой железной коробке, номер четырнадцать В. — Она коснулась его руки. — Что ты сделаешь с записью англичанина? — О своей она не смела спросить.

— Уничтожу, — ответил Люазо. — У меня нет оснований ему вредить.

— Это часть твоего соглашения с ним, — обвинила его Мария.

Люазо кивнул.

— А моя лента?

— Я уничтожу и ее.

— Это не идет вразрез с твоими принципами? Разве уничтожение вещественных доказательств не самый серьезный грех полицейского?

— Что бы ни говорили нам церковь, политики и юристы, нет свода правил, по которому можно было бы проконсультироваться. Полицейские силы, правительство и армия — это всего лишь группы людей. Каждый человек должен поступать так, как ему велит его совесть. Человек не должен подчиняться беспрекословно, иначе он вовсе не человек.

Мария сжала его руку и на мгновение представила, что никогда ее не отпустит.

— Лейтенант! — крикнул Люазо в сторону причала.

Один из десантников, щелкнув каблуками в знак того, что услышал, быстро двинулся вдоль кромки воды.

— Мне придется тебя арестовать, — тихо сказал Люазо Марии.

— Мои документы на переднем сиденье машины, — поспешно сказала она, прежде чем лейтенант подошел к ним.

— Лейтенант, — распорядился Люазо, — заберите из «скорой помощи» коробки и отнесите их в сарай. Кстати, составьте список ящиков и коробок, и пометьте их мелом. На время операции установите вооруженную охрану: возможно нападение.

Лейтенант отдал честь Люазо, бросив любопытный взгляд на Марию.

— Пошли, Мария, — сказал Люазо.

Он повернулся и пошел к сараю. Мария поправила волосы и пошла следом.

Сарай оказался деревянной хижиной, построенной во время второй мировой войны. Во всю длину домика тянулся длинный, плохо освещенный коридор, остальная часть была разделена на четыре небольших неудобных клетушки. Мария в третий раз решила поправить свой грим, как следует занявшись каждым глазом, чтобы они получились действительно хорошо.

— Ну как, надо длиннее? — спросила она Люазо, проведя линию поверх правого глаза. Лицо ее было напряжено.

— Еще час, — сказал Люазо, не отвечая на ее вопрос.

Раздался стук в дверь, и вошел лейтенант десантников, одновременно отдавая честь Люазо и бросая быстрый взгляд на Марию.

— У нас небольшие неприятности, сэр, из-за коробок в машине.

— Неприятности? — удивился Люазо.

— Там один сумасшедший с поврежденной ногой. Он рычит, злится и оказывает сопротивление, когда солдаты пытаются разгрузить машину.

— Вы не можете с ним справиться?

— Конечно, я могу с ним справиться, — ответил офицер-десантник, и Люазо уловил в его голосе нотку раздражения. — Просто я не знаю, что это за тип.

— Я подобрала его на дороге, — вмешалась Мария. — Он пострадал в дорожной аварии. И, выходя из машины, я велела ему присматривать за документами… Он не имеет ничего общего с… он просто пострадавший.

— Просто пострадавший, — выразительно повторил Люазо лейтенанту, и тот улыбнулся. — Давайте его сюда, — сказал Люазо.

— Его надо в больницу, — настаивала Мария. — Все должно быть на своих местах.

— Есть, сэр, — сказал лейтенант, излишне энергично отдавая честь, желая показать, что пренебрегает словами женщины. Он бросил на женщину неодобрительный взгляд, повернулся и вышел.

— У тебя появился еще один новообращенный.

Мария хихикнула, рассматривая в зеркале накрашенный глаз, слегка отклонилась, чтобы другой глаз не попадал в поле зрения, и сильно запрокинула голову, изучая линию подбородка. Солдаты складывали коробки в коридоре.

— Я хочу есть, — сказала она спустя некоторое время.

— Можно послать за едой, — кивнул Люазо — У солдат полный грузовик кофе и сосисок, и чего-то еще жутко жареного.

— Кофе и сосиску.

— Принесите две порции сладкого кофе и несколько сэндвичей с сосисками, — сказал Люазо юному часовому.

— Капрал уже пошел за кофе. — Солдат был в нерешительности.

— Не беспокойтесь, — сказал Люазо. — Я присмотрю за коробками.

— Он присмотрит за коробками, — повторила Мария невыразительным голосом, глядя в зеркало.

Солдат взглянул на нее, но Люазо кивнул, и солдат повернулся, чтобы пойти за кофе.

— Можете оставить автомат мне, — предложил Люазо. — Неудобно нести кофе с висящим на шее автоматом, а оставлять его в коридоре не стоит.

— Я справлюсь и с кофе, и с автоматом, — сказал солдат.

Он сказал это вызывающе и перебросил ремень автомата через голову, показывая, как именно он справится.

— Вы хороший солдат, — похвалил Люазо.

— Я мигом, — сказал солдат.

Люазо повернулся на вращающемся кресле, побарабанил пальцами по письменному столу и, заняв прежнее положение, наклонился к окну. Стекло запотело, и Люазо протер кружок, чтобы видеть кромку воды. Он обещал англичанину, что будет ждать, а жаль: это нарушало его планы, из-за этого он вынужден сидеть здесь с Марией, а он испытывал в ее присутствии некоторую неловкость. Нельзя же отправить ее в местный полицейский участок, придется ей ждать здесь, с ним. Конечно, ничего не поделаешь, но ситуация не из приятных. Однако спорить с англичанином было не в его интересах: англичанин предложил ему все документы, а также сопровождающего офицера красного Китая. Более того, пообещал, что, если Люазо подождет, он доставит Дэтта с корабля, прямо сюда, на набережную. Люазо фыркнул. У Дэтта не было никаких разумных причин покидать корабль радиопиратов: за пределами трехмильной зоны ему ничего не грозило, и он знал это. Там находились все корабли радиопиратов, и все были в безопасности. Дэтту стоило только настроиться на волну любого из них, чтобы убедиться в этом.

— Ты простыл? — спросила Мария, все еще критически рассматривая свой накрашенный глаз.

— Нет.

— А судя по голосу, простыл. У тебя нос заложен. Ты же знаешь, это обычно первый признак простуды, а все из-за открытого окна в спальне, я тебе сто раз говорила.

— А я хочу, чтобы ты, наконец, перестала об этом говорить.

— Как хочешь.

Она поскребла содержимое баночки с краской для глаз и плюнула туда, потом сняла косметику с левого глаза и вытерла его дочиста, так что стала выглядеть забавно кривобокой: один глаз драматически накрашен, а другой голый и бесцветный.

— Извини, — сказала она. — В самом деле, извини.

— Ладно, все в порядке, — буркнул Люазо. — Что-нибудь придумаю.

— Я люблю тебя.

— Может быть. — Его глаза глубоко запали на сером лице.

Так бывало, когда он долго не досыпал. Они — Люазо и ее отец — занимали одно и то же место в ее мыслях, ни теперь неожиданно она увидела Люазо таким, каким тот был в действительности: не суперменом, а человеком средних лет, которому свойственно ошибаться, человеком, неизменно суровым по отношению к самому себе. Мария поставила баночку с краской и, подойдя к окну, встала рядом с Люазо.

— Я люблю тебя, — повторила она.

— Знаю, что любишь, — сказал Люазо. — Мне повезло.

— Пожалуйста, помоги мне, — попросила Мария, и Люазо удивился, потому что никогда не мог себе представить ее в роли просительницы. Мария и сама была поражена тем, что просит помощи.

Люазо прижал нос к запотевшему стеклу, по нему стекали капли, и было трудно что-нибудь разглядеть.

— Я помогу тебе, — сказал Люазо.

Мария протерла участок стекла и взглянула вдоль кромки воды.

— Чертовски долго мальчишка ходит за кофе, — проворчал Люазо.

— Там англичанин, — сказала Мария. — И Дэтт.

— Черт возьми, — сказал Люазо. — Все-таки он его привел!

Дверь домика распахнулась, и голос Дэтта зазвучал в коридоре.

— Вот они, — взволнованно говорил он. — Все мои документы. Цветные печати означают год, буквы индексов — закодированные имена. — Он гордо постучал по коробке. — Где же Люазо? — спросил Дэтт англичанина, медленно проходя мимо ряда ящиков и металлических банок, любовно поглаживая их и читая вслух номера кодов.

— Вторая дверь, — сказал англичанин, идя следом за Дэттом.

Мария точно знала, что ей следует делать, зря Жан-Поль сказал, что она никогда в жизни не принимала ни одного ответственного решения. Ею владела не истерика, не напряжение чувств, просто она приняла решение. Ее отец стоял в дверном проеме, держа в руках коробки с документами и баюкая их, как новорожденное дитя. Тело его раскачивалось, как у канатоходца, готового ступить с платформы на канат. На этот раз он использует свой дар убеждать и влиять на людей во всей полноте и, наверняка, преуспеет. Против метода Дэтта не устоит даже Люазо, ее кукловод. Она знала, что такое ум Дэтта, и могла предсказать, какое оружие он применит сейчас: Дэтт использует тот факт, что он ее отец и дед ребенка Люазо, использует свое влияние на многих высокопоставленных особ, использует все, чем располагает, и победит.

Дэтт улыбнулся и протянул руку.

— Главный инспектор Люазо, полагаю, что смогу оказать огромную помощь вам — и Франции.

Теперь сумочка Марии была открыта. Никто не смотрел на нее.

Люазо знаком указал на стул. Англичанин отошел в сторону и быстро оглядел комнату.

Теперь ее рука сжимала рукоять пистолета, предохранитель бесшумно сдвинулся. Она опустила сумку и села на пистолет, как стеганая кукла на чайник.

— Положение корабля, — Дэтт показал на карте, — указано вот здесь. Мне кажется, мой долг прикинуться, что я им помогаю.

— Минутку, — устало сказал Люазо.

Англичанин заметил, как Мария спрятала пистолет, и бросился к сумочке. Дэтт все понял в тот самый момент, как только увидел пистолет. Она поспешно нажала на спуск. Люазо схватил ее за шею, а англичанин толкнул руку. Сумка упала. Дэтт бросился к двери и, выскочив, попытался запереть ее снаружи, чтобы его не догнали, но не смог справиться с замком и побежал по коридору. Он уже открывал наружную дверь, когда Марии удавалось вырваться, и она помчалась следом за Дэттом, все еще держа пистолет в руке. Все закричали. Она услышала, как позади нее Люазо крикнул:

— Лейтенант, остановите этого человека.

Неизвестно, что больше подействовало на солдата, который наконец вернулся с кофе, но одновременно услышав крик Люазо, увидев Марию и размахивающего пистолетом англичанина, он отбросил в сторону поднос с кофе и крутнул автомат, как хула-хуп. Звук выстрела, эхом отразившийся от воды, слился со звуком разбивающихся чашек.

Всем известно действие скорострельного оружия, когда облако частиц крови появляется в воздухе подобно пару. Дэтт с грудой пленок, фильмов и бумаг был отброшен от берега, как мяч во время игры в гольф.

— Туда! — крикнул Люазо.

Мощные прожекторы, направляемые солдатами, нащупали мешанину магнитофонных лент и кинопленок, покрывавших воду, как водоросли в Саргассовом море. Большой пузырь воздуха всплыл на поверхность, и кучка порнографических фотографий, развалившись веером, поплыла прочь. Среди этого разорения лежал Дэтт, и на какое-то мгновение показалось, что он все еще жив, когда тело медленно и тяжело перевернулось в воде, а рука взметнулась вверх, как у пловца, плывущего кролем. Долю секунды чудилось, будто он смотрит на нас, пытаясь освободить запутавшуюся в магнитофонную ленту. Солдат передернуло.

— Он перевернулся, вот и все, — сказал Люазо. — Мужчины плавают лицом вниз, женщины — лицом вверх. Зацепите крючок за его воротник, он не призрак, а просто труп, труп преступника.

Солдат попытался достать тело штыком, но лейтенант его остановил:

— Если на теле будут штыковые раны, скажут, что это мы сделали. Скажут, что мы его пытали.

Люазо повернулся ко мне и передал небольшую магнитофонную кассету в коробке.

— Вот, — сказал он. — Уверен, что это ваша исповедь, хотя я ее и не прослушивал.

— Спасибо.

— Таков был уговор, — сказал Люазо.

— Да, — подтвердил я, — таков был уговор.

Теперь тело Дэтта отплыло на более глубокое место и еще сильнее запуталось в клубке пленок.

Мария спрятала пистолет, а может быть, выбросила — Люазо не смотрел на нее, его беспокоило тело Дэтта.

Я спросил:

— Это ваша «скорая помощь», Мария?

Она кивнула. Люазо слушал, но не оборачивался.

— Дурацкое место! Нашли, где ставить машину! Вам придется убрать ее. — Я повернулся к бельгийскому лейтенанту-десантнику: — Пусть она уберет машину.

Люазо кивнул.

— Как далеко убрать? — спросил офицер. Голова у него работала, как у Люазо.

Вероятно, Люазо прочел мои мысли, потому что усмехнулся и отдал распоряжение:

— Все в порядке, женщина может идти.

Лейтенант почувствовал облегчение, получив прямой приказ.

— Есть, сэр, — сказал он, отдавая честь Люазо, и направился к «скорой помощи».

Мария притронулась к руке Люазо.

— Я поеду к матери. Поеду к мальчику.

Люазо кивнул. Лицо Марии выглядело странно, потому что был накрашен только один глаз. Она улыбнулась и пошла вслед за офицером.

— Зачем вы это сделали? — спросил Люазо.

— Я не мог допустить, чтобы это сделали вы, — ответил я. — Вы бы никогда себе этого не простили.

Светало. Море сверкало, отражая сияние зари, и птицы начали подумывать о еде. Серебристые чайки летали вдоль берега в поисках моллюсков, оставленных приливом, а найдя, поднимали их высоко над дюнами и бросали на бетонные доты. Некоторые из моллюсков падали мимо, в песок, другие, ударяясь о древние сооружения, раскрывались, третьи, хотя и попадали на бетон, не раскалывались и тогда опять подбирались чайками, чтобы вновь и вновь быть сброшенными вниз. Верхняя часть дотов была усеяна крошечными осколками раковин, потому что в конце концов каждая из них разбивалась.

Дальше вдоль берега в дюнах бродил ежик. Он часто принюхивался, царапал бесцветную траву и, следя за игрой чаек, думал о том, что полетел бы выше и дальше, чем птицы, но не знал — как.

ТОЛЬКО КОГДА Я СМЕЮСЬ

(роман)

У жителей Месопотамии существует древнее высказывание: «Между правдой и ложью расстояние всего лишь в четыре пальца». Приложив ладонь к лицу, вы обнаружите, что это расстояние между глазом и ухом.

В 1925 году некий чешский аристократ на простом бланке министерства почты и телеграфа Франции объявил торговцам металлоломом о продаже 7000 тонн металла, известных под названием Эйфелева башня. Его успех был настолько велик, что, поспешно покинув Париж, он вернулся месяцем позже и продал ее снова.

* * *

Не далее как в 1966 году Колизей поменял хозяина. Какой-то западный немец сдал древний памятник в аренду на десять лет за 20 000 000 лир в год (плата вперед и наличными) одному американскому туристу, который собирался открыть ресторан на верхней площадке исторических развалин.

* * *

В 1949 году южноафриканская компания приобрела в Англии целое летное поле за 250 000 фунтов стерлингов, заплатив задаток человеку в форме капитана военно-воздушных сил Великобритании.

* * *

В 1962 году предприимчивый поляк в Неаполе собрал 90 000 долларов задатка за корабли американской военной флотилии.

* * *

В 1963 году ирландец из Керри продал скандинавский рыболовецкий флот консорциуму английских бизнесменов, предварительно слетав с ними в Берген и продемонстрировав впечатляющую картину стоящих на рейде кораблей.

* * *

В 1965 году два бортпроводника английской авиакомпании взяли аванс в размере 20 000 долларов за не совсем новый Боинг, находящийся на трехдневной стоянке в Токио.

Именно этим людям — на суше, на море и в воздухе — посвящается настоящая книга.

Глава 1

Боб

На генеральное сражение мы прибыли за восемь с половиной минут до начала. На этот раз мы застряли в пробке на пересечении Лексингтона и Пятнадцатой стрит. Центр Манхэттена в пятницу после обеда не для тех, кто спешит. Я сунул водителю такси две долларовые бумажки, получил пятьдесят центов сдачи и дал ему две монетки на чай. Сайлас и Лиз выбрались из машины, и тут же Лиз, тихо чертыхнувшись, послюнявила палец и приложила его к стрелке на чулке.

Сайлас никого не ждал; с зонтом в одной руке и чемоданом в другой он проследовал в сверкающий вестибюль «Континуума». Не менее элегантная Лиз поспешила за ним. Я нацарапал в своей бухгалтерской книжке: 1,75 дол., запихнул ее в карман и побежал за ними. Улицы Нью-Йорка напоминают ярмарочную площадь: мерцающие огни, гудки автомашин, свистки полицейских и куча деловых людей в тонких белых рубашках с суровыми раскрасневшимися лицами, так спешащих в никуда, что их фланелевые костюмы провисают на коленях. Дело близилось к вечеру, и в «Континууме» было относительно спокойно. В тишине сверкающего вестибюля раздавались только наши шаги. В левой части фойе находились кафетерий и киоск, где продавали газеты и табак, в правой части открывался вход в банк. Там тоже было затишье, но на этот счет у нас имелись свои соображения.

На мне был рабочий комбинезон. Поставив на пол, я открыл стеклянную крышку, вынул вывеску «Сдается» и вместо нее поместил табличку со сверкающими белыми буквами «29-й этаж. Амальгамированные минералы». Хлоп. Я закрыл стеклянную дверцу и огляделся. Никто не обратил на меня внимания, и я поспешил за остальными в лифт. Мик нажал кнопку двадцать девятого этажа, Лиз украдкой взглянула на стрелку на чулке, Сайлас понюхал гвоздику в петлице. Вжик — помчался лифт.

— Опять двадцать девятый, — сказал Мик.

— Вот именно, — ответил я, незаметно для себя подхватив его протяжный акцент.

— Вы увидите большую заварушку.

— Увидим, — согласился я.

— Этот парняга никак не успокоится. — Мик покачал головой.

Сайлас с укором посмотрел на меня.

— Опять беспокоят близнецы О'Райли? — спросил я Мика.

— Их Громила даже не появлялся, — сказал Мик. — Я знал, что мой брательник Пат все уладит в момент, но не хотелось беспокоить его по мелочам.

Сайлас оглядел нас обоих и неожиданно спросил Мика:

— И что же сделал твой братец Пат?

Мик подозрительно посмотрел на Сайласа, явно не одобряя его британское произношение. Лифт остановился. Мик наклонился к Сайласу и прошептал:

— Храни вас бог, сэр, он переломал им ноги.

Он помедлил мгновение, прежде чем нажать кнопку, и, когда дверь открылась с тихим шорохом, добавил:

— Переломал им задние ноги.

Мы вышли. Из своего тяжелого чемодана я достал табличку «Амальгамированные минералы. Приемная» и повесил ее возле лифта. Мы шли по коридору, и Сайлас включал по дороге свет.

— Кто это, черт возьми? — спросил Сайлас, поежившись.

— Мик, лифтер.

— А ты откуда знаешь о его друзьях и семье?

— Однажды слышал, как он разговаривал с кем-то. И теперь всегда говорю: «Опять беспокоят близнецы О'Райли, Мик?», или «Как поживают близнецы О'Райли?», или…

Сайлас фыркнул. Он шел по коридору, закрывая двери пустых комнат. Бенц, бенц, бенц.

Вслед за Сайласом и Лиз я вошел в офис, который оборудовал для нас привратник. Из-за стеклянных дверей донесся голос:

— Я уже почти закончил.

На подстеленную на пол газету упал последний кусок шпатлевки, и стеклянная панель с облупившейся надписью «Приемная генерального директора» плавно опустилась. Из-за нее показалось уродливое лицо привратника:

— Я прогнал всех уборщиков и обставил оба офиса мебелью, которую вы выбрали. Она такая тяжелая…

Практически не сбавляя хода, Сайлас сунул ему в зубы сотню долларов десятками. Эта пасть могла вместить еще тысяч пять.

Сайлас и Лиз торжественно проследовали во внутреннее помещение. Привратник установил новую стеклянную панель, на которой роскошными золотыми буквами было написано: «Амальгамированные минералы, Инкорпорейтед. Нью-Йорк. Вашингтон. Сиэтл. Лондон. Стокгольм. Приемная сэра Стивена Латимера, президента».

Вы же знаете, что все нью-йоркские служащие начинают с общей камеры. Затем они получают повышение и перебираются в комнату без окон, затем туда, где окна выходят в колодец, и если они действительно делают карьеру, то в конце концов получают офис с видом на улицу. Это было угловое помещение с тремя окнами. Привратник, должно быть, действительно обшарил все здание: ковры под плинтус, рабочие столы от Кнола, четыре телефона. Стулья от Ми ван дер Роу, высоченный книжный шкаф от Хеплвайта, забитый изданиями Нэшнл джиографикс. Я подошел к окну: вид был, как на рекламном плакате авиакомпании. На крыше здания Пан-Америкэн разогревался вертолет, собирающийся отправиться в аэропорт Кеннеди: тах-тах-тах, тах-тах-тах. Ярко-голубое небо, небоскребы и далеко внизу разноцветные машинки, прижимающиеся к тротуару, чтобы пропустить воющие пожарные машины, несущиеся к Уоллстрит.

Сайлас, кашлем напомнив о своем существовании, протянул мне широкополую шляпу, дал зонтик Лиз, и все это с таким видом, будто собирался обосноваться здесь на всю жизнь. У меня не было пальто, зато был комбинезон, его я и снял. Сайлас уселся за тиковый стол и пощупал кнопки. Лиз, вытащив электродрель и включив в розетку, нацелила на меня острие аппарата и сделала пробный пуск. Я отобрал у нее дрель и начал сверлить отверстия в тонкой перегородке. На репетициях мы отрабатывали несколько вариантов: использовали в качестве переборок фанеру, пробовали механическую пилу и разные дрели. Самым скоростным способом оказалось сверло диаметром три четверти дюйма, делающее двадцать два отверстия, плюс пила. Сайлас никогда не экономил на экспериментах, это его пунктик.

Лиз вынула из чемодана фотографии в рамочках — снимки карьеров или завода — и начала развешивать их на стенах. Под каждой фотографией красивыми тиснеными буквами выделялись надписи типа «Борке, Швеция. Комбинат по переработке руды. Амальгамированные минералы. Свенска АБ. Второй по величине в Скандинавии». Или: «Нефтяная скважина Манф. Ко, Иллинойс, собственность Амальгамирован. минералов, Инк., Нью-Йорк». Сайлас тщательно продумал надписи, и рамки были сделаны из светлого тика точно под цвет рабочего стола.

Когда я высверлил круглое отверстие в перегородке, Сайлас уже разложил на своем столе семейные фотографии: снимки его жены и членов семьи на фоне огромного загородного дома. На них неизменно присутствовал придурковатый мужик с большущими усами, которым, как утверждал Сайлас, был он сам несколько лет назад. Он помог установить в проделанное мной отверстие старомодный потайной сейф. Я сработал отверстие тютелька в тютельку, так что не пришлось пригонять сейф к стенной перегородке деревянными клиньями. Сайлас пощелкал цифрами и несколько раз открыл и закрыл сейф. Блямс. Дверца захлопнулась со щелчком. Да, очень убедительно. В конце концов, это же настоящий сейф, если не считать, что у него отсутствует задняя стенка. Это было просто труба, выходящая в соседнюю комнату, а кусок черного бархата создавал впечатление внутренней темноты.

— Два тридцать три, — сообщил Сайлас, взглянув на часы. — Этап номер один завершен.

До закрытия банка осталось двадцать семь минут.

— Этап номер один завершен, — повторила Лиз.

Она повесила фотографию на дверцу сейфа, замаскировав его, как показывают в кино.

— Этап номер один завершен, — доложил я. — Но мы просчитались на двадцать пять центов на такси.

Сайлас кивнул. Он знал, что я хотел поддеть его, но не прореагировал. Ну и зануда.

Лиз позвонила в банк, находящийся в вестибюле нашего здания, и сказала:

— Я миссис Амальгамин. Мне бы хотелось убедиться, что наш договор остается в силе. Через несколько минут я приеду забрать триста тысяч долларов наличными. Ну да, я знаю, что на моем счету только пятьсот пятьдесят семь долларов, но мы же обсудили это вчера. Компания «Фанфан Новелти» должна нам триста тысяч долларов, и они обещали сегодня выписать чек. Деньги нам нужны сейчас.

Последовала пауза, и Лиз продолжила:

— Не понимаю, какие могут быть сложности. «Фанфан Новелти» такие же ваши клиенты, как и мы. Вы обещали обслужить нас, и если возникнут проблемы, я вынуждена немедленно обратиться в центральное отделение вашего банка. Да, думаю, что так. Да, я же сказала вам, все улажено. Мой муж — мистер Амальгамин — ни за что не позволил бы мне нести такую сумму самой. Будет бронированный автомобиль, и я скоро прибуду с чеком компании «Фанфан», чтобы снять деньги со счета.

Она положила трубку.

— Фу, как я испугалась: они могли ведь и не согласиться.

— Угу, — кивнул я. — Теперь единственное, чего надо бояться, это чтобы никто из банковских не заметил кого-нибудь из наших фанфановских умников в холле и не начал болтать с ним.

— Не боись, детка, — усмехнулась Лиз. — Сайлас все сделает классно.

— Исчезни, — сказал ответил я и направился к двери, ведущей в соседний офис, чтобы проверить свое обмундирование. Это была форма охранника, а к ней белый пояс, кобура и фуражка, а также инкассаторский портфель, пристегивающийся к запястью наручником на металлической цепи. Не были также забыты портмоне из свиной кожи для документов и свежая газета Нассо, только что купленная на Таймс-сквер, где продается любая пресса всех стран мира. Я примерил фуражку. Фуражка была дурацкая. Я натянул ее на глаза. Из-под нее вылезли волосы. Я скорчил рожу в зеркало и попытался сдвинуть фуражку на затылок на щегольской манер.

— Очаровашка, — сказала Лиз.

Я не знал, что она наблюдает за мной, и вздрогнул от неожиданности, но промолчал. Она подошла сзади, и мы посмотрели друг на друга в зеркало. Она… о, ну, просто куколка. И я не прочь был бы в любой момент познакомиться с ней поближе, но мне не хотелось, чтобы она чмокнула меня в ухо с этой своей снисходительной манерой «сделай мамочке ручкой».

— Исчезни, — рассердился я, и она, резко натянув фуражку мне на глаза, вышла из комнаты, прежде чем я успел что-нибудь сказать.

— Дрянь, — крикнул я в притворном гневе.

Она только рассмеялась.

Я посмотрел на себя в зеркало. Сказать по правде, не очень-то я походил на охранника: слишком длинные волосы, чересчур бледное лицо — ну, как всегда зимой, если не успею где-нибудь позагорать. Я всегда был тощим маленьким ублюдком. Сейчас мне двадцать шесть, и никогда еще я не был таким жилистым и крепким, даже в тюряге. Лиз и Сайлас правы, мне страшно повезло, что я встретил их, но они никогда не давали мне забыть, кто из нас младший партнер. Ей-богу, никогда.

Сайлас и Лиз были вместе уже тогда, когда я впервые познакомился с ними. Если бы я не видел их отношений, я бы мог подумать, что Сайлас голубой. В тюряге ко мне цеплялся один голубой. Питер-двоеженец его звали, и я чуть не поддался, прежде чем понял, откуда такое прозвище. В Сайласе не было ничего от гомика, но, сам не знаю почему, у меня сложилось было такое впечатление.

У Сайласа было все, чего не было у меня. У него было все, чего у меня никогда не будет. У Сайласа было все, что, положа руку на сердце, я не пожелал бы ему иметь. Он был изыскан — вы понимаете, что я имею в виду? Он мог носить вечерний костюм, как Фред Астер. В нем чувствовалась сила. Если я надевал белый халат, я был всего лишь маляром, если же Сайлас надевал его, он выглядел как хирург, вам знаком этот тип мужчин? И, конечно, женщины не могли устоять перед таким надменным самоуверенным натиском, все женщины с ума сходили по Сайласу. И Лиз тоже. Я только надеюсь, что когда доживу до его лет, на меня тоже будут клевать курочки вроде Лиз.

Это все война. Сайласу еще не было двадцати двух, когда он стал майором в танковой части и имел уже полдюжины медалей. Он заправлял сотней людей, а некоторые из них ему в отцы годились. И если только они пытались возражать, наверняка их расстреливали на месте или что-нибудь в этом роде. Думаю, такое случалось! Ну, я хочу сказать, что не удивительно, что он умеет командовать. Но он мне нравится, у него такой классный юмор, мы можем подкалывать друг друга, и ни один из нас бровью не поведет, это просто атас, но если разобраться, он холодная печенка. Это тоже все война, как я думаю. Я хочу сказать, что нельзя пять лет подряд только тем и заниматься, что убивать людей, оставаясь при этом доброжелательным филантропом. Спорим, что нельзя.

У него что-то вроде компьютера в мозгах. И ввести эмоции в расчеты — все равно, что запрограммировать ошибку. Он сам мне сказал. Он говорил мне это несколько раз. Просто не знаю, как Лиз может так долго любить его. Он вроде бы влюблен в Лиз, но он холодная печенка, и непременно настанет день, когда его компьютер выплюнет ее перфокарту. И, ручаюсь, он из тех, кто может бросить все на полпути и не оглянуться назад. Он жесток, и у него совершенно нет друзей. Сайлас говорит, что все они погибли во время войны. Да, ответил я, и хочешь, я угадаю, кто убил их? Лиз просто взбесилась, когда я сказал это, но я гарантирую, он страшная сволочь этот Сайлас, и пусть вас не обманывает его старорежимный галстук и аристократическое произношение.

Он презирает меня. Сайлас презирает меня, потому что у меня нет такого образования. И каждый раз, когда я пытаюсь узнать что-то новое, он не скрывает своего леденящего сарказма. Всякий раз, когда он застает меня за чтением книги, он добавляет к ее названию «для малышей» или «изложено для детей до пяти лет», ну чтобы я почувствовал себя совсем слабоумным. Я понимаю, куда он клонит. Он хотел бы, чтоб я перестал учиться. Он боится, что в один прекрасный день, я возьму все в свои руки. Все — и Лиз тоже. Временами я замечаю блеск страха в его глазах. Лиз намного моложе Сайласа. Ее семья знакома с ним уже много лет, и Сайлас давно заприметил ее, и все кончилось тем, что они сейчас вместе. Она говорит, что Сайлас предлагал ей выйти за него замуж, но она отказалась. Очень давно. Да уж. Сомневаюсь я в этом, очень сомневаюсь. С чего бы Сайлас предлагал такое? Его компьютер не принял бы эту идею и запищал бы в знак протеста. Здесь Сайлас ничего не выгадывал, а то, что не приносило Сайласу выгоды, Сайлас просто не делал.

Во всех этих делах не было изюминки, не было настоящего стиля — куража, как сказали бы французы. Сайлас всегда изображал из себя важную шишку, ходил позвякивая цепочкой своих часов, а мы с Лиз бегали как ошпаренные и все делали своими руками. Вот если бы Сайлас разрешил мне разработать план такой операции, все было бы по-другому. Я бы представил нас как команду пилотов-акробатов, желающих продать свои три самолета и переключиться на сверхзвуковые. Я рассказал Сайласу и Лиз об этой своей идее, но они и слушать не пожелали. Или, вот, у меня была еще мысль, будто мы экспедиция из трех человек, отправляющаяся на поиски исчезнувших сокровищ Вавилона. В этом случае я мог бы воспользоваться своей книгой по археологии. Потом еще я мог выступать финансовым гением, с которым все хотели бы наладить контакт. Что-то вроде скрытого рычага европейской финансовой политики, который росчерком пера вершит судьбы правительств. А тебя, кореш, к черту.

Да что угодно, только не эти выкрутасы в поганых офисах. Представьте себе старых зануд, просиживающих штаны на этих жестких креслах, день за днем с девяти до пяти. Представьте, как они тарабанят по пишущей машинке, отвечают на телефон, прогибаются перед боссом до тех пор, пока их не выпрут на пенсию. И все это за какую-нибудь сотню в неделю, ну еще можешь тащить домой всякие там карандашики. Тьфу. Не для меня все это. Не для меня, парень. Я создан для открытых просторов, сверхзвуковых полетов, для Канн, Ниццы, Монте-Карло. Там, где богатая добыча и легкая жизнь, где навалом простофиль и крупные бабки, — вот там бы я получил гран-при. Я не похож на охранника. Скорее, на водителя. На гонщика — вот на кого я похож. Вот он входит в вираж — вжих, вжих, вжих — и набирает скорость, он справляется с виражом — любо-дорого смотреть! Вжих-вжих. Выскочил на тротуар. Вот две машины идут рядом, колеса в миллиметре друг от друга, он обгоняет фон Тирпица, несется вниз по склону, и тут начинается дуэль! Вжих-вжих. Невероятно, они устанавливают новый рекорд! Монте еще никогда не видел ничего подобного, толпа неистовствует, я отвечаю, толпа сходит с ума.

— Ради бога, прекрати этот шум, — сказала Лиз, просунув голову в дверь. — Они скоро будут здесь.

Я плотнее нахлобучил фуражку охранника.

— И не вздумай закурить, — приказала Лиз. — Ты знаешь, как это раздражает Сайласа. На тебе конфетку. — Она положила леденец на стол.

— Вжих, — сказал я. — Вжих, вжих, вжих.

Я попытался обнять ее, но она увернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Я до смерти — хочу курить, но не закуриваю. Сайлас не разрешает курить на посту, конечно, если это не входит в роль. И я никогда не огорчаю его — по-настоящему, я хочу сказать, то есть когда мы на деле. А в остальном я довольно часто огорчаю его.

Глава 2

Лиз

Я не назвала бы это благоприятным началом. Сайлас и Боб кланялись друг другу, как парочка японских генералов, и твердили: «Этап номер один завершен». Я развесила картинки в рамочках на нашем фальшивом сейфе и позвонила в банк, чтобы предупредить, что мы выезжаем за деньгами. Затем Боб удалился в соседнюю комнату, и я поняла, что он сейчас будет примерять свою форменную фуражку и пялиться в зеркало. Хорошо бы он догадался не закурить сигарету, потому что Сайлас обязательно учует запах и закатит одну из своих истерик. Наши два простака должны были явиться с минуты на минуту, а я все никак не могла решить, стоит ли переодевать чулки — на одном пошла петля, другой вытянулся на колене. На столе Сайлас небрежно раскидал карты геологоразведочных работ. Лицо его было сосредоточенно, губы напряжены, как и нервы. Мне хотелось подойти к нему и положить ладонь ему на руку, чтобы он взглянул на меня, расслабился на мгновение и улыбнулся, но прежде чем я успела шевельнуться, он сказал: «Два тридцать пять. Водитель скоро доставит их к парадному входу. Займи свое рабочее место, дорогая». Он выглядел безупречно: черный пиджак, брюки в тонкую белую полоску, золотая цепочка часов и эти нелепые очки с оправой до половины, поверх которой он бросал отсутствующие взгляды. Как я люблю его. Я улыбнулась, и он ответил легкой усмешкой, будто боялся, что я восприму это как поощрение и потрачу драгоценное время на всякие нежности.

Мы еще не получали фальшивого телетайпного сообщения. Я бегом спустилась в вестибюль, где пустовала телетайпная. В наше субботнее посещение привратник показал мне, где она расположена. Я переключила аппарат на режим местной передачи, так что связь прекратилась, и набрала настоящий номер багамского телетайпа и обратный код Амальгамин. Внизу я напечатала подставное послание из Нассо и снова переключила аппарат на нормальный режим работы. Оторвав лист, я оставила его возле формы Боба. На том же листе было несколько настоящих сообщений. Я сняла сережки и бусы и попыталась пригладить волосы. Бесполезно, без парикмахерской не обойтись. Тут я услышала голос Сайласа:

— Спускайся вниз, гусеничка. Эти два идиота должны пробыть здесь не более пяти минут. Иди задержи их.

— Иду, дорогой.

Я надела на шею цепочку с тяжелыми, очень ученого вида очками и схватила блокнот. Хорошо, что я поспешила, потому что заказанный нами «линкольн», который мы послали за этими простофилями, подъехал к зданию как раз в тот момент, когда я вошла в вестибюль.

Я поприветствовала наших дурачков и шепотом перебросилась парочкой слов с водителем.

— Вы должны взять итальянца — мистера Сальвадора Ломбарде — здесь, у этого здания, в три часа шесть минут, минута в минуту. Ясно? Подождите?

— Может быть, да, леди, а может, и нет, — ответил водитель. — Но если вокруг меня начнут собираться лягавые, я выкачусь за угол, а в нужное время снова подъеду к этому месту. Так что, если меня не будет, скажите, пусть не трогается с места. Итальянец, говорите, а?

— Белая фетровая шляпа, темные очки и темно-коричневое пальто, — сказала я.

— Ишь ты, Аль Капоне, значит, — сказал шофер и рассмеялся.

Я наклонилась к нему.

— Только попробуй так подколоть Сала, — я оскалила зубы, — и мигом очутишься в реке.

И поспешила вслед за двумя простаками, уже ждавшими в вестибюле.

— Сегодня не обычный наш водитель, — объяснила я. — У нас сейчас так много водителей, что они вечно забывают, что им приказано делать.

Два простака кивнули. Один из них — Джонни Джонс, толстяк в районе сорока — в своем пушистом пальто напоминал симпатичного игрушечного медвежонка. Второй — Карл Постер — был высоким, представительного вида, с серыми глазами и точеным носом, он разглядывал меня, как с колокольни. Таких обычно снимают в амплуа неверных мужей в итальянских фильмах, которые то и дело запрещает Лига нравов.

— Я собиралась угостить вас кофе, — сказала я. — но как назло, наша кофеварка наверху что-то барахлит сегодня.

Карл не спеша оглядел меня, как покупатель на рынке рабов.

— Почему бы нам не выпить чашечку кофе здесь, сейчас? — произнес он и посмотрел на часы. — Мы пришли на пять минут раньше.

— Прекрасно, — согласилась я и повернулась к лифту.

— Выпейте кофе с нами, — предложил Карл, положив руку мне на плечо. Жест был достаточно настойчивым для приглашения, но не настолько нахальным, чтобы заставить девушку звать на помощь полицейского.

В полупустом кафетерии мы заняли уютное местечко в углу, и они заставили меня взять пирожные тоже. Пирожные с шоколадной начинкой внутри были еще посыпаны сахаром.

— Гулять так гулять, — пояснил Джонни, тот, что пониже ростом. — И не вздумайте возражать, сегодня у нас великий день. Правда, Карл?

Карл взглянул на него, раздраженный, казалось, наивным признанием Джонни.

— Карл никогда не признает этого. А, Карл? — Он хлопнул Карла по плечу. — Но сегодня великий день для нас обоих. Улыбнись же, Карл.

Карл неохотно изобразил улыбку. Джонни повернулся ко мне:

— Вы давно работаете в этой компании?

— Четыре года, — ответила я. — В феврале будет пять.

Я знала свою легенду назубок. Простаки часто задают подобные вопросы. Сколько вы работаете со своим боссом? Какой марки самолет компании? Или другие заковыристые вопросы для проверки информации, которую давал им Сайлас, типа: давно ли ваш шеф начал носить очки или какую машину он водит.

Иногда я задавала себе вопрос, почему мне не жалко дураков. Боб говорит, что он иногда испытывает к ним что-то вроде жалости, но я лично никогда не принимала их близко к сердцу. Это будто ты читаешь о жертвах автомобильных катастроф, и если это не кто-то из твоих знакомых, просто невозможно расстраиваться по этому поводу, правда? Это как жалость к убитому ягненку, когда вы едите его великолепное филе с соусом. Я просто хочу сказать, ягненку ведь не станет легче, если я не съем мясо, а только соскребу с него соус. Именно так я и отношусь к дуракам: если я не съем их, это сделает кто-то другой, они жертвы от природы. Вот как я это понимаю.

— Вы любите детей? — спросил Джонни-коротышка.

— У моей сестры трое, — подхватила я. — Мальчики-близнецы, им уже почти пять, и трехлетняя девочка.

— А у меня сын, ему скоро шесть, — сказал Джонни. Он с такой гордостью объявил возраст ребенка, словно это был козырь и будто лучше шестилетнего сына может быть только семилетний. — Хотите взглянуть на его фото?

— Она не хочет смотреть никаких фотографий, — объявил Карл.

Джонни, по всей видимости, это задело. Карл поспешил смягчить свое замечание:

— Ни твоих детей, ни моих, — продолжил он. — Она на работе, на что они ей?

В его последней фразе прозвучала извиняющаяся нотка.

— Я бы с удовольствием посмотрела на них. Действительно, — ответила я. — Я люблю детей.

Джонни вытащил свой бумажник. Из прозрачного окошка выглядывало лицо женщины. Старомодная прическа, выцветшие от времени тона. На лице женщины застыла нелепая натянутая улыбка, будто она заранее знала, что ее ждет шестилетнее заключение внутри сафьянового переплета бумажника.

— Это Этель, моя жена, — объяснил простак. — Она работала с нами, пока не родился ребенок. Она была мозговым центром всей компании, правда, Карл?

Карл кивнул.

— Это она перевела нас от мягкой игрушки к механике и пластику. Этель вытолкнула нас на поверхность. Именно она подписала наш первый контракт с крупными оптовиками запада. Мы ведь долгое время работали в Денвере. Манхэттен казался нам несбыточной мечтой, когда там, в Денвере, нас было всего четверо. Этель помогала мне в отделе дизайна, а Карл вел всю бухгалтерию и ведал рекламой. Мы работали не покладая рук.

— Ей неинтересно слушать про Денвер, — сказал Карл.

— Почему нет? — удивился толстяк. — Это целая история, — спокойно продолжал он. — У нас на всех было только девятьсот долларов, когда мы начинали. — Он принялся тыкать в снимки своими короткими пухлыми пальцами. — Это моя жена в саду, Билли тогда было три годика, четвертый шел.

— А сегодня? — сказала я. — Сколько у вас сегодня?

— Теперь мы крупная компания. Если бы мы решили продать все сегодня, мы получили бы пять миллионов, а если немного подождать, так можно взять все шесть. Это мой дом, моя жена, но здесь она пошевелилась. Негатив был четкий, а вот снимок не очень удался.

— Пять миллионов — просто семечки для такой огромной компании, как эта, — сказал Карл.

— Огромная фирма, но кому она принадлежит? — спросил Джонни. — Вот наша компания — это плоть и кровь. Это кусок твоей жизни и моей тоже. Разве я не прав?

Я кивнула, но Карл и не думал соглашаться.

— И десять миллионов для них не деньги. Такая компания имеет собственность по всему миру, у них одних телефонных счетов, наверное, больше чем на миллион в год.

— Фирму нельзя оценить в долларах, — возразил Джонни-толстяк. — К этому нужно подходить по-другому. На нее нужно смотреть, как на живой организм, как на что-то, что растет. Мы бы ни за что не продали ее неизвестно кому.

— Ни за что?

— Клянусь богом, ни за что, — подтвердил он. — Это как будто продаешь свою собаку. Всегда хочешь убедиться, что она попала в хорошие руки.

— Таким компаниям, как эта, вовсе ни к чему думать о подобных вещах, — сказал Карл. — Они работают по накатанной. Юристы, знай себе подсчитывают приходы да расходы.

Толстяк улыбнулся:

— Ну, наверное, так надо. В конце концов, у них есть акционеры, Карл.

— У них мозги по-другому устроены, — заявил Карл.

— Не уверена, что мы такие, — ответила я.

— Нет, — холодно сказал Карл. — Но, по крайней мере, вы так выглядите.

— Ну, полноте, Карл, — прервал Джонни. — У вас есть с собой снимки деток вашей сестры? — Он изо всех сил старался сгладить впечатление от грубых слов Карла.

— Нет, — сказала я.

— Как их зовут?

— Близнецы — Роджер и Родни, а девочка — Розалинда.

Джонни расплылся в улыбке:

— Некоторые специально так делают, правда? Подбирают имена на одну и ту же букву.

— Да, конечно, — подтвердила я. — Но не так уж много девичьих имен на «р».

— Розмари, — подсказал Карл. — Рена.

— Руфь, — продолжил Джонни, — Розалинда.

— У них уже есть Розалинда, — поправил Карл.

— И, правда, есть, — сказал Джонни. — Ну, должно же быть что-то еще. Послушайте, если мне придет в голову что-то стоящее, я пришлю вам список сюда, в офис. Идет?

— Спасибо, — сказала я.

— Родни, — задумчиво произнес Джонни. — Послушайте, вы ведь англичанка, не так ли?

— Да, — сказала я. — Я родилась в Глочестере.

— У нас дома есть коллекция английского фарфора, — произнес Джонни. — И собака английской породы тоже есть. Ее зовут Питер.

— Ради бога, — остановил его Карл.

Джонни смущенно улыбнулся:

— Пойду куплю сигарет. — Он направился к автомату.

— Нервничает, — пояснил Карл, когда его друг удалился на безопасное расстояние. — Сейчас действительно решающий для нас момент. Мы своими руками создали эту фабрику. Джонни очень умен, чертовски умен. Просто сейчас он нервничает. Теперь он не так уж много работает на фабрике, но без его знаний в области механики нам бы ни за что не стать на ноги.

— Через приемную президента проходит много людей, — ответила я. — И те, кто вот-вот получит огромное состояние, и те, кому грозит потерять работу. Мне известны все признаки нервозности. Я всего навидалась.

— Но, скажу вам, никто еще не трясся больше, чем я сегодня.

— Но вы выглядите таким спокойным, — приободрила я его.

— Не верьте первому впечатлению. Джонни принимает все решения по закупке оборудования, штатам, помещениям, но внешние вопросы — ответственные финансовые решения — он оставляет мне. Он делает все, что я говорю.

— Прекрасно, — сказала я.

— Это все равно, что не иметь партнера вовсе. Если сегодня я приму неправильное решение, мы разоримся. У нас обоих есть жены и детишки, и мы оба уже слишком стары для того, чтобы подыскивать себе работу.

Я ответила:

— Можно подумать, что вы находитесь в вестибюле федерального суда, а не готовитесь заключить сделку с одной из крупнейших американских корпораций. Еще не было случая, когда эта корпорация проигрывала. Думаю, вам никогда не придется оглядываться на прошлое.

— Почему вы упомянули федеральный суд?

— Просто так, — ответила я.

— Мне это здание снится в самых кошмарных снах.

— Интересно. — Я бросила быстрый взгляд на часы.

— Я никому еще об этом не рассказывал, — начал он. — Но будучи мальчишкой, я иногда помогал отцу в его магазине по воскресеньям. Однажды я украл из кассы три доллара и повел своего маленького братишку в кино. По дороге домой он все время угрожал мне, что расскажет предкам, а потом показал снимок здания федерального суда и сказал, что именно туда отправляют детей, которые воруют деньги у родителей. Он сказал, что детей заставляют прыгать с крыши этого здания и что если ребенок не виновен, он спокойно спускается на землю, а те, кто виноват, падают и разбиваются. Я просто двинулся. Я стал просыпаться среди ночи от ощущения, что я падаю. Вам знакомо такое чувство?

— Говорят, в это мгновение останавливается сердце, а после прыжка оно снова начинает биться.

— Я раньше вскакивал каждую ночь напролет: повторялся кошмарный сон про падение с крыши федерального суда. Я даже потел от страха. Как я мучился! Но это меня кое-чему научило: я никогда больше не крал, ни цента.

Тут вернулся Джонни от сигаретного автомата.

— Не лучше ли нам подняться? — спросил он и озадаченно поглядел на нас. — О чем вы только что говорили?

Карл ответил:

— Я рассказывал один из своих снов.

— Никогда не делай этого, — сказал Джонни. — Никогда не рассказывай своих снов или фильмов, которые ты смотрел. Это утомляет окружающих.

Карл улыбнулся мне. Наверное, он редко улыбался, но вынашивал свою улыбку очень долго. Вы видели, как он готовится и вдруг открывает рот и выпускает ее на волю — широкую белозубую улыбку, которую он задерживал на лице несколько мгновений крепко сцепленными зубами. Она морщинками собирала уголки его горящих глаз, пока он разворачивался ко мне в профиль, чтобы продемонстрировать вид сбоку. Ба, что за улыбка! Бьюсь об заклад, деревенские девушки сломя голову мчались вслед за ней.

Я повела их наверх, где ждал нас Сайлас.

— Рад познакомиться. Как я понимаю, вы — Джонни, а вы — Карл, — сказал Сайлас, пройдя через всю комнату и пожав им руки, потом жестом пригласил садиться, одновременно обращая их внимание на роскошный вид из окна. Затем достал серебряный графин и бокалы. — Выпьем?

Правило номер четыре: никакого спиртного на работе. Если это так уж необходимо, хорошенько разбавляй, сошлись на рекомендацию доктора. Можете себе представить, как я удивилась, когда Сайлас наполнил три больших бокала и начал пить, едва успев произнести тост?

Сайлас расслабился, когда увидел, что дело пошло. Гости потягивали свое виски.

— Особый вкус, — прокомментировал Сайлас. — Мы владеем одним островом, на котором располагается одно из лучших шотландских предприятий по производству виски.

Оба наших простачка отхлебнули виски, и Джонни-коротышка сказал:

— «Джампинг Джеософат», Стиви, очень мягкое.

— Мы приобрели его в 1959 году, — продолжил Сайлас. — Получили пять положительных результатов по минеральным анализам, да так с тех пор и занялись ими. — Он взглянул на свое виски. — Нужно иметь чувство меры, верно?

Я прервала их дружный смех:

— У вас в три часа наверху встреча с управляющим нашего отделения «Стокгольм Кемикалз», сэр Стивен.

— Сэр Стивен?! — взвился тот, что поосторожнее. — Сэр Стивен? Вы лорд, Стиви?

— Просто баронет, — пробормотал Сайлас.

Наш бдительный дуралей оглянулся на дверь, толкнул локтем своего напарника и кивнул в том направлении. Толстяк чуть заметно моргнул в знак одобрения. Сайлас недаром утверждал, что золотая надпись на двери окупится с лихвой.

Сайлас скромно отмахнулся от всяких проявлений восхищения.

— Да они там в Англии раздают титулы вместе с пакетиками чая. Все наши ребята, которые были во время войны в научно-консультативном совете при Черчилле, получили титулы. Одному богу известно, за что. Наверное, чтобы мы не писали мемуаров.

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите, сэр Латимер.

— Просто сэр Стивен. Ну, видите ли, никто из нас, кто был действительно близок к Уинни, по-настоящему близок, не чувствует потребности в написании мемуаров. Когда человек близок вам… — Он повел плечами. — Ну, по крайней мере, никто из нас не занимался писаниной. Оставим это генералам и тем, кто не принимал участия в настоящих боях.

Наши простофили обменялись улыбками.

— Кстати, — сказал вдруг Сайлас. — Наш главный представитель в Скандинавии сегодня находится в Нью-Йорке проездом. Я поручил одному из наших самых способных вице-президентов развлечь гостя. У него выдержки побольше, чем у меня.

Сайлас недвусмысленно подмигнул. Бдительный дурак краем глаза наблюдал за мной.

— Но, — продолжал Сайлас, — где-то через полчаса мне нужно будет подняться наверх, в наши апартаменты поприветствовать его.

— Мы могли бы… — начал было толстяк, елозя задом по сиденью.

— Вы остаетесь здесь, — твердо заявил Сайлас. — Именно поэтому я принял вас в офисе, а не в наших апартаментах для неофициальных приемов, несмотря на то, что здесь мы не держим льда и содовой.

— Миллион раз бывал в этом здании, — удивился Карл, — и ни разу не замечал здесь и намека на частные апартаменты. Мне казалось, что верхний этаж занимает радиостанция.

— Мы купили это помещение в 1948 году, — ответил Сайлас. — Они там занимали слишком много места, и мы пустили немного деньжат на переговоры. Теперь вход в наши владения через приемную радиостанции. — Сайлас провел пальцем по носу. — И, как вы заметили, ни малейшего намека. Отличная маскировка, верно? можете как-нибудь этим воспользоваться. Может быть, организуем вечеринку на следующей неделе? У моего вице-президента по развлечениям припасено кое-что интересное. — Он помолчал. — А впрочем, я, может, чуточку старомоден.

Я поняла, что Сайлас увлекся, поэтому вышла в соседнюю комнату и вызвала его по интеркому.

— Мистер Гловер младший, сэр Стивен. Прилетел из Нассо нашим самолетом. Говорит, что-то срочное.

— Впустите его, — скомандовал Сайлас.

Боб ждал возле двери. Меховое пальто Сайласа было ему великовато, и он просто накинул его на плечи. Чисто выбритый, волосы расчесаны на аккуратный пробор, костюм я ему выгладила идеально, плюс золотые запонки да неброский галстук — он выглядел серьезным, взрослым и довольно привлекательным. Раньше я этого как-то не замечала.

— Не вздумай заикаться, — предупредила я его. — Ты же знаешь, что из этого выходит: ты забываешь о нем на полдороге.

— С дороги, принцесса, — заявил Боб и фамильярно обнял меня за плечи.

Однажды Сайлас застанет его за этим и скажет, что я его поощряю. Никогда я не поощряла таких вещей. В моей жизни есть только один мужчина — Сайлас. Я должна иметь только самое лучшее, но Боб все-таки ничего.

Он со стуком распахнул дверь в офис.

— Да? — произнес Сайлас с неподдельным раздражением.

— Мистер Г… — начал Боб, явно перестаравшись со своим наигранным заиканием. — Кинг Грэхем послал меня, — наконец закончил он фразу.

Сайлас кивнул и пояснил для наших дураков:

— Это Отис Гловер из нашего офиса в Нассо. Что у вас там? — обратился он к Бобу.

— Мистер Кинг обеспокоен по поводу канди…

— Кандидатов, — подсказал Сайлас.

Боб кивнул.

— Нечего о них беспокоиться, — сказал Сайлас, весь светясь доброжелательностью. — Вот они. — Он сделал широкий жест в сторону простофиль, будто только что материализовал их.

— Кинг волнуется по этому поводу, — настаивал Боб. — Он сказал, что мы их не знаем.

— Мы?

— «Амальгамированные минералы. Б… б… багама лимитид», — сказал Боб, явно переигрывая в заикании.

Сайлас представил этих идиотов Бобу. Я не очень-то их запоминаю. Передо мной прошло так много лиц, что все они сливаются в одно — доверчивое, с вытаращенными глазами, жадное. Сайлас всегда запоминает их. До мельчайших подробностей — города, откуда они родом, компании, которыми они владеют, их болезни, машины, идолы, даже имена их жен и детей.

— Теперь вы их знаете, — сказал Сайлас. — Значит, проблема решена.

— Н… Н… Н… нет, сэр, — возразил Боб. — Нам нужна какая-то гарантия, если мы собираемся сделать ставку в два миллиона долларов из средств корпорации.

Сайлас, сняв очки в полуоправе, кивком указал Бобу на кресло, приглашая его сесть?

— Послушайте, Гловер, сегодня эти джентльмены полетят с вами самолетом компании…

Боб прервал его:

— Меня отправили сюда, чтобы поставить вас в известность: если кандидаты вкладывают средства от своего имени, должны быть соблюдены некоторые условия.

— Условия? — переспросил Сайлас. — Но джентльмены мои друзья. Им полагается что-то за лишнее беспокойство.

— Что-то они и получат, — сказал Боб. — Сейчас заканчивается подготовка виллы на Рок Саунд…

— Рок Саунд прекрасен, — прокомментировал Сайлас дуралеям. — Там самые лучшие виллы всех шишек. Рыбная ловля, плавание, солнечные ванны. Завидую вам, честное слово.

Боб подхватил:

— Яхта готова к выходу в море, прислуга получила приказ обеспечить все для двух пар.

— Но нас только двое, — неуверенно сказал Джонни.

— Еще не вечер, — парировал Сайлас. — Сегодня будет прием в вашу честь — музыка, танцы, изысканные угощения, выпивка и много красивых девочек.

— О, — промямлил простак и украдкой посмотрел на меня, я не подала виду.

Боб продолжил:

— Все, что от них требуется, — подписать парочку бумаг и подколоть к ним чек. Кандидатские ставки очень просты, обычно мы обращаемся к кому-то из наших приятелей с Бей-стрит.

— Ваше дело, к кому обращаться, когда речь идет о местных сделках, но там, где замешан Нью-Йорк, кандидатов выбираю я сам, — сказал Сайлас.

— Я просто выполняю поручение, — ответил Боб. — Мистер Грэхем Кинг пришлет вам телекс по этому поводу.

— Мисс Гримдайк, посмотрите, есть ли телексы из Нассо.

Я принесла фальшивый телекс, который сама передала по местной линии. Когда я вошла, Сайлас и Боб закончили свое заранее отрепетированное препирательство. Я переводила взгляд с одного на другого, притворяясь, что не понимаю значения напряженного молчания. Сайлас вырвал бумагу у меня из рук.

АМАЛЬГАМИРОВАННЫЕ МИНЕРАЛЫ НЬЮ ЙОРК

АМАЛЬГАМИН НАССО БАГАМЫ СЭРУ СТИВЕНУ ЛАТИМЕРУ

ОТ ГРЭХЕМА КИНГА

МОИ КОЛЛЕГИ ДИРЕКТОРА ВСЕ ЕДИНОГЛАСНО ПРОТИВ ВАШЕГО ПЛАНА ПРИВЛЕЧЬ ПОСТОРОННИЕ ДЕНЬГИ НО НЕСМОТРЯ НА ЭТО Я БЫ СОГЛАСИЛСЯ ЕСЛИ ВЫ ПОДТВЕРДИТЕ ЧТО ДЕНЬГИ КАНДИДАТОВ УЖЕ НА ВАШЕМ СЧЕТУ ТЧК

ГЛОВЕР ВЫЛЕТАЕТ САМОЛЕТОМ КОМПАНИИ И БУДЕТ У ВАС С МИНУТЫ НА МИНУТУ ТЧК ВИЛЛЫ ГОТОВЫ БУДЕМ ЛИ МЫ ДЕЛАТЬ НЕОФИЦИАЛЬНЫЙ ПРИЕМ СЕГОДНЯ? ЖДУ ТЕЛЕТАЙПА В СЛУЧАЕ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ПРОБЛЕМ ГЛОВЕР ВЫСТУПАЕТ ОТ МОЕГО ИМЕНИ

ГРЭХЕМ

АМАЛЬГАМИРОВАННЫЕ МИНЕРАЛЫ НЬЮ ЙОРК

Сайлас передал текст в руки этих дураков. Боб притворился, что ищет сигарету, и, как бы нечаянно, уронил на стол утреннюю газету из Нассо.

— Чего я никак не пойму, — сказал Боб, — так это зачем нам вообще посторонние деньги. Почему акционеры не могут дать денег? В конце концов, отчет обещает прибыль в размере семьдесят восемь процентов от капиталовложений.

— Ха-ха-ха — расхохотался Сайлас. Простаки рассмеялись тоже, хотя их, по всей видимости, не меньше Боба волновал ответ на вопрос. Джонни-коротышка взял газету из Нассо и засунул ее в карман. — Простой вопрос недалекого ума, — заявил Сайлас. — Ну, попытаюсь дать не менее простой ответ.

Джонни снова хихикнул, но довольно тихо, чтобы расслышать ответ. Сайлас сказал:

— Я ценю вашу преданность компании, Гловер, не говоря уж о вашей заботе об акционерах, но сразу же просочится информация о строительстве новой гавани. Ведь я даже не уведомил наших вице-президентов. Вы сами узнали об этом только вчера, Гловер, не так ли?

— Д…д…да.

— Это тайна, совершенно секретная космическая информация, как мы говорили на войне.

— Можно спросить? — начал простак Джонни.

— Спрашивайте, — сказал Сайлас.

— После заключения сделки и перепродажи ненужных «Амальгамированным минералам» земель кто выплатит нам наши деньги?

— Я знаю, о чем вы подумали, — рассмеялся Сайлас. — Конечно, возьмите свои семьдесят восемь процентов и заткните их куда-нибудь на старые добрые Багамы, подальше от налогов. Никто ничего не узнает. Для американской налоговой инспекции вы заплатили «Амальгамированным минералам», Нью-Йорк, какую-то сумму денег и получили ту же сумму обратно. Ради бога, купите на вырученные деньги небольшую гостиницу и имейте постоянный доход там, на солнышке.

— Это было бы изумительно, — проговорил Джонни.

— Крупные компании всегда так и поступают, — сказал Сайлас. — Почему бы парочке молодых людей вроде вас не отдохнуть время от времени.

Простаки, которых у Сайласа хватило смелости назвать молодыми людьми, закивали в знак одобрения. Сайлас налил всем еще виски и неспешно пригубил свой бокал. Затем он извинился и покинул комнату.

Боб предложил всем сигареты, дал Джонни прикурить и спросил:

— Так когда вы оплатили чек в счет дополнительной ставки?

Простаки переглянулись.

— Ч… что здесь происходит? — обидчиво спросил Боб.

— Мы еще ничего не платили, — сказал Джонни.

Вошел Сайлас.

— Они еще не заплатили денег, — пожаловался Боб Сайласу, — и сейчас уже слишком поздно, банк закроется через несколько минут.

— Все в порядке, — невозмутимо парировал Сайлас.

— Я о…о…очень сожалею, — ответил Боб, — но мне приказано убедиться в том, что дополнительные средства находятся на счету «Амальгамированных минералов».

— Все будет в порядке.

— Нет, — настаивал Боб. — Не в порядке.

— Гловер, ну разве пристойно так разговаривать в присутствии наших гостей? — укорил Сайлас.

— Нет, — сказал Боб, — не менее пристойно, чем просить меня р…р…р… рисковать своим положением, чтобы помочь вашим друзьям заработать. В телексе ясно сказано. Если я подтверждаю, что деньги переведены на ваш счет, когда это не соответствует действительности, я лишусь работы.

Сайлас поджал губы.

— Наверное, вы правы, мальчик мой.

Боб развил мысль:

— Так эти джентльмены не летят со мной в Нассо?

— Должен быть какой-то выход, — сказал Сайлас. — Послушайте, Гловер. — Голос его вдруг зазвучал тепло и рассудительно. — Предположим, мы просто увидим их чек на четверть миллиона долларов, разве это не то же самое, что иметь его?

— Нет, сэр.

— Будьте благоразумны, Гловер. Мы имеем дело с серьезными бизнесменами. Они нас не подведут.

Эти придурки загалдели, как люди, которые никогда не подведут.

— Хорошо, — согласился Боб.

— Браво! — воскликнул Сайлас, при этом наши жертвы выглядели довольными. — Мы вот как поступим.

Боб вытащил свою маленькую черную записную книжку.

— Еще четверть миллиона, — сказал Сайлас.

Боб записал.

— Название компании кандидата, которая делает ставку? — спросил Боб.

— Компания «Фанфан Новелти», — ответил Сайлас.

— «Ф…ф…фанфан Новелти», — повторил Боб. Он сел и заразительно засмеялся. — Вы не больны, сэр? Присядьте на минуту и примите две таблетки.

— Довольно, Гловер. Их концерн — крупное преуспевающее предприятие. Я считаю, нам очень повезло, что мы имеем с ними дело.

— Я тоже так считаю, — произнес Боб сквозь смех. — Но, наверное, теперь мы могли бы… э… — Он сделал движение рукой.

— Выпишите чек этому невоспитанному молодому человеку, — Сайлас отдал простакам распоряжение, как будто был их управляющим. — А потом можете положить его в свой карман. Просто покажите ему, что чек существует.

Простофили не колебались. Карл достал чековую книжку, его напарник начал шарить по карманам в поисках ручки. Сайлас не предложил им свою помощь, даже не предложил ручку Уинстона Черчилля.

— Проклятая бюрократия, — в сердцах проговорил Сайлас. — Вот как это называется. — А через плечо бросил тем двоим: — Не ставьте Инкорпорейтед, можно оплатить в Амальгамин лимитид, Багама. Напишите Амальгамин, просто Амальгамин. Чистая бюрократия. Этот чек вовсе не нужно выписывать.

Я не спускал глаз с наших жертв. Джонс и Постер. Старательно выводите свои подписи. Вниз пошло перо. Аккорд. Три тысячи голосов рассекли ночь, как столб золотого солнечного света. Еще аккорд. Эхо охотничьих рожков, и ввысь взметнулись языки погребального костра. Взмахам пера Постера вторили Венский национальный оркестр и хор. Боги Валгаллы сгрудились в красном ночном небе, наблюдая, как чек мягко скользнул в изящную руку Сайласа.

— Нехорошо выглядит, — сказал Сайлас.

— Что именно? — встрепенулись облапошенные жертвы, которые не ожидали, что сбережения всей их жизни приняты без должных почестей.

— Это значит, что «Амальгамированные минералы» предлагают два миллиона двести шестьдесят тысяч долларов, — пояснил Сайлас. — Не очень-то хороший знак. Я хочу сказать… — Он улыбнулся. — Со стороны может показаться, что компания наскребла последние финансовые средства, чтобы таким образом добыть еще какие-то десять тысяч.

— Я перепишу, — с готовностью согласился Карл. — Мы насобирали все, что имели. Здесь вся сумма заклада.

— Перепишете как-нибудь в другой раз, — разрешил Сайлас. — Просто покажите ему чек и положите его в карман.

Этот идиот передал чек Бобу, который, удостоив его самым пренебрежительным взглядом, на какой был способен, переправил чек обратно через стол. Карл открыл свой бумажник и уже отправил было туда чек, как вдруг Боб сказал:

— Минуточку, сэр. Мне приказано удостовериться, что деньги находятся на счету «Амальгамированных минералов». Я очень ценю ваше полное доверие по отношению к намерениям ваших друзей, но человек, имеющий свой собственный чек, ни из каких соображений не может считаться дополнительным вкладчиком, этого вы не можете отрицать.

— Вы педант, Гловер. Вот почему вам никогда не добраться до вершин международного коммерческого бизнеса, как сделали эти джентльмены. Но если вы удовлетворитесь… — Сайлас поднялся, издав громкий вздох, и шагнул к бутафорскому сейфу. Он откинул в сторону картинку. — Теперь чек можно положить в сейф. — Сайлас провел косточкой пальца по дверце сейфа. — Я отправлю сообщение о том, что деньги находятся у нас. После его передачи я открываю сейф и возвращаю чек нашим друзьям. Так устроит вас, Гловер? — Сайлас достал ключ из жилета и открыл старинный маленький сейф.

С жертвами уже никто не советовался. Они, затаив дыхание, наблюдали за Бобом. Боб прикусил губу и наконец выдал:

— Мне это не нравится.

— Мне безразлично, что вам нравится, — парировал Сайлас. — Никто не может сказать, что это нечестно. — Он повернулся к двум дуракам и мило улыбнулся: — Даже «Фанфан Новелти», ведь вы можете охранять сейф те пять минут, которые потребуются мисс Гримдайк для передачи сообщения.

Сайлас взял свой блокнот для корреспонденции и начал писать. Все шло так четко и неотвратимо, что только очень сильный человек мог изменить ход событий. Сайлас вручил мне блокнот:

— Прочтите вслух, мисс Гримдайк.

Я прочла:

— Подготовьте наилучший неофициальный прием тчк Они прибудут самолетом компании около пяти тчк Подпись Латимер.

— Прекрасно, — заключил Сайлас. — Теперь, мисс Гримдайк, дайте мне наш чек, то есть чек «Амальгамированных минералов» на два миллиона долларов, и мы поместим оба чека в сейф, до тех пор пока эти джентльмены не отбудут в Нассо сегодня днем.

Я открыла папку цвета буйволовой кожи и протянула ему заранее заготовленный солидного вида чек. На нем была изображена грудастая женщина, держащая рог изобилия с надписью «Амальгамированные минералы». Женщина щедро рассыпала по всему нашему адресу пшеницу, фрукты и цветы. Сайлас взял со стола ручку.

— Взгляните на эту ручку, — провозгласил он. — Ее подарил мне Уинни, она скрепила Атлантическую хартию. Единственный сувенир, подаренный мне Уинни, земля ему пухом. — Он взял ручку и поставил на чеке замысловатую роспись. — Все остальные необходимые подписи уже имеются, — пояснил Сайлас.

Он взял чек «Фанфана» и нашу грандиозно выглядевшую подделку и вручил обе бумаги Карлу. Надо было видеть, как он передавал их. Одна была результатом кропотливого труда и экономии, другая — бесполезным клочком бумаги. Сайлас своим артистическим талантом поменял их ценность.

— Положите в сейф, — приказал он.

Сайлас вручил Карлу ключи от сейфа и отвернулся, Боб последовал его примеру. Я была единственным свидетелем того, как наши дураки открыли сейф и шмякнули туда чеки. Последовала секундная заминка, но Сайлас, повернувшись, решил проблему, распознав тот неуловимый момент равновесия, который можно сравнить со звуком чистого сопрано на рассветной горной вершине. Это момент, к которому вы то и дело возвращаетесь памятью.

— Теперь не покидайте комнату, — скомандовал Сайлас простофилям. — Вы плотно заперли дверцу сейфа? На два оборота?

Карл кивнул. Я неподвижно замерла возле стола, вдыхая дурманящий аромат, который наполняет комнату, где подписывают большие чеки.

— Вперед, мисс Гримдайк, — подсказал мне Сайлас, знающий мою слабость к таким моментам. — Идите отправьте телекс.

— Рона, — произнес коротышка Джонни. — Рона у вас была?

— Нет, — ответила я. — Рона мне нравится.

— Я придумаю еще, — пообещал Джонни.

Я кивнула в знак благодарности и направилась к двери. Сайласа аж перекосило, так он терялся в догадках, с чего вдруг этот придурок выпалил «Рона».

— Я пойду с вами, — сказал Боб. — Пошлю мистеру Кингу подтверждение.

— Хороший парень, — сказал Сайлас.

Наконец закрыв за собой дверь, я с облегчением вздохнула. Очутившись в соседней комнате, Боб снял меховое пальто Сайласа и бросил его на кресло. Я подняла его и аккуратно сложила. Боб переоделся в форму охранника. Через деревянную перегородку до меня донесся смех Сайласа. Я бесшумно пересекла комнату, подошла к фальшивому сейфу и, откинула бархатную занавеску, извлекла два чека, потом посмотрела на часы. Мы шли точно по расписанию. Я надела на палец простенькое золотое кольцо.

Боб нарядился в форму охранника, надел кобуру, и я помогла ему запрятать под фуражку выбившиеся пряди. Он защелкнул на себе наручник, проверил его и проделал то же самое с замком на портфеле. Его записная книжка лежала на столе, и он сверял по ней весь список производимых действий. Фальшивые документы уничтожены, никаких вещей на стульях и т. д., замок наручников смазан, работает, закрыт. Замки портфеля — смазаны, работают, закрыты. Форма охранника — застегнута как положено, аккуратная, вычищенная. Ремень с кобурой надет, правильно уложенная лямка через правое плечо. Ботинки начищены до блеска. Я кивнула Бобу в знак одобрения.

Красная строка приказывала «покинуть офисный этаж в два пятьдесят восемь». Когда минутная стрелка подошла, я вышла в холл. Боб последовал за мной.

Закрывая за собой дверь, через тонкую перегородку стены я услышала голос:

— Разве не потрясающее совпадение, что мы пользуемся одним и тем же отделением банка?

— Ну конечно же, — ответил Сайлас. — Мы не имели здесь своего счета, пока не узнали о вас.

Все засмеялись. Мы сели в грузовой лифт, чтобы не сталкиваться с Миком. Боб выглядел сногсшибательно в своей форме, но внезапно в лифте на него напал страх:

— А что, если банк не выдаст такую большую сумму? Это же черт знает сколько.

— Прекрати, Боб, — успокоила я. — Сколько раз мы репетировали? Четыре раза. И всякий раз они выдавали нам деньги, и каждый раз чек проходил. Они уже привыкли. Утром я звонила им, представившись кассиром, и сказала, что выписываю чек. Мы все сделали. Они думают, что это какой-то рэкет, но им все равно, главное, чтобы чек был настоящий.

— Но мы собираемся взять у них четверть миллиона наличными.

— Есть люди, для которых это не такие уж большие деньги. И все, что от меня требуется, — выглядеть похожей на таких людей.

— Ты права, — согласился Боб и вытер платочком руки.

Банк был похож на большую стеклянную тарелку, отделанную черной кожей и нержавейкой с маленькими ясноглазыми клерками, которые изо всех сил старались привлечь мое внимание. Сегодня они сновали взад-вперед, поглядывая на часы, с нетерпением ожидая закрытия на выходные.

— Вы чуть не опоздали, — сказал один из них.

— Извините, — ответила я. — Но я предупредила вас по телефону, что мы опаздываем. Улицы сегодня битком набиты.

— Вот те на, — удивился клерк. — А я как раз рассказывал Джерри, как быстро ходит транспорт сегодня.

— Только не в центре, — возразила я. — В том-то и загвоздка.

Клерк кивнул.

— Я миссис Амальгамин, — представилась я. — Со мной охранник, который должен доставить мистеру Амальгамину четверть миллиона долларов наличными.

— Он планирует уик-энд, — прокомментировал служащий.

— Не-а, — ответил Боб. — У него просто закончились сигареты — вот и все. Вы не представляете, как живут эти парни за городом.

Я охладила его взглядом, не забыв улыбнуться клерку.

Кассир начал доставать деньги.

— Сотнями?

У него в руках была пачка совершенно новеньких соток. Нет, мне не подходит.

— Десятками. Это для завода, — объяснила я.

— Забавное имя, — сказал кассир. — Я про Амальгамина. А почему они написали его с пробелом в середине?

— В следующий раз, когда увидите кассира «Фанфан Новелти», спросите у него, — предложила я. — Потому что, честно говоря, с этой фирмой мы больше не хотим иметь деловых отношений.

— Это не кассир, — объяснил клерк. — Это два партнера. Оба подписали чек.

— А, — произнесла я, заканчивая выписывать чек на двести шестьдесят тысяч долларов и подвигая его через стойку. Я подсчитала, что на банковском счету, который мы открыли на имя мистера и миссис Амальгамин, после выплаты банковского сбора останется пятьсот пятьдесят семь долларов сорок девять центов.

— Греческое? — спросил клерк.

— Что? — не поняла я.

— Имя. Это греческое имя — Амальгамин?

— Эстонское, — ответила я. — Очень распространенное эстонское имя. В Бронксе есть целые кварталы, заселенные Амальгаминами.

— Без дураков, — продолжал клерк. — Это славное имя.

— Не жалуемся, — сказала я.

— Они не войдут в этот портфель, — сказал кассир.

— Войдут, — возразила я. — То же самое было на прошлую пасху. Этот портфель вместит бумажки. Затем будем укладывать монеты.

Он пожал плечами.

— Единственное, что могу вам сказать, — сострил кассир, — если застряну на выходные в Джерси при четверти миллиона долларов один одинешенек, я сам доставлю их вам, а не он. — И он ткнул пальцем в сторону Боба.

Я улыбнулась и изобразила смущение. И тут началось. Одна хорошенькая, мягкая, мятая, явно бывшая в употреблении десятидолларовая бумажка упала на дно портфеля — и начался зеленый снегопад.

— Я знаю мистера Карла Постера из «Фанфан Новелти», — сказал кассир. — В принципе, я знаю их обоих, но мистера Постера лучше. Мне он нравится. — Он продолжал укладывать доллары в портфель. — Всегда находит минутку забежать к нам в течение дня. — Он распечатал одну пачку, чтобы аккуратно упаковать половинки сбоку. — В обед он играет в сквош. Он мастак, настоящий ас, каждый раз обыгрывает меня. Я бы сказал, профессионал.

Боб следил за мной краем глаза. Клерк продолжал:

— Но вам он не нравится, а я считаю, что он славный парень.

— У нас разногласия с его компанией, — пояснила я. — Они задерживают платежи. Но Карл Постер — совсем другое дело. Мне нравится Карл Постер. — И, что самое забавное, мне он действительно нравился. Карл Постер в моем вкусе.

— Он славный, — повторил кассир, закрывая портфель и придерживая его, помогая Бобу закрыть замки, защелкнуть цепочку и наручники на запястье. — Теперь в порядке. Если этот чемодан решат похитить, то только вместе с тобой в доплату, приятель. — Кассир отдал салют на прощанье. — Забирай, полковник, — сказал он. — Удачных выходных.

Глава 3

Сайлас

Боб и Лиз вышли точно по расписанию. Я повернулся к нашим двум простакам. Джон — тот, что покороче, с красным лицом, — чистил ботинки салфеткой, но, заметив мой взгляд, спрятал ее подальше.

— Я снова обрисую вам наш план, — приступил я, — чтобы вы четко поняли, что происходит. У вас еще есть возможность изменить свое решение, и никаких к вам претензий не будет.

Джонни Джонс-коротышка расправил платочек с монограммой, кокетливо выглядывавший из кармашка пиджака, и вытянул руку жестом дружеского отрицания, обнажив при этом запястье с золотыми часами:

— Не нужно объяснять ваш план, сэр Стивен.

— Это не мой стиль работы, — с напором произнес я.

Теперь они были у меня в кармане. Люди, рассуждающие о мошеннических номерах, ничего не смыслят в них. Не существует готовых схем, готовых планов. Вы вводите жертву в состояние транса, апеллируя к ее собственной алчности. Паранойя наизнанку, как я это называю, желание доверять и зависеть. Эти двое уже мысленно делали обход своего супергарема на Багамах или где-то в деловом центре распоряжались своими семьюдесятью восьмью процентами прибыли. Они едва слышали, что я им говорил, разве что, подобно пациенту, улавливали только убаюкивающий голос гипнотизера.

Я щелкнул переключателем переговорного устройства.

— Дайте Грэхема из Нассо, — проговорил я в безжизненный аппарат. — Закажите разговор на пять тридцать. — И повернулся к нашим простофилям. — Конечно, если вы полностью компетентны в вопросах обеспечения безопасности своих капиталовложений… Я предпочел бы не продолжать. — Выждав паузу, я усмехнулся. — Но, знаете, в позапрошлом году, в Риме, я вышел из сделки на двадцать два миллиона только потому, что мой старый приятель, покойный Альфред Крупп, сказал, что это технически слишком сложное дело для его понимания. Видите ли, я хочу, чтобы вы не доверяли мне, потому что лично мне приходится не доверять и проверять людей, с которыми я имею дело.

Джонни Джонс — коротенький простачок — захихикал.

— Вы самый честный человек, какого мне приходилось встречать. Помню, как вы догнали меня у дверей Клуба, чтобы вернуть пять долларов, которые я уронил и даже не заметил. А как вы дали мне ключ от своей квартиры, а ведь мы были знакомы тогда не более часа. Более доверчивых людей мне никогда не встречалось.

Я посмотрел ему прямо в глаза и серьезно кивнул.

— Тут нечем гордиться. Президент компании не должен быть слишком доверчивым, каковы бы ни были его личные привязанности. Молодой Гловер прав: когда вы стоите во главе гигантского предприятия, вы никому не вправе доверять. Он прав, наступит день, когда я поверю ненадежному человеку, и тогда одному богу известно, что может произойти. — Я закусил губу, чтобы они подумали, будто меня смутило воспоминание о препирательствах с Бобом.

— Да ладно, сэр Стиви, — сказал Карл.

Из них двоих он был более спокойным и вид имел представительный: высокого роста, в довольно консервативном костюме из блестящей синтетической ткани. Сначала я подумал, что он будет источником неприятностей, но теперь уже было ясно, что они оба мои. Действительно мои. Я мог заставить их танцевать голышом на столе или выброситься из окна. Эта власть кружила мне голову, и меня не покидало искушение проверить, насколько далеко я могу завести их. Я чуть было не предложил им поехать с нами в аэропорт и даже начал плести в уме хитроумную историю, развивая эту идею. У меня перед глазами возникли испуганные лица Боба и Лиз в момент, когда я появляюсь в аэропорту с этими двумя красавцами и заставляю их помахать нам рукой перед отлетом в Лондон. Уууиииу…

— Вот так-то лучше, — сказал толстяк. — Не сдерживайте себя. Чуточку того негодника, которого мы встретили в клубе «Плейбой» вчера вечером.

И тут я понял, что произнес «ууииуу…» вслух.

Я уселся на вращающееся кресло, включил настольную лампу и подставил под нее голову, как будто это был холодный душ. Уф.

— Простите меня, джентльмены, — медленно проговорил я. — Но вы скоро убедитесь, что мне приходится вести двойную жизнь: одну я живу за себя лично, а в другой несу ответственность за корпорацию с шестидесятитысячным многонациональным штатом. Одна оплошность — и все эти люди лишатся работы.

— И вы в том числе, — подсказал Карл.

Мы рассмеялись. Согласно расписанию, Боб и Лиз должны уже быть внизу и предъявить чек. Сейчас. Толстяк сказал:

— Работа не игра. Это как виски и вода — их нельзя смешивать, да?

Я налил им еще.

После моего вежливого смеха наступило молчание. Джонни-толстяк вытащил расческу и быстро провел по редеющей шевелюре. Молчание было непозволительным, и я его нарушил.

— Вы, наверное, слышали анекдот о двух английских путешественниках, на которых напали африканские дикари. В здоровенного англичанина попало копье, затем второе, и в конце концов он весь был утыкан копьями, как игольница. Его товарищ взглянул на него и говорит: «Боже, Роджер, тебя страшно, ужасно изрезали, беднягу. Тебе больно?» А тот парнишка с копьями отвечает: «Да нет, ей-богу, Сидни. Только когда я смеюсь».

Дуралеи от души расхохотались, и я не отставал от них. Деньги уже должны быть уложены в портфель. Толстяк вытащил шелковый платочек и вытер глаза, слезящиеся от смеха. Я незаметно включил и тут же выключил переговорное устройство. Раздался щелчок, и я пояснил:

— Это условный сигнал. Мне ненадолго надо подняться наверх. Извините, джентльмены, я выйду на пятнадцать минут попрощаться с нашим управляющим из Стокгольма, и еще минут десять мне понадобится, чтобы обеспечить так дополнительную охрану на выходные. Подождите меня. — Возле двери я помедлил. — Да, еще вот что, джентльмены. Вы смело можете пока обсуждать любые вопросы, помещение не прослушивается. По крайней мере, я об этом ничего не знаю. — Мы дружно засмеялись. — И помните, нет нужды выносить окончательное решение до понедельника, когда начнут приниматься заявки. Передайте моей секретарше и Отису Гловеру, что я вернусь как раз к заказанному разговору с Нассо. И присматривайте хорошенько за ключом от сейфа. Там лежит наш контракт с Пентагоном. — Уже в дверях я повернулся: — Боже, моя ручка от Уинни. Хотя какая разница, я скоро вернусь.

Карл положил ключ в карман и кивнул мне.

Я оставил на столе свою шляпу с полями (тридцать долларов), зонтик (сорок шесть долларов пятьдесят центов), несколько картин в кожаных рамках и старую авторучку за два доллара (итого на сумму семьдесят восемь долларов пятьдесят центов).

В соседней комнате все было готово. Я расслабил узел галстука, вколол в воротничок крупную золотую булавку, в галстук — зажим с драгоценным камнем, на руки надел четыре сверкающих перстня. Затем снял подтяжки и, расслабив пояс на брюках на одно деление, прошелся по комнате, чтобы брюки опустились на бедра. Это сильно меняет походку, по крайней мере, мою.

Отстегнув от жилета цепочку для часов, я прикрепил ее к брюкам, как будто она была для ключей. Вылив на ладонь весь небольшой флакончик крепко пахнущего масла, я втер его в волосы, заодно переместив пробор поближе к центру. Немного лосьона на подбородок, а сверху тальк. Затем я влез в меховое пальто, которое недавно снял Боб, застегнул его и поднял воротник. Ансамбль завершила белая фетровая шляпа и темные очки. Сал Ломбардо. Вся процедура не заняла и шестидесяти секунд.

Я нажал кнопку экспресс-лифта. Мик был на месте. Я заметил, как он поморщился, когда его начал обволакивать тяжелый запах моей парфюмерии.

— Собрались смотреть главный поединок?

— Ага, — прохрипел я. — Точно, кореш.

— Этот Цапелло продует, вот что.

— Цапелло-капелло. Этот чэмп попадет в турму. И нэ порть дэнги на этот дурак.

— Точно говорите? Вы его знаете?

— Знаетэ? Это мой бамбино.

— Да, — с почтением проговорил Мик.

Дальше мы ехали молча. Внизу, когда я выходил, Мик сказал:

— До свидания, мистер.

— Чао, — крикнул я. — Чао, бэби, чао.

И быстрыми шагами направился к выходу. Заказанный нами «линкольн» ждал на улице у подъезда.

— Я Сал Ломбарде, — представился я. — Здание Пан-Ам, и пошустрее.

— Ясное дело, — согласился водитель.

Здание Пан-Америкэн было в нескольких минутах езды, с его крыши вот-вот должен был отправиться вертолет. Я не спешил, для меня было забронировано место, а вот молодежь — Боб и Лиз — уже сидели в салоне. В разных местах, конечно. Вся операция была рассчитана во времени с потрясающей точностью, если не считать тех двадцать пяти центов на такси из-за пробки. Но это, безусловно, вина Боба, и я заставлю его выплатить долг из собственного кармана. В аэропорту Кеннеди мы пересаживаемся на лондонский рейс. Все идет точно по расписанию.

Боже, как я устал. Темные очки скрывали от меня весь мир, и я им был очень благодарен. Довольно уже я насмотрелся за последние часы. Через несколько рядов за спиной был слышен голос Боба, который обучал стюардессу фокусу с двумя игральными кубиками, они оба хихикали. Это раздражало остальных пассажиров, да и, по моему мнению, уж слишком бросалось в глаза. Бог мой, ведь Боб в своем портфеле вез все деньги. Хоть бы это угомонило его! Жаль, что я не позволил ему взять чертову книгу по археологии, но это могло бы вызвать подозрения. Охранник в форменной одежде, а в руках «Начало нашей цивилизации. Иллюстрированная энциклопедия для малышей».

Я сдвинул на глаза свою белую шляпу. Устал я быть Салом Ломбардо. Надо было оставаться сэром Стивеном Латимером, хотя бы на время полета в Лондон. Латимера бы лучше обслуживали, особенно в британской авиакомпании.

Мы путешествовали по одному. Боже, какая усталость. Я всегда устаю после операции. Постоянная ответственность, сама разработка плана, принятие решений. Иногда стратегия может поменяться кардинально в самую последнюю минуту. Вечное напряжение. И не от кого ждать совета и помощи. Боб ребенок — в лучшем случае с уровнем мышления, как у пятилетнего малыша, в худшем — уголовник. Лиз постарше, у нее больше чувства ответственности, и я люблю ее, но ей всего двадцать с небольшим, она еще молоденькая девчонка, если взглянуть поглубже под этот поверхностный налет умудренности, который она приобрела благодаря мне. Я люблю Лиз, и Боб мне нравится, но иногда я задумываюсь: что я делаю рядом с ними? Сегодня я бы отдал все, что имею, за сокровенную беседу. Мне недостает этого больше, чем чего бы то ни было. Иногда я пытаюсь припомнить давнишние разговоры, споры в столовке, бесконечные дискуссии в танке посреди пустыни. Все прошло, и ничем это не заменить, как и тех, с кем вместе проходил подготовку.

Такова правда жизни. Друзья, которых приобретаешь после двадцати пяти, не так близко, как старые друзья. Моих старых друзей нет. Они остались в пустыне. Все они погибли в одну и ту же ночь, почти все. И отец Лиз. Подразделение потеряло двадцать офицеров, и после этого так по-настоящему и не восстановилось, как и я сам.

— Очнись, Сайлас. — Это был капитан Ледбеттер.

Еще не придя в себя после взрыва и пожара, я открыл глаза. Ледбеттер был просто ужасен: лицо покрыто слоем серой пыли, небритый подбородок, спутавшиеся волосы, рубашка вся в темно-коричневых пятнах. Он заметил мой взгляд.

— Не моя, — сказал он. — Одного из моих стрелков. — Он говорил взволнованной скороговоркой, которую обычно дети цепляют в школе.

— Полковник Мейсон, Дасти, Перс, майор Грэхем, майор Литтл, сержант Хьюз и Чичестер убиты в первые же пять минут. Проклятые восемьдесят восьмые. Ты бы видел! Башни отлетали от танков на двадцать ярдов. Часть С вел Берти, но ему требовалось несколько минут на перестройку — тут-то его и застукали. Я выбрался, прицепившись к броне машины Фрогмортона. Чертовски страшно, когда вокруг свистят эти восемьдесят восьмые. А Фрогги целые полмили и не подозревал, что я сзади, вот умора. Мы потеряли восемнадцать танков и три выведены из строя и брошены на поле. Фрицы их починят и завтра на них пойдут в бой. Понимаешь? Но стрелять уже будут в нас!!!

Я поднялся на ноги. Ледбеттер снова принялся болтать, но я остановил его.

— Полковник погиб?

— А я тебе о чем говорю? Полковник, Дасти, Перс, Грэхем и майор Литтл, и сержант Пирс, и сержант Брофи.

— Ну, это их машины, а сами они выбрались?

— Ты не видел восемьдесят восьмые, Сайлас. Выбраться невозможно, тебя разносит на куски, клочья летят, как при точном попадании в фазана. После того как нас разгромили, они подложили взрывчатку, а затем пустили пехоту. Мы уже больше никогда не увидим наших, Сайлас.

Звенящий голос, скороговорка — он на грани истерики. Через полчаса, ну через час он сломается. Такое я уже видел.

— Выпей, это приказ.

— Теперь ты командир — Мейсон, Берти и Дасти, Миллер и Литтл погибли.

— Да, — ответил я, — потому что я старший офицер из оставшихся в живых.

Ледбеттер долгое время пялился на откидную дверь палатки, затем снова заговорил:

— Старина Мейсон, должно быть, догадывался, во что мы влипнем. Я не понимал, почему он оставил тебя здесь, в штабе, вчера. Командир был наш человек, правда?

Всего несколько часов назад я получил выговор от командира, и сейчас он стоял у меня перед глазами — как раз на том самом месте, где стоял Ледбеттер.

— Да, — сказал я. — Правда.

Непривычно было думать о полковнике Мейсоне как об отце Лиз. Интересно, что бы он подумал о нас сегодня.

Что бы любой из наших отцов подумал о нас? Жаль, что моего отца нет в живых. Когда он умер, я был ребенком, и нам так и не довелось стать друзьями. Он был мудрым человеком, это признавали все, и все обращались к нему за советом. Если бы только он мог посоветовать мне что-нибудь! Он был замкнутым человеком, и никто не знал, насколько он болен, пока не было уже поздно, никто — даже моя мать. Помню, как я злился, что он нес меня на руках домой за день до своей смерти. Бедный мой отец.

Мне нравились Боб и Лиз, но с ними не поговоришь. Если бы только мне было с кем поговорить! Иногда, честно говоря, я чувствовал себя более уютно в домах и офисах людей, которых я обманывал, чем в клубах, барах, ресторанах, международных отелях, где мы тратили наши незаконно приобретенные деньги. Это была просто ошибка судьбы, что я действительно не стал президентом «Амальгамированных минералов» или другого подобного концерна во всемирной коммерческой системе. А может, и нет. Наверное, я просто обманываю себя, ведь я так ловко дурачу других. Наверное, я просто преступник, каким меня однажды назвала мать. «Ты водитель, скрывшийся с места аварии», — так она сказала мне, потому что я врываюсь в жизни других людей, причиняю им горе и боль. Мать намекала на мой развод и махинацию во Франкфурте в 1946 году. И хотя в обоих случаях я вышел практически сухим из воды, слова матери оказались достаточно пророческими. Я был ее разочарованием. После моей головокружительной армейской карьеры для меня не было ничего невозможного, чего бы я не пожелал.

Карл Постер, высокий сухопарый простак. У меня было чувство, что в конце встречи уверенность его пошатнулась. Когда, покидая офис, я бросил взгляд через порог на его лице читалось сомнение. Я даже начал опасаться, что он увяжется за мной. Ну что нам за это может быть? Трудно сказать, но если городские власти наймут действительно ушлого адвоката, то наберется десяток или даже больше обвинений. Использование здания в качестве места для мошеннических операций — это тоже, наверное, правонарушение, затем наш подставной чек — это подделка. Не могу представить себе десять лет тюрьмы. Я никогда не переживу этого, ваша честь. Ну ладно, говорит судья, сколько сможете. Очень смешно — десять лет, а может, пятнадцать. Я часто думал об этом. Центральное отопление, водопровод, питание лучше, но больше насилия. Больше шансов стать жертвой других заключенных. И все же я выжил на войне. Черт возьми, я не просто выжил, я сделал на ней карьеру. Именно поэтому для меня битва так и не заканчивается. Это моя война, а Лиз и Боб — моя армия. Не ахти какая армия, но командующему приходится приноравливаться к своим ресурсам. Территории, люди, орудия, навыки и внезапность. Ну вот, я сам начал разговаривать с собой как с дурачком. Да, это была война, но мне хотелось подписать сепаратный мир. Я провел все сражения, какие мог. Десять лет тюрьмы — такую рану мне ни за что не вынести. Каждый раз мне кажется, что я совершаю все больше и больше ошибок. Я исправляю их, но все же это ошибки.

Раньше я не допускал ошибок. Хорошо, что Лиз задержала их в вестибюле, но я должен был обеспечить, чтобы эта чертова машина пришла к указанному времени. Заикание Боба. Почему я не продумал его раньше? Я должен был предвидеть, что Боб захочет поиграть. Никогда в жизни не слышал более неестественного заикания. Вот дурак. Ладно, это дело надо прекратить.

Еще одна операция. Нужно чуточку выпить. Я достал из внутреннего кармана фляжку. Я должен чуточку выпить, хотя старая карга в соседнем кресле так осуждающе смотрит на меня. Что она себе воображает? Это вам не королевский дворец, мадам. Это вонючий самолет, и я собираюсь выпить. Ваше здоровье. Посмотреть только на выражение ее лица — она услышала последнюю фразу. К черту ее. Да всех их к черту. Я лауреат-победитель, и в том черном портфеле моя слава в двести шестьдесят тысяч долларов. Я одержал победу, так почему не проходит волнение? Я победил и продолжаю побеждать. Человек неистощим, чушь все это. Лиз любит меня, обожает. Я лидер, а она из тех девушек, которые остаются с лидерами. Бобу никогда не стать лидером. И она знает это, она сама мне говорила тысячу раз. Он барахло, вот что он такое, он ничтожество, архитипичный психологический сирота, храбр ровно настолько, насколько может быть храбрым безмолвное существо. Я видал таких Бобов в огне, у них просто не хватает воображения, чтобы испугаться. Зато у меня слишком живое воображение, в том-то и проблема, если у меня вообще есть какие-то проблемы, чего я ни на минуту не желаю признавать. Наверное, во времена молодости мое воображение не было таким острым, и поэтому я был отважен. Когда стареешь, приходит мудрость и уходит отвага, поэтому чем выше твое положение в командном составе, тем дальше тебя держат от линии огня, пока те, кто действительно руководит сражением, не удаляются с фронта вообще. Десять лет. Боже, десять лет. Будет ли Лиз ждать? Какая женщина будет ждать? И зачем?

Проверить кнопку вызова стюардессы, отрегулировать подачу воздуха, закрепить ремень. Снять стопор. Самолет гудит, под нами только бесконечные белые облака. Сегодня в воздухе «летающий цирк» Рихтхофена. Только представить себе, что против них посылают неподготовленных сосунков в таких вот корытах.

Восход кроваво-красными разводами прошелся по серому немецкому небу. Та-та-та-та. Штурвал вперед. Вот появился молодой Боб, черное перо, тронутое красным пожаром. Я разворачиваюсь, свист ветра. Та-та-та-та… та-та-та-та. Двойной автомат Виккерса безжалостно прошивает белую ткань облаков. Тонкие извилистые следы закручиваются и исчезают в нескольких дюймах под моим фюзеляжем. Роджер Уилко — левее, левее, вот так. Крошечный сарайчик, как говорила разведка, а в нем тяжелой воды достаточно, чтобы вывести наци на первое место в гонке за атомную бомбу. Так держать, так держать.

Еще одна бешеная канонада вокруг нас, а вот зловещий треск шрапнели, бьющей по моторному отсеку. Теряем высоту, все украдкой бросают на меня осторожные взгляды, я сжимаю зубы. Спокойно, пошли бомбы: они летят вниз. Вниз, вниз, пока не превращаются в песчинки, затерянные на зеленом поле аэродрома. Бабах, неописуемый взрыв. Больше я не мог удержать контроль. Разведка оказалась права. Достаточно тяжелой воды, чтобы уничтожить всю южную Англию. Падаем. Нам хана. Вот и все, ребята. Слишком низко для парашютов. Придерживайте шляпы, парни, мы летим вниз. Ну и приземление, кто поверит, что три двигателя разбиты и весь фюзеляж разнесен в щепки. Я просто улыбаюсь им. Какой у нас выход? Рассредоточьтесь, ребята, это не полет, это марш-бросок, будем спать на земле, передвигаться ночью, отлеживаться днем и обходить стороной поселки, где лают собаки. Этот крошечный компас и шелковый шарф с картой Райленда я брал с собой на пятьдесят пять заданий. Ну, ладно, пока, хлопцы. Увидимся на базе.

— Пристегните, пожалуйста, ремни. Наш самолет совершает посадку в Лондонском аэропорту, — послышался голос стюардессы.

В Англии нужно будет потеплее одеваться. Можно выпить и чашечку кофе. Чертовски неприятная вещь — летать самолетом.

Глава 4

Боб

Я вышел из банка прямо с портфелем, туго набитым деньгами, чувствуя себя центром внимания в этой бело-синей форменной одежде и все такое, но никто на меня и взглянуть не подумал. Мы с Лиз расстались, и я отправился в мужской туалет. Коричневый сверток с вещами был там, где я оставил его, — в урне для использованных полотенец. Я закрылся в кабине, вытащил складную сумку на молнии, которая была вшита в подкладку портфеля, и уложил туда форму и игрушечный пистолет, закрыл сумку и бросил ее в мусор. Затем снял с портфеля металлический знак службы безопасности, и у меня в руках оказался обыкновенный кожаный портфель для документов. Отстегнув цепочку, я бросил ее в сливной бачок. Эти бачки проверяют раз в двадцать лет. Теперь — в умывальную, там я бросил монетку в электробритву и начал сбривать усы. Вжих-вжих. Я носил их два года, и мне было жаль расставаться с ними. Ну вылитый Педро Армандарис. Сначала я сбрил усы под Дуга Фэрбенкса и наконец оставил тоненького Эррола Флинна, прежде чем побриться начисто. Как пришло, так и ушло. Немного талька на верхнюю губу — и вот я новый человек. Я все время дрожал, как бы в туалет не вошел кто-то из банковских служащих и не застал меня за уничтожением растительности на лице, но напрасно я волновался. У них свой туалет прямо там, в банке.

Лиз уже ждала меня. Она вывернула наизнанку свое двухстороннее пальто, надела парик — волосы рассыпались у нее по спине. Ей можно было дать не более девятнадцати с этой ее девчоночьей прической. Просто сногсшибательно, потрясно! Я знал, она злится, что я так пялюсь на нее, но если бы я не пялился, было бы еще подозрительнее. Она выглядела шик! Черт, как хороша! В пальто наизнанку она стала похожа на оцелота.

Вертолет — просто футуристический кошмар. Как будто ты падаешь с небоскреба и наблюдаешь свой прыжок в замедленной съемке. Представьте себе, как эта громадина подбирается к краю небоскреба Пан-Ам — и вдруг пятьюдесятью семью этажами ниже вы видите Парк-авеню с потоком желтых автомобилей прямо под нами. До Крайслеровского шпиля ну просто рукой подать. Я искал глазами здание «Континуум», где два маленьких игрушечных человечка сторожили фальшивый сейф, хрясь. Я открыл конверт, где лежал мой авиабилет и список расходов (Сайлас не потерпел бы, если бы я в пути потратил деньги, предназначенные для дела). Вот оно, аккуратно напечатанное на машинке расписание рейсов и название бара в Лондоне, где я должен оставить сообщение в случае чего. Просто как военная операция. Сайлас занял место впереди и ни разу не посмотрел в окно. Лиз разглядывала свой маникюр и мужчин, пялившихся на нее, что было довольно хлопотным занятием.

В аэропорту Кеннеди я пересел на большой реактивный самолет, и последовали часы бесконечного жужжания над Атлантическим океаном со стюардессами, изо всех сил старающимися продать свои дешевые зажигалки и шарфики из искусственного шелка, и со скромными пластиковыми обедами. Полицейская сводка обязательно бы отметила «Путешествуют вместе», так зачем облегчать им жизнь? Билет первого класса прямо до Лондона для Лиз, первый класс через Шеннон для Сайласа и туристический класс для меня с последующей пересадкой на поезд до Лондона. Но розыска не будет. По крайней мере, будет не сегодня и не завтра, и даже не в понедельник. Хотя в понедельник может быть. Полицейский розыск. Представляете, вы сходите с самолета и парочка улыбающихся полицейских надевают на вас наручники.

Чарли вот был улыбчивым лягавым. Он был самым гнусным лягавым в блоке. Толстый, вечно скалящийся тип с признаками лысины и золотым зубом. Похоже, он догадывался, как неудачно выглядит, и в конце концов решил соответствовать задумке природы. Он словил меня с двумя граммами нюхалки в руке, схватил за волосы и метелил по всему дворику для прогулок, пока я не начал валиться с ног. Только тогда он меня выпустил. Швырнул в стену.

Питер-двоеженец спас меня, а не то я бы отдал концы. У него были стальные нервы, у этого Питера. Он стал перед Чарли, не говоря ни слова. И Чарли отступил.

Чарли хотел меня достать, никто в этом не сомневался. Он отступил на виду у целого двора, забитого матерыми преступниками, это небезопасно для лягавого. Сэр Чарли достанет меня, это лишь вопрос времени.

— Это дело времени, сынок, — сказал Чарли. Он не верил ни в какую дисциплину, кроме как в палочную.

— Он доберется до тебя, — предупредил меня Питер-двоеженец. — Но как только он наедет на тебя, вышиби из него мозги. Это твой единственный шанс.

— Ага, — согласился я.

Я посмотрел на Чарли, на этот комод, и подумал, какую же область атаковать в первую очередь, когда он начнет на меня наезжать? Но не стоит волноваться. Я всегда так говорю. И всегда волнуюсь.

В очередной раз мне удалось побриться только в понедельник утром. Мы завтракали в нашей Лондонской квартире. Славное это было местечко. И несмотря на крошечные оконца и на то, что моя комната размерами не превосходила посудный шкаф, там было уютно и тепло. Все соседние клетушки занимали начинающие кинозвезды и брокеры, а также шоферы, обосновавшиеся поближе к своим машинам, чтобы чистить их с утра пораньше, так что мы просыпались в три часа утра от лязга двери гаража. Квартирка была так мала — клеточного типа, как указывалось в списке квартирных агентов, — что не требовала много мебели, чтобы сойти за «меблированную». У меня была кровать, как для пациентов с больным позвоночником, а холодильник вмещал только три бутылки шампанского и коробочку икры. Сайлас сказал, что нужно купить другой, если мы хотим хранить свое молоко и масло. И была там одна штучка, которая мне нравилась больше всего, — электротостер. Я установил его возле стола, чтобы не бегать на кухню за каждым тостиком, накупил кучу упакованных хлебных ломтиков и заправлял их в аппарат по мере того, как успевал намазывать на них джем и масло. Обожаю тосты, а эта машина могла поджаривать их сильно, средне и слабо. Я предпочитаю поподжаристее.

Сайлас носил шелковый халат и пестрый шарф, Лиз ходила в чем-то мохнатом со страусиными перьями на воротнике. Все правильно, но я не видел смысла выряжаться к столу, будто это первый акт английской пьесы.

Я жевал небольшой тостик с кофе и одновременно брился.

— А почему ты не встал на рассвете, чтобы выполнить упражнения Канадских королевских вооруженных сил? — спросил Сайлас.

— У меня нет даже самолета, — ответил я.

— Так, значит, нужно использовать за завтраком эту адскую машину?

Я выключил бритву.

— Я придумал, что с ней делать.

— Неужели? — ехидно поинтересовался Сайлас.

Я сказал:

— Надо выбрить у вас на макушке лысину, понятно?

Сайлас угукнул.

— И начинайте продавать средство от выпадения волос, а потом в доказательство его действенности показывайте, как они у вас отрастают. Естественно, сообщать, что вы сбрили их заранее, не обязательно, ясно? И все ринутся за этим средством, гарантирую.

— Передай мне масло, — попросил Сайлас. Он переворачивал газету, а я тем временем налил себе еще кофе. — И не клади локти на стол.

— Это не локти, — не растерялся я. — Это мои колени.

Лиз рассмеялась, и я тоже.

— Не следует этого делать, — настаивал Сайлас.

Я даже не заметил, как у меня вырвалась отрыжка, но знаю, что это одна из тех вещей, которые он терпеть не может.

— В Китае отрыжка считается знаком вежливости, — пояснил я.

— Неужели, — парировал Сайлас. — Постараюсь припомнить, когда мы снова вступим на бесконечную и неисчерпаемую стезю махинаций.

Лиз сказала:

— Каждую минуту рождается триста тысяч простофиль.

Сайлас выдал улыбку, означавшую «они слишком еще молоды», и я позвал кошку. Кошка сдавалась вместе с квартирой, и ее звали Дед Мороз. А может, Снежная Баба, просто для смеха. Я подозвал кошку и протянул ей кусочек намазанного маслом тоста, но она не проявила интереса. Тогда я положил сверху немного абрикосового джема и снова позвал животное. Киска направилась было ко мне, но вдруг с размаху прыгнула на колени Сайласу. Сайлас, не глядя, погладил ее, а кошка уставилась на него, как иногда делает Лиз. Есть такие мужчины. Они ничего особенного не делают, а кошки и бабы просто липнут к ним. Я закончил бритье и снова взялся за книгу.

— Что народ собирается делать сегодня утром? — задал вопрос Сайлас. — После визита в банк, я имею в виду.

— А что, мы сначала идем в банк? — спросила Лиз.

— Конечно, — подтвердил Сайлас. — А что ты предлагаешь — просто оставить все наши деньги под кроватью? Безусловно, это первое, что надо сделать. Подготовь надежную сумку.

— А мы купим машину? — поинтересовалась Лиз.

— Я все уже устроил, — сказал Сайлас, стряхивая с колен кошку.

— Мне отдельную машину, — вставил я. — Надоело упрашивать вас каждый раз, когда нужно отправиться куда-то.

— Ну, как пожелаешь, — ответил Сайлас. — Если хочешь взять на себя все хлопоты и расходы, бери.

— Хочу красную машину.

— Хорошо, — согласился Сайлас, отложив в сторону газету. — Покупай любую машину, какую пожелаешь. Мне, конечно, придется вычесть все расходы, но и после того как я отложу средства, необходимые для следующей операции, все равно останется внушительное вознаграждение для вас обоих.

На это я сказал:

— А может, мне две машины? «Мини-купер» и «Роллс»?

— Нет, — ответил Сайлас. — Однажды в молодости, я купил сразу две машины.

Я чуть было не выдал плоскую шуточку типа «А что, тогда уже были машины?», но не хотелось портить ему настроение.

Сайлас продолжал:

— Обе машины были одновременно доставлены к дверям моего дома и стояли там, сверкая полировкой, как начищенные ботинки гвардейца. Все соседи обсуждали покупку, а мой младший брат просто стоял рядом, купаясь в лучах славы. Я вышел и посмотрел, как будто хотел убедиться, то ли это, что я заказывал, а потом влез в ту, что стояла впереди. Мотор завелся сразу, я нажал акселератор и задал грохот на всю улицу. Затем проверил, на месте ли переключение скоростей — мне не хотелось вывести из строя коробку передач, — и выжал сцепление. Но я поспешил, мне не хватало опыта: я случайно включил задний ход и со всего маху врезался во вторую машину. Обе были разбиты. Помню, соседи давились от смеха. Боже, ну и унижение. С тех пор у меня никогда не было двух машин сразу. Сколько бы денег я ни заработал на операции, никогда не покупал двух машин.

— Желтая машина была бы шик, — заметила Лиз. — Желтая, как горчица.

— Мы неплохо сработали в этот раз, — сказал Сайлас. — Тебе хватит даже на соболя и бриллианты.

— Мне нужен только ты. — Лиз поцеловала Сайласа. Он смутился, и зря. Гордиться надо.

— Мы хорошо проведем время. Счастливо, я хочу сказать, — заключил Сайлас.

И, наверное, он подумал о тех разбитых в молодости машинах, потому что вдруг громко засмеялся, что с ним нечасто случалось. В такие моменты чувствуешь себя неловко, потому что появляется ощущение, будто он над тобой смеется.

Я сказал:

— Пойду заниматься.

— Собираешься брать уроки гипнотизирования животных? — пошутила Лиз, проведя рукой по моим волосам.

— Оставь его в покое, — посоветовал Сайлас. — Неплохая мысль, старина. Что будем изучать?

Я пояснил:

— Иностранный язык, историю… Можно поучиться водить самолет. А может, серьезно возьмусь за археологию. Это то, что надо.

— Археологию отложим на завтра, — решил Сайлас. — Сегодня будем тратить деньги. — Он наклонил чашку, показывая, чтобы ему налили еще.

Лиз пошли на кухню приготовить новую порцию кофе. Я отвлекся от своей книги:

— Не заняться ли мне садоводством? Это может оказаться очень интересным.

— Что за книгу ты читаешь? — поинтересовался Сайлас.

— Карьера для мальчишек, — ответил я.

— Карьера для мальчишек! — в восторге завизжал Сайлас, будто ничего более смешного в жизни не слышал.

— Археология или вождение самолета, — пояснил я, — вот чем стоит заняться в первую очередь.

Сайлас подошел к двери, ведущей в кухню, и крикнул Лиз:

— Ты знаешь, что собирается делать наш вундеркинд?

— Нет, — крикнула Лиз в ответ.

— Научиться водить самолет. Дрррр.

И Сайлас принялся издавать звуки, как огромный самолет. Интересно, что он не свистел, как сверхзвуковая машина. Он делал «др-др-друдр», как те нацистские бомбардировщики, о которых он рассказывал, когда говорил о войне и о том, как получил свои награды. Я не отрывал глаз от своей книги. А он продолжал «др-др-др» и, расставив руки, как крылья, планировал вокруг дивана.

— Говорит Рен. Рентген вызывает вышку. Рен, Рентген вызывает вышку. Как слышите меня? Прием. — Он бегал по комнате, выкрикивая все это с театральным американским произношением.

Мне не хотелось подыгрывать старому болвану, поэтому, не отрываясь от книги, я безразличным тоном буркнул:

— Слышу вас отлично, Рен. Рентген. Прием.

Он пошел на снижение в районе журнального столика, прожужжал у меня над ухом и закричал:

— Рен. Рентген вызывает вышку. У меня бомба застряла на выходе. Прошу разрешения на посадку на полосу сто восемьдесят. Прием.

— Разрешения не даю, Рен. Рентген, — ответил я. — Наберите высоту двадцать тысяч футов. Сориентируйтесь на юг по направлению к проливу и катапультируйтесь. Прием. — На секунду я повернулся и взглянул на него.

Сайлас продолжал с гулом носиться по комнате, расставив в стороны руки, набирая высоту двадцать тысяч футов, и гонял взад-вперед вдоль дивана, не переставая орать:

— Рен. Рентген вызывает вышку. Что? Вы хотите, чтобы развалюха обрушилась на женщин и детей где-то в Сури? Нет, сэр.

Я упорно читал книгу, притворяясь, будто не замечаю, как он прыгает с пола на диван и обратно, но ответил:

— Вышка вызывает Рена. Рентген. Говорит ваш командир части. Слушай, идиот. Ты должен поставить корабль на курс по направлению к проливу и катапультироваться. Это приказ. Слышишь, это приказ, черт тебя побери. Прием.

— Рен. Рентген вызывает вышку. Что-то случилось с радиопередатчиком. Попытаюсь осуществить посадку. Включите все освещение. — Сайлас спикировал через весь ковер, опустившись на колени, продолжая свое «рррррр», имитируя звук захлебывающегося мотора.

Я не спеша повернул к себе лампу и включил свет. Сайлас расшумелся не на шутку. Он сбавлял высоту. Он был великолепен, но я все же краем глаза продолжал читать. Он сделал еще один вираж, снижаясь и кренясь на бок, пытаясь выровняться, используя весь свой асовский опыт. Ему удалось направить машину прямо над взлетной полосой — над ковровой дорожкой, — и он влетел в камин, где громоздились всякие каминные щипцы и щетки. Грохот стоял вселенский.

— Рррр… — завелся я, как аварийка.

— Какого черта ты там делаешь в камине, Сайлас? — донесся голос Лиз с порога.

Бедолага Сайлас лежал в камине, его изломанный корпус изогнулся там, где треснула обшивка, одно крыло, как пьяное, нацелено в небо.

У женщин совсем нет воображения. Сайлас — явный случай замедленного развития. Его умственный уровень соответствует шестнадцатилетнему возрасту. Именно поэтому он был капитаном школьной команды и завоевывал ордена на войне, именно поэтому он так естественно смотрелся во всех этих мошеннических забавах. Но если бы Лиз попыталась понять его, а не пресекать всякий раз его ребячества, он мог бы достичь развития нормального человеческого существа, а не оставался бы каким-то малоумным тираном.

— Сайлас только что заработал почетный орден, — бросил я Лиз. — Вот что он делает в камине.

Глава 5

Лиз

А мама всегда говорила, что я не захочу иметь детей. Все, что мне нужно, — один взрослый мужчина. Стоит на минуточку отлучиться в кухню за кофе, как тут же эти недоразвитые малолетние хулиганы начинают валяться в камине и играть в самолетики. Сайлас медленно поднялся на ноги, затеяв возню со своими золотыми запонками, чтобы убедить меня в том, что одну из них он искал в камине. Ни слова не говоря, я налила кофе. Боб, притворявшийся, что читает книгу, медленно поднял глаза и подмигнул мне. Трудно было злиться на них.

Боб снова позвал кошку. Та с вызовом уставилась на него и потерлась о ногу Сайласа. Сайлас небрежно погладил ее, но кошка не отставала.

— Сегодня должна быть готова моя машина. Но прежде надо купить кое-какие вещи: пару рубашек и два хороших английских костюма. Да еще я подумываю купить кожаное пальто.

— До самых пят? — спросил Боб.

Сайлас кивнул. Боб продолжал:

— И фетровую шляпу с загнутыми сзади полями, да еще очки в тонкой металлической оправе. — Боб щелкнул каблуками. — Итак, либер мэдхен, разрешите представить вам оберштурмбанфюрера Шмидта из гестапо. Ах, он уметь обращаться с девушками, да? Нихт да?

— Почему бы тебе не одеться? — спросила я.

Боб все еще был в своем изъеденным молью халате, который сегодня за завтраком заляпал желтком и джемом. Волосы не расчесаны, подбородок только наполовину выбрит, в зубах зажат окурок, с которого то и дело падал пепел. Боб безуспешно пытался подобрать его со скатерти, но лишь оставлял на ней грязно-серые дорожки. Сайлас же, несмотря на свою авиакатастрофу, выглядел свежим и аккуратным в своем шелковом халате, пестрый шарфик изрядно прикрывал шею. Не было в мире более разных людей, чем эти двое.

Для нашего шествия по магазинам на Бонд-стрит Сайлас надел костюм Сала Ломбардо. Его пальцы были унизаны кольцами, а на запястьях сияли золотые браслеты с монограммой. Морщинистое потрепанное лицо пряталось за огромными солнечными очками. Меховое пальто стягивал пояс, завязанный крупным узлом, что усиливало впечатление от белого шелкового галстука и черной рубашки с булавкой на воротнике. Сайлас то и дело твердил: «Шо, правда, кореш?» и «В морду хочешь?», а когда мы уже выходили, он расстрелял Боба из воображаемого автомата.

С огромной сигарой во рту он проследовал в «Вайнс» — один из самых дорогих лондонских магазинов для состоятельных мужчин.

— Сэр?

— Мне нужен костюм, — объявил Сайлас.

— Да, сэр, — ответил бледный сутулый продавец. — Какой костюм вы предпочитаете?

— Что-то из этих пижонских с узкими брюками, затянутой талией… ну, вы знаете, и такую шляпу с круглым верхом, как ее там, цилиндр, что ли?

— Котелок, сэр, — поправил продавец, не скрывая своего отвращения.

— И штаны в полоску, старомодный пиджак, готовый, черный. Весь комплект, весь чертов набор. Я от него балдею.

— Мне кажется, — сказал продавец, — здесь неподалеку есть магазин, который вам подошел бы больше. Его точный адрес…

— Па-аслушай, ба-алван, — ответил Сайлас. — Шо, в морду хошь? Думаешь, эти твои дрянные тряпки не по мне. Так, что ли? — И он ткнул пальцем в карман.

— Вовсе нет, сэр, — проговорил продавец, с достоинством удерживаясь от впадения в явную панику.

— Тогда тащи свои лучшие тряпки, и пошустрее.

— Понятно, — срывающимся голосом выдавил из себя продавец. — Хорошо, сэр. Конечно, сейчас. — И жестом пригласил Сайласа пройти через занавешенную портьерой дверь.

Из примерочной доносились их голоса.

— Это брюки, сэр. То есть, я хотел сказать, штаны.

Затем короткая пауза.

— Роскошные тряпки, — прокомментировал Сайлас.

— И пиджак сидит отлично, сэр.

— И не очень пыльный, — грубые нотки исчезали из голоса Сайласа по мере того, как он надевал привычную одежду. — Действительно, довольно неплохо.

— Да, сэр, — подтвердил продавец. — Может… минуточку… вот так, сэр, сидит как влитой.

Сайлас выплыл из примерочной, вокруг него пританцовывал продавец, одергивая и разглаживая пиджак на нем, подобострастно кивая в знак одобрения. Сайлас снял с себя драгоценности и направился к стойке с галстуками, на которой висела табличка «Школьные и форменные». Он крутанул подставку, выдернул один галстук и накинул на шею, затянув его этаким английским невротическим узлом.

— Похоже на старую школу в Харроу, — сказал продавец, в его голосе снова проскользнула нотка враждебности.

— Именно, — кивнул Сайлас. — До войны я был капитаном школьной команды. — Он снял солнечные очки и положил в верхний карман пиджака. — Мне нравятся парни, которые не стыдятся своего прошлого. Покажите заодно форменные галстуки Питер-хауза, танковых войск и крикетного клуба «Мэрилоуб».

— Да, сэр, — сказал продавец, аккуратно вынимая очки из кармана пиджака Сайласа и засовывая туда платочек, двумя кончиками наружу.

Отклонившись назад, продавец полюбовался своей работой и разгладил кармашек.

Сайлас шагнул к подставке с зонтами и принялся рассматривать их сосредоточенно, как дуэлянт, выбирающий рапиру.

— Перчатки из свиной кожи? — спросил продавец.

— И самые лучшие, — заказал Сайлас. — И котелок, размер семь, тулья повыше.

— Сию минуту, сэр, — отрапортовал продавец.

Теперь английское произношение Сайласа стало таким рафинированным, что в него можно было нож воткнуть. Он держался ровно, будто аршин проглотил, и шагал взад-вперед, как-то забавно поворачиваясь и проводя острым концом зонта по полкам с товаром, небрежно крутя зонт в руках.

Управляющий выскочил из своего офиса. Я думала, он собирался что-то предложить Сайласу, но он пробежал мимо и, выглянув в двери, сказал:

— Их два.

Продавец, с озабоченным видом протянув Сайлосу пакеты, пояснил слова управляющего:

— Там на улице два «роллс-ройса».

— Это для нас, — сказал Сайлас, проходя вперед и даже не оборачиваясь, чтобы оценить произведенный эффект. — Черный мой, красный — моего юного друга.

— Дурак, Сайлас, — откликнулась я. — Они арендованы?

— Арендованы? — пренебрежительно переспросил Сайлас. — Нет, конечно.

— Вот дурак! — с восхищением воскликнул Боб.

— Пришлите счет по этому адресу. — Сайлас протянул визитку кланяющемуся продавцу.

Едва он вышел из магазина, как перед ним выросли два служащих автосалона в серых форменных одеждах.

— А что с этим? — спросил продавец, проследовавший за Сайласом до самого тротуара, неся пакет с маскировочным костюмом Сала Ломбардо.

— Бросьте на заднее сидение, — ответил Сайлас. — Иногда мне нравится быть Салом.

Итак, наш победный марш по магазинам завершился покупкой двух «роллс-ройсов». Бобу так не терпелось, что он даже не задержался, чтобы купить себе что-нибудь из одежды, и остался в том же свитере под горло и голубых джинсах.

Но что за потрясную машину приобрел Сайлас! Он дальновиднее нас Бобом в тысячу раз. Дело в том, что черный «роллс» он заказал несколько месяцев назад, когда возможность заплатить за такую машину была для нас вопросом чистого оптимизма.

В этом черном автомобиле обтекаемой формы с откидным верхом было все, что могло удовлетворить невротическое стремление к одиночеству, столь типичное для Сайласа. Заднее стекло было темно-синим, а стекла пассажирского салона, включая перегородку водительского отделения, были снабжены матовыми жалюзи, которые при легком повороте выключателя полностью изолировали салон от внешнего мира. Сзади обычное место длинного сиденья заменяли самолетные откидывающиеся кресла, автоматически меняющие положение. На месте откидных мест были встроены бар для коктейлей и миниатюрный гардероб с небольшим умывальником и высоким зеркалом. Как сказал Боб во время демонстрации этого чуда, имея такую машину, мы никогда не останемся без жилья. Сайлас усадил меня в откидывающееся кресло и немного отклонил спинку, процедура сопровождалась музыкой, льющейся из магнитофона, подниманием и опусканием штор, похлопыванием открывающейся дверцы гардероба. Когда мы все по очереди посидели во всех креслах и понажимали все кнопочки, Боб предложил проехаться за город.

Роскошный красный «роллс» Боба бросался в глаза в потоке машин, запрудивших Пиккадилли, и Сайласу нетрудно было сидеть у него на хвосте. Мы покружили по Пиккадили, поднялись к Мраморной арке, затем выехали на Хай-Уайком, как вдруг Чилтерн-Хилз скрылся в клубах пыли от налетевшего вихря, в ветровое стекло забарабанил тяжелый дождь. Потом, так же внезапно, стало ясно и солнечно. Я уже и забыла, насколько может быть восхитительной английская природа. Там еще сохранились домики с крытыми соломой крышами, деревенские пруды, куда при звуке нашего мотора поспешно ныряли утки. Не уверена, что Боб знал, куда едет. Он сворачивал на узкие проселочные дорожки, черепашьим ходом продирался через стада самостоятельно пасущихся овец, величественно проплывал по горбатым мостикам и ехал туда, куда велели указатели, которые, игнорируя большие города, направляли нас во все более захолустные деревеньки с объездами через фермы по дорожкам для тракторов.

Проезжая по одной такой деревенской дороге, Боб сделал слишком крутой вираж и угодил колесом в канаву, полную грязи. Колеса прокручивались, машина не двигалась с места. Сайлас подкатил к нему в нашем шикарном «роллсе» с откинутым верхом и, перегнувшись через меня, крикнул:

— Ого, с вами что-то не так, юный мистер Макаллистер?

— Ничего страшного, Эндрю, — высунулся из окна Боб, изображая заправского моряка, — забарахлил поршень, который я неделю назад наладил для своего парового двигателя.

— Пар, может, и класс, чтобы переплыть через Клайд, парень, но через Атлантику он не потянет, — заорал Сайлас.

— Мой корабль что надо. Быстрый, черт. Прежде чем вы причалите, мы уже с недельку как будем там кайфовать.

— Пар, — вопил Сайлас, — годится для дитячих цацек, парнишка!

Боб снова взревел мотором и тихо чертыхнулся, но машина не сдвинулась с места. Сайлас насмешливо улыбнулся.

Боб продолжал:

— Настанет день, и не так уж он далек, когда паровые корабли будут бегать через Атлантику чаще, чем ты кушаешь свою утреннюю кашу, Эндрю.

Издалека донесся раскат грома.

— Шибко задувает, парень, — сказал Сайлас. — Не умнее ли подцепить тебя на буксир? Уголь, может, и классное средство для подталкивания, но что бы там ни двигало твое корыто, уж ветер ему ни к чему, слышь меня?

Он опустил крышу нашей машины, и на меня упала капля дождя. Сайлас с опаской посмотрел на небо, затянутое тучами.

— Сдается мне, ты сам ветра боишься, Эндрю, — во всю глотку старался Боб. — Твоя посудина дырявая. Смотри, она протекает.

— Не вредничайте, юный мистер Макаллистер! — завопил Сайлас. — Не вредничайте! — Он нажал кнопку, и крыша захлопнулась.

Наш «роллс» мягко тронулся вперед, оставляя позади беспомощного Боба. Повернувшись, я видела, как он сделал еще одну осторожную попытку, и со второго раза ему удалось выбраться на трассу. Он промчался мимо нас на полной скорости, оглушительно сигналя. Дождь быстро закончился, и снова выглянуло солнце.

Мы мчались наперегонки, смеясь и помахивая друг другу рукой, опьяненные своим богатством, ошалев от успеха. Мы были похожи на гордых родителей, у которых только что родился ребенок в четверть миллиона долларов. Я поглаживала мягкую кожу кресла. Обожаю такие автомобили. Обожаю их по утрам — холодные, до блеска начищенные, обожаю их днем — с пятнышками придорожной грязи, теплые от движения. В сумерках огромные желтые огни встречных машин весело подмигивали, вырываясь из-за поворота большого шоссе, ведущего к деревенской гостинице.

День был насыщенный, и мы сразу поднялись наверх. Мы с Сайласом занимали раздельные номера. Как всегда. Сайлас объяснял, что так он может быть уверен, что я прихожу к нему по желанию, а не по необходимости. Приняв у себя ванну и переодевшись, по пути вниз я постучалась к Сайласу. Ему еще надо было сделать пару звонков, и он пообещал спуститься чуть позже.

Я заглянула к Бобу, который, как обычно, не слишком много времени потратил на свой туалет. Рубашка безалаберно болталась, галстук засален… Он всегда утверждал, что менять галстуки — лишняя трата времени, и вечно набрасывал их на шею, как удавки. Туфли замызганы. Боб считал замшевую обувь практичной, это означало, что она не нуждается в чистке. Он читал.

— Просто невероятно, — заявил он мне. — Монжо-даро, какой-то затерянный античный город, уничтожен неизвестными воинами где-то в тысяча пятисотом году до нашей эры — точнее установить не удалось…

— Ты что, снова читаешь свою археологию? — догадалась я.

— Современные ученые вспомнили, что арийский бог войны Индра еще назывался Пурамдара; считается, что они могли бы найти разгадку.

— Я спускаюсь в бар, — сказала я. — Сайлас звонит в Лондон.

— Пурамдара означает разрушитель крепостей, конечно.

— Конечно.

— Хочешь посмотреть картинки? Вот они. У них на шее все еще бусы и фаянсовые браслеты, терракота, сердолик, агат и золото.

Я содрогнулась.

— Я спущусь чего-нибудь выпить, — сказала я, но не двинулась с места. Он, не поднимая глаз от книги, обнял меня за плечи.

— Долина Идус — вот куда я направляюсь. Я мог бы добраться до решения этой загадки, самого заветного секрета древнего мира.

— Да, — подтвердила я.

Он повернулся и посмотрел на меня:

— Я бы хотел жить в какой-то далекой деревушке типа этой. А ты?

— Сайлас не согласился бы.

— Я не имел в виду Сайласа.

— Я знаю, что ты думаешь.

Боб отбросил прядь волос, упавших на глаза, и смутился. Он был красавчик, я поймала себя на том, что смотрю на него не совсем так, как надо. Какое-то мгновение промелькнула натянутость.

— Когда будешь готов, спускайся в бар, — сказала я. — Пойду подожду там Сайласа. — И, проведя ладонью по его руке, высвободилась из его объятий.

Гостиница была очень миленькой. Громадная территория с огромным озером, гладкой лужайкой и большим лесным массивом. За гостиницей протекала река, знаменитая рыбными местами, и до меня то и дело доносились голоса рыбаков.

Смеркалось. Прошедшая гроза оставила после себя распухшие и отечные, как заплаканные глаза, тучи. На их фоне едва выделялись силуэты деревьев, а под деревьями стояли наши «роллс-ройсы».

Холл был заставлен той очень удобной и потертой старой мебелью, которую можно найти только в английских домах. За полированной решеткой уютно дымился просторный камин. Перед нами сидели несколько допотопных англичан, растягивая послеобеденный чай вплоть до ужина, бесконечно заказывая кипяток. Бармен драил и без того сверкающие бокалы.

Я уселась за стойкой бара так, чтобы дотянуться до вазы с орешками, заказала Кровавую Мэри, но только открыла сумочку, чтобы заплатить, как чья-то худая бледная рука протянула бармену фунтовую бумажку.

— Повторите, пожалуйста, то же самое, — раздался мужской голос.

Это оказался Гутри Грей, молодой человек с вьющимися волосами и лишними зубами, которого я знала еще в Челси.

Помню ту безумную вечеринку, где я впервые увидела Жижи — так его там называли. Он вытащил тюльпан из вазы, откусил яркий цветок прямо у основания, прожевал и проглотил, а стебель запустил через всю комнату. Прислуга вытаращила глаза от удивления, а затем решительно заслонила собой вазу от Жижи.

— Эти тюльпаны стоят по два шиллинга шесть пенсов, — объявила служанка.

— Объедение, — прокомментировал Жижи. — Вот тебе пять, и я беру еще один. — Он потянулся через нее и, вытащив цветок, сжевал его прежде, чем девушка успела рот открыть.

— Объедение, — повторил он и предложил купить тюльпанчик для меня.

Я отказалась, а служанка, зажав в крошечных кулачках полученные монетки, удалилась со слезами на глазах. Жижи привязался ко мне со своими дурацкими разговорами. Он был адвокатом и при жесткой конкуренции в среде лондонских юристов завоевал репутацию самого бездарного адвоката во всей истории юриспруденции. Дважды только благодаря хитросплетениям закона и дружеской поддержке собратьев по цеху ему удалось избежать привлечения к суду за халатность. К счастью, Грею это нисколько не портило настроения. Он все равно сохранял способность относиться к своей работе с той же беспечностью и беззаботностью, с какой посещал бесконечные шумные вечеринки. Жижи, которому было всего двадцать восемь лет, выглядел на все сто.

— Что ты здесь делаешь, старушка? — спросил он и, подтянув штанины своего коричневого костюма, взгромоздился на табурет у стойки в недвусмысленной близости от меня.

— У меня новая машина, — сообщила я. — И я просто поехала подышать свежим воздухом. А ты что здесь делаешь?

— Работаю. По правде говоря, я бросил юриспруденцию и теперь в основном ушел в сферу общественных отношений. Это гораздо приятнее.

Нам подали напитки.

— За тебя, Жижи. — Я подняла бокал. — За веселую жизнь.

— Развлечениям, — ответил Жижи, — я отдаю полжизни.

— О, — рассмеялась я. — А вторая половина?

— Ритуал, — елейно пропел Жижи. — Греховный ритуал тяжелого ремесла. — Он обнажил зубы в беззвучной ритуальной улыбке.

— Так вот чем ты здесь занимаешься.

— Да. Мы работаем с Магазарией.

— Это едят или втирают куда-то?

— Это то, что сейчас называют африканской страной, недавно получившей независимость, дорогуша. Я должен свести их военного министра с моими приятелями из высоких чинов. Хотя все равно толку мало, поэтому я его немного накачиваю по ходу дела. Ну, чтобы постепенно подготовить его, ясно?

И он снова улыбнулся.

— От чего толку мало?

— Он хочет покупать оружие, бомбы, танки для своей армии, но наш министр обороны никак не соглашается.

— Ужас какой.

— Именно, старушка. Моя фирма может потерять все, что у нас на счету, если подонки-военные напакостят моему клиенту, а они говорят — между собой, конечно, — что он готовит coup d'etat,[206] и не хотят быть в этом замешанными. Ты ведь знаешь наше министерство обороны. — Он засмеялся.

— Кстати, я действительно знаю. Мой дядя Дадли занимает там высокий чин. Понятия не имею, что именно он делает, но он заведует отделом боеприпасов и техники, хотя, кто знает, может, это лишняя или устаревшая техника?

— Милочка, это именно то, что надо! Что для одних лишнее, для других может оказаться бесценной находкой. — Жижи допил один бокал и принялся за следующий. — Ты можешь шепнуть словечко своему дядюшке?

— Ну, если ты сегодня везешь своего клиента на решающую встречу, не знаю, как я могу что-то изменить.

— Послушай, лапочка. Если ты нажмешь на нужные кнопки, я не допущу этой фатальной встречи.

— Мне нужны имена людей, которые уже замешаны в деле, — сказала я. — Дядя и пальцем не шевельнет, не разведав предварительно ситуацию в министерстве.

— Понятно, старушка. — И на клочке бумаги он нацарапал имена нужных людей.

Я выбрала наугад одно из имен: генерал Мориц Саймондс Форстенхолм.

— Я знаю его. Почему бы с ним не поговорить?

— Со старым Форстенхолмом?

— Если это тот, кого я имею в виду, он довольно сильно увлечен мной.

— Боже милостивый, старый Форстенхолм? Кто бы мог подумать?

— Я прямо сейчас ему позвоню, если хочешь, — предложила я.

— Отличная мысль, — обрадовался Жижи. — Ты знаешь номер?

— Нет.

— Я возьму справочник и поищу там. Он живет где-то в Сурре. Позвоним сверху, а?

— Не выдумывай, Жижи.

— О, да нет же!

Он поднял руки и перекрестился. Мог бы обойтись без этого, я на расстоянии распознаю безвредных болванов. Вытащив из сумочки красный платочек, я привязала его к ремешку.

В справочнике мы быстро нашли номер телефона генерала. Он действительно жил в Суррее, как говорил Жижи.

— Ты не дуришь мне голову? — спросил Жижи. — Ты действительно знаешь его?

— Скажу тебе по секрету, мы однажды даже обедали тет-а-тет в Савойе. Я знаю его очень хорошо.

Жижи попросил гостиничного телефониста соединить нас с генералом. Через пять минут раздался звонок.

— Генерал Форстенхолм? — начал разговор Жижи. — Минуточку, генерал. — Жижи передал мне трубку.

— Вы ни за что не угадаете… это Лиз Смолвуд. Помните, дочь адмирала Смолвуда? Мой дядя, сэр Дадли Кавендиш, работает в министерстве. Ха-ха-ха. Ну, вот уж не думала, что вы меня узнаете, прошло столько времени. Ах вы, старый льстец! Очень хорошо. И он тоже. Ну, я все ездила по этим занудным местечкам: Монте-Карло, Пертшир, Сен-Мориц. Ладно, послушай, Форсти… а, да, я вспомнила. Послушай, Форсти, мне тут сказали, что ты важная персона во встрече с африканцами… Да, Магазария, никогда еще не слышала более забавного названия. Ну, Форсти, я думаю, ты должен им уступить. Я уже столько лет знакома с ними, они очень милые люди и очень надежные… Но, Форсти, они очень пробритански настроены, а ты знаешь, как это ценится в наше время… Да, пробритански, очень пробритански настроены. Ну, может, только так говорят. Ты ведь знаешь, как неловко признаваться кому-то в любви, ты должен сам чувствовать это… Ну, вот и они так же. — А потом добавила: — Минуточку, Форсти, тебя очень плохо слышно, сделаю радио потише. — Я прикрыла ладонью микрофон и повернулась к Жижи: — Он хочет знать, что по этому поводу думает мой дядя Дадли из министерства.

— Он полностью «за», — горячо зашептал Жижи. — Скажи, что он руками и ногами «за», он их просто обожает, просто с ума сходит.

Я цыкнула на Жижи и сказала в трубку:

— Дядя Дадли всей душой «за». Он считает их очень надежными, он думает…

Жижи зашипел:

— Мистер Ибо Авава.

— Мистер Ибо Авава самый добрый и надежный человек во всей Африке… да, не считая, конечно, белых, наверное, именно это он и имел в виду.

Жижи начал нервничать.

— Лоутер? — переспросила я. — Так это он все решает… а комиссия просто утверждает его рекомендации, да?.. Знакома ли я с ним?.. Да, но там было так много народу и шампанского… Да, да, я запишу, я возьму карандаш, минуточку.

Жижи так торопился протянуть мне карандаш, что порвал подкладку жилетного кармана. Я старательно записала имя.

— Бригадир С. Лоутер, кавалер ордена «За безупречную службу», имеет военный крест, — писала я, у меня просто фантазии не хватало придумать другое имя с инициалами С.Л.

Сайлас Лоутер — настоящее имя Сайласа. По крайней мере, я так думаю. Каков бы ни был его псевдоним, он всегда начинался с С.Л., потому что у Сайласа было бесчисленное множество рубашек, расчесок, чемоданов, запонок и платочков, на которых была вышита эта монограмма.

В телефонную трубку я проговорила:

— А нельзя ли узнать его домашний адрес? Не хочется звонить в министерство. Ждешь по три часа, пока тебя соединят. Лондон, Вест-Энд, Бейкер-плейс, двадцать пять… у вас нет его телефона? Ну, ничего, найду в справочнике, ведь именно так я разыскала тебя, Форсти… Нет, теперь я записала его в свою записную книжку… Конечно, как ты мог подумать?.. Ну, я бы не сказала, что это почтенный возраст, для тебя это не старость. Ты, по-своему, очень, очень молод… О, конечно, и ты тоже. Пока, Форсти, ты душка… Пока.

Я положила трубку, как сделал сам генерал Форстенхолм в самом начале разговора, пробормотав что-то невразумительное и назвав меня лгуньей.

— Так это и есть тот самый парень, от которого все зависит? — спросил Жижи.

— Да, — сказала я и протянула Жижи полоску бумаги с нашим лондонским адресом.

— Как он решит, так и будет?

— Именно, — подтвердила я. — А теперь можешь угостить меня обедом посытнее, и мне придется встретиться с мистером Ибо Авава, военным министром, и узнать все, что только можно, о Магазарии.

— Узнаешь, — пообещал Жижи. — Но это такая скучища!

— Для меня нет, — сказала я.

Мы обедали в главном зале ресторана: Жижи, Авава и я. Странное трио! Жижи — высокий, худой, неуклюжий и, как все англичане его типа, неизменно смущенный в присутствии женщины. Авава, несмотря на свое крестьянское происхождение, а может, как раз благодаря ему, с самого начала был совершенно раскован. Он был весельчаком, этот здоровенный мускулистый детина, косая сажень в плечах, громадные ручищи. Его сила очень привлекала меня как женщину, хотя я бы ни за что не призналась в этом Сайласу. Кожа его была черна, как ночь, и впечатление черноты еще усиливалось из-за странной седины усов. Его большой рот то и дело растягивался в улыбке.

Я думала, что Жижи будет выступать в роли хозяина, заказывать вина и тому подобное, но нет: Авава был не их тех, кто разрешает другим принимать за него решения.

— Не берите треску, — посоветовал он мне. — Я ел ее днем. Она мороженая, а соус «Морни» мучнистый.

— А что же мне заказать?

— Вы уже обиделись?

— Нисколько, но что мне взять?

— Во-первых, кальмара. Я видел контейнеры с надписью: «Живые кальмары», так что они наверняка живые, не мороженые. Затем бифштекс. Официант сказал мне, что бифштекс приготовлен из мяса местных животных по специальному рецепту. Бифштекс будет бесподобным.

— Мне претит сама мысль о живых кальмарах в контейнерах, — ответила я. — У меня даже мурашки по спине забегали, я бы предпочла мороженых кальмаров вместо этих замученных.

— Не будьте столь брезгливой. В стране, где я живу, с людьми поступают еще хуже.

— А почему вы не положите этому конец? — спросила я.

— Когда-нибудь, наверное, я так и сделаю.

При этих словах Ававы лицо Жижи, как я заметила краем глаза, передернулось, а может, это было едва заметное покачивание головой.

— Вы больше ни в чем не можете упрекнуть Англию, мистер Авава. Теперь вы ведь сами управляете своей страной, не так ли? — сказала я.

— Управляем, — повторил Авава и на несколько секунд замолчал. — Если бы у нас были свои собственные природные ресурсы и если бы мы были экономически независимыми, тогда можно было бы говорить об управлении страной, но, боюсь, пока все обстоит не так. Мой народ безграмотен. Людям нужно образование, нужны предметы быта, которые они видят в голливудских фильмах. Они хотят иметь холодильники, автомобили и большие дома. Им трудно объяснить, что лучше, во всяком случае — пока, жить бедно, но получить образование.

— А это действительно лучше?

— Да, — подтвердил Авава. — Но я заработал свое состояние продажей бытовых товаров, и на меня косо смотрят, когда я призываю людей не стремиться к их приобретению. — Он улыбнулся, будто подвел черту.

Подошел официант. Авава и Жижи заказали кальмара и бифштекс, я взяла печень и бифштекс тоже.

— И не говорите, что печень — это жестоко, — прокомментировал Авава.

— А что, это действительно жестоко? — наивно поинтересовалась я. Мужчины обожают объяснять, и я не упускаю случая предоставить им такую возможность.

— Лучше поговорим после еды, — сказал Авава.

— Ладно, расскажите о своих бытовых товарах.

Сначала он колебался, но разговорить оказалось совсем нетрудно.

— Да тут не о чем рассказывать. Мои родители, крестьяне, были бедняками из бедняков. Когда мне исполнилось тринадцать, я уехал от них в Порт-Бови. Семья у нас большая, и отец был рад, что кормить стало на одного меньше — вернее, не кормить. Сначала я подметал пол в мастерских, где английские рабочие чинили телефоны, пишущие машинки и тому подобное. Это были тридцатые годы. Тогда англичанам казалось, что они вечно будут править нашей страной. Да и мне тоже тогда так казалось.

Моя работа была неплохой по сравнению с тем, что мог получить тринадцатилетний негритянский мальчик в те годы в Порт-Бови. Встречались добрые милые англичане, некоторые из них были просто жертвами экономического спада, который дал британской армии значительное подкрепление. Я подметал очень тщательно, потому что боялся потерять работу, и, если находил в пыли кусочек сверкающего металла, поднимал его и клал обратно на верстак.

Следующим важным этапом в моей жизни стал момент, когда я начал различать, какие металлические детали нужно было возвращать на участок телефонов, а какие — на участок пишущих машинок. Вскоре у нас появился новый уборщик, а я получил повышение и стал прислугой — подносил чай, иногда подавал ящики и, если очень везло, брал в руки отвертку или переставлял пишущую машинку.

Я очень хорошо запомнил день, когда началась война. Было третье сентября, девятнадцать тридцать девять. Как мы ликовали! Англичане ликовали тоже и были счастливы, что мы ликуем, но они не знали, что было причиной нашей радости. Мы надеялись, что англичане уйдут на войну и оставят нас в покое. Сначала мы были разочарованы, потому что появилось больше солдат и больше гражданской прислуги. Пришли американцы и реконструировали порт, так что туда могли заходить большие суда. И все время прибывали корабли, люди, самолеты, возникали новые учреждения, росло количество требующих заполнения бланков, отчетов, заказов.

— И понадобилось больше печатных машинок, — продолжила я.

— Именно. А к этому времени я уже научился их ремонтировать.

— А после войны?

— Думаете, стало меньше печатных машинок? Нет, мисс Смолвуд, армии несут потери, но службы только разрастаются. К 1947 году в стране уже было столько всяких машинок, что английские власти приглашали специалистов по их обслуживанию из разных компаний. К тому времени я стал квалифицированным мастером по ремонту. У меня было несколько бланков, и с помощью лучшей в стране пишущей машинки я решил попытаться подписать контракт. Я напечатал очень красивое заявление и подписал его как начальник отдела по заключению договоров. Все остальные компании, претендующие на контракт, были английскими, и мои условия было гораздо мягче, чем их. И, что очень важно, я предлагал скупать у них списанные машинки, которые пришли в негодность по европейским стандартам, но могли быть починены, если потратить на них столько времени, сколько тратил я.

— А англичане разозлились, обнаружив, что подписали контракт с одним из своих подчиненных?

— Точнее сказать, изумились. Но к тому времени я уже очень хорошо говорил по-английски. И я всегда был в хороших отношениях с работниками мастерской, никто из них не хотел начинать свое дело, поэтому все прошло гладко. Когда англичане ушли, я был уже богат. Мою кандидатуру выдвигали в новый парламент. И поскольку я никогда ничего общего с политикой не имел, то каждый считал, что я на его стороне. И я прошел. Вот как все просто.

— По вашим словам, да, — согласилась я.

— Ну, конечно, я пропустил некоторые нелицеприятные детали.

— Какие именно?

— Когда богатые белые солдаты живут одни, без своих женщин, среди голодающего населения, неизбежно происходят трагедии. Такие вещи не изгладились из памяти и продолжают калечить психику наших людей.

— А оружие, которое вы хотите купить, оно тоже из серии нелицеприятных деталей?

— Да. Конечно.

— Убивать людей — это поможет?

— Сомневаюсь, но я не собираюсь ни в кого стрелять. Оружие — просто символ, гиря на одной чаше весов, вторая чаша которых уже несправедливо перетянута.

— И кто же сейчас держит палец на весах?

— А вот и кальмар. Жестоко держать их в контейнере, говорите вы. Может, вы и правы, но я с удовольствием прожую каждый кусочек. И если в скором времени меня постигнет их участь, останется только надеяться, что кто-то тоже получит удовольствие от каждого кусочка. Майонез? Спасибо, да. Майонез дополнит вкус. — И вдруг он улыбнулся. — Веселее, мисс Смолвуд. Такая красивая девушка, как вы, не должна выглядеть так озабоченно. Пусть волнуются старые уродливые мужчины, как я, например. И молодые непривлекательные мужчины, как мистер Грей. А, мистер Грей? — Он расхохотался и хлопнул Жижи по плечу.

— Боже, — отреагировал Жижи. — Да, конечно.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала я Ававе.

— Что за вопрос?

— Оружие — это война, — пояснила я. — Зачем мужчинам воевать?

— Женский голос — разум, восставший против безрассудной жестокости самцов, — ответил Авава. — Мы уже слышали это, мисс Смолвуд. Но женщины не умеют так объединяться, как мужчины. Женщины не столь терпимы, как мужчины, но в делах женщины более беспощадны, чем мы.

— Ну, это общие слова, — возразила я. — Приведите пример.

— Я могу вести доказательство только от противного, — начал Авава. — Разве не убеждает, что нет ни одной известной компании, во главе которой стоят только женщины? Когда меня упрекают в предубеждении против женщин, я спрашиваю: есть среди ваших знакомых хоть одна женщина, которая когда-либо прибегала к услугам женщины-адвоката или женщины-архитектора? Было время, когда у меня, например, работали и та, и другая. Нет, хотите знать, кто самый ярый противник женской эмансипации? Это сами женщины.

— Вы снова уходите от ответа, — заметила я. — Ну, прямо как настоящий политик, не так ли, Жижи?

— Не впутывай меня, старушка, — сказал Жижи. — Я материально заинтересован в том, чтобы аргументы мистера Ававы победили.

— Почему вы должны проигрывать или побеждать? — удивилась я. — Почему нельзя обойтись без состязания?

— Милочка моя, — начал Авава. — Мы живем в обществе, где все состязаются друг с другом. Это сущность нашей системы. Капитализм производит самые лучшие автомобили и холодильники…

— … и пишущие машинки.

— Да. И пишущие машинки. И оружие. Каждый соревнуется со своим товарищем. Вы убеждаете человека: «Покупай этот автомобиль, потому что он быстрее, ты станешь сильнее, влиятельнее, будешь казаться более мужественным, желанным, чем твой сосед». А затем вы же ему и говорите: «Но не разгоняйся на своей машине, и при виде своего соседа не пытайся обогнать его, чтобы доказать свое превосходство». Конечно же, мир начинает сходить с ума. Две разные установки и нерегулярность наказания за каждое нарушение — именно так добиваются появления у обезьяны язвы желудка.

— А какое это имеет отношение к оружию? — спросила я.

— Логическое завершение состязания — физическое противостояние. — Он заулыбался. — Для личности существует две формы чисто свободного предпринимательства: проституция (пассивная форма) и ограбление со взломом (активная форма). — Повернувшись к Жижи он спросил: — Что вы на это скажете, Грей?

— А что я, сэр? Везде проституция, если хотите знать мое мнение. Везде грех.

Жижи не был таким идиотом, каким ему хотелось казаться: он все время очень внимательно слушал Ававу, но при этом не переставал валять дурака.

— Итак, мисс Смолвуд, — продолжал Авава, — конечным результатом всемирного предпринимательства является технология, а конечным результатом всемирного состязания является война; ipso facto:[207] технологическая война.

— Вы циник, мистер Авава, — сказала я. — Итак, вы считаете, что война уничтожит всех нас?

— Ну, может, люди достигнут какого-то политического компромисса, который повлияет на неупорядоченные устремления к состязанию, которые мы сегодня не сдерживаем. В Европе уже была сделана попытка создать межнациональные организации, и ООН нельзя отказать в некоторых блестящих победах. В Африке, надеюсь, тоже будет расширяться политический кругозор.

— Да что вы! — запротестовала я. — И недели не проходит без какого-то нового передела Африки. Федерацией там и не пахнет.

— Разделяй и властвуй — вот философия великих наций, мисс Смолвуд, и их власть и влияние огромны. Никто из них не хотел бы видеть на политической арене Федеративные Штаты Африки.

— Но вы собираетесь что-то сделать?

— Философия, мисс Смолвуд, как и благотворительность, должна начинаться прежде всего дома.

— Даже философия убийства?

— Не исключено, мисс Смолвуд, хотя, как я вижу, вы не совсем согласны.

— Я не за и не против. К счастью, не мне принимать решения, но это не отразится на моем разговоре с дядиными друзьями, если вы этого опасайтесь.

Авава вежливо поклонился.

— Ваш бифштекс остынет, мисс Смолвуд, — напомнил Авава. — Соус «Бернез»? — предложил он мне. — Прямо на бифштекс?

— Да, — сказала я. — Прямо на бифштекс. — Ягненку все равно уже не помочь.

Глава 6

Сайлас

Полчаса я провел в своем номере, читая деловую информацию «Таймс» и потягивая из бокала, как вдруг ворвался Боб с сообщением, что Лиз нашла жертву, полностью готовую к употреблению.

— Она завязала красный платочек на сумке. Думаете, что-то стоящее?

— Трудно сказать, — рассудил я. — У нее случались ошибки, и не раз, но если уж у вас есть своя сигнальная система, то остальные участники экспедиции должны следовать установленному порядку. — Я натянул туфли.

— Так что, мы уезжаем из гостиницы?

— Да, — сказал я. — Но нам нельзя проходить через холл, пока она там. Нет ничего губительнее для операции, чем случайная встреча с клиентом.

— Откуда вы знаете? Не хочу сказать, что сомневаюсь в ваших словах, но откуда вы знаете? — полюбопытствовал Боб.

— Научные исследования.

Я надел пиджак, вставил в кармашек платочек и, налив себе немного красного вина, предложил то же самое Бобу, но тот отказался.

Через несколько минут мы уже были внизу. Я решил оставить машину Боба Лиз, о чем поставил ее в известность запиской через администратора. Ночь была темная, если не считать крошечного осколка Луны. Ехать предстояло далеко, и я даже подумал, не взять ли нам на кухне бутербродов и не прихватить ли открытую бутылку вина. Боб побренчал ключами.

— Мне сесть за руль? — спросил он и принялся протирать ветровое стекло носовым платком.

— Нет, машину веду я.

Боб внимательно посмотрел на меня, пытаясь определить, не пил ли я.

— Как скажете, — согласился он.

Никто в столовке не пил так, как наш стол. Длинный блестящий дубовый стол длиной не менее двадцати футов был так отполирован, что среди столовых приборов и стаканов отражались лица сидящих. Или мне теперь просто кажется? Может, это был какой-то другой вечер из времен мирной английской жизни, когда офицеры смотрели на нас с полированных дубовых стен столовки, стол был аккуратно накрыт, и вдоль сверкающей поверхности стола на тележке развозили портвейн.

Полковник Мейсон наблюдал за неторопливым течением вечерней трапезы. Младшие офицеры побаивались его. Берти, адыотант, уже здорово выпил, да и я тоже. Время от времени кто-то из офицеров, сглаживая неловкость затянувшегося молчания, отпускал замечания о вражеских расположениях к северу от наших. Берти нес что-то о том, как Роммель установил высокоскоростные пушки на свои танки «Марк-4», но был слишком пьян, чтобы припомнить подробности. Старина Мейсон что-то сказал об офицерах, которые не обсуждают дела за обедом.

— Скоро начнется, — сказал Берти, повернувшись к полковнику и возвышая голос. — Помяните мое слово! Только крупное танковое сражение — больше ничем Роммеля не остановить. И даже если наши потери окажутся вдвое больше, генштаб будет считать, что мы еще легко отделались.

Полковник Мейсон встал, лицо его перекосилось от гнева. На нем были бриджи и до блеска начищенные сапоги для верховой езды, потому что для кавалериста эти чертовы танки были лишь временным явлением. Он был солдатом мирного времени. Для него послеобеденная беседа сводилась всегда к лошадям, а не к сражениям, для него генералы всегда были дальновидны, справедливы и непогрешимы. Он медленно пересек столовую.

— Если мои офицеры не умеют пить, мы не будем подавать ничего, кроме воды, — сказал он. — Берите пример с капитана Лоутера. — И он посмотрел в мою сторону. — Нужно отдать вам должное, капитан, пить вы умеете, как никто другой из присутствующих здесь. — С этими словами он повернулся и с шумом распахнул дверь столовой.

Подождав, когда за полковником захлопнется дверь, я неуверенно встал на ноги. Я был совершенно пьян, бутылки кьянти подавались без счета к этой хмельной, практически безмолвной трапезе, которую, как всегда, возглавлял полковник Мейсон. Я последний раз отхлебнул большой глоток вина. Оно было мне гораздо больше по вкусу, чем обычное наше пиво «Стелла».

Берти тихо шепнул:

— У него начинается песочная горячка. По-моему, ему лучше будет в африканских частях.

— Маалеш, — произнес я, что означало, «наплевать», в то время это было мое излюбленное словечко.

Я вышел из столовой палатки. Здесь, в пустыне, вдали от города, стояла кромешная тьма. Неподалеку я увидел слабый огонек окурка, брошенного на землю сержантом и раздавленного каблуком его сапога.

— Привет, Брайан, — сказал я. — Я умею пить лучше всех в столовке. — Не было смысла скрывать это, он наверняка должен был слышать все, что говорилось в палатке.

— Так и есть, сэр.

У меня во рту еще сохранился вкус итальянского вина. Такая безмолвная ночь бывает только у пустыне. Все находились в помещении, и нигде ни шороха, ни огонька, кроме редких вспышек на горизонте. От выпитого мне стало жарко и хотелось ощутить хоть дуновение ветерка.

— Далеко ехать, — предупредил Брайан. — По песку.

— Машину веду я, — сказал я. — Где ключ?

Брайан внимательно посмотрел на меня, потом протянул мне ключ груженного Бедфорда. Он был призывником, молодым лондонцем, энергичным и преданным мне, и кроме того первоклассным танкистом и лучшим сержантом нашего подразделения. Мне нравился молодой Брайан. Он залез в грузовик вместе со мной и платочком протер ветровое стекло.

— Как скажете, — повторил Боб.

Когда Лиз вернулась в нашу квартирку, была уже глубокая ночь — час сорок восемь. Она приехала из Дорсета сама. Задыхаясь от возбуждения и от выпитого вина, она бросила туфли через всю прихожую и опустилась в мягкое кресло.

— Есть, — выговорила наконец она. — И этот красный «роллс-ройс» как раз подошел адмиральской дочери.

То ли освещение было такое, то ли поворот головы, но в этот момент она выглядела маленькой девочкой, вернувшейся домой из школы.

— Докладывай как следует, — приказал я.

— Письменный отчет представить прямо сейчас, дорогой?

— Нет, утром меня вполне устраивает, а сейчас по-деловому расскажи все, что было.

— Мой клиент — Гутри Грей по прозвищу Жижи — адвокат, но сейчас работает в фирме, занимающейся общественными проблемами. Его компания улаживает дела новоиспеченной африканской нации, которая называется Магазария.

— Никогда не слышал о такой, — вставил Боб.

— И не удивительно, — пояснила Лиз. — Она не больше, чем Риджент-парк, но нафарширована медью и оловом.

Боб сразу предложил:

— Мы снова можем привлечь «Амальгамированные минералы». Использовать те же бланки и телеграммы…

— Нет, — отклонила предложение Лиз. — Есть гораздо лучший вариант.

И уже тогда у меня появилось предчувствие, что это будет удачная операция. Очень удачная.

— Докладывай о действующих лицах, — приказал я ей, открывая свой блокнот. — Начнем с Грея.

Лиз затараторила:

— Гутри Грей — Жижи. Белый. Пол мужской. Возраст двадцать восемь лет. Гетеросексуален. Родился в Англии. Гражданин Великобритании. Баллиол-колледж, Оксфорд, затем карьера адвоката. Персональный доход: приблизительно две с половиной тысячи в год. Консерватор, но без четкой политической ориентации. Вероисповедание: христианин, церковь посещает нерегулярно. Неспортивен, среднего телосложения, вес около семидесяти пяти килограммов. Рост пять футов. Не очень привлекателен, но презентабелен. С незнакомыми застенчив, но быстро налаживает контакт. Рассудителен в спорах, не очень эмоционален. Вероятно, стремится к браку и хочет иметь детей. Не слишком сексуален. Носит дорогой костюм двух-трехлетней давности. Времяпрепровождение: вечеринки, театры, бадминтон, сквош, но больше в качестве зрителя. Летом плавание. Спиртное — немного выше средней нормы обычного служащего сферы общественных отношений. Имеет квартиру в Лондоне, часто навещает своих родителей в Хэмпшире. Отец — преуспевающий сельский адвокат.

— Умничка, — похвалил я. — А что второй?

— Ибо Авава. Негр. Пол мужской. Возраст сорок восемь лет или около того. Гетеросексуален. Родом из Магазарии. Гражданин Магазарии. Жалование — четыре тысячи фунтов стерлингов в год плюс где-то три тысячи взятками; обе цифры получены от Жижи. Политическая ориентация: панафриканец, но с определенным личным интересом. Мусульманского вероисповедания, однако обрядов не придерживается, если не считать трезвого образа жизни. Имидж для выборов — религиозность. Неспортивен, довольно крепкого телосложения, вес примерно девяносто пять килограммов. Не лишен привлекательности, любит командовать. Болтлив, очень эмоционален. Не очень последователен в аргументах. Женат на двух женах, не менее одиннадцати детей — данные получены от Жижи. Очень сексуален и для определенного типа женщин может быть довольно привлекателен. Досуг: ну, я уже сказала, очень сексуален. А оставшееся время посвящает удовлетворению своих политических амбиций. И он настроен на успех. Родители были крестьяне. Оба уже умерли.

Закончив делать записи, я с восхищением улыбнулся Лиз:

— Отличный доклад.

Потом Лиз рассказала нам, как прошел обед, и всю историю с пишущими машинками Ававы.

— А что сейчас? — поинтересовался я.

— Он военный министр. Ушлый мужик. Навидавшись африканских революций, он понял, что у руля тот, за кем армия, и хочет закупить оружие для своих солдат.

— И совершить переворот? — предположил я.

— Трудно сказать, но Жижи обронил, что военный департамент так считает, именно поэтому Жижи и было сказано, что от Британии Ававе оружия не получить.

— А при чем тут Жижи? — спросил Боб.

— Так удобнее справиться с ситуацией, — объяснил я. — Дать возможность парню из сферы общественных отношений осторожно преподнести эту новость. Ему есть, что терять, если Ававу свергнут.

Лиз продолжала:

— Ававе нужно оружие…

— Любое оружие? — уточнил я, стенографируя все ответы.

Лиз покачала головой.

— Главным образом противотанковые пушки. И амуниция. Базуки.

— Базуки. Так. Что еще?

— Это то, что ему нужно в первую очередь, но он бы еще купил автоматы, ручные гранаты. Запомни, он покупает практически все, кроме металлических касок, форменной одежды, ружей и подобной мелочи. Англичане оставили горы этого добра.

— И что ты ему сказала? — спросил я у Лиз.

Лиз описала свой хорошо разыгранный телефонный разговор с генералом Форстенхолмом. Мне она выделила роль бригадира Лоутера. Холост. Небольшой частный доход. Большие связи. Прекрасная военная карьера. Высокий пост в министерстве обороны. Живет один в пансионе. Несколько подружек (Лиз не включила себя в их число) и масса амбиций. Ну, это не слишком затруднительно.

Было ясно, что Лиз с Бобом до утра должны съехать с квартиры. Операция сорвется, если кто-нибудь из наших клиентов увидит одного из них здесь.

— Каждому закажу апартаменты в «Честере», — пообещал я им. — Там мы и закончим наш военный совет.

Боб и Лиз подхватили свои пожитки и, связав их в узел, бросили на заднее сиденье автомобиля Боба. Я надел пальто и потянулся было за котелком, но решил не брать его. Последнее время моя голова подводила меня: иногда она так раздавалась вширь, что я не мог надеть шляпу, а временами череп ужимался самым мистическим образом. Я от души надеялся, что это временное явление, но если оно само по себе не пройдет в ближайшее время, придется найти какого-нибудь шарлатана. От Лиз и Боба нечего было ждать сочувствия. И я с сожалением отложил в сторону свой котелок.

Мы всей компанией отправились в отель «Честер», который находился всего в нескольких минутах езды. Когда мы приехали туда, было уже два пятнадцать ночи.

Боб и Лиз подняли на ноги весь мужской персонал отеля, чтобы перенести свое барахло в заказанные мною апартаменты. Я даже не подозревал, сколько они умудрились накупить за время нашего короткого пребывания в Лондоне. Три дюжины платьев, сотни пар обуви, два мини-телевизора, шуба для Боба, кот Дед Мороз, кресло-качалка, которое, как мне показалось, было прихвачено из нашей квартирки, складной мотороллер, несчетное количество долгоиграющих пластинок и огромный стереопроигрыватель. Боб приобрел полный набор «Британской энциклопедии» и притащил связанные веревочкой стопки книг по археологии, портативную пишущую машинку и лопатку из нержавеющей стали. Через весь отель потянулась цепочка служащих в форменной одежде, напоминающих носильщиков на каком-то грандиозном сафари. Когда все было водворено в наши номера, а машина Боба поставлена на ближайшую стоянку, мы наконец ввалились в апартаменты Боба и вызвали прислугу.

Невысокий, плотно сбитый официант постучал, прежде чем войти.

— Слушаю вас, сэр.

— Немного перекусить, — заказал Боб. — Кувшин шоколада, печенье, бутылка бренди, содовая со льдом.

— Хорошо, сэр, — сказал официант.

— Вас зовут Спайдер Коэн? — спросил Боб. Официант смущенно улыбнулся, ну, совсем как девушка, кивнул и удалился. — Это мой знакомый, — объяснил нам Боб.

— Нисколько не сомневаюсь, — заметил я. — Ты знаком со всеми невлиятельными людьми Лондона.

— Именно, — жизнерадостно согласился Боб. — У меня много приятелей, но со всеми какие-то поверхностные отношения: я вижу их раз в несколько лет.

— Увидев одного из них, я понимаю, что это не лишено смысла.

Лиз, не обращая внимания на нашу пикировку, развивала тему.

— Если вам удастся убедить Ибо Авава, что в вашей власти утвердить продажу оружия Британским министерством обороны, он заплатит. Заплатит наличными, никаких чеков или денежных переводов. Он готов пойти на это. Он сам сказал.

Я поинтересовался:

— Ты намекала ему, что меня, можно подмазать?

— Нет. Я не знала, как ты захочешь это обыграть.

— Правильно.

Боб внес очередное предложение:

— А что, если мы заставим его принести портфель с деньгами прямо в министерство обороны? Я могу быть штабным офицером, встречающим его у входа.

— Нет, — решительно отклонил я. — Нет, нет и еще раз нет. — И не спеша начал объяснять: — Мошенник — это мастер дзюдо. Ни один клиент не заглотнет крючок, если дать ему предварительно ознакомиться со сценарием и прочитать свой диалог. Жертва должна быть в состоянии гипноза, ее нужно ввести в транс, но при этом поддерживать в ней безумие. Она спотыкается только на своей скорости. И скорость эта, и толчок — только собственная алчность человека. Человек, которому чужда жадность, не может стать жертвой обмана. Поэтому наша ставка прежде всего рассчитана на алчность. Второй фактор — незаконность. Чтобы обмишуренный простофиля не нанес ответный удар и не бросился докладывать в полицию, наше предложение должно содержать что-то нелегальное, но при этом мы, по возможности, не должны сами нарушать закон.

Боб и Лиз сидели с выражением явного недовольства на лицах, как бы желая показать, что уже сотни раз слышали все это, но я продолжал, как ни в чем не бывало. Наверное, я еще сто раз повторю это до конца операции. Я вел в бой нелегкий отряд, и если для успеха дела потребуется еженедельно читать одну и ту же лекцию, я буду ее читать, как бы они на меня не косились. Откинувшись на спинку кресла, я и закрыл глаза и попытался сосредоточиться.

Боб прервал ход моих мыслей.

— Ну, а тот чудак в Париже, он был совсем не жадным. Он ведь думал, что отдает свои деньги голодающих, в Оксфарм.

— Иногда встречаются исключения, — пояснил я. — Иногда вообще исход операции может быть непредвиденным.

— То есть иногда мы прогораем, — расшифровал Боб.

— Да, именно так. — Мне не оставалось ничего, кроме как подтвердить гениальную догадку.

— Я сказала Ававе, что в твоей компетенции — разрешить продажу, — сказала Лиз, возвращаясь к исходной теме.

— У меня есть вариант получше. Я буду чиновником, который списывает вооружение. Понятно?

— Нет, — честно признался Боб.

И я снова терпеливо начал объяснения.

— Мы скажем ему, что я — за определенную плату — списываю противотанковые минометы. Тогда они будут проданы как металлолом, в то время как на самом деле это будет оружие в прекрасном боевом состоянии. Единственное, что нам действительно нужно будет сделать, — скупить, а затем доставить ему металлолом из военного министерства в Лондоне. Он должен быть упакован в соответствующие контейнеры с надписью «Металлический лом» и сопровождаться накладными из министерства, справками и прочей бумажной дребеденью. И нам ничего не придется подделывать, все будет подлинным. А он заплатит нам в стократном размере и, кроме того, даст мне еще и взятку. Красиво, не правда ли?

— Звучит заманчиво, — оценила Лиз.

Разумная девочка. Она сразу поняла, что мой план очень жизненный. Я развивал мысль:

— Мы доставим это барахло в порт погрузки по железной дороге. Контейнеры могут быть осмотрены на железнодорожной станции. Нужно будет достать парочку настоящих орудий, даже если придется обратиться к киношному бутафору. И если этот Жижи и Ибо Авава захотят заглянуть в один из контейнеров, мы откроем его — наш контейнер, я имею в виду, — и покажем товар.

— Но в конце концов они же все обнаружат, — начал Боб, который вечно скулит по поводу планов, но никогда не может предложить ничего стоящего взамен.

— Да, обнаружат, — согласился я. — Найдут металлолом в контейнерах, как и указано в сопроводительных документах. Так на что жаловаться и кому?

— Он будет жаловаться вам, — предположил Боб.

— Прекрасно. Только меня уже здесь не будет.

— Никого уже здесь не будет, — развеселилась продолжила Лиз. — Кроме моего приятеля Жижи.

— Именно, — заключил я. — По крайней мере, ему представится еще одна возможность попрактиковаться в сфере общественных отношений.

Глава 7

Боб

Всему, что я знаю, меня научил Сайлас. Ладно. Но почему именно он всегда граф, продающий свои картины, или председатель правления, или миллионер, который и не догадывается, какие документы у него в руках? А я почему-то всегда шофер или клерк, достающий бумаги из папок. Или привратник, или владелец земель, которые я продаю Сайласу, даже не предполагая, что территория буквально залита нефтью. Такие мысли мучили меня, когда я возвращался в «Честер», пыхтя под тяжестью двух армейских форменных комплектов.

И только я опустился в кресло, уставший, умирающий от жажды, в дверь легонько постучали. Вошел Сайлас — в котелке, пижонски сдвинутом набекрень. Ему приходилось так носить тот, что поменьше. А тот, что побольше, падал ему на уши. Я купил два котелка в том самом магазине, где Сайлас приобрел свой гардероб. Одна шляпа была на четверть дюйма больше его размера, вторая — на четверть дюйма меньше. И каждый раз я подменяю шляпы — ну, он и разнервничался: все время поглаживает лоб, разглядывает себя в зеркало. На днях я застал его с сантиметром.

Сайлас снял котелок и начал вертеть в руках армейскую форму. Я надел свою. Мне казалось, что я выгляжу ничего, но Сайлас только сказал:

— Это что, старина Пэдди тебе подсунул?

Мое обмундирование было жестким, как наждак и торчало, как кусок фанеры, — огромные мешковатые штаны и ужасная фуражка. Форма же Сайласа была из мягкой ткани, точно пригнана по талии, с аккуратными штанинами. На груди красовались в несколько рядов награды, на воротничке — красные знаки отличия, фуражка — мягкая и элегантная, с украшением из золотых листьев. Сайлас надел ее и прошелся несколько раз туда-сюда по комнате, вглядываясь в свое отражение в зеркале, а я скромно стоял возле камина, как старый мешок с песком. Сайлас остановился, отдал мне честь и скомандовал себе в зеркало: «Смирно, полковник», потом повернувшись, задумчиво осмотрел меня. Некоторое время он молчал, затем повторил:

— Значит, старина Пэдди дал тебе это?

— Да, — ответил я.

— Он теряет хватку, — заметил Сайлас.

— А что, что-то не так? — притворился я.

Сайлас пересек комнату и снова уставился на меня:

— Только взгляни на себя, парень. — В его голосе звучали бригадирские нотки.

Я посмотрел — ну, младший капрал транспортных войск — и пожал плечами. Сайлас надел мой капральский китель и, едва нацепил его на себя, сразу начал орать на разные голоса «Смирно!» и подпрыгивать, со страшным грохотом приземляясь на каблуки. «Затянуть ремень! Втянуть живот!» — распевал он забавным контральто. «Носки выровнять по стрелке брюк, ступни на сорок пять градусов. Голову поднять, подбородок не выпячивать. Смотреть прямо, ждать приказа!»

Я влез в бригадирский пиджак Сайласа.

— Просто замечательно, — заявил я в ответ на вопли Сайласа. — Никогда не предполагал, что ты просто прирожденный капрал, браток. — И принялся маршировать по комнате, пародируя бригадирское поведение Сайласа.

— Ты похож на девицу на своем первом балу. Ты, негодник, — запричитал Сайлас, низко наклоняясь ко мне и завывая: — Ты что, не знаешь, как ведут себя солдаты? Смир-на! — прогремел он, и я старательно щелкнул каблуками.

— Ты что, не знаешь, как ведут себя солдаты?

— Разумеется, не знаю. Я ведь никогда не служил в армии, верно?

Он неодобрительно цыкнул и снова надел свою шикарную форму.

— Это ваша беда, детки, — с сожалением заявил он. — Самая худшая вещь, которая когда-либо происходила в Англии, — это отмена обязательной воинской повинности. Отсюда все несчастья в нашей стране, если хотите знать мое мнение.

— Не хочу знать ваше мнение, — заверил я. — Армия — самое крупное мошенничество за всю историю человечества, и я не очень стремлюсь туда влипнуть.

— Мошенничество? — удивился Сайлас. — Что ты хочешь этим сказать?

— А что, так не ясно? Мужики, имеющие высокие чины, большое жалованье, личных шоферов и собственные замки, никогда сами не нюхавшие пороху, только тем и занимаются, что приказывают придуркам, получающим по пятерке в день, куда идти, в кого стрелять. Армия — классическая махинация.

— Неужели?! — Сайласа душил гнев.

— Жаль, что вы не можете хоть на пять минут прикинуться дурачком, — сказал я. — Если вы считаете, что я неубедительно смотрюсь в роли вшивого младшего капрала, тогда я буду бригадиром танковых войск, потому что мне кажется, что эта роль полегче.

— Роль полегче, — Сайлас с истерическим отвращением выплюнул эти слова обратно. — Роль полегче, — мрачно повторил он. — Так вот что ты называешь ролью. Ты, заросший, скрюченный, вечно ноющий бродяга. Ты, жалкий обломок классового кораблекрушения. Когда я подобрал тебя, у тебя копейки за душой не было. Много же ты мне помог за все это время! Может, я имею право рассчитывать на мелкую благодарность, или признание, или уважение? Но у тебя не было даже желания учиться. Ты ни на йоту не продвинулся в нашей работе, тебя даже не интересует то, чему я учу тебя, ты даже не хочешь слушать, что я говорю. Тебе все легко далось. Роль полегче! Да я был бригадиром, причем настоящим, когда ты еще мочился в пеленки. Понятно? — И Сайлас кончиком трости ткнул в одну из медалей. — Это Аламейн, первая волна танковой атаки. В этом спектакле мы потеряли столько танков, что я больше никогда не встретил ни одного из моих одногодков.

При этих словах он сник. Сайлас редко говорил о войне, но в таких случаях всегда становился мрачным.

— Ты бунтарь, — продолжил он. — И думаешь, что ты первый бунтарь в мире. Мне известно это чувство, потому что в твоем возрасте все бунтари, но в тридцатые было против чего восставать. Гитлер толкал свои безумные речи на пару с Муссолини, и многие мои приятели, слушая его бред, доказывали мне, что все это правда. Я был бунтарем, паренек. Как и ты сейчас, я тогда воображал, что открыл бунтарство как форму искусства. Я служил бухгалтером в коммерческом банке большого города. Господи, как трудно мне было найти работу. Меня готовили к звездным вершинам, у меня были особые обязанности, и два раза в неделю я посещал высшие курсы банковского бизнеса. К настоящему времени я был бы уже крупным, всемирно известным банкиром. Но я понимал, что приближалась война, и бросил карьеру ко всем чертям, и пошел в танковые войска. Объявили войну — и я оказался в центре событий. Меня сразу же произвели в капитаны действительной службы. Вот каким был мой бунт: от коммерческого банка до временно не оплачиваемого чина капитана действительной службы.

Тут я не выдержал:

— Я не возражаю, когда вы обращаетесь со мной как с безнадежным идиотом, но не думайте, что удастся разжалобить меня историями о своем несостоявшемся образовании, потому что моему образованию пришел конец, когда мне исполнилось пятнадцать. Мамке нужны были деньги.

— Ну, сам виноват, — сделал вывод Сайлас. — Есть всякие там стипендии и фонды. Сегодня все имеют равные возможности.

— Да бросьте, — прервал я его. — Все верно, если кому-то хочется изучить историю Британской империи, научиться считать до десяти и запомнить парочку слов по-французски, чтобы стать мастером на заводе или продавцом в магазине. Но мужики, которые по-настоящему держат все в своих руках, заседают в храме Афины и посылают своих деток учиться в Итон. Они продолжают снимать сливки и управлять страной, а пролетарии типа меня должны быть благодарны за то, что им дают возможность выучить четыре действия арифметики.

— Ты отстал от жизни. С тех времен в нашей стране произошла социальная революция.

— Пара фотографов-кокни и одна поп-группа из Ланкашира стали зашибать бабки, да их портреты время от времени печатают в прессе — вот и вся революция, но меня этим не проведешь, это всего лишь большой-пребольшой трюк — такой, что нам даже и не снилось. Никаких перемен не было, ими и не пахнет.

— Хорошо, я дам тебе возможность получить образование, — ответил Сайлас. — Я собираюсь прочитать тебе ускоренный курс армейской подготовки. Я из тебя сделаю лучшего в Королевской армии младшего капрала, самого знающего сержанта. Так что забудь на пару дней о Навуходоносоре и о дороге в Вавилон и займись более насущными вещами.

Сайлас достал какие-то книги. Одна называлась «Устав Королевской армии», в другой были картинки разных армейских значков, в третьей — разные там пушки и танки.

— Ты станешь солдатом, прежде чем мы отправимся к старине Каплану за машиной. Слышишь? — солдатом. А начнем мы с того, что срежем твои длинные жирные патлы.

— Этот сволочной парикмахер испортил тебе все волосы, детка. — Питер-двоеженец умел разговаривать, не шевеля губами.

Я на это ничего не ответил.

— Чарли не тронул бы тебя пальцем, если бы я присматривал за тобой.

Я не реагировал.

— Если надумаешь, дай мне знать, — сказал Питер-двоеженец. — Хочешь сигаретку?

— Нет, спасибо.

— Чарли хочет пришить тебя в пятницу утром, детка, — сообщил он.

Теперь он заговорил совсем по-другому. Он такой же опасный как Чарли, только в два раза умнее. Умные голубые могут быть очень опасными в тюряге, будто они обвиняют всех остальных в том, что оказались за решеткой. Я не поинтересовался, откуда он знает, что это будет именно в пятницу, все равно он сам скажет. Наконец он раскололся.

— Чарли переводят отсюда.

— Когда он уходит? — спросил я.

Питер улыбнулся, и я готов был укусить свой локоть за то, что спросил.

— Его переводят в какую-то тюрьму на севере. Он уезжает в пятницу — грузовиком в десять утра. И уже устроил, что тебя выпустят на прогулку, вот тогда-то он и прикончит тебя. Берегись этого подонка, детка.

— Я убью его, — сказал я.

Питер-двоеженец скривился в кислой улыбке.

— Вот это дело.

Он сгреб пыль в кучку и наклонился, чтобы смести ее на клочок бумаги, потом аккуратно скатал это и щелчком бросил тонкую самокрутку к моим ногам.

— Привет от начальства, — сказал Питер.

— Нет, мерси, — ответил я. — Пусть идет к черту. — И я ушел.

— Ладно. Не пропадай, — крикнул он мне вслед.

Машина выглядела очень внушительно. В некотором смысле мне она понравилась даже больше, чем «роллс». Это был «феррет» второго выпуска, как сказал Сайлас. Потешная вещица. Довольно небольшая, с угловатой бронированной обшивкой и толстенными резиновыми шинами, которые, наверное, тоже были почти пуленепробиваемые. И повсюду торчали разные металлические штучки. Сайлас настаивал, чтобы я выяснил, что представляет собой каждая из них. Металлические шторы опускались так, что оставалась небольшая обзорная щелка для водителя. Прямо под зеркалами заднего вида, довольно-таки большими, были выходы выхлопной системы. Две фары впереди и ячейки для автомата или браунинга. В машине стоял роллсовский бензиновый двигатель Б60, шестицилиндровый, 4265 кубиков, 96 лошадиных сил, 3300 оборотов. Гидравлическое сцепление и два ведущих моста. Понятия не имею, что машина делала с горючим, но жрала она его, как весь ирландский флот.

Конечно, мы не могли появиться на ней на обычной заправке, поэтому Сайлас наполнил дюжину канистр и запихнул их внутрь, отчего нам стало еще теснее. Машина была предназначена только для двоих: водителя и командира. Можно не уточнять, кто из нас был командиром.

Старик Каплан с автосвалки покрасил старенький броневик и установил на него огнетушители и фары, безжалостно сорванные с других машин, так что наша малышка была в отличном состоянии. Этот «феррет» стоял в дальнем конце свалки, и в первый раз, когда мы пришли туда, Сайлас сказал, что я должен научиться заскакивать и выскакивать из машины с «непринужденной прытью». В результате я расшибал себе голень и набивал синяки на руках о каждый выступ, пока Сайлас рявкал свои команды, как тот сержант-маньяк, которого показывали в каком-то фильме по телевизору, — кстати, в конце сержант задушил свою жену. К концу дня я выучился водить этот гроб. Пятиступенчатая коробка передач, хитрое управление и тормоза с гидроусилителем — никогда не имел дела ни с чем подобным, но через полтора часа Сайлас вынужден был признать, что я гоняю по свалке, как специалист.

На следующий день мы вернулись на свалку, взяли наш броневик, и операция началась. По мне, так лучше было бы переодеться в форму поближе к месту действия, но Сайлас настоял, чтобы мы выехали со свалки при полном параде. Мы немного попачкали форму и надели сверху комбинезоны. Видок у нас был, как у парочки общипанных героев, — до такой степени, что когда мы остановились у обочины перекурить и я сделал неприличный жест в сторону проезжающей мимо артиллерийской колонны, то солдаты заорали мне в ответ. Когда они проехали, я занервничал: до меня дошло, что стоит только одному из полицейских рейдов наткнуться на нас и начать выяснять, кто мы такие, как последует цепь непоправимых событий. Но Сайласу об этом говорить все равно без толку, у него всегда наготове была какая-то военная прибаутка вместо разумного ответа. Я вытер о форму взмокшие ладони.

— Не вздумай нервничать, — успокоил Сайлас.

Я промолчал. Сайлас никогда не нервничает, у него просто портится настроение. Для него вполне естественно быть не в духе: ведь он всегда играет роль генерала или миллионера или что-то в этом роде, — но можете ли вы представить себе, чтобы прислуга или мелкий служащий или младший капрал за рулем закатили истерику?

— Я сказал, не вздумай нервничать, — повторил Сайлас.

— Я не вздумаю, черт подери, я уже нервничаю.

— Поехали за колонной, — приказал он.

Я влез в машину.

— А что, если они остановятся и потребуют предъявить права? — спросил я.

— Мы достали эту машину вполне законным образом, — успокаивал меня Сайлас. — Твои гражданские права позволяют тебе водить такую машину, жители Челси покупают такие для своих загородных владений. А форменную одежду мы взяли напрокат, чтобы разыграть одного нашего старого школьного приятеля. И чем нам это грозит? — ну, уплатим десятку штрафа.

— Будем надеяться, — ответил я.

Я завел машину и рванул в хвост колонны. До обеда мы были уже на танковой площадке для маневров Королевских вооруженных сил в Дорсете.

Был ясный солнечный день, редкие облака лишь подчеркивали синеву неба. На многие километры вокруг земля кишела танками — «центурионами» и «чифтенами». Благодаря какой-то любопытной структуре почвы каждый изгиб оставленного танком следа давал новый, неожиданный цвет, и весь ландшафт, исполосованный красными, серыми и многоцветными шрамами, был похож на гигантские полотна Нэша или Пайпера.

— Стоп, — крикнул Сайлас.

Я тормознул, и мы остановились у обочины в клубах пыли, отдающей запахом резины. Сайлас буквально вжился в свою роль.

— Ради бога, парень. Поосторожнее с машиной. Ее нужно вернуть в приличном состоянии к восьми часам вечера сегодня.

Я отдал честь.

— В двадцать часов, как говорим мы, армейцы, — поправил я. — Ну, не беспокойтесь. Старик Каплан не оштрафует нас за пятиминутное опоздание или за лишнюю царапину. У него две свалки, полные всякой рухляди, и он берет по фунту за штуку, даже если мы испортим эту.

Сайлас гневно повернулся:

— Тысячу раз тебе говорил — не выходи из роли в середине операции.

— Есть, — ответил я.

Я выбрался из машины и пошел прочь, подальше от него. Во время его припадков с ним нужно быть поосторожнее, он всегда очень вспыльчив в начале операции. Теперь я на это уже не очень реагирую, сам я не шалею, как он, только вот ладони потеют. Я отломал от живой изгороди веточку. Сайлас догнал меня и принялся рассматривать полигон в бинокль.

— На пригорке шесть «центурионов-5», — вслух рассуждал он. — Есть минометная установка «виджилант» — вон там, где стоят несколько солдат. Нет, соврал, один «центурион-2» со старой семнадцатифутовой пушкой. Даже не знал, что такие еще существуют. Не удивлюсь, если его используют в качестве мишени. Да, на нем белый крест.

— А откуда вы узнали, что сегодня испытывают «виджилант», — удивился я.

— Элементарно. Позвонил в службу информации и спросил. Правительство продает эту технику. И они не делают из этого секрета. Они уже продали больше «центурионов-5», чем ты съел обедов за всю свою жизнь.

— Так Ибо просто не повезло, что они не хотят продать ему эту ерунду?

— Скорее, это нам повезло. Триста тысяч фунтов стерлингов удачи, — подытожил Сайлас.

Танки с грохотом двинулись с места. Гул стоял такой, что у нас даже уши заложило, хоть мы и далеко стояли.

— Во-а-а-т они па-а-а-шли, — загнусавил я.

Сайлас прокомментировал:

— Они идут на запад. Триста тысяч живых бабок, идущих на Дикий Запад.

Зажав в руке конец отломанной ветки, я со всего размаху ткнул себя по колену.

— Боюсь, тут-то меня и нашла стрела, старик, — задыхаясь, сказал я. — Труба, труби отбой. — И со стоном показал на рану.

— Есть попадание, — подтвердил Сайлас. — Не двигаться, лейтенант. — Он вытащил из раны ветку и внимательно осмотрел ее. — Хорошо, нечего сказать. Не знаю, чему вас там учили, в Вест-Пойнтской академии для благородных девиц, но это вовсе не похоже на боевую стрелу.

Я отмахнулся:

— К черту, старик, если они устраивают свои игрища так далеко на севере, как насчет тех баб и сосунков, которые остались беззащитными в форте Декстер?

— Вперед в атаку! — заорал Сайлас с таким энтузиазмом, что я даже испугался, как бы его не услышали солдяты, сгрудившиеся у орудий на пригорке.

И мы оба помчались к нашей бронированной машине. Я прибежал первым. Двигатель еще работал, и, едва Сайлас взгромоздился наверх, я сразу же отжал сцепление. Он схватил фуражку обеими руками и поудобнее устроился на сиденье.

— О-й-ооо, — закричал он. — Поехали посмотрим, как покорялся Запад.

Мы должны были встретиться с клиентами в маленькой гостиничке для офицеров возле танкового полигона. Я очень боялся, что там будет много вояк и что они вычислят нас, но Сайлас успокоил меня. В обеденное время почти все в столовке, а остальные не осмелятся подойти при виде красных нашивок. Прежде чем мы вошли, я протянул Сайласу совершенно новенькую фунтовую бумажку, вытянув ее из середины таких же десяти, что лежали у меня в бумажнике. Мы этот номер проделывали много раз, даже когда не нуждались в деньгах, — просто так, для развлечения. Дальше увидите, как все происходит, если еще до сих пор не догадались сами. Сайлас подошел к стойке бара и заказал:

— Виски с содовой и со льдом мне, пинту пива — водителю.

— Есть, сэр, — ответил бармен, который так привык иметь дело с военными, что даже не поднял глаз, взял фунтовую банкноту и дал Сайласу сдачу.

Мы с Сайласом стояли возле бара, пытаясь смягчить наше социальное неравенство беседами на тему о футболе, коробке передач и графике отпусков. Сайлас спросил:

— Вы ездили домой на Пасху?

Я ответил:

— Нет, оставался в части, чтобы сэкономить деньги. В следующем месяце у меня наберется уже десять дней, тогда и поеду.

Сайлас кивнул, сказал что-то о погоде, а я продолжал разыгрывать нерадивого рядового. Затем Сайлас поинтересовался у бармена, где можно помыться и снять робу. Бармен посоветовал ему подняться в гостиницу и воспользоваться ванной комнатой, потому что, наверное, Сайлас был в офицерской форме. А вот когда я задал тот же вопрос, бармен послал меня в дворовый туалет, где ветер сбивает с ног через дверь и в кране только холодная вода. Я вернулся в бар, вытирая по дороге руки о штаны. К тому моменту там уже набралось человек двадцать, в основном гражданские — работники танкового парка. Сайлас еще не вернулся. Тогда я решил разыграть вторую часть нашего фокуса с фунтовой банкнотой. Заказав пинту пива, я расплатился десятью шиллингами. Получив сдачи десять пенсов, я осторожно возразил:

— Извините, но я дал вам фунт.

Бармен отрицал, я настаивал. В конце концов, я сказал:

— Ладно, поглядите-ка в кассу, будьте любезны, и увидите, что я прав. — И разложил новенькие фунтовые бумажки на стойке бара. Все номера шли по порядку, но один отсутствовал. — Он в кассе.

За барменом внимательно наблюдали несколько гражданских, и он очень спокойно дал мне еще десять шилингов сдачи. Никогда я не доверял таким тихоням, и этому не следовало доверять.

Еще несколько минут я потягивал свое пиво в ожидании Сайласа, как вдруг бармен подошел ко мне и очень тихо и вежливо сказал:

— Простите, сэр, в холле вас спрашивают два джентльмена. Вон через ту дверь, пожалуйста.

Я подумал, что это простаки прибыли чуть раньше назначенного срока, и, оставив недопитое пиво, вышел им навстречу. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил там двух паршивых офицеров военной полиции из мотоциклетного взвода. Бриджи, нашивки, белые шлемы.

— Что это за история с фунтом, юноша? — спросил один из них.

— Очень просто, — объяснил я. — Я же сказал бармену. Я дал фунт. И он нашел его в кассе.

— Неужто? — насмешливо поинтересовался лягавый.

Они переглянулись. Ну и парочка! Одному из них было не меньше пятидесяти, лицо его пересекал ужасный шрам, который не могли скрыть даже огромные усы, вся грудь — в орденских ленточках.

— Покажи-ка свой бумажник, сынок. Думаешь, мы не знаем этого фокуса? Я это проделывал в каирских барах, когда тебя еще в проекте не было. Один кореш расплачивается фунтом, а затем ты протягиваешь десять шиллингов и выходишь сухим из воды. — И он передразнил: — «Только гляньте в кассу, бармен». Ну, этот бармен уже знает эту шутку, и мы тоже. Так что ты идешь с нами, и не воображай, что избежишь наказания за гражданское правонарушение.

— Это не совсем удобно, капрал. — Сайлас спускался по лестнице, постукивая тростью по ладони другой руки.

Оба лягавых вытянулись по стойке смирно и отсалютовали. Сайлас приблизился ко мне. Его нос почти уткнулся в мой:

— Какого черта вы здесь делаете, Катрайт?

— Я дал десять шиллингов вместо фунта, сэр. Простите, сэр. Я, должно быть, ошибся.

— Ты изобретательный негодяй, — сказал Сайлас. — Ты ловкач. Ты мерзавец. Так кто ты?

— Я мерзавец, — согласился я.

— Правильно, — медленно выговорил Сайлас. — Грязный, гнусный, бездарный мерзавец.

— Работает с кем-то в паре, сэр, — пояснил полицейский. — Наверняка с кем-то из гражданских.

— А что я говорил тебе о выпивке и о гражданских? Ненавижу их. Достали. Не выношу гражданских. Еще раз увижу тебя возле кого-то, кастрирую. Понял?

— Ну, кроме девчонок, конечно? — конкретизировал я.

Мне не нужно было особенно разыгрывать страх, полицейские уже нацелились потребовать у меня документы, и если Сайлас не прекратит переигрывать, то они и за него возьмутся с минуты на минуту. У меня возникло чувство, что он собирается отхлестать меня тростью. Он так размахивал ею, будто дирижировал Лондонским филармоническим оркестром, исполняющим увертюру.

— Если бы ты мне не был так нужен в ближайшие десять дней, я бы отдал тебя на растерзание. Ты понимаешь?

— Да, сэр.

Я видел, что старший вояка был решительно настроен упечь меня. Он повернулся к Сайласу.

— Боюсь, сэр, это очень серьезное обвинение. К тому же здесь гражданское правонарушение, сэр.

— Не говорите мне о гражданских!

Сайлас распалился еще больше, чем при разговоре со мной. Я уж было подумал, что он собирается сказать лягавому, что тот не справляется с ролью, но Сайлас смолчал. Полицейский сник.

— Ненавижу гражданских, — продолжал Сайлас. — И ни один гражданский суд не получит ни одного моего мальчика… Это медаль за службу в Индии?

— Да, сэр, — ответил тот, что постарше. — И за северо-западную границу.

— Хорошее было дельце. Кажется, тридцать восьмой год?

— Так точно, сэр. Я был новобранцем.

— Вы, должно быть, проходили учебу примерно в то же время, что и я. Припоминаете фамилию адьютанта?

— Нет, сэр, — отвечал лягавый. — Столько времени прошло.

Сайлас улыбнулся:

— Его звали Лоутер. Это был мой отец.

— Неужели, сэр?

Полицейский выказал не меньше радости по этому поводу, чем сам Сайлас. Ну и обманщик этот Сайлас. Его старик никогда не служил в армии. Его отец был врачом.

— За это стоит выпить, — решил Сайлас. — А это ничтожество оставьте мне. Катрайт!

— Да, сэр, — откликнулся я.

— Иди к машине. Набери холодной воды и возьми жесткую тряпку. И чтоб на ней пылинки не осталось! Чтоб она мне блестела! Я загляну внутрь и, если хоть пятнышко замечу, ты у меня попрыгаешь, Катрайт. Она должна сиять с крыши до колес. Будешь драить ее до тех пор, пока она не исчезнет. А то исчезнешь ты, на губу на три месяца. Понятно?

С минуту я ничего не мог ответить. На улице было дико холодно, и я представлял себе, что он устроит, если я признаюсь, что предпочел бы пойти с вояками. С другой стороны, Сайлас теряет чувство реальности, когда увлекается операцией. То есть, вполне вероятно, он может так увлечься своей ролью, что отдаст меня этим двоим.

— Есть, сэр, — наконец заставил себя сказать я.

— И отдай капралу десять шиллингов для бармена.

Я отдал деньги.

— Это недоразумение, — промямлил я.

— Несомненно, — насмешливо бросил Сайлас, и все трое направились в бар.

До меня донеслись слова Сайласа:

— Когда он начал канючить, что это просто ошибка, я сразу понял, что такие вещи трудно доказать.

Я вышел на холод и получил от бармена полное ведро ледяной воды. Судя по температуре, вода была из холодильника. У меня посинели костяшки пальцев, едва я приступил к мытью машины. Видел бы меня старый Каплан — умер бы со смеху. Мыть эту чертову машину! Да она в жизни не была такой чистой! Да еще перед тем, как вернуть ее на старую грязную свалку!

Клиенты прибыли в час тридцать на машине марки «линкольн-континентал». За рулем сидел шофер в мундире, на заднем сиденье восседали два черномазых, одетые как банкиры, а рядом с ними белокожий франт с часами на цепочке и цветком в петлице — Жижи Грей.

— Бригадир Лоутер? — спросил белый.

— Пойду доложу, — ответил я и бросился в бар.

Сайлас и два полицейских неплохо сошлись, болтая о войне.

— Прибыла африканская делегация, — отрапортовал я, очень старательно отдавая честь.

— Ну, вот и они, — сказал Сайлас. — Давайте лучше сделаем вид, что у нас официальные отношения, а то посыплются расспросы, почему мы пьем вместе. Эти мужики из министерства иностранных дел могут быть ужасно дотошными.

Оба лягавых вышли из бара вместе с Сайласом. Сайлас отдал честь всем прибывшим, включая Жижи, а затем обратился к полицейским:

— Спасибо за проделанную работу. Думаю, назад в Лондон нам сопровождение не потребуется. Поездка будет неофициальной.

Оба лягавых лихо козырнули Сайласу, оседлали свои мотоциклы и с ревом умчались прочь.

— Я счел, что лучше провести нашу эту встречу неофициально, — пояснил ситуацию Сайлас.

— Мое правительство так и хотело: как можно меньше огласки, — согласился военный министр.

— Отлично, — заключил Сайлас. — Я поеду первым на своей машине. Пусть ваш водитель следует за мной. Лучше всего осмотреть технику прямо с трассы, вряд ли стоит подходить ближе, если мы не хотим привлекать внимания.

— Нет, не стоит, — опять согласился военный министр.

Мы влезли в бронированную машину. Я медленно тронулся с места.

— Придется отказаться от фокуса с фунтом, — сказал я.

— Да. — Сайлас не скрывал своего раздражения.

— Как удачно, что вы узнали его медаль.

— Никакой удачи, — отрезал Сайлас. — Просто подготовка. Тысячу раз говорил тебе: наша профессия не для губошлепов и идиотов и не для тех, кто хочет легких денег. Нужно работать, учиться, уметь собраться. Последние три дня я напряженно работал — армейские уставы, мемуары, справочник наград, танковой техники. Теперь я знаю об армейской жизни больше, чем большинство офицеров этой части. За десять минут я могу доказать любому из них, что он и есть настоящий самозванец.

— Сайлас, вы старый прохвост, — сказал я.

Сайлас улыбнулся. Некоторое время мы ехали молча, затем он сказал:

— Если хочешь серьезно изучить наше дело, брось свою археологическую ерунду. Это ни к чему не приведет. — И в глубине души я понимал, что он где-то прав.

Я притормозил, когда мы начали приближаться к заранее выбранному месту. Сайлас сказал:

— Если этот парень задумал провернуть путч, то ему понадобятся не только противотанковые, но и противопехотные средства. Не забудь сообщить ему, что «виджилант» прекрасно действуют против пехоты. Я изобрел для этих целей устройство инфракрасного излучения. Ты помнишь свои реплики?

— Да, — заверил я.

Мы остановились на том же месте, что и раньше. «Линкольн» тоже остановился. Сайлас подошел к машине гостей и, слегка прикоснувшись к фуражке кончиком трости, елейно улыбнулся.

— Посмотрите вон туда, на пригорок. Оружие называется «виджилант». Это первая противотанковая абсолютно портативная индивидуальная минометная установка. — Не проявляя никакого энтузиазма, Сайлас монотонно выдавал сведения, как человек, настолько часто занимающийся этим, что не испытывает ничего, кроме скуки. — Один человек может управлять шестью пусковыми устройствами. За полдня мы предполагаем обучить наших солдат поражать девять целей из десяти…

— Вот так учения! — удивился Авава. — С настоящими танками? Это, должно быть, ужасно дорого. — Он налил Сайласу вина и протянул ему бокал. Себе же он взял воды.

— Нет, в качестве мишени используется не настоящий танк, а модель, — объяснил Сайлас. — Мы и вам, наверное, дадим такую. С дистанции тысяча пятьсот ярдов предполагаются только башенные попадания. Снаряд снабжен встроенным стабилизирующим устройством, которое непосредственно реагирует на команду стрелка, а не просто отклоняется в нужном направлении. Это увеличивает вероятность попадания, особенно по сравнению с радиоуправляемыми снарядами. Несомненно, это самое совершенное противотанковое оружие, имеющееся на сегодняшний день. Вот простой график и некоторые данные. Документы, как видите, отпечатаны на машинке, мы всегда так делаем для внутреннего пользования. Пехотинец передвигается, неся на себе контейнер со снарядом. Контейнер одновременно является и пусковым устройством. Установка орудия занимает не более двух минут. Снаряд весит всего пятьдесят один фунт. Контейнеры также можно устанавливать на транспортные средства: например, на «феррет» типа моего или на вертолет.

Его последние слова утонули в грохоте мотоциклов, и мимо нас проехали два наших знакомых полицейских. Они сбавили ход, но лишь для того, чтобы помахать рукой Сайласу, который поднял в их сторону бокал вина. В ответ лягавые обдали нас улыбками и клубами выхлопных газов. Сайлас же даже не прервал свою лекцию.

— Стрелок направляет орудие при помощи прицельного устройства, которое находится у него в руках.

— Это влияет на элерон или что-то такое? — спросил Жижи, изо всех сил стараясь проявить свой интеллект.

— Приводится в движение твердым топливом, — отрезал Сайлас. — Шлейфовые заслонки боковых крыльев и гиростабилизируемый автопилот — оба приводятся в действие газом, подаваемым из ракетного двигателя. Точные цифры указаны в выданных вам документах, но, грубо говоря, длина снаряда примерно три с половиной фута, а диаметр меньше одного фута. Однако, доложу я вам, джентльмены, это верная смерть. Разрушается все: танки, легкие транспортные средства, пехота — все, что попадается на пути.

Мистер Ибо Авава с воодушевлением кивал.

— Очень холодный ветер. Давайте сядем в машину, — предложил он.

Сайлас забрался в «линкольн», не переставая болтать, но я, сидя в своей машине, уже ничего не слышал. Я только видел, как шофер вытащил огромную коробку, из которой поочередно извлек вино, холодную курицу, паштет и салат, все это аккуратно разложив на откидном столике, встроенном в спинку водительского сиденья. Я тут же решил, что и мне нужно сделать себе такую же штуку в моем «роллсе». Я сидел и смотрел, как Сайлас разглагольствовал, уминая бутерброды и запивая их вином. Наконец, вспомнив обо мне, сидящем в холодной бронированной машине, они прислали куриную ножку и стакан кока-колы. Принес все это Жижи.

— Бригадир сказал, что вам не положен алкоголь на службе.

— Да, конечно, — подтвердил я.

Жижи взгромоздился на сиденье — высоченный детина в хорошо сидящем готовом костюме от Остина Рида. Он наблюдал за тем, как я ем курицу. Когда я прожевал, он предложил мне сигару.

— Я не прочь, — согласился я и взял штучку.

Он вынул сигару у меня из рук и, подрезав конец золотым ножичком, вернул ее мне и дал прикурить.

— Давно знаешь бригадира?

— Вовсе не знаю, — ответил я.

— Не знаешь?

— Каким это образом я могу его знать?

— Я плохо выразился, — поправился Жижи. — Сколько ты с ним работаешь?

— Ну, если не считать перерывов, два года, — ответил я. — Но четыре года он был офицером моего подразделения.

— Долго, — произнес Жижи.

— Да, черт подери, — согласился я. — Долго, но это кругленькое число.

Я затянулся сигарой, не спуская глаз с орудий и танков. Один из танков завелся и пополз через борозды к ближайшему препятствию а затем снова вернулся на исходную позицию. Я украдкой взглянул на соседнюю машину. Сайлас склонился вперед, показывая на танк.

Военный министр, должно быть, что-то сказал своему адьютанту, и тот, открыв дверцу машины, вышел и направился к броневику, где сидели мы с Жижи.

— Привет, Чарльз, — сказал Жижи.

Чарльз оказался очень темнокожим негром в дорогом твидовом костюме и такой же шляпе. Его штиблеты были начищены до зеркального блеска. Он брезгливо дотронулся до бронированной поверхности машины, словно та была пропитана каким-то смертельным ядом.

— Привет, Жижи, старина, — откликнулся Чарльз.

Он говорил с едва уловимым оксфордским акцентом, при этом так нелепо коверкая слова, что я с трудом его понимал.

— Что, прогуляться захотелось? — поинтересовался Жижи.

— Его высочество посчитал, что прогулка мне не повредит, — ответил, обращаясь ко мне Чарльз. — Ваш бригадир, кажется, поладил со стариком.

— Меня этим не удивишь, — хмыкнул я. — Он ладит со всеми. Он потрясный офицер, наш бригадир Лоутер. Строг, но справедлив, и так щепетилен в делах, что диву даешься. Он инспектирует орудия — ну, он ведь отвечает за списание артиллерии и противотанковых минометов…

— Да, мы знаем, — пропел Чарльз.

Я продолжал:

— Иногда он говорит: «И не возитесь больше с этим. Прекратите его чистить, ребята. Я уже знаю, как его списать. И если начальство скажет, что орудие, мол не вычищено, так и говорите, что я списал его». Или вот еще. Недавно, списывая технику для повторного пользования, Лоутер все время напоминал, чтобы мы помнили, что орудия пойдут в другую армию и ими будут пользоваться такие же солдаты, как и мы, только иностранцы. «Вы же не хотели бы, чтобы затвор взорвался и покалечил какого-то беднягу, не важно в какой стране. Они ведь наши братья». Правда, сам я никогда так не думал. Очень необычная точка зрения, но я хорошо понимаю, что он имеет в виду. А вот когда мы перепродавали автоматы, он как зыркнет на возвратный механизм — и сразу: «Лом, лом, лом». И так всю партию из сорока пяти штук. На них и царапинки нет, они абсолютно новенькие. Ну, мы все смотрим на него, а он толкует: «Перепроданное оружие предназначено для каких-то бедолаг в других странах. И хотя выглядит оно сейчас нормально, но я смотрел отчеты о техническом состоянии, своими глазами видел затворы и знаю, как изнашивается металл. Не хочу подвергать опасности тех вояк». Повторю слово в слово его фразу: «Никакие солдаты не должны пострадать из-за бракованного оружия». Ну, вы понимаете, что имеется в виду. «Они наши братья по оружию», — говорит он. Братья по оружию. Да. Точно, он забавный старина, этот наш бригадир Лоутер.

Я глубоко затянулся сигарой. Жижи и Чарльз переглянулись, уже совершенно уверенные, что Сайлас один из самых ушлых хитрецов в форменной одежде. Из салона Линкольна донесся оглушительный звук. Танк снова тронулся. С другого пригорка открыл огонь «виджилант». Маленький снаряд взвился в воздух, таща за собой провод и меняя направление по командам стрелка. Приблизившись к объекту, он на короткое, едва заметное мгновение завис, а затем раздался грохот. «Центурион» содрогнулся и замер. Два следующих выстрела пробили броню, и с грозным ревом машину объяло пламя.

— Снаряд снабжен зажигательным устройством, — прокомментировал я.

— Три выстрела, — отметил Чарльз.

— Пробита лобовая броня, — продолжал объяснять я. — Эта штука местами достигает толщины сто пятьдесят два миллиметра, а для старой, менее мощной корпусной модели хватило бы одного попадания.

Гул усиливался, дистанционно управляемый танк покидал полигон, скрываясь за дымовой завесой.

Сайлас в сопровождении Военного министра вылез из «Линкольна». Он широко улыбался.

— Ну, как вам нравится, Катрайт? — крикнул он мне.

— «Виджилант» — супероружие. Я как раз рассказывал этим джентльменам. Корпусная модель полетела бы с первого попадания. А ночью мы можем справляться не хуже, используя ваш ИК-прибор…

Сайлас приложил к губам кончик трости. Военный министр спросил:

— Что это такое ИК?

Сайлас пояснил:

— Это, в общем, не для прессы. Но мы собираемся вводить его с начала будущего года, так что ничего не случится, если скажу вам. Может, и вам перепадет парочка, хотя они чертовски дорогие. Это прибор инфракрасного излучения, который реагирует на всякий объект, выделяющий тепло. Стоит только нажать кнопку. Любой танк может быть уничтожен в самое темное ночное время, причем танкисты и не заметят снаряда.

— Тепло? — переспросил военный министр. — И что, это можно использовать и против пехоты?

— Тепло, выделяемое человеческим телом, тоже вызывает реакцию, — сказал Сайлас. — Это довольно дорогой способ, но против колонны пехотинцев такие противотанковые снаряды более эффективны, чем шрапнель.

— Вот как? — задумчиво протянул военный министр. — Это ужасно, не правда ли?

— Да, — согласился Сайлас. — Но ваши войска ведь намереваются использовать их только в противотанковых целях, не так ли?

— Как знать, — ответил министр.

— Вот именно, — уточнил Сайлас.

Глава 8

Лиз

В тот вечер ночь я вернулась в пансион немного навеселе после обеда с мистером Ибо Ававой и Жижи. Сайлас слушал очень внимательно и деловито. И все время делал записи в своем блокноте. Дело складывалось очень благоприятным для нас образом, но Сайлас был прав, что нам с Бобом нельзя оставаться в этом пансионе. Сначала мы перегнали машины, затем упаковали вещи и переехали в смежные апартаменты «Честера».

У администратора возникли возражения против Деда Мороза, но я знала, что Сайлас все равно будет забывать кормить его. Только наконец к половине четвертого утра мы устроились в номере, но ложится спать никто из нас не захотел. Мы заказали в номер кока-колу и бренди и принялись обсуждать новое дельце. Боб так и оставался в грязном свитере и джинсах. Он продолжал жаловаться на свои роли нон грата и божился, что ни за что не будет водителем Сайласа в следующей операции. Но мы прекрасно знали: когда будет нужно, Боб сделает все, что прикажет Сайлас.

Сайлас подобрал Боба — можно даже сказать, усыновил его — три-четыре года назад, когда Боб занимался мелким мошенничеством.

— Когда Сайлас встретил меня, я был простым жуликом. Работал по почтовым заказам.

— Ты продавал товары по почтовым заказам?

— А, это когда помещаешь объявление о продаже превосходной гравюры на стали с изображением Ее Величества Королевы всего за десять фунтов и посылаешь трехпенсовую почтовую марку, выпущенную Британским парламентом? Нет, до этого я не додумался. Я посылал заказы в компании, продающие дешевые часы, бинокли, принадлежности для автомобилей и отправлял первый взнос, а когда мне присылали товар, я менял место жительства и торговал этим барахлом вразнос. Никакая компания не станет подавать в суд за долг меньше десяти фунтов. На поиски должника они потратят гораздо больше.

— Но это довольно опасно, — сделала я вывод. Не хотелось и думать, чем могли закончиться для парня его делишки: он был с виду такой хрупкий — тюрьма убила бы его. — Пей колу.

— Да нет, это не опасно. Сайлас сказал, что долги по почтовым заказам возмещаются только на тридцать три процента. Обычные задолженности — на семьдесят пять. Сайлас говорил, что я, конечно, могу хорошо подзаработать на этом, но все-таки дал мне понять, что, во-первых, я все равно останусь мелкой сошкой, а во-вторых, меня когда-нибудь обязательно поймают. Обязательно.

— Ну, и что произошло?

— Я занимался своим торговым бизнесом в Лидсе. И столкнулся с другим торговцем, вмешался закон. Шесть месяцев овсяной каши. Ужасно противно. Решил, что больше никогда в жизни. На следующий день после тюряги я разыскал Сайласа.

— Я люблю Сайласа, — призналась я.

Боб уставился на меня.

— Да, этого у него не отнять, — согласился Боб. — Мне кажется, что все любят его. Ты видела, как сами жертвы влюбляются в него? Двое бедолаг из Нью-Йорка — яркий пример, они готовы были из штанов выпрыгнуть за одно только любезное словечко, просто за рукопожатие, улыбку или взгляд Сайласа. Настоящее обожание. И Сайлас знает об этом и упивается этим, довольный собой.

— Это верно, — согласилась я. — Он действительно может вызвать любовь… и как истинный любовник довести отношения до грани спада.

— Распада, — поправил Боб.

— Да. И не только со своими клиентами.

— Хочешь сказать, что с нами он проделывает то же самое? — спросил Боб.

— Ты сам прекрасно знаешь, что это так. Он ухмыляется, отпускает едкие шуточки и бесконечно критикует, пока я не созрею заорать или стукнуть его, но он пристально наблюдает за тем, что происходит, и в самый критический момент включает все свое обаяние и красноречие. И это ему настолько удается, что я не могу удержаться — я бросаюсь к нему на шею и клянусь в вечной любви.

— Ага. Сам видел, как ты это делаешь, — подтвердил Боб.

— Да. И знаешь, я презираю себя за это.

— Да. Я знаю.

Он налил в свое блюдце немного сливок и поставил на пол. Дед Мороз долго смотрел на блюдце. Наконец он нерешительно подошел и несколько раз лизнул.

— Думаешь, он женится на тебе? — полюбопытствовал Боб.

— Не знаю, — призналась я. — Один раз он делал мне предложение, но это было давно.

— Он эгоист, — сделал вывод Боб. — И сосредоточен только на себе. Он ни за что не женится снова. Никогда и ни на ком.

— Об этом я не думала, — сказала я.

— Только не лукавь. Ты никогда не думала об этом? Мы живем очень свободной жизнью, но все равно нечего говорить, что ты об этом не мечтала. Меня не проведешь.

— Не твоего ума дело, — отрезала я. — Заткнись и работай, делай то, что говорит тебе Сайлас. Я тоже буду делать то, что требуется, и мы все будем в порядке.

— Я не хотел тебя расстраивать, — смягчился Боб.

— Меня не интересует ничего, кроме денег. На следующей неделе мы будем делить триста тысяч фунтов. И я не собираюсь плакать из-за Сайласа. И ни из-за какого другого мужчины.

— Я не имел в виду «плакать», — поправился Боб. — Даже не знаю, почему ты выбрала это слово…

Он обнял меня и протянул свой огромный, давно не стиранный платок.

Однажды Сайлас подсчитал, что девяносто процентов изобличенных мошенников попадаются по собственной неосторожности. Из изученных им двадцати восьми семьдесят пять процентов случаев по его мнению, произошли из-за того, что сообщников когда-то видели вместе, хотя на месте преступления они разыгрывали незнакомых людей. Сайлас настоял на нашем разделении на время проведения операции, и мне грозило долгое одиночество. Некоторым нравится быть одним, Боб был в восторге от того, что его оставили наедине с огромной стопкой книг о древних цивилизациях, похороненных под слоями песка и пыли. Но мне нужно общение. Моя человеческая природа не выдерживает долгого одиночества. Я выполнила кое-что для операции. Я пошла в министерство обороны и сказала, что пишу статью об армии для детского журнала. Я выудила все сведения об испытании противотанковых орудий. Сайлас очень воодушевился, когда мне удалось за очень короткое время достать армейскую машину и форменные костюмы.

Я очень волновалась, что им придется проделать такой большой путь совершенно одним, изображая из себя военных, но Боба занимала только борьба за роль сержанта вместо назначенной ему роли рядового.

— Пусть он будет сержантом, — пыталась убедить я Сайласа.

Но Сайлас был неумолим:

— Достаточно того, что мне с трудом удается выдать его за разумное существо.

Я понимала Сайласа, потому что даже с подстриженными волосами и в замызганной для правдоподобия форме Боб совсем не походил на солдата. Сайлас же смотрелся потрясающе. Думаю, что он не зря настаивал на восстановлении своего старого костюма вплоть до таких мелких деталей, как последняя награда и значок. Для Сайласа война была самой упоительной частью его жизни. Слава и почести, риск, приказы и повиновение — все это составляло мораль Сайласа, которая ощутимо сквозила в его ежедневных нотациях мне и Бобу. Но, боюсь, мы с Бобом были неподходящими солдатами для его армии.

В Бовингтоне все прошло как по маслу. Все было просто великолепно. Сначала они наблюдали стрельбы по расписанию, затем, пообедав холодной курицей на заднем сиденье магазарийской посольской машины, мистер Ибо Авава передал Сайласу готовый контракт на покупку противотанковых орудий с добавкой каких-то сомнительных инфракрасных приборов, на которые его уболтал Сайлас.

Авава просил Сайласа организовать транзитную перевозку этой ерунды через какую-то маленькую фирму, принадлежавшую Жижи. Они и раньше пользовались ее услугами для «негласных сделок». Сайлас был доволен. Он только объяснил мистеру Ибо Ававе, что он всего лишь бедный армейский офицер и что ему понадобятся деньги для приобретения орудий. Даже если они будут в документах фигурировать как «металлолом, цена товара все равно выходит далеко за рамки его возможностей». Без единого слова возражения Авава выписал ему чек на пятнадцать тысяч фунтов.

— Это на ближайшие расходы, — пояснил он. — Мистер Грей оплатит покупку лома, как только вы выиграете торги.

— Металлолом не продается с аукциона, — сказал Сайлас. — Так можно заработать состояние, если договориться с дилером об искусственном сбивании цены. Металлолом продается по фиксированным ценам, которые зависят от того, чистый ли это металл или с добавками, затрудняющими восстановление.

Сайлас пытался выбить из их голов идею аукциона, потому что они обязательно захотят присутствовать на торгах, чтобы выяснить, сколько металл стоит на самом деле.

Мистер Ибо Авава был идеальным партнером. Он быстро заполнил все документы. Сайлас подписал чеки и получил на руки огромный пергамент, начинавшийся словами «Республика Магазария приказом Совета…».

Нам Сайлас сказал, что это бесценный документ и дважды перечитывал его вслух. Я была очень довольна, но Боба не устраивало то, что Сайлас всякий раз заставлял его мыть машину и что ни в каком документе не было написано о гарантированных нам трехстах тысячах фунтов. Сайлас на это ответил, что Боб вообще чуть не завалил все дело своим фокусом с фунтовой бумажкой, на котором его взяли с поличным. Если бы не Сайлас, Бобу пришлось бы провести эту ночь в тюрьме. Но Боб доказывал, что в происшедшем есть и вина Сайласа. Боб все рассказывал мне о быте культуры Хитти и о том, что вавилонцы ели на завтрак. Моя мама говорила, что жизнь мужчины протекает восьмилетними периодами. За первые восемь лет, по ее расписанию, они болеют немецкой корью и коклюшем, вторые восемь лет они открывают для себя девушек и падают с велосипедов. Затем наступает период юношеских прыщей, спортивных машин и твердых воротничков, и в двадцать четыре года, когда по маминой теории, они «остепеняются». Должно быть, Боб как раз остепенялся. Окружающие при этом умирали со скуки, и я всей душой надеялась, что остепенение не будет длиться все ближайшие восемь лет, пока он не придет к «зубным протезам и возрасту измен».

У меня был внезапный приступ домашнего хозяйничанья. Я вычистила до блеска сверху донизу пансионный коттедж. Перебрала все белье в шкафах и блестящими рядами расставила стаканы и сервизы. Накупила подносов, салфеток и ваз, украсила комнаты свежими цветами.

Боб заметил, как все изменилось, и не преминул похвалить меня. Я чуть не расцеловала его, потому что Сайлас никогда ни словом не одобрил то, что я делаю. В присутствии Сайласа я всегда чувствую себя в напряжении и очень волнуюсь. Не то что он жалуется или спорит, просто создается впечатление, что ему больше не нужна моя помощь, мое мнение или даже любовь. Сайлас замкнулся в своей скорлупе и часами может не произносить ни слова. Ну хоть бы сделал что-то доступное моему пониманию, ударил бы меня, что ли, — и то лучше, чем то, что происходит.

Посещать пансионный коттедж нужно было с величайшей осторожностью, потому что стоит Жижи увидеть нас троих вместе, как все станет ясно. Идя по окрестным улицам, мы озирались по сторонам, стараясь высмотреть каких-нибудь личностей, чересчур внимательно читающих перевернутую вверх ногами газету.

Вечер перед тем, как отправиться в Сауземптон надписывать контейнеры, мы провели дома, в коттедже. Мне нравилось жить там — и готовить пищу для двух мужчин, и подметать полы, и смотреть телевизор. Сайлас никогда не смотрел те же передачи, что мы с Бобом. Как он только выдерживал эти игровые передачи и варьете? Мне не понять. А вот спектакль он высидеть не мог, но, если мы с Бобом оба настаивали, ему приходилось смотреть тоже.

— А вот я бы не тащил его через всю эту чертову пустыню, — сказал Сайлас.

— А что им оставалось делать? — спросила я.

— К чертям его, — вынес приговор Сайлас. — Всем заправлял штурман. Он должен был подумать об общем благе.

Боб сказал:

— А я не мог бы оставить его на съедение муравьям.

— Муравьи-людоеды! — фыркнул Сайлас. — Что за чушь! Не бывает муравьев-людоедов. Это все выдумки.

— Но он ранен, — сказала я. — Они вынуждены нести его.

— Как можно бросить его?! — воскликнул Боб.

Сайлас сказал:

— Да просто объяснить старику архитектору, что, если они будут нести его, все погибнут. Если бы они не тащили старого архитектора, радист не провалился бы как раз тогда, когда вновь заработала рация. Штурман командовал всем. Он должен был бросить его.

А я возразила:

— По-моему, старый архитектор очень милый. Мне он нравится больше всех. Я бы ни за что его не бросила.

— Ты же говорила, что тебе нравится штурман, — напомнил Сайлас.

— Мне действительно понравился штурман, но больше всех — архитектор.

— Ну, как они могут бросить его? — гнул свое Боб.

— Вот зарядил «как они могут, как они могут», — рассердился Сайлас. — Если бы ты побывал на войне, то не спрашивал бы. Просто объясняешь человеку, что оставить его — это в интересах остальных. Или можно сказать, что у тебя разболелась рука и ты не можешь больше нести его.

— Разболелась рука? — переспросила я.

— Он сразу поймет намек, — продолжал Сайлас. — Ты говоришь, что у тебя болит рука, и человек, который тормозит вас, сразу же понимает, о чем речь.

— У меня разболелась рука, — повторил Боб. — Надо запомнить это на будущее, когда мне нужно будет бросить кого-то в пустыне. Просто сказать, что болит рука, и оставить его на съедение муравьям.

— Муравьев-людоедов не существует. Я уже говорил тебе, — втолковывал Сайлас.

Тут началась телевизионная сводка новостей, и Сайлас цыкнул на нас. На экране появились пальмы и стреляющие автоматы, затем узенькая улочка, по которой сновали черные солдаты. «Солдаты пятнадцатого подразделения армии республики Магазарии ликвидируют последствия мятежа, организованного силами безопасности. В заявлении министра внутренних дел республики отмечалось, что обстановка в Порт-Бови после ночных вспышек мятежа нормализовалась». На экране несколько солдат обстреливали пустынные улицы; кадры были озвучены хорошо знакомым грохотом, сопровождающим все немые военные репортажи. Комментатор продолжал: «Пять старших офицеров армии Магазарии были расстреляны поздно ночью на главной улице Порт-Бови на глазах у четырехтысячной толпы. Приговоренные к смерти офицеры были доставлены на место казни, площадь Свободы, вертолетами воздушных сил Магазарии. Они были приговорены за участие в попытке вооруженного переворота, предпринятого два дня назад».

— Началось, — отметил про себя Сайлас.

— Ужасно. Не хотелось бы вмешиваться в это дело. Просто в дрожь кидает от мысли, что помогаешь одним людям убивать других, — сказала я.

— А мы не помогаем им, — пояснил Сайлас. — От нас они получат только металлолом.

— Не следует нам в этом участвовать, — повторила я.

Диктор перешел к следующему пункту. «Любопытный репортаж получен из Нью-Йорка. Сегодня в течение часа пожарники и спасательная служба дежурили возле здания на Уолл-стрит, с крыши которого намеревался броситься человек, замышлявший самоубийство. Поддерживая постоянную связь по рации, две спасательные команды забрались на крышу здания федерального суда, где и находился самоубийца».

Изображение подрагивало: видно, оператор следовал за спасателями по крыше высокого храмоподобного здания. Прожекторы выхватили силуэт человека, цепляющегося за статуи богов и коней и медленно перемещающегося по фронтону фасада. На ступеньках внизу команда пожарников растянула брезент и топталась на лестнице, стараясь держаться точно под движущейся наверху фигуркой. Камера жужжала в спину мужчине, сантиметр за сантиметром одолевавшему пространство между каменными изваяниями, которые были лишь немного крупнее нормальных размеров, — ну совсем как в кошмарном сне. Внезапно он повернулся и, с силой оттолкнувшись, прыгнул. Он упал на ступени далеко от пожарников, как узел с грязным бельем. Диктор сообщил: «Нью-йоркский транспорт был остановлен на час, но спасательные службы опоздали. Самоубийцей оказался Карл Постер — владелец крупной игрушечной фабрики, потерпевшей серьезные финансовые убытки. Трансляция велась по спутниковой связи. Спорт. Сегодня Бернли со счетом четыре-ноль нанес поражение…»

Сайлас переключил телевизор на другой канал. Клоун в смешной шляпе с наклеенным носом говорил: «…Я спешу к врачу. Мне не нравится вид моей тещи». Я надела туфли и встала. Сайлас наблюдал, как я застегивала пальто.

— Послушай, — сказал он. — Нам вот что нужно сделать…

— Оставь меня, Сайлас, — отмахнулась я. — Я хочу вернуться в гостиницу.

Сайлас схватил меня за руки. Я думала, что он задушит меня, но мы постояли лицом к лицу какое-то мгновение, потом он отпустил меня.

— Поговорим об этом утром.

— Так будет лучше, — согласилась я.

— И я тоже пойду в гостиницу, — сказал Боб.

Сайлас опустился в кресло и включил телевизор на полную громкость. «…Я пойду с тобой, — сказал полицейский. — Я не выношу вида моей…» До нас донесся рев фальшивых аплодисментов.

— Спокойной ночи, Сайлас, — сказала я, но он громко смеялся.

Когда спустилась по крутым ступеням к входной двери, меня догнал Боб. Вся территория пансиона была залита ярко-голубым лунным светом. Я поспешно стучала каблуками по булыжникам двора, но Боб не отставал.

— Я прогуляюсь с тобой, — сказал он и взял меня под руку.

— Не нужно за мной присматривать, я сама справлюсь.

— Никакого беспокойства, — ответил Боб. — Если ты будешь мне мешать, я просто скажу, что у меня болит рука.

— Да, — вздохнула я. — Как только тебе станет тяжело, просто скажи, что разболелась рука.

Он притянул меня к себе и нежно поцеловал в щеку.

На следующей неделе Сайлас начал покупку металлолома. Двести девяносто контейнеров. Сайлас просил, чтобы контейнеры были определенного размера, что потребовало дополнительных затрат времени и денег. Контейнеры должны быть достаточно длинными, чтобы вместить ракеты «виджилант». Наконец контейнеры были отправлены на железнодорожный узел, где им пришлось дожидаться транспортировки в доки. Сайлас и Боб должны были поехать туда и осмотреть товар, и, так как магазаряне и Жижи никак не смогли бы об этом узнать, Сайлас решил взять меня с собой. Было жутко холодно. Сайлас не разрешил мне надеть мою норку. Он сказал, что это привлечет внимание. Я пыталась возразить, уверяя, что обычно железнодорожники не отличают кролика от горностая. В конце концов я надела дубленку Сайласа, свои теплые штаны и высокие сапоги. И правильно сделала. На станции было морозно, как у входа в Арктику. Военные группами сгрудились вокруг костров из обломков контейнеров. Ветер мчался по путям, как скорый поезд. Мы шагали через рельсы, стараясь не угодить в какую-нибудь лужу, покрытую тонкой корочкой серого льда, который трескался под ногами, как тонкий столовый фарфор.

Наши двести девяносто контейнеров были выстроены в ряд в одном конце станции. Мы специально арендовали грузовик, чтобы привести с собой свой контейнер. Сайлас сунул каждому железнодорожнику по фунту, чтобы они погрузчиком переместили наш груз к путям, на видное место. В нашем контейнере были ракеты «Виджилант», которые Сайлас достал там, где сдаются в аренду разные реквизиты для съемок. Покраска и смазка этого барахла обошлись ему довольно дорого. Сайлас пометил контейнер красной краской, с тем чтобы знать, какой ящик он будет неохотно вскрывать, когда они приведут сюда Ибо Ававу и Жижи.

Сайлас и Боб достали трафареты и написали на всех ящиках «Б. Н. С. и K°. Импорт, Порт-Бови, республика Магазария», то есть название той самой фирмы, которую Жижи и Авава использовали для «негласных операций». Затем для пущего правдоподобия на каждом контейнере написали: «Осторожно. Артиллерия», а затем перечеркнули надписи. Маркировка заняла около двух часов, а в грузовике не было печки. Я бы помогла им, но они сказали, что я могу привлечь чье-нибудь внимание.

В основном работал Боб. Сайлас же по большей части только указывал ему, где нужно сделать надпись вверх ногами и какие ящики еще не помечены. Когда мужчины закончили работу, оба были ужасно усталыми. Теперь они действительно походили на простых чернорабочих: их лица были в мазуте, кожаные куртки в пыли и пятнах краски. Мы все втроем втиснулись в кабину грузовика, и Боб заявил, что голоден, и предложил перекусить в одной из грязных забегаловок, которые мы проезжали. В конце концов Сайлас сдался. Хотя он при входе в кафе демонстративно показывал свое отвращение, но бутерброд он уминал с неменьшим удовольствием, чем все остальные.

Глава 9

Боб

Давненько я не был в настоящей придорожной шоферской забегаловке с одноногими столиками, толстыми ломтями хлебного пудинга и одной ложкой на всех. Сайлас тоже был в хорошем настроении. В грузовике он мурлыкал себе под нос что-то отдаленно напоминающее мелодию. Мы уже почти держали в руках такую никто из нас даже никогда и не видел. Я уже окончательно решил заняться археологией и бросить свое нынешнее ремесло. Это не моя жизнь. С этими людьми я чувствовал себя чужим и одиноким. С Сайласом вообще невозможно разговаривать. Когда хочется излить ему душу, он обычно советует быть мужчиной, взять себя в руки или прекратить читать бесполезные книжки. С Лиз тоже толком не поговоришь. Я хоть по ней с ума схожу, но всегда боюсь, что она обвинит меня в несправедливом отношении и перескажет Сайласу слово в слово мои речи.

Поэтому я держался особняком. Я пытался как-то рассказать этим двоим о древних цивилизациях, но они не стали слушать. Из книг я совершенно четко понял, что первые люди на Земле ходили на охоту, воевали и заботились только о своей семье. Позже, в общинах, например, в долинах Тигра и Евфрата, Нила и Желтой реки, которые периодически разливались, люди вынуждены были трудиться вместе, чтобы защитить свои урожаи от стихии, и собраться в группы ради общего блага. Вот что такое настоящий прогресс, и мы должны у них учиться. Мошенничество — это антисоциально. Я снова пытался заговорить с ними об этом за бутербродами, но Лиз только захихикала. Почему-то ей это кафе казалось забавным. Я посоветовал ей не быть снобом. И Сайласу тоже. Сайлас ответил:

— А вот в этих общинах разве не было мудрецов, шаманов, и лекарей, которые давали советы, предсказывали погоду и предупреждали о надвигающемся наводнении?

— Ну, наверное, были, — предположил я.

— И они в своих предсказаниях основывались на положении Луны?

— Может быть, — ответил я.

— Ну, конечно же, — продолжал Сайлас. — Они не болтали всем о Луне. Они были умны, они выдумали всякие заговоры, пляски, ритуалы. Их знания и наблюдения за поведением природы дали их богатство и власть, и они крепко за это держались. Так? — И он оттолкнул свою кружку, полную чая.

— Что, не хочешь? — спросил я.

Он отрицательно покачал головой. И я пил его чай, размышляя над тем, что он сказал.

В книге профессора Шрайдера «Месопотамия: сплав народов» эти идеи подавались по-другому, но Сайлас умеет искажать все, как ему выгодно.

— Вот мы врачи, — развивал он свою мысль. — Мы наблюдатели, знахари, современные социологи. Мы участвуем в процессе естественного отбора, потому что мы отбираем богатство и престиж у глупых и нерадивых. Без нас нарушилось бы равновесие природы. Если глупцы будут процветать, то общество неизбежно замедлит ход развития и в конце концов распадется. Мы участники жизненного процесса капиталистической системы. — Затем он серьезно и искренне добавил: — И в эту систему я непогрешимо верю, за нее я сражался на войне.

— Я тоже в нее верю, — сказала Лиз, складывая наши тарелки. — А ты, Боб? — спросила она. Ей очень хотелось поддержать меня.

— Ненавижу эту вонючую систему, — ответил я. — Я думал, вы знаете это.

— А чем виновата система? — громко спросил Сайлас.

— Ею управляют такие парни, как ты, — прямо ответил я.

Водитель грузовика за соседним столиком закричал:

— Вот-вот, дружище. Да здравствуют рабочие!

Сайлас надел очки и огляделся, явно удивленный тем, что кожаная куртка не сблизила его с пролетариатом.

— Полагаю, тебе ближе Вавилон? — съязвил он.

И тут я зарядил:

— Вавилон, хотя его часто называют бюрократическим городом-государством, оставил истории многочисленные факты, позволяющие сравнить его граждан с членами коммунистического общества — это касается погребального налога, земельных и прочих обложений.

Сайлас кивнул, но было видно, что он раздражен.

— Отрадно слышать это, — сказал он. — Очень отрадно, а теперь давайте проведем хоть немного времени без рассказов о вавилонцах!

— Ладно, — согласился я. — Как скажешь.

Глава 10

Сайлас

У Наполеона был принцип сочетаемости оружия. «Пехота, артиллерия и кавалерия не идут вместе», — говаривал он. И всю нашу тройку я рассматриваю с этой точки зрения. Не то что мы ни в коем случае не можем сочетаться, но в ходе операции очень важно, чтобы между нами было взаимопонимание и четкое взаимодействие. Лиз — моя кавалерия, ее задача — внедриться и разнюхать. С помощью своих женских повадок эта хорошенькая девушка способна за час выяснить то, что мужчина не выяснил бы и за неделю. В этом дельце именно она нашла этого парня Жижи, и он сразу же открылся и был в восторге поболтать с ней и протолкнуть мистера Ибо Ававу.

Боб — это артиллерия, не слишком развитое воображение, не очень быстрое соображение, но, для того чтобы забросить бомбу дезинформации во вражеский лагерь, он неоценим. Моя же роль — это не просто пехота, но и верховное командование. Планирование, исследование и выполнение — это все на мне. Поездка на железнодорожный склад в Сауземптоне была типичным примером тщательной подготовки генеральной репетиции. Я лично поменял все маркировки на контейнерах и поставил один из них (предварительно пометив его) в удобное положение. Мистер Авава или Жижи Грей могут пожелать заглянуть в него. Эти противотанковые ракеты «виджилант» почти четыре фута в длину вместе с пусковым устройством. Поэтому я поставил четыре такие штуковины на высокие подставки, чтобы создалось впечатление верхнего слоя груза. Когда я взял их, они были старыми и побитыми. Но после покраски и нанесения всяких указательных надписей они смотрелись как новенькие. Конечно, я не буду соглашаться вскрывать контейнер по первому требованию. (Прежде всего я буду делать вид, что не хочу вывозить их из Сауземптона).

Документы на покупку и транспортировку металлолома выглядели очень внушительно. Подписаны, заверены и с разрешением на экспорт. Я сложил их в папку военного министерства, заранее запасенную, и на ее лицевой стороне написал: «Секретно». Оставалось только поменять эту папочку на деньги военного министерства республики Магазария. Это должно было произойти в посольстве на следующий день, если они не будут настаивать на поездке в Сауземптон. Вот как надо готовиться к операции.

Это было тонкое дельце. За свою жизнь я провел много работ, но ни одна из них не была столь тщательно подготовлена. Некоторые операции удавались, некоторые нет, но я никогда не терпел поражения. Потерпеть поражение — значит не иметь подготовленного ответа на заданный вопрос. Моей первой линией укрепления был набор необходимых бумаг министерства обороны, манифестов и призывных инструкций. Вторая линия — это наличие контейнеров с товаром на железнодорожном складе на случай, если кому-то захочется навести справки по телефону. Третья линия защиты разработана на случай проверки контейнеров — они все были мной самим куплены и соответствующим образом маркированы. И последний мой оплот-уловка заключался в том, четыре реставрированные управляемые ракеты «Виджилант» в великолепном состоянии уложены в самый доступный и бросающийся в глаза контейнер. Войска в полной боевой готовности. До начала операции оставалась одна минута. По дороге из Сауземптона я радостно напевал. Это была старая песенка «Развесим-ка наше бельишко на Зигфрид-Лайн». Разукрасить все эти ящики было довольно тяжко, и я изрядно замерз, а поскольку время уже подходило к обеду, я решил притормозить у одной из придорожных водительских забегаловок. Я оставил машину в грязном дворике возле хибары с надписью «Кафе «у Билла». Яйца и чипсы круглосуточно». Закрыв наш «бедфорд», мы направились за яйцами и чипсами. Я несколько позабавился тем, что у них была только одна чайная ложка на все кафе, и та прикованная к стойке бара цепью, как средневековая библия. В комнате стоял гам, слышались обрывки разговора о собачьих бегах и телевидении, воздух был пропитан запахом дыма и жареного жира, на пластиковых поверхностях столиков блестели влажные чайные пятнах. Но я был в хорошем расположении духа и скоро поймал себя на том, что отвечаю на вопросы Боба о его новом увлечении — археологии. Как обычно, Боба интересовали поверхностные детали науки, а не массивная платформа восточной философии.

Когда мы дошли до сравнения Древнего Вавилона с современной Россей, я заметил, что мы привлекаем излишнее внимание водителей, и осторожно, но настойчиво перевел разговор на более приземленную тему.

Чтобы не терять из виду вражеских формирований, я решил пообедать в тот вечер с Жижи Греем. Таким образом я мог получить представление о том, что могут спросить магазарийцы во время моего визита в посольство, который был запланирован на следующий день для неофициального приема и денежных расчетов. Я обещал Жижи позвонить до трех часов. Втиснувшись в узенькую, с исчирканными стенами телефонную будку кафетерия, я набрал номер. Трубку взяла женщина.

— Алло, — сказала она, и, прежде чем я успел ответить, она взволнованно повторила: — Алло, алло, кто это?

— Это приятель мистера Грея, — внушительно произнес я.

— О боже! — воскликнула женщина.

— Что случилось?

Она начала рассказывать:

— Он в ужасном состоянии, я вам скажу. Он насквозь промокший. Он подхватил воспаление легких и умрет. Это точно.

— Кто? — не сразу понял я.

— Мистер Грей, вот кто. Его стукнули по голове и избили до синяков.

— Как это произошло?

— А мне почем знать? Я прихожу сюда убирать с двух до полпятого по понедельникам, средам и пятницам. Я пришла и нашла его без сознания. Наверное, нужно позвать врача?

— К счастью, миссис…

— Сандерсон, миссис Сандерсон.

— К счастью, миссис Сандерсон, я сам отношусь к медицинской профессии.

— Так вы врач?

— Именно, миссис Сандерсон. Вы выразили это лучше, чем я. Я, как вы уточнили, доктор. Он дышит, миссис Сандерсон? — спросил я.

Послышался шорох — она положила трубку на стол. Последовала долгая пауза, потом она вернулась.

— Да, он дышит. Вы еще что-то хотели узнать?

— Главное, что он дышит, — заявил я.

— Да, — согласилась женщина. — Главное — это дыхание. Он истекает кровью, — добавила она.

— Но кровь не хлещет, — распорядился я.

— Нет, не хлещет, — неохотно подтвердила женщина. — Просто сочится, но я волнуюсь за него. Он такой славный человек, мистер Грей.

— Пусть полежит так до моего прихода, — приказал я.

— Я подожду вас, — пообещала прислуга.

— Послушайте, миссис Сандерсон. У меня самого есть молоденькая дочь, и я не хотел бы, чтобы ваше либо ее имя попало в полицейский отчет или в суд и было напечатано в газетах в связи с каким-то грязным делом. Бог знает, что за этим может быть. Подумайте о себе, миссис Сандерсон. Уходите немедленно и забудьте все, что вы видели. Я буду там через пару минут. Мы сами разберемся в этом неприятном деле. За это нам платят.

— Именно это я и собиралась сделать, доктор.

— Ну вот и делайте, миссис Сандерсон. Отправляйтесь потихоньку домой. Только не захлопните дверь.

— Ну, если вы настаиваете, доктор, но мне не хотелось бы оставлять его одного.

— Да я здесь за углом, — заверял я. — Ничего с ним не случится за эти несколько минут.

Я вернулся к Бобу и Лиз и поднял их. До Бейсвотера мы добрались почти через два часа: повсюду ремонтировали дороги. Я припарковал машину за домом Жижи и поспешил в его квартиру, надеясь не столкнуться с привратником или лифтером, если таковой там имелся.

Миссис Сандерсон оставила дверь чуть приоткрытой. Жижи лежал распростертый на кровати. Он был весь в синяках и царапинах, слегка сочилась кровь. Я положил руку ему на плечо и попытался разбудить его. Одежда его была насквозь мокрой.

— Бригадир Лоутер, — слабым голосом сказал он. — Боюсь, придется отменить обед.

— Бог с ним, с обедом. Что, черт возьми, произошло?

Я оглядел квартиру. Она походила на мебельный отдел магазина Харродс — вся эта позолота, шелк, побрякушки.

— Что это вы нарядились, как хиппи? — спросил Жижи.

Я пошел в ванну, принес мокрое полотенце и вытер кровь с его исцарапанного лица. Пол ванной комнаты был залит водой, повсюду валялись куски мыла, мочалки и полотенца.

— Конспирация, Жижи, — сказал я. — Спецзадание. Не имею права говорить.

Жижи поморщился от болезненного прикосновения материи к ссадинам на щеках и подбородке.

— Понимаю, — ответил Жижи. — Разведка. Я только недавно читал книгу об этом.

— Это прекрасно, что вы все понимаете, но объясните, что с вами случилось?

— Карты, — произнес он. — Я задолжал в игорном клубе три тысячи. Они думают, что я не хочу платить, а у меня просто нет денег.

Я кивнул:

— Просто нужно закрывать дверь, Жижи.

— Я не смогу работать в ближайшие несколько дней, — волновался Жижи. — То есть видок у меня будет отменный, пока не спадет опухоль.

— Да уж.

— Дайте мне зеркало, — попросил Жижи.

Я снял в ванной одно из зеркал и отдал ему. Он тщательно изучил себя и сделал вывод:

— Лучше, наверное, не сопровождать вас в посольство завтра.

— Наверное, лучше позвонить туда. Извинитесь и предупредите, что я приду один.

— Не стоит беспокоиться. Они никогда ничего не забывают. Они будут ждать вас в любом случае.

Я кивнул и пошел в гостиную. Никаких особых разрушений, кроме разбитой пепельницы и опрокинутого торшера.

— Позвать доктора, Жижи? — предложил я.

— Нет, я просто отосплюсь.

— Если вам что-нибудь понадобится — звоните, — сказал я.

В ответ Жижи только тихо застонал. Перед выходом я задернул шторы и зажег электрический камин. Я почти бегом завернул за угол, где в грузовике меня ждали Лиз и Боб.

— Его избили, — сказал я. — Он весь в кровавых подтеках.

— Избили? За что? — спросил Боб.

— Говорит, что за карточный долг, три тысячи фунтов. Долг, который он выплатить не может.

— И что ты уже замыслил? — поинтересовалась Лиз.

— А что если он попросит меня заплатить за него этот долг, чтобы его не избили снова?

— Ну и что в этом такого? — сказала Лиз. — Он ведь посредник в нашем деле.

— Это выглядело бы естественно, — согласился Боб. — На его месте любой бы так поступил. Что тебя смущает? Любой бы обратился к тебе.

— Меня настораживает то, что он не обратился ко мне.

В магазарийском посольстве в Белгравии меня ожидали в час дня. Боб и я оба были в гражданском. В сыром утреннем воздухе вяло колыхался посольский флаг. Медная табличка с надписью «Республика Магазария. Посольство» была до блеска начищена, как и болтавшаяся под ней ручка дверного звонка. Я потянул шнурок — дверь мгновенно отворилась.

— Входите, сэр, — пригласил элегантный негр в черном костюме и ослепительно белой рубашке.

В холле неподалеку стояли еще двое в таком же одеянии, наверное, на случай наплыва шляп, пальто и зонтов. Холл был огромный. Пол из белого и черного мрамора. Два старинных зеркала, в которых отражалась огромная ваза со свежими цветами, потерявшихся в роскошной позолоте стен. На деревянном постаменте красовалась табличка «Отдел виз», у подножия лестницы стоял большущий живописный портрет человека в феске с надписью «Наш Президент». Рама слегка перекосилась. Швейцары в черных костюмах открыли двойную дверь, ведущую из холла, и пригласили меня войти. Я очутился в приемной с кожаными креслами, совершенно новыми, которые были расчетливо расставлены вокруг журнального столика со стеклянной поверхностью. Всюду валялись журналы «Автомобиль», «Что в мире», «Знаток» и какие-то инженерные издания. Не успел я сесть, как дверь в дальнем углу отворилась, и ко мне, улыбаясь и протягивая для пожатия руку, направился молодой человек.

— Бригадир Лоутер? — уточнил он. И не дожидаясь ответа, сказал: — Меня зовут Али Лин. Военный министр неожиданно должен был заняться другим делом, и он попросил начать обед без него.

Он снова улыбнулся. По-английски он говорил отточенно и бегло. На нем был костюм от «Букс Бразерс», рубашка, застегивающаяся внутрь и форменный галстук, принадлежность которого я не смог определить. Он провел меня через пару маленьких смежных комнат в довольно просторную столовую. Жалюзи на окнах делали свет желтым и очень солнечным. Лучи падали на пол, где все было накрыто для трапезы в восточном стиле. На шесть персон. Пиалы с орешками, соленьями и сластями были расставлены на скатерти из тончайшей дамасской стали, вокруг которой лежали мягкие кожаные подушки. Два негра заняли места. На них были арабские головные уборы и темные очки. На стенах висели шкуры антилоп и леопардов. И ковры тоже — мягкие кирманские и шелковые цветастые из Кашана. Старинные мужурские коврики для молитвы сочетались с современными кавказскими. По моим подсчетам, в комнате ковров было на двадцать тысяч фунтов — я знаю в этом толк. Мы сели. Официант в накрахмаленном белом жакете подъехал ко мне с тележкой, уставленной напитками. Я заметил, что два негра потягивают воду.

— Мне что-нибудь безалкогольное, — заказал я.

— А мне виски, — сказал Али.

— Тогда и мне тоже, — передумал я, и официант налил тройную порцию в тяжелую рюмку.

Я разбавил выпивку водой. Али последовал моему примеру. Он поднял бокал со словами:

— Ваше здоровье.

— До дна, — ответил я.

— Я взял на себя смелость пригласить вашего шофера пообедать с нами. Думаю, вы не будете возражать, — сообщил Али.

— Нисколько, — ответил я, стараясь недвусмысленно показать, что я счел его выходку знаком дурного тона.

Боб вошел неуклюже и застенчиво. Он отлично справлялся с ролью. Взял бокал, сдернул с головы фуражку и начал топтаться на месте, пытаясь одновременно держать бокал и фуражку.

— Присаживайтесь, — пригласил Али. — Рядом с бригадиром.

— Здравствуйте, сэр, — поздоровался Боб, но не сел.

— Привет, Катрайт, — холодно ответил я.

— Я бы лучше поел на кухне, — промямлил Боб, переминаясь с ноги на ногу.

— Ни в коем случае, — возразил Али. — И слышать об этом не желаю.

— Эта заграничная еда мне не идет, — аргументировал Боб.

— Ерунда, — подбадривающе улыбнулся Али. — Я лично выберу для вас то, что вы будете есть. Вам понравится.

Боб сел рядом со мной. Али хлопнул в ладоши. Вошли четыре официанта. На них были красно-зеленые фартуки. Они поставили перед нами серебряные подносы. Четыре куриных блюда, от которых исходил запах кориандра и меда, маленькие шарики молотой баранины, которые Али назвал кефта и настойчиво предлагал Бобу, рис, заправленный шафраном, маслины и йогурт в огромных графинах, — все это было перед каждым гостем и сопровождалось еще круглыми, чуть ли не двухфутового диаметра дисками арабского хлеба, запеченного в духовке до золотистой корочки.

Али взял себе хлеб и жадно разломал его руками. Он умело поддерживал разговор в течение всей трапезы, высказываясь по любой теме: от состояния лондонского театра до тягот сверхзвуковых полетов. Али руками выкорчевывал из курицы лакомые кусочки и протягивал их Бобу, как это принято у арабов. Когда мы наелись досыта, слуги поднесли нам медные пиалы и принялись поливать наши измазанные жиром руки теплой ароматизированной водой. Затем подали воздушные, посыпанные сахаром турецкие сласти с блестящими капельками розовой воды. Тут же последовал турецкий кофе в высоких расписанных орнаментом сосудах, пылающих от раскаленных углей. Я взял в рот мундштук и вдохнул холодный дым. Несколько минут мы молча курили. Али предложил нам ликеры и бренди, я отказался, и Боб послушно повторил мои слова.

— Вы довольны оказанным вам гостеприимством, — в голосе Али прозвучал лишь едва заметный намек на вопрос.

Я кивнул. Али повернулся и плотно сжатым кулаком ударил по кожаной подушке. Затем, откинувшись на нее и отщипнув кусочек халвы из серебряной вазы, произнес:

— А теперь вы, несомненно, хотели бы встретиться с военным министром. — Он вонзил зубы в лакомство.

— Разве он не присоединится к нам? — удивился я.

— Увы, — пояснил Али. — Все это время его кое-что связывало.

— Связывало? — повторил я. Мне показалось, что со стороны Али было не очень-то вежливо ограничиться таким объяснением.

— Вот именно, — сказал Али. — Но вы будете иметь возможность повидать его, прежде чем он уедет в Африку.

— Разве он собирался уезжать в Африку? Он не говорил ничего об этом, — не переставал удивляться я.

— До сегодняшнего дня он и сам об этом не подозревал. Для него это полнейшая неожиданность.

— Когда он уезжает?

— Специальным грузовым рейсом, вылетающим из Лондона через девяносто минут. Мы договорились, что его возьмут.

— Грузовой самолет. Это, должно быть, не очень приятное путешествие, — предположил я.

— Да уж, очень неприятное, — согласился мой собеседник.

Он поднялся и повел нас на встречу с военным министром. Мы прошли длинный коридор и поднялись по лестнице. Наверху нас ждали еще два негра в черных костюмах. Один из них распахнул перед нами дверь в комнату, куда и повел нас Али. В этой комнате не было ни картин, ни украшений, ни ковров. На усыпанном опилками полу, среди стопок старинной фарфоровой посуды и ваз стояли наполовину упакованные ящики из-под чая. Возле камина находился огромный ящик с надписью «Воздушный груз в Ушару, республика Магазария. Не кантовать. Верх».

Али сделал знак тем двум, которые сопровождали нас в комнату.

— Военный министр готов принять вас, — объявил он.

Он махнул рукой, и его слуги ломиками вскрыли контейнер. Внутри сидел военный министр мистер Авава, неподвижный и официальный, как Рамзес Второй, созерцающий Нил. На нем была только синяя полосатая пижама. Лодыжки и запястья были накрепко привязаны к трону, на котором он восседал. На рту была широкая повязка, над которой блестели два распахнутых в ужасе глаза военачальника. На одном рукаве пижамы я заметил пятно крови.

— Давайте, — с издевкой сказал Али. — Теперь можете заняться с военным министром делами.

Я не ответил. Али достал свой золотой портсигар, выбрал сигареты с длинющим фильтром и хлопком закрыл портсигар. По лицу военного министра поползла капелька пота, его глаза неотрывно следили за движениями Али, приближавшегося к контейнеру. Али нашел спичку в кармане и тщательно исследовав ее, он осторожно чиркнул по шершавой поверхности фанеры поближе к лицу министра. Не торопясь, он прикурил.

— Отрадно видеть, что вы, джентльмены, проявляете скромность и покорность, которой так славятся ваши соотечественники, — помпезно начал Али. — Может, вы позволите мне подробнее остановиться на ваших талантах и достоинствах. Вы обещали нашему военному министру продать ему определенный тип оружия…

— Противотанковые ракеты, — услужливо подсказал я.

— Именно, — подтвердил Али Лин. — Танковые войска остались на нашей стороне. Теперь уже не важно, какое это оружие. — Али улыбнулся. — Наш военный министр подал заявку на приобретение британской военной техники в том же порядке, как производится продажа оружия дружественным странам. Увы, с сожалением должен признать, что мы не входим в их число. Вы же, при этом, предложили нам выход из этой ситуации, да еще и по разумной цене. Вы убедили его в том, что груз (на который у вас, несомненно, есть все необходимые документы) содержит оружие. К тому времени, как мой военный министр обнаружит, что в контейнерах в действительности находится только металлолом, вы успеете исчезнуть. Не очень замысловатая махинация, но наш общий друг не слишком-то умен. — Али удалился от ящика, но военный министр не сводил с него испуганных глаз. — Этот парень, которого вы видите перед собой, преследует свои цели. Ваше оружие нужно ему не для того, чтобы укрепить страну. Оно потребовалось ему, чтобы совершить свою собственную революцию и сесть на трон. Да, именно на трон, поэтому-то мы и предоставили ему это почетное место на время путешествия домой в Магазарию.

Эти слова вызвали улыбку на лице одного из охранников.

— Мы старались на благо Магазарии, — пытался протестовать я. — Я написал множество статей на тему африканского национализма. Мне хочется видеть вашу нацию могущественной.

— Будьте добры, закройте рот, — прервал Али. — Ничего вы не писали. И ничего вы не хотите. Вы мелкий уголовник. — После внезапной вспышки гнева к нему снова вернулась холодная сдержанность. — Дайте мне договорить, бригадир Лоутер. Здесь, в Лондоне, я присутствую в качестве того, что в эпоху эвфемизмов изволят называть Шефом безопасности. Мы имеем досье на вас и на вашего шкодливого младшего дружка, и на даму тоже. И все детали, которые не удалось узнать моим людям, были сообщены мистером Гутри Греем. Такой незадачливый адвокат, в среде друзей известный как Жижи. И такой же помощник и друг республики Магазария, как я чемпион по плаванию в ванной. Как видите, мы вели слежку за нашим военным министром уже несколько месяцев. — Он хлопнул в ладоши.

— Если вы вздумаете применить силу, мы будем жаловаться в министерство иностранных дел, — пригрозил я.

— Да, — Али говорил успокаивающе, как с душевнобольным. — Конечно.

Сзади нас схватили несколько охранников и начали выталкивать из комнаты. Боб лягнул одного из них в лодыжку, вывернулся и, нанеся мгновенный удар другому, ринулся по коридору.

— Браво! Вызывай полицию, Боб, — крикнул я ему вслед.

Вверх по лестнице ему навстречу бросились три охранника, дежуривших в холле, но Боб закинул ногу на перила и поехал вниз, минуя грозных соперников. Однако внизу его ждал четвертый стражник, который грудью принял удар ног летящего сверху Боба и согнулся в три погибели. Оба покатились по полу холла, как спутанный клубок молотящих конечностей. Они сбили столик, с которого упала ваза, в свою очередь столкнувшая на пол золоченое зеркало и две картины маслом. Раздался леденящий душу грохот. Вся комната на мгновение застыла. Я даже подумал, что они оба убиты. Но свалка медленно упорядочивалась. Сотни мелких зеркальных осколков отражали каждое движение. Я стоял на верху лестницы в крепких объятиях трех охранников.

— И старого тоже можете отпустить, — скомандовал Али своим людям. — Помоги своему неразумному другу, — бросил он мне. — Мы только хотели проводить вас до двери.

Я поспешил спуститься вниз и принялся освобождать распростертые тела от обломков картинных рам и мебели. Охранник был без сознания, Боб держался за голову и скулил от боли. Я попытался поднять его.

— Ему нужен доктор, — сказал я Али.

Тот уставился на меня:

— У нас только знахари. А я всего лишь безграмотный абориген.

— Забери меня отсюда, — простонал Боб.

Я обхватил его и почти понес к двери. Али и стражники стояли на верху лестницы. На их лицах не было ни малейшего следа каких-либо эмоций, не было даже интереса к происходящему. Я почувствовал, что краснею от стыда.

— Вылезайте из этой хибары, сэр, — приказал полковник Мейсон.

Я встал и отдал честь, что здесь, в узкой палатке, было равносильно акробатическому трюку. Это была наша первая встреча после того, как я потерял сознание от взрыва далеко в пустыне.

— Не надо отдавать честь, Лоутер, — осадил он меня. — Вы уже не в армии. Вы возвращаетесь в Каир под трибунал и с этого момента считаетесь арестованным. Будете принимать пищу, не выходя из палатки. И ни с кем не общаться. Не хочу, чтобы вы разнесли эту заразу по всей части. Как только у меня появится свободный офицер для вашего конвоя, я отправлю вас складывать вещи.

Полковник Мейсон был полноватым человеком примерно сорокалетнего возраста, и, говоря все это мне, он как-то нелепо вытягивался по стойке смирно. Каждый вечер он надевал бриджи и начищенные сапоги, но днем носил танкистский комбинезон, который совсем не соответствовал его званию. Комбинезон был замасленным, и на одном рукаве была дырка, прожженная сигаретой.

— Завтра снова в бой, — сказал он. — Но вы с нами не идете, конечно.

Через зеленый брезент проникал яркий солнечный свет, который рассеивался по палатке, как под водой.

— Что с моим сержантом, сэр? Сержантом Брайаном Тетфордом.

— Он погиб, — сказал Мейсон и внимательно посмотрел на меня.

— А я думал, у него только обгорела нога. Я же разговаривал с ним после взрыва, не может быть, чтобы он умер.

— Много чего можно на это сказать, Лоутер.

— Да, сэр, — спокойно ответил я. Как странно, бывает ведь, что лицо человека загорает дочерна, а уши остаются розовыми.

— Ну вот и все, — заключил полковник Мейсон. — Не желаю вам зла, Лоутер, но мой рапорт никак не облегчит вашего положения.

— Мне не нужна ничья помощь, — сказал я. — Ни ваша, ни кого другого.

Мы смотрели друг на друга целую вечность. Глаза у него были светло-голубые, как у Лиз. Лицо казалось непроницаемой маской. Он как-то скованно повернулся и пошел, но у выхода из палатки задержался:

— Я пришлю вам пару сигарет и глоток чего-нибудь.

— Благодарю вас, сэр, — ответил я.

Тяжело дыша, он побрел прочь по белому песку.

Ворота посольства с грохотом захлопнулись за моей спиной.

Я помог Бобу проковылять через площадь Белгрейв. Добравшись до разноцветных перил уличной ограды, Боб облокотился на них и постарался убедить себя, что у него все цело. Глядя на его разодранные колени и слипшиеся от крови волосы, я утешал себя мудростью Сан Цу, который говорил: «Генерал, идущий в наступление, не желая славы, и отступающий, не страшась позора, чьи помыслы только защитить свою страну и верой и правдой служить владыке, и есть истинное богатство королевства». Мы отступали. Я помог Бобу влезть в машину, уверяя его, что все будет хорошо.

— Ты что, спятил? — возмутился Боб. — Твоего дружка Ававу упаковали, как рождественский подарок. Ты же слышал, они почтой отправляют его домой на праздники, как жирную индейку.

— Меня голыми руками не возьмешь, — сказал я. — Этот провал не такой уж неожиданный. Мы еще обсудим наши планы.

Я хотел подбодрить его. Вегетиус, римский полководец IV века, в таких случаях говорил так: «Не допускайте, чтобы ваши войска заподозрили, что вы отступаете, желая выйти из боя. Скажите им, что ваше отступление — это уловка, чтобы заманить врага в ловушку и добиться преимущества».

Уже в машине я набросал несколько возможных вариантов контрнаступления. Боб не поддавался:

— Заткнись, Сайлас, будь любезен. И не смей обращаться со мной, как с пятилетним малышом.

Когда мы прибыли в «Честер», швейцар — тучный человек в голубой форме и блестящей фуражке — подскочил, чтобы открыть нам дверь, но при виде Боба в разорванной в клочья одежде и с ссадинами с запекшейся кровью по всему лицу, он отпрянул.

— Моего приятеля сбила машина, — объяснил я.

Швейцар не спешил оказать помощь.

— Мы остановились в этой гостинице, — добавил я. — Напротив Будлз на него налетел какой-то новенький «роллс» с откидным верхом.

— Я помогу вам, — наконец произнес швейцар, вытягиваясь в струнку.

Он схватил Боба своими мясистыми ручищами и потащил к лифту.

Лиз встретила нас на пороге номера Боба.

— Что случилось? — спросила она.

— Все, что только могло, — признался я и уже для швейцара добавил: — При выходе из Будлз Боба сбила машина. — При этом я многозначительно подмигнул Лиз.

Она кивнула:

— Так вы не получили деньги?

— Нет, — раздраженно сказал я. — Не получили.

Она отвернулась от меня и начала помогать прислуге укладывать Боба. Он со стонами катался по постели. Швейцар предложил позвать врача, но я сказал, что я сам врач, дал ему десятку, и он удалился, рассыпаясь в благодарностях.

Я раздел и укутал Боба. Полбутылки виски приведут его в чувство. Я налил ему виски, но он потребовал кока-колу. Я дал ему, что он хотел, а виски выпил сам.

— И что мы будем делать? — спросил он.

— Не волнуйся, — успокоил я. — Спи, и это приказ. — Я улыбнулся.

Боб отдал честь и лениво уполз обратно в свои простыни.

В дверь постучали.

— Войдите, — крикнул я. Это был дружок Боба. — Да. Вы что-то хотели?

— Боб в порядке? — поинтересовался он.

— Мистер Аплярд совершенно здоров. Спасибо, — ответил я.

— Мне сказали, что его ранили. — И он сделал несколько шагов по направлению к постели.

— Это ты, Спайдер? — спросил Боб.

— Да, дружище, — ответил официант. — Я тут прослышал, что тебя немножко помяли.

— Его сбила машина, — поправил я. — Если это вас так интересует.

— Новенький «роллс», — развивал мысль официант. — Швейцар сказал мне.

— Все в порядке, Спайдер, — уверял Боб.

— Принести тебе тарелку супу?

— Я хочу немного поспать.

— Это лучше всего, — согласился официант. — Я знаю, что это такое.

— Неужели? — съязвил я.

Официант пояснил:

— Но к счастью, те ребята, с которыми я столкнулся, ездят на мотоциклах.

— Если нам что-нибудь понадобится, мы позовем вас, — сказал я.

— Можете звать меня в любом случае, сэр, — отозвался парень.

Я так и не понял, была ли это грубость с его стороны? Кивком головы я отпустил его.

— Спайдер хороший, — сказал Боб.

— У тебя все хорошие.

Боб не возражал:

— Но действительно, они почти все хорошие.

Минуту или две я не сводил с него глаз.

— Я придумаю что-нибудь, Боб, — пообещал я и выключил свет.

— Не сомневаюсь, что ты что-нибудь придумаешь, Сайлас, — пробормотал Боб в подушку.

Я пошел в номер к Лиз.

— Расскажи мне, что случилось? — потребовала она. Я все объяснил.

— И что мы будем дальше делать, Сайлас? — спросила она.

— Все будет в порядке, гусеничка, — ласково сказал я.

Она прижалась ко мне. Она была испугана, как и Боб. Иногда мне приходит в голову, что они могут умереть с голоду, если я вовремя не ударю в гонг к обеду.

— Я люблю тебя, Сайлас, — сказала Лиз.

— И я люблю тебя, гусеничка.

— Ты бы мог прожить без меня? — прошептала она.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, — ответил я и почувствовал, как она еще сильнее прижалась ко мне и облегченно вздохнула.

— Сколько у нас осталось денег?

— Пять тысяч шестьсот шестьдесят четыре фунта восемьдесят шиллингов и четыре пенса, — сказал я.

— И нужно заплатить за коттедж.

— Есть еще три машины и эта чертова куча лома, — добавил я. — Но мы и близко не получим того, что заплатили.

— Тебе никогда не бывает страшно, Сайлас?

— Иногда бывает.

— Ты умеешь это скрывать.

— Да, умею, — сказал я. — Ты просто не знаешь этих признаков.

— А что это за признаки?

— Один из них — это когда я отказываюсь отвечать на вопросы.

— Но сейчас ведь тебе не страшно. Ну, не очень страшно.

— Не теряй чувства меры, — прервал я. — Мы находимся в роскошном номере в «Честере». И нам только нужно нажать кнопку, как будут поданы еда и питье и нас по-всякому обслужат. У нас на счету в банке больше денег, чем некоторые семьи зарабатывают за всю жизнь. Не теряй чувства меры.

— Наверное, это и есть храбрость — не терять чувства меры.

— В чем-то ты права.

— Не бросай меня, Сайлас.

— Так вот какого ты обо мне мнения? Мы чуть только оступились, а ты думаешь, что настал конец света. Чего это я брошу тебя? — спросил я. — Ты нужна мне больше, чем я тебе. Кто заменит тебя? Ты мне только скажи, и я, может быть, подумаю о том, чтобы бросить тебя. — Я сжал ее руку и притянул к себе.

— Не надо шутить, — сказала она. — Ты можешь найти себе массу девушек, которые могут делать то, что делаю я. Массу.

— Ну, ну, детка, — успокаивал я.

Я знал, что ее нужно уговорить. Я прижал девушку к себе, и мы долго стояли, не говоря ни слова. С Парк Лейн доносился гул вечернего транспорта. Парк был укутан туманом, но по-настоящему большие деревья могли не беспокоиться: им было видно все сверху. Я нарушил молчание:

— Ты считаешь меня какой-то машиной. Ты думаешь, что я не способен на человеческие чувства: любовь, страх, боль или голод — только потому, что стараюсь не показывать их. Но меня пожирают страх и боль, и я так люблю тебя, что, просыпаясь по утрам, я боюсь открыть глаза и не увидеть тебя. Когда ты идешь за покупками в магазин, я хочу быть рядом, чтобы тебя не сбил автобус. Ты разговариваешь с другим мужчиной, и я уже знаю, что потерял тебя. Когда ты смотришь на меня, мне кажется, будто ты видишь перед собой морщинистого старика, который до смерти боится остаться один.

— Нет, — возразила Лиз. — Нет. — Она поцеловала меня и обняла так крепко, будто хотела остаться возле меня навсегда.

Глава 11

Лиз

Вначале Сайлас очень беспокоился о Бобе. И я тоже. Я и не переставала волноваться, но, в конце концов, Боб пострадал, спасая собственную шкуру, а не совершая подвиг, поэтому я сочла, что могу быть избавлена от бдения возле его постели, когда он распивал кока-колу и оплакивал себя.

Происшествие в посольстве расстроило Сайласа лишь постольку, поскольку все это разволновало меня. Не то чтобы я поощряла его пожалеть себя — наоборот, я делала все, что могла, чтобы помочь ему взять себя в руки. После того как мы убаюкали Боба, Сайлас на цыпочках пошел ко мне.

— Расскажи мне, что случилось, Сайлас, — сказала я.

И он подробно рассказал, как они с Бобом прокладывали себе дорогу из посольства, как у Боба сдали вдруг нервы и на полпути он решил рвануть.

— И так бы все обошлось, — заявил Сайлас.

Я обняла его утешительным жестом.

— Конечно, обошлось бы.

— Я люблю тебя, гусеничка, — сказал Сайлас. — Я без тебя жить не могу.

— Можешь, — возразила я.

Он повис на мне, будто я была обломком в океане, а он потерпевшим крушение. Какое-то время мы стояли молча. Наконец я спросила:

— И сколько у нас осталось денег?

Сайлас ответил:

— Пять тысяч шестьсот шестьдесят четыре фунта восемьдесят шиллингов и четыре пенса.

— А аренда коттеджа, да у нас есть еще две машины и этот металлолом. Ты что, забыл?

— Извини. Об этом я забыл.

— Не бойся, Сайлас, — уговаривала я.

— Всем когда-нибудь становится страшно, — ответил он.

— Постарайся не подавать виду. Нам нужно быть в лучшей форме. В любой момент кто-то может задать вопрос.

— Ну а я могу отказаться отвечать, — со злостью отрезал Сайлас.

— И это будет верный признак, — прокомментировала я.

— Ну их к черту, — отмахнулся он. — Мне нужно немного отдохнуть в гостинице, не бери в голову, у нас достаточно денег, чтобы немного отдохнуть, это точно.

— В зависимости от того, что называть отдыхом, — возразила я. — Не можем же мы прерваться на три месяца, как ты планировал, когда деньги были уже почти у нас в кармане.

— Не теряй чувства меры, — посоветовал Сайлас. — Я отвечаю за храбрость, а твоя задача — сохранять чувство меры.

— Как скажешь, — согласилась я.

— Может, мне оставить тебя, — рассуждал Сайлас. — Наверное, так будет лучше для нас обоих.

В ожидании ответа он внимательно следит за выражением моего лица.

— И не вздумай, — сказала я совершенно хладнокровно. — Ты нам нужен.

Он со злостью вцепился мне в руку, но я высвободилась.

— Ты мне нужна, — сказал Сайлас. — Ты нужна мне больше, чем я тебе, ну, кто может заменить мне тебя?

— Есть масса девчонок, которые сломя голову бросились бы за тобой, покрасивее и поумнее меня. Ты можешь без труда найти мне замену. И не притворяйся, что ты не знаешь, как на тебя реагируют женщины.

— Ну, ну, детка, — начал он, подошел ко мне и нежно обнял.

В комнату проникал сумеречный свет. Мы долго стояли без движения. С Парк Лейн доносился шум машин. В парке сгущался зимний туман. Он мягко окутывал деревья, оставляя на виду только верхушки самых высоких. Я чмокнула Сайласа. Он уже не такой высокий, как когда-то. А может, это мы с Бобом подросли.

— Не обращайся со мной как с бездушной машиной, — продолжал Сайлас. — Мне не чужды человеческие чувства: любовь и голод, так почему бы мне не показать свой страх?

— Страх здесь не при чем. И ты прекрасно знаешь это. Просто прекрати манипулировать мной.

— Иногда я просыпаюсь утром и боюсь открыть глаза: вдруг я не увижу тебя.

— Брось это, Сайлас, — оборвала я его.

— Когда ты идешь за покупками в магазин, мне кажется, что я должен быть рядом, иначе ты попадешь под автобус. Когда ты разговариваешь с другим мужчиной, я уже уверен, что потерял тебя.

— Нет, Сайлас, нет.

— А когда ты смотришь только на меня, меня одолевает страх, что ты видишь перед собой старого, морщинистого человека, до смерти страшащегося быть брошенным.

— Нет, Сайлас, — сказала я. — Меня больше этим не возьмешь. Ты думаешь, что меня можно обвести вокруг пальца. Ты даже не удосуживаешься разнообразить свои уловки, хотя они уже давно не действуют. — Я всхлипнула и поцеловала его. — Нет, нет.

Мне не хотелось бы, чтобы он видел мои слезы, но не смогла сдержаться.

Вечером Сайлас повел меня в город. Я надела серебряное платье и норковую накидку, на Сайласе был его новый вечерний костюм с высоким вышедшим из моды воротничком и монокль в золотой оправе, который держался у него в глазу, даже когда он смеялся. Мы наняли шофера для черного блестящего «роллса» Сайласа и поехали в ресторан, потом на какой-то прием, затем на дискотеку и, наконец, в игорный клуб под названием «Изабельс». Сайлас выиграл у столов пятьдесят два фунта, купил всем шампанское и не в меру щедро отблагодарил крупье. Став на двенадцать фунтов богаче, он почувствовал себя очень лихо и поставил десятифунтовый жетон на десять и одиннадцать. Он выиграл сто семьдесят фунтов. И затем поставил весь выигрыш на нечетные и тридцать три, и выпало тридцать три, так что он удвоил свой выигрыш. Потом он поставил по двадцать пять фунтов на один, два, четыре, восемь, шестнадцать и тридцать два. Это удваивание чисел было то, что Сайлас называл своей системой. Выпало тридцать два, и он получил почти тысячу. Я с трудом оттащила его от стола, и мы пошли вниз. Мы выпили в баре и решили потанцевать. Сайлас был счастлив.

Это была дискотека для богатых немолодых типов с короткими стрижками и крахмальными воротничками. Музыка была слишком медленная и нудная. Как и сами танцоры. Никто не толкался и не проливал виски на твое платье. И на мгновение я снова увидела Сайласа сквозь тот угар, в котором родилась и моя любовь к нему. Я прижималась к нему, и мы танцевали, воображая, что вернулись на пять лет назад.

Мы уже потягивали последний бокал и собирались уходить, когда к Сайласу обратился толстяк в вечернем костюме с белой гвоздикой.

— Это вы выиграли там наверху такую маленькую кругленькую сумму, сэр? — начал он и провел пальцем по тонким усикам.

— Да, — произнес Сайлас, сделав последний глоток из своего бокала.

К толстяку подошел бармен и принял его заказ: большое бренди и «что мои друзья пьют — повторить».

Сайласу не нравилось, когда с ним в барах заговаривали посторонние. Может, потому что обычно жулики именно таким образом ловят своих жертв. Но, как я поняла, на этот раз он посчитал, что нашему положению уже ничего не повредит.

— Люблю удачливых людей, — сообщил толстяк. — Я всегда надеялся, что, может, и мне перепадет немного их удачи. Извините, что позволил себе угостить вас, но, если вы уже собрались уходить, не смею вас задерживать.

— Мы не так уж спешим, — заверил Сайлас.

— Прекрасно. Хотите сигару? — предложил толстяк.

Сайлас кивнул. Толстяк обратился к бармену у стойки:

— Кении! Принеси, пожалуйста, парочку «Корон».

— Это я должен угощать вас, — кокетничал Сайлас.

— Нет, нет, нет, — запротестовал толстяк. — Выигрыши приносят пользу и самому заведению. По крайней мере, так считается. Я всегда говорю своему партнеру, побольше такой пользы — и мы очутимся на Карли-стрит. — Наш новый знакомый засмеялся своей остроте.

— Вы владелец? — спросил Сайлас.

— Боже, увы, нет, — ответил толстяк. — Но я держу двадцать восемь процентов. Моя сфера — кинопроизводство. Я преуспевающий продюсер.

И он снова рассмеялся своему ироничному замечанию. Рядом проходила разносчица сигарет, и он щелчком пальцев подозвал ее и попросил спичек. На подносе среди сигарет были коробки конфет и несколько мягких игрушек.

— Разве не прелесть? — умилился толстяк. В его произношении слышался сильный трансатлантический акцент. — По-моему, они такие лапочки. Я вожу одну такую в машине. Дети любят с ней играть.

Я попыталась изобразить должную степень восторга и сказала, что такая вещица хорошо смотрелась бы на моем туалетном столике.

— На кровати, — поправил он. — Положите под нее ночную рубашку, пусть будет под рукой на случай пожара.

И он рассмеялся. Затем прошептал что-то девушке с сигаретами.

— Вы занимаетесь развлечениями? — поинтересовался толстяк.

— Нет, горнодобывающая промышленность. Амальгамированные минералы. Это и есть моя сфера деятельности. Я президент британского филиала.

Сайлас часто возвращался к предыдущим успешным операциям. История с оружием для Магазарии ушла в прошлое, практически начисто стерлась из его памяти.

— Потрясающе, — восхитился чему-то наш собеседник. — Мне часто советовали вложить все деньги в рудное дело.

— Ну, я не стану вам этого рекомендовать, — осторожно отреагировал Сайлас. — Конечно же, нет. Состояние так легко потерять, если не иметь хорошего консультанта.

— Как с яшмой, — подтвердил толстяк. — В сентябре прошлого года я купил яшмы на четырнадцать тысяч фунтов. И половина товара оказалась негодной. Говорят, что определить истинную ценность яшмы — это самая сложная вещь в мире.

— Ну, таково уж рудное дело, — философски отметил Сайлас.

На этот раз Сайлас сам заказал напитки. И вдруг появилась разносчица сигарет, раскачиваясь под весом двух совершенно нелепых пушистых игрушек. Одна из них была панда, другая — кролик, каждая по четыре фута ростом и, на мой взгляд, ужасного вида. Но, так как толстяк был хозяином этого заведения, мне ничего другого не оставалось, как сказать, что они великолепны.

— Поставьте их себе на кровать, — посоветовал наш приятель.

— Но я не могу принять такой подарок, — пыталась сопротивляться я.

— Я настаиваю.

— Спасибо, — тихо сдалась я и поставила игрушки на пол, где они стояли, почти касаясь головами стойки бара, как парочка детей, ждущих, когда их наконец заберут домой.

— Приятно было с вами познакомиться, — заключил толстяк. — Вы придете еще на этой неделе?

— Может, заскочу завтра, — неопределенно сказал Сайлас.

— Меня зовут Эрик Добрый. Добрый по имени и по характеру. Иногда меня зовут Счастливчик Эрик.

— Вы счастливчик? — спросила я его. В конце концов, он же купил мне этих чудовищ.

— Друзья думают, что да, — ответил он, затягивая узел галстука с такой силой, будто хотел задушить себя. Затем отпустив галстук, он улыбнулся с облегчением. — Мои друзья считают, что такому простаку, как мне, должно невероятно везти, чтобы оставаться платежеспособным. — Он опять рассмеялся и радостно шлепнул Сайласа по руке. — Спросите меня в баре. Я всегда здесь. Если я буду наверху в своем кабинете, я спущусь к вам.

— Хоккей, — ответил Сайлас.

— Спасибо, что зашли, — поблагодарил толстяк. — Не забудьте игрушки.

— Не забуду, — пообещала я.

Я взяла их и вручила Сайласу. Сайлас кисло улыбнулся и пошел к выходу из бара, сопровождаемый всеобщим вниманием окружающих.

Получив пальто в гардеробе, Сайлас обратился к швейцару:

— Этот парень в баре, Берт, он что, новый член?

— Да, полковник, он здесь месяца два. А ведет себя, как хозяин, сэр.

— А что ты о нем знаешь?

— Видите ли, сэр, — сказал швейцар. — Мы с вами старые знакомые, простите, что напоминаю вам. — И он немного помолчал в нерешительности. — Он не тот парень, с которым такой джентльмен, как вы, может играть в карты. Вы понимаете, что я имею в виду, полковник Лоутер.

Сайлас сунул ему в руку скомканную фунтовую бумажку со словами:

— Конечно, понимаю, Берт. Конечно.

Швейцар Берт отнес игрушки в машину, поставил их рядом с водителем и отдал нам честь. Сайлас обратился ко мне:

— Счастливчик Эрик, да? Мелкий воришка.

— Откуда такая уверенность?

— Я их нюхом чувствую, — пояснил Сайлас. — И знаешь, есть такие с острым нюхом, которые и меня могут вычислить. Но ради приличия…

— О нет, милый, — возразила я.

Сайлас повел плечами, и какое-то мгновение мы оба молчали.

— В Честер, — приказал шоферу Сайлас, и его черный гладенький «роллс» мягко скользнул в ночь.

Я тронула Сайласа за руку, он наклонился и поцеловал меня.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Прекрасно, — сказала я.

Мы миновали дворец Сент-Джеймс и повернули на Пиккадили. Стражи не было, но несколько маленьких окошек светились. Я пыталась представить себе, как там, внутри дворцовых апартаментов. Улицы блестели от мороси. У входа в Ритц стояли два полицейских, спокойно наблюдая, как хорошо одетый и изрядно пьяный человек пытался завладеть масляной лампой, освещающей дорожно-ремонтные работы. Он осторожно поднял ее, стараясь, чтобы пламя не задуло ветром, и держал ее высоко над головой, освещая себе путь. Полицейские не шелохнулись. Да и не стоило. Еще несколько шагов, и он попадет прямо к ним в руки. Светофор переключился, и наш «роллс» плавно двинулся вперед. Я пыталась разглядеть все происходящее через темное синее стекло, но так и не успела. Так много эпизодов оставалось без финала.

Я выпила слишком много виски. Я откинулась на сиденье и сквозь туман видела Сайласа во всем его великолепии. Его волосы слегка растрепались. На подбородке была та же ямочка, которая так соблазняла меня, когда я впервые встретила его почти ребенком.

— Мне так не хочется быть… тем, что мы есть сейчас, Сайлас.

Сайлас засмеялся:

— Все так.

— Я хотела сказать, что очень сожалею, что мы обманывали людей.

— Сегодня, может быть, и да, — возражал он. — Но что будет завтра, когда ты протрезвеешь и окажешься в холоде и без денег, чтобы оплатить гостиницу?

— И все равно я бы сожалела, — сказала я.

— Послушай, гусеничка, — убеждал меня Сайлас. — Я уже давным-давно живу на этом свете и единственное, что могу сказать тебе наверняка: нет в этом мире мужчины, женщины или ребенка, которые могли бы похвастать тем, что никогда никого не обманули. Младенцы улыбаются, чтобы получить поцелуй, девушки — чтобы получить норковую шубку, мужчины претендуют на империю. Ни одного, даю слово, ни единого, гусеничка.

Он взял меня за руку. Его ладонь была жесткой и холодной.

— У тебя никогда не бывает чувства, Сайлас, — поинтересовалась я, — что неплохо бы иметь свой дом? Кого-то, к кому ты возвращаешься. Что-то, кроме гостиничного номера. Там, где можно оставить ненужные вещи.

Я хотела, чтобы мое предложение прозвучало практично и без заинтересованности.

— База, ты имеешь в виду? — сказал Сайлас.

— Да, база.

— Нет, гусеничка. Никогда. Ни за что. Я странник, всегда был им. И боюсь, что меня уже ничто не исправит. — Он снова поцеловал меня. — А что, ты была бы счастливее, если бы имела такую базу?

— Нет, — согласилась я. — Конечно, нет. Я тоже странница, не забывай. Я никогда не осяду. Мне это претит.

Сайлас нежно погладил меня.

— Счастливчик Эрик, — презрительно сказал Сайлас.

Глава 12

Боб

Спайдер Коэн вернулся в мой номер через полчаса после того, как Сайлас украдкой выскользнул из комнаты.

— Привет, Спайдер, — сказал я.

— Я принес воду со льдом и медицинский спирт. Тебе нужно положить холодный компресс, а то завтра тебя мать родная не узнает.

Я взял у него миску, отжал полотенце и накрыл им лицо.

— Вот так-то, сэр, — удовлетворенно кивнул он.

— Брось этого «сэра», Спайдер. Надеюсь, ты не забыл наш «отдых» в Шрабсе? Мой блок Б и твой красный отсек.

— Прекрасно помню. Тюрягу при всем желании не забудешь. Мне не хотелось смущать тебя, вот и все.

— Ты имеешь в виду Лиз и моего босса, Сайласа Лоутера? Он головастый мужик, бригадир-танкист. Классный парень.

— Ага. Это хорошо, Боб.

— Ради бога, извини, Спайдер. Я бы не поступил так с тобой. Честное слово. Мы с ним очень разные… Ну, знаешь, вместе работаем… Он самый старый в мире малолетний правонарушитель, — засмеялся я.

— Знаю, Боб. Я сразу усек, когда вы только прибыли. Ты стал действительно первоклассным жуликом. Точно, первоклассным.

— Это что, так заметно, да?

— Здесь поработаешь — наловчишься держать нос по ветру.

— Ага, ясное дело.

— Твой шеф… У него что за статья?

— Сайлас? В тюрьме? Да ты что, старина! Он настоящий фраер. Хэрроу, Оксфорд, Королевские вооруженные силы, Аламейн и прочее.

— И как он занялся этим?

— Крутился в армии. Он был в Германии в сорок пятом. Сделал уйму денег. А после дембеля уже не мог обойтись без роскоши.

— Да, он похож на человека, который ни в чем себе не отказывает. И эта его курочка тоже ничего себе.

— Ты прав.

— Да и ты, Боб, не прогорел. Тебе нравится такая жизнь?

— Нравилось, пока не получил по куполу, — ответил я. — По сути дела, это игра. Мне она до сих пор подходила, но я давно знал, что всему приходит конец. Сайласа это устраивает, но мне нужно что-то более надежное, более достойное. Ты понимаешь, о чем я говорю, Спайдер?

— Там хорошо, где нас нет, — усмехнулся Спайдер. — Возьми-ка глотни.

Он вытащил из кармана флягу и, тщательно обтерев горлышко, протянул ее мне. Он еще не совсем избавился от привычек, приобретенных в Шрабсе. Я предложил:

— В соседней комнате есть кое-что.

— Пей мое.

— Ладно, — согласился я и сделал глоток.

— Хорошо, правда? Официант по вину мой приятель. У меня классные друзья, Боб.

Я выпил еще и сказал:

— Ты попал под амнистию?

— Три года я отбыл, без четырех дней. И больше не хочу.

— Что это значит? — спросил я. — Так говорят бандиты, когда на них идет полдюжины лягавых с автоматами.

— Я правильный. До ужаса правильный. Много работаю, живу на зарплату, и шурин у меня полицейский.

— Да брось ты.

— Правда, провалиться мне на этом месте. Мой шурин почти мусор, он тюремщик.

Я дико расхохотался, а он продолжил:

— Помнишь мою сестренку, Этель? Милый такой ребенок, блондиночка. Длинные прямые волосы… Красотка.

— Кто же ее не помнит! Она навещала тебя каждую неделю. Единственная красивая птичка, которая залетала в нашу зону.

— Верно. Так вот, приезжает она меня навещать, как только у нее получится. Привозит мне нюхалку, сласти и иногда мамкин пирог. Прелестная крошка. А ехать ей издалека, из Балама. Но она не пропускает случая, все ради меня, ради меня — все. Знаешь, бывает мамка сидит и бурчит: «Получи то, что заслужил, Сидни»…

— Так это и есть твое настоящее имя — Сидни? — перебил его я.

— Ага. И вот, когда она зарядит это, крошка Этель говорит: «Не трогай его». А еще она пошла к Чарли Баррету, у которого я работал, и заставила его пообещать, что он снова возьмет меня, когда меня выпустят. Ну чисто ангел. Без дураков, Боб, она класс, эта детка. Так вот, представь, она уговаривает одного из мусоров передавать мне по выходным записки, когда ей не дают свидания. Потом она уломала его передать мне курево, которое она покупала. Так можешь представить себе, чем это кончилось.

— Ты шутишь?

— Если бы! Он встречал ее у тюрьмы, брал курево и записки, а потом однажды приходит ко мне и говорит: «Я хожу с твоей сестренкой». Я чуть не прикончил его, ей богу. «Спокойно, Спайдер, — говорит он. — У нас все серьезно. Мы любим друг друга». — «Пошел вон! — закричал я. — Не хочу, чтобы моя сестра вышла замуж за мусора». Но знаешь, что я скажу тебе, он оказался ничего.

— Охотно верю, — без воодушевления произнес я.

— Это правда, он забавный чувак, но он в порядке. И балдеет от Этель при этом. Если бы я заподозрил, что он кому-то куры строит, я бы прикончил его.

— Надо же, — сказал я и засмеялся, почувствовав при этом, как горит лицо. — Ты действительно как тонизирующее средство, точно, Спайдер.

— Да, ты выглядишь таким пришибленным, будто у тебя не все ладно.

— Видишь ли…

Он поднял руки, протестуя:

— Прости. Прости. Пойми меня правильно. Я не собираюсь у тебя ничего выпытывать.

— Проклятье, Спайдер! Все полетело к чертям. Вот и все. Мы тут немного потратились на одно дельце. Все шло хорошо, и денежки были уже почти у нас в кармане. Куча денег, черт побери!

— Слушай, поехали на запад сегодня вечером, — предложил Спайдер. — Я буду свободен.

— С такой рожей?!

— А кому какое дело? Тебе есть до этого дело? Нет. А мне? Нет. Мы найдем парочку девчонок, и если им будет до этого дело, подцепим других.

— Это мысль.

— Я заканчиваю в восемь. К половине девятого, уже переодевшись, буду ждать тебя.

— Возьмем мой «роллс»?

Спайдер как раз пил свой бренди и чуть не захлебнулся, когда до него дошло, что я сказал. Он фыркнул, закашлялся и прослезился.

— Ну и номер, — повторял он, выходя из комнаты. — Нормальный ход — два таких оборванца в клевом «роллс-ройсе», и еще при этом не краденном.

Я слышал, как он кашлял в коридоре, пока шел в свою кладовку.

Я проспал до половины седьмого, потом встал и надел свой лучший костюм, зная, что Спайдер постарается принарядиться. Мы встретились за углом, чтобы служащие гостиницы не видели нас вместе, и помчались в Сохо, посвистывая каждой симпатичной крошке, которая встречалась на нашем пути.

Один раз меня остановил парень в спортивной машине и хотел было сцепиться со мной за то, что я обидел его девушку, когда мы стояли у последнего светофора. Но я ответил ему:

— Не может быть, это не я, птенчик. Я не умею свистеть, и кроме того, мы оба… Ну вот эти, дорогуша. — И я сделал жест, который делают голубые.

Он глянул на нас с ужасом и умчался, а Спайдер прямо-таки свалился под сиденье, заходясь в диком хохоте. Нам стало ясно, что ночка будет потрясной.

В Сохо мы остановились, чтобы потрепаться с приятелями Спайдера, которые стояли, прислонившись к стене возле узкого подъезда. На нем висело около дюжины разных табличек с названиями заведений, расположенных тут.

— Это биллиардная, — пояснил Спайдер. — Сыграем?

— Нет, спасибо, — отказался я.

Мимо проходили два туриста. Один из спайдеровских дружков, мужик по имени Тони Новый рынок, учтиво и тихо обратился к ним:

— Хотите посмотреть порнушку, сэр? Как раз начинается. — У него в руках была книжечка с пронумерованными билетами.

— Сколько?

— Пять фунтов с каждого, джентльмены. Как раз начинается.

— Давай по три, — начал торговаться один из туристов.

Тони Новый рынок на минуту задумался, но не согласился.

— Я бы с удовольствием, — объяснил он. — Но надо заплатить оператору и парню, который сдает помещение. Меньше чем за четыре фунта и десять не могу. Иначе я теряю половину навара.

Туристы купили билеты у друга Тони — неразговорчивого очкарика и поднялись наверх.

— Сначала попейте кофе, — крикнул им вслед Тони, — пока он сортирует пленки.

Пока они разговаривали, возле Тони остановились три футбольных болельщика, которые заподозрили, что речь идет о чем-то незаконном и очень развлекательном. Он продал каждому по билету, а минуты через четыре появились еще покупатели: пожилой джентльмен с портфелем и два китайца-официанта.

— Слушай, сынок, — остановился возле Тони прохожий. — Мне нужна особая порнушка. Понятно?

— Ясное дело, — согласился тут же Тони Новый рынок. — А какая именно?

— Я ее видел в гостинице в Майами, — пояснил мужчина. — Я сам канадец. Так вот, с тех пор я ищу этот фильм везде.

— У меня есть все, — заверил Тони Новый рынок.

— Там один черномазый прямо в болоте борется с китайской девчонкой. Дело было далеко на юге, и их никто не судил. А в конце к ним присоединились два морячка с Ласкара… — Он закатил глаза и причмокнул. — Никакая другая порнушка меня не устроит.

За канадцем уже пристроился итальянский мальчишка с очень дорогой камерой на шее, который попросил перевести то, что говорит канадец. Прежде чем Тони успел ответить, канадец добавил:

— И еще я вспомнил эпизод, где все они переодеваются в форму полицейских.

Тони Новый рынок не замедлил с ответом:

— Так бы и говорили, а то чуть было не сбили меня с толку. Как раз сегодня мы получили этот фильм.

— Неужели? — обрадовался канадец. — Правда, классная штучка?

— Заплатите за фильм, который начинается сейчас, — потребовал Тони, — и я скажу, чтобы оператор он поставил тот, что вам нужен, сразу после этого сеанса.

Канадец был вне себя от радости.

— Вот уж удача! — ликовал он. — Ну, вы, парни, кажется, умеете подбирать репертуар.

С довольным видом потирая руки, он пошел наверх. За ним последовал итальянский паренек.

— Никаких камер, — остановил его Тони Новый рынок. — Это одно из правил. Камеры нужно оставлять здесь, у входа.

Итальянец неохотно отдал свою камеру. Тони Новый рынок взглянул на часы:

— Да, передай остальным, что начало через три минуты. Он сейчас вставит новую лампу, старая стала что-то тускнеть.

Мальчишка не совсем понял, но на всякий случай кивнул.

— А теперь смываемся, — скомандовал дружок Тони.

— А мы разве, не посмотрим порнушку? — наивно спросил я.

— Твой кореш что, спятил? — обратился Тони к Спайдеру. — Разбегаемся в разные стороны.

— Это биллиардная, — сказал мне Спайдер. — Разве я не говорил тебе?

Тони Новый рынок поспешно пожелал нам спокойной ночи и побежал, на ходу запихивая в карман камеру. За ним едва поспевал его друг.

— Пошли, — дернул меня за руку Спайдер. — А то иногда они выходят оттуда совершенно бешеные. Однажды шесть ирландцев разнесли биллиардную в щепки.

Не прошел я и ста шагов, как меня нашел еще один мошенник. Даже не сто шагов, а каких-то пятьдесят. Грязный старик в засаленной шляпе и башмаках, явно принадлежавших когда-то разным людям, выскочил из пивнушки, затравленно озираясь по сторонам и прижимая к груди рваную сумку. Он вцепился в меня, заставил остановиться и тут начал излагать эту избитую байку о только что найденном ценном кольце, которое он мне отдаст всего за десять шиллингов. Я хотел было послать его подальше. Это же самый древний номер в мире! Но он цепко держал меня и яростно сверкал глазами.

Я сказал:

— Отец, над этим я хохотал еще в колыбели.

— Ладно, давай семь, — не отставал он. — Мне очень нужно, сынок.

Я дал этому типу три монеты по полкроны и получил от него маленькую теплую коробочку, внутри которой лежало блестящее кольцо с фальшивым бриллиантом. Принять его за настоящее можно было только с пьяных глаз. Он заковылял в бар, и я ни секунды не сомневался, что через пять минут от денег не останется и следа. Я опустил кольцо в карман и бросился догонять Спайдера.

— Что ты дал ему? — спросил Спайдер.

— Ничего, — соврал я. — Велел ему убираться, прежде чем я намылю ему шею.

— Врешь, — беззлобно ответил Спайдер. — Ты самый легковерный дурачок в этом городе.

Спайдер знал все злачные места. Там были подвальчики, где клерки выдавали себя за гангстеров, ресторанчики, где туристы разыгрывали друг перед другом кинозвезд, но лучше всего оказался Палэ де Дане. В этом огромном сарае, полном шума, дыма и людей, можно было встретить ирландских работяг, которые поливали себе руки чернилами, чтобы представляться девушкам служащими, заросших поп-певцов в провонявшей одежде, верзил-пижонов с бриллиантами на пальцах и девушек всех форм и размеров. Мы выбрали парочку на свой вкус и купили им по бокальчику.

— Мы тут присматриваем людей для передачи Американского телевидения, — заявил Спайдер, изображая важную особу.

— Да брось ты, — сказала та, что повыше.

Это была высокая хорошо сложенная блондинка с голубыми глазами и длинными прямыми волосами. Ее звали Марлен, по крайней мере, она так представилась. На ней был вязаный свитер с очень глубоким вырезом и брюки, плотно облегающие бедра. Вторая курочка — Мег или Пег, или что-то в этом роде — носила нелепое коротенькое платье явно не по размеру, а волосы посыпала какой-то блестящей ерундой. Они выглядели очаровательно.

— Передача телевидения, — усмехнулась Марлен. — Скажите, пожалуйста.

— Точно, — настаивал Спайдер. — У дверей стоит «ролс», а в «Честере» у него люкс.

— Да брось ты, — не поверила теперь малышка.

— Можете не сомневаться, — не сдавался Спайдер. И, повернувшись ко мне, сказал, прикрыв рукой рот: — И чего мы суетимся возле этих двух потаскушек? Найдем лучше что-нибудь более центровое.

— Что ты имеешь в виду? — спросила высокая. Кажется, она уже положила на меня глаз.

— Нет уж, спасибо, Спайдер, — решил я. — Здесь нет лучше этих двух пташек, если хочешь знать мое мнение.

— Никому твое мнение не интересно, — сказала коротышка, не поддаваясь на лесть.

— Да это дурь какая-то! — возмущался Спайдер. — Сидим мы тут с нашим новеньким «роллсом», и им всего-то надо выйти наружу и проверить, а не твердить, какие мы вруны.

Да, Спайдер явно наш человек.

— У тебя что, действительно «роллс»? — спросила высокая, которая мне очень приглянулась.

— Пошли прокатимся, — пригласил я.

Они, конечно же, пошли. Спайдер и та, что поменьше, сели сзади, включив на полную громкость магнитофон и распахнув бар, а высокая девушка Марлен села на переднее сиденье рядом со мной.

— Прелестная машина, — оценила Марлен. — Ты ее спер?

— Зачем так грубо? — вмешался Спайдер. — Мы ведь можем подумать, что вы шлюхи.

— Ага, — подтвердил я. — Постарайтесь вести себя как леди.

Девчонки захихикали.

— Леди, — фыркнула Марлен.

Вторая спросила:

— Ты там себя впереди ведешь как леди, Марлен? — и зашлась в хохоте.

Мы поехали по лондонским улицам под громкие звуки музыки. Джилберт и Салливан на фоне залитого светом лондонского Тауэра, Помп и Серкумстанс на Трафальгарской площади, Айриш Гардс в стереоисполнении у ворот Букингемского дворца. Но девиц ничего не интересовало, они высматривали знакомых и гордо махали им руками. Я высадил Спайдера у черного входа в гостиницу, а сам с девчонками подъехал к центральному. Швейцар бросился открывать дверь, и я сунул ему в руку ключи, завернутые в фунтовую бумажку.

— Припаркуйте, пожалуйста, — распорядился я.

— А ключи? Прислать их вам наверх?

— Да скоро уже утро, — рассудил я.

Он козырнул, но тут увидел двух девиц.

— Эй, — запротестовал он. — Куда это вы направляетесь?

— Они со мной, — сказал я. — Отдыхай, отец.

Мы прошли мимо него в отель, и все держались хорошо, пока Марлен, которую нельзя ни на минуту оставлять без присмотра, не зацепила швейцара:

— И где ты раздобыл эту шляпу, папаша? — При ее ливерпульском произношении это прозвучало: «И гды ты разбыыыл туу шаапу, паааша?»

Ну конечно, тот мгновенно взвился.

— Убирайтесь отсюда, все, — начал он. — Мы не пускаем дам в брюках, сэр.

— Ты дерзкий старикашка! — завопила Марлен.

— В чем дело? — возмутилась Мег или Пег.

— Он требует, чтобы я сняла брюки, — пояснила Марлен.

— Ты дерзкий дедуля, — повторила Мег или Пег.

Марлен тем временем сняла пояс, расстегнула молнию и уже почти полностью спустила брюки.

— Остановись, — успокаивал ее я.

Но швейцар уже вспомнил о каком-то срочном деле в другом конце длинного ряда машин. Я схватил девиц за руки и повел их в холл.

— Мне больно, — пожаловалась Марлен, и другая тут же заявила, что ей тоже больно.

— Хорошо, — кивнул я. — Ничего страшного, будь теперь посдержаннее.

Мы пересекли фойе. Было два часа ночи. В гостинице все уже давно спали. Стояла тишина. Я подошел к лифту со своими двумя куколками, которые присмирели немного и выглядели смущенными и забитыми в своих платьицах с Карнаби-стрит и дешевых солнечных очках от Вулвурта.

У лифта меня угораздило наткнуться на Сайласа и Лиз. Бог знает, где они были в этот вечер, разодетые в пух и прах. Сайлас держал в руках гигантского игрушечного панду и неменьших размеров пушистого кролика. Каждая игрушка была более четырех футов роста, и Сайлас с трудом удерживал их.

— Что это ты так поздно? — потребовал объяснений Сайлас. — Мы так волновались о тебе.

— Да, я вижу, — съязвил я. — Вы все четверо выглядите до смерти взволнованными.

Сайлас старался как-то спрятать эти игрушки, но, естественно, это было невозможно.

— У меня созрел план, — сообщил Сайлас. — Утром получишь указания.

Мои девчонки уставились на Сайласа с плохо скрываемым восторгом, а каждую складочку, каждый шовчик платья и туфелек Лиз они просто заучивали наизусть. И каждую минуту они хихикали.

— Ваш друг? — спросил я, кивнув на панду.

Сайлас ответил:

— Завтра поговорим. Сегодня это еще сойдет.

Лиз вцепилась в Сайласа, с тревогой глядя на него и надеясь, что он не устроит сцену. Думаю, он крепко выпил, а то с чего бы ему покупать этих зверюг в ночном клубе. Я притворился, что внимательно изучаю панду.

— У вашего друга ухо отпарывается, — сказал я.

Девушки снова хихикнули.

— На этот раз сойдет, — повторил Сайлас.

— Лучше все-таки его пришить, — посоветовал я.

Тут пришел лифт, и мы все вошли в него.

Ну, мы как джентльмены пропустили троих дам вперед.

— После вас, — сказала одна из куколок Лиз, видно, припоминая мое наставление вести себя как леди, но тут же испортила дело, расхохотавшись.

Затем я пропустил вперед Сайласа, и мы с ним оказались лицом к лицу, нас разделяли только игрушки. Кролик сильно косил, а у панды был придурковатый вид, но я Сайласу ничего не сказал по этому поводу, так как мне даже показалось, что он проникся к ним каким-то отцовским чувством.

— И что, вы направляетесь в твой номер? — ядовито спросила Лиз.

— Да, — не смолчал я. — А вы все направляетесь в твой?

Лифт остановился на нашем этаже. Все три женщины смотрели прямо перед собой. Сайлас произнес тихо, но достаточно выразительно:

— Больше ни слова, Боб, а то ты можешь заговориться.

Я смотрел прямо на игрушки.

— Ага, ладно, — согласился я. — Подожду, пока вы останетесь один.

Я направился в свой номер и пропустил вперед девушек, услышал, как они заохали и заахали, но сам не входил, наблюдая за Сайласом. Поставив на пол игрушки, он полез за ключами, затем вошел в номер Лиз, побыл там пару секунд, потом выглянул снова и втащил игрушки, как домохозяйка в неглиже, украдкой берущая с крыльца молоко. При этом он настороженно глянул в мою сторону. И я с улыбкой пожелал ему спокойной ночи.

Не успел он закрыть дверь, как до меня донесся звон посуды и столовых приборов. По коридору, пьяно улыбаясь, шел Спайдер в белой форменной куртке. Галстук у него съехал набок, белая куртка была наполовину заправлена в брюки. Он толкал тележку, на которой стояли шампанское в ведерке со льдом, икра, паштет и копченая треска. Он потащил это в номер и закрыл дверь с нарочитой осторожностью.

Когда он проходил мимо меня, я шепнул:

— Ты их переоцениваешь, — и кивнул в сторону гостиной.

— Ничуть, — возразил Спайдер и, откинув салфетку, показал какую-то ерунду — красиво украшенное пирожное, два разноцветных желе и мороженое, посыпанное миндалем. — Это мы подаем детям. Поздравь меня — у меня кореш на кухне.

Он снял свою белую куртку, под которой оказались ярко-красные подтяжки и рваная рубашка, и принялся разливать шампанское.

— О-о-о! — завизжали милашки при виде всей этой роскоши.

Даже мой «роллс» не произвел на них такого впечатления.

— Видишь, Спайдер, чтобы подцепить девчонок, совсем не обязательно иметь деньги.

— О-па! — заорал Спайдер, и с помощью двух девиц на головокружительной скорости запустил тележку через комнату, через спальню, и та, врезавшись в дальнюю стенку, остановилась там с оглушительным грохотом. Обои порвались, а со стены упала и разбилась картина с изображением китайских диких лошадей.

— Поаккуратней, Спайдер, — попросил я.

— Да заткнись, — разошелся Спайдер, хохоча и целуя девушек. — Это же стенка для вечеринки.

— Ни к чему всем знать, что мы веселимся, — ответил я. Сам я тоже был навеселе.

— А что здесь? — спросила Марлен, открыла мой гардероб и начала перебирать вещи. — Солдатская форма, — заверещала она. — Летный жакет, одежда гонщика, кожаное пальто с подстежкой, нацистская форма.

— А что, нет чего-нибудь для гомиков? — спросила Пег или Мег.

Девушки захихикали.

— Брось это, — сказал я. — Это мои театральные костюмы.

— А это что?

У нее в руках оказалась моя коробка с археологическими образцами. Я не хотел, чтобы она заглядывала туда.

— Это мой кристалл, — ответил я. — Положи его на место.

— Что за кристалл? — Марлен пыталась открыть крышку. — Она не слишком тяжелая.

— Это для предсказаний, — начал я.

Спайдер, который прекрасно умел подхватывать подобные разговоры, продолжил:

— Он специалист по разным предсказаниям, знаете, вроде астрологических прогнозов в газетах.

— Каких газетах? — поинтересовалась Марлен.

— Да почти во всех, — ответил Спайдер. — И под самыми различными именами. Все обращаются к нему. Он у нас знаменитость.

— Да брось, — сказала Мег или Пег.

— Именно, — подтвердил я. — Именно я все прогнозы и составляю.

— Не очень-то ты угадал в этом месяце в «Откровеннике для Подростков», — пожала плечами Пег или Мег. — По крайней мере, для Рыб уж точно.

— Смешно говорить об этом, но я нарочно. Они задолжали мне гонорар за три месяца. И на этой неделе я специально перепутал все для Рыб и Козерога. И главное, я предупреждал их, что так и сделаю.

— А по руке умеешь гадать?

— Может ли он гадать по руке? — возмутился Спайдер. — На прошлой неделе он по руке предсказал мне, что вы вдвоем придете сегодня к нам сюда. — И Спайдер выдал короткий сардонический смешок. — Может ли он гадать по руке!

— И что он сказал про нас сегодня? — полюбопытствовала Марлен.

— Краткие мгновения счастья, — печально вздохнул Спайдер, — вырванные из жизни, полной тягот и лишений.

— Что еще? — допытывалась Марлен, протягивая мне развернутую ладонь.

Я нежно взял ее руку и усадил девушку рядом с собой на кровать.

— Бунтарский дух, — начал я читать по ее ладони. — Страстная натура, рвущаяся на свободу.

— Какую свободу?

— Свободу от буржуазных условностей современного общества. — Я провел пальцами по ее ладони. Это была блеклая маленькая ладошка, лишенная всякой индивидуальности. — Ты отрицаешь условности и идешь на риск ради мимолетного мгновения блаженства.

— А-атстань, — протянула Марлен, но не забрала ладони из моей руки.

Из гостиной доносились смех и возня Спайдера и второй девчонки.

— А мне! — кричала Мег или Пег.

— Спайдер погадает тебе сам! — крикнул я в ответ. — Он не хуже меня в этом разбирается.

— Но ты займешься мной попозже? — не отставала Мег или Пег.

Я уже сосредоточил все свое внимание на вязаном свитере Марлен.

— Да, — пообещал я. — Тобой я займусь попозже.

Я не помню, как ушли девушки. Наверное, Спайдер выпустил их рано утром. Смутно помню, что они не могли найти карандаш для бровей и им не хватало булавок. Они волновались, что опаздывают на работу, и ворчали, что у меня нет будильника.

— А я никогда не возбуждаюсь. Поэтому мне не нужен будильник, — сострил я, повернулся на другой бок и снова заснул.

Когда я наконец выполз из постели и заказал завтрак, было уже одиннадцать часов. Затем я уселся в гостиной и вплотную занялся апельсиновым соком, кукурузными хлопьями, ветчиной и яйцами. В эту минуту вошла Лиз. Между моим номером и апартаментами, в которых расположились Сайлас и Лиз, была дверь. Лиз легонько постучала, прежде чем войти. Выглядела она потрясающе.

— Боже, ну и видок у тебя, — сказала она.

Я не ответил. Тогда она придвинула стул, уселась напротив меня и налила себе кофе в мою пустую чашку. Я высыпал остатки сахара из сахарницы и налил туда кофе для себя.

— Кто были эти ужасные девицы?

— Марлен и Мег, — ответил я. — Или, может, то была Пег.

— Они довольно потасканные.

— Да, есть немного, — согласился я.

Лиз надела простенькое шерстяное платье, а прическу она, наверное, укладывала все утро. Она взяла себе кусочек тостика, смазала его маслом и обмакнула в желток моей яичницы. Я сказал:

— Я хотел оставить это на потом.

— Да, я заметила.

— Ты что, не завтракала еще?

— Я завтракала в половине восьмого, перед тем как Сайлас уехал в Винчестер.

— Зачем это он поехал туда?

— Там у него покупатель металлолома. После этого у него встреча с кем-то по поводу сдачи коттеджа. Его не будет весь день.

— А почему ты не поехала с ним?

— Он не взял меня. Я ему нужна буду, если с этим покупателем дело не выгорит. Он не хочет, чтобы нас видели вместе.

— Плохо, — сказал я и предложил: — Прекрасный джем. Попробуй немного.

Она взяла еще тостик и подлила себе кофе.

— Я и сама не очень-то хотела ехать с ним. Он в плохом настроении сегодня.

— Угу. Он мне уже осточертел.

— Сам виноват. Зачем ты подкалывал его вчера в лифте?

— Не знаю, — признался я.

— Вы все время цапаетесь.

— Да, детская ревность.

— Сайлас был добр к нам, — напомнила Лиз.

— Может быть, но сколько нам еще ходить перед ним на задних лапах, безмолвно сносить все и позволять ему быть в плохом настроении? Кроме того, мне надоело вечно быть шофером или каким-то придурком, который случайно нашел документы на чердаке и не слишком понимает, что там написано, или швейцаром при Сайласе, или охранником, или адъютантом. Почему я не могу хоть один раз сыграть какую-нибудь важную шишку?

— Вечно ты об этом, — вздохнула Лиз. — Почему бы тебе не поговорить на эту тему с Сайласом?

— Что я и собираюсь сделать. Пора и мне принять некоторые решения.

— И какое же твое первое решение?

— Прекрати дразнить меня, — рассердился я, но она настойчиво повторила свой вопрос.

— Ладно, — наконец сдался я. — Мне противно все это. И Сайлас мне тоже противен, если хочешь знать.

— Брось, — не поверила она. — Вы обожаете друг друга. В жизни не видела двух идиотов, которые так хорошо находили бы общий язык.

— Он сочетает в себе все, что мне ненавистно, — возразил я. — Мне не нравится его официоз, его старорежимный форменный галстук, эти его штучки из офицерской столовки. Он старомоден. Это все уже почти полностью исчезло, весь этот мир. Люди типа Сайласа слишком долго заправляли делами. Теперь пришла очередь таких парней, как я. Наступила эпоха технократов.

Лиз рассмеялась:

— А так вот ты кто — технократ? — И снова смешок. — Ты собираешься стать первым технократическим мошенником.

— Я не хочу быть мошенником. Разве ты не понимаешь, что я тебе все время толкую? Это для бездарных, никчемных сутенеров, вся эта игра. Мне не нужно крутиться, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Я не глупее всех тех людей на улице. Мне не нужны обман, ложь, чтобы прокормиться. — Лиз улыбнулась. Когда ей заблагорассудится, она становится очень вредной. — И тебе тоже, Лиз, — добавил я.

Она наклонилась вперед:

— Ну, может быть, и так, дорогой. Но я при этом не жалуюсь, а вот ты жалуешься.

Она была такой хорошенькой в эту минуту, что я чуть было не сказал ей, как я в нее влюблен, и не предложил ей убежать со мной, но испугался, что она высмеет меня и скажет, что это очередной признак незрелости. Ей хотелось говорить о Сайласе.

— Ты, наверное, ждешь не дождешься возглавить наше трио, — обвинила она меня. — Лично я готова подчиняться его приказам, даже если иногда он ведет себя как старый упрямый осел. Он переживает за всех нас, не забывай об этом.

— Я бы тоже непрочь немного поволноваться, если бы он дал мне немного денег и посвятил в свои планы, — парировал я.

— А по мне пусть все остается как есть, — сказала она. — Он великолепен в своем роде, даже если иногда и задирает нос, но все равно в прошлом он был очень добр к нам. И я это помню, а ты как хочешь.

— Ты просто стараешься уговорить себя, — сказал я. — И когда же Сайлас был добр к тебе?

— Сайлас долгое время дружил с моим отцом, прежде чем мы с ним познакомились. Я работала администратором какого-то паршивого отеля во Франкфурте. Однажды он подошел ко мне и сказал: «Вы Элизабет Мейсон?». Я кивнула, но не совсем поверила ему, однако он только попросил меня передать привет моей матери, когда поеду домой в следующий раз. Он всегда был добр и внимателен ко мне, совсем еще ребенку, в то время. Ты даже не представляешь, как трудно работать в немецкой гостинице. Дирекция — просто гестаповцы, да и посетители не лучше. Туристы обращались со мной как со швалью, пока в один прекрасный день не теряли камеру в ресторане, или их ребенка не стошнило в спальне, или же им не понадобился зубной врач в два часа ночи, а иногда просто какая-нибудь немецкая девица, видите ли, немного поскандалила в номере и, может быть, удастся выдворить ее оттуда… Вот тогда меня тут же умасливали небольшими чаевыми. Я ненавидела этих негодяев и всегда буду счастлива обмишурить их, как они с радостью облапошивали меня. Их вовсе не волновали мои заботы, когда я, зарабатывая пять шиллингов в неделю, изо дня в день ела только картошку и кислую капусту, чтобы сэкономить деньги на починку обуви! Им было наплевать. А Сайласу нет.

— Да уж, он не наплевал. Это сразу заметно.

— Ты не совсем прав. Я виделась с Сайласом каждый день, неделями, прежде чем он назначил мне свидание. Он был добр и великодушен. Когда он ездил в Лондон, то всегда возил письма моей матери, а однажды привез мне на день рождения от мамы торт с праздничной надписью. Ему пришлось держать его на коленях всю дорогу в самолете, чтобы не испортить украшения из крема и надпись «С Днем рождения, Лиз. Мама». Он мог и не делать этого, он ничего с этого не имел.

Судя по всему, Лиз явно впадала в сентиментальность.

— А что он делал во Франкфурте? — поинтересовался я.

— Он жил там после войны как гражданское лицо вместе с остатками Союзного Военного Руководства. У него и сейчас там много связей. В то время он был моложе, и смеялся чаще. Он был забавный, отважный и богатый.

— Очень богатый?

— Ну, не в нашем сегодняшнем понимании этого слова. Правда у него было полдюжины приличных костюмов от Бентли. Пусть двухгодичной давности, но все же от Бентли, и мне это очень нравилось. Он имел счета в нескольких ресторанах, и я не могла никак привыкнуть к мысли, что можно пообедать и не платить, а просто расписаться. Однажды он даже сказал, что я могу подписать счет вместо него, если захочу пойти туда одна. Это привело меня в немыслимый восторг, и, бывало, я специально шла в обход, чтобы пройти мимо ресторана и якобы мельком бросить друзьям, что здесь мне разрешено подписывать чек. Но, конечно, я никогда не ходила в ресторан без Сайласа.

— Ну и правильно делала, — гнусно хихикнул я. — Это Сайлас пудрил тебе мозги. Тебя наверняка бы выставили с позором, если б ты попыталась подписать чек.

— Не вижу смысла. Он был богат. Его квартиру украшали картины, и шелк и…

— Безвкусная мелочевка, — подсказал я.

— Да, — согласилась Лиз. — Шелк и безвкусные мелочи, и мне это нравилось. Я просто с ума по нему сходила! Я никогда и не могла раньше даже предположить, что способна на такое. Но он не пользовался этим. Он мог бы иметь дюжину девчонок, и мне пришлось бы примириться с этим. А он не сделал этого. Он остался со мной. И сейчас со мной.

— Да что ты говоришь!

— Ну да, были эта Эльза и девушка из агентства в Балтиморе, но это все мимолетные увлечения. Эти женщины никогда не угрожали моему положению и знали это. Я сильно жалела их, несчастных, ведь они прекрасно знали, что их ждет. Тогда Сайлас был в расцвете сил. Он обладал всем: и внешностью, и талантом, и мозгами, и деньгами, — но не злоупотреблял этим. Он любил меня и старался не причинять мне боли. Я хочу отплатить ему тем же. И так будет всегда.

— Но ты ведь его больше не любишь, — возразил я.

— Есть что-то большее, чем любовь, более длительное, более сильное и в то же время утешительное.

— Согласен, — кивнул я. — И это называется деньги.

— Ты что, не можешь думать ни о чем другом? — спросила Лиз.

— Я никогда об этом не думаю, — ответил я. — Это вам с Сайласом все время нужны деньги. Кто тратится на тряпки, машины и бриллиантовые кольца? Не я же, детка, на мне все те же свитер и джинсы, купленные в Масисе в прошлом году. Мой единственный костюм сшил шесть лет назад скромный портной в Вест-Энде, там где живет моя мать. Вам с Сайласом выгодно, чтобы я выглядел дурачком, потому что у меня много времени уходит на чтение книг по археологии и истории. Я стараюсь развивать свои мозги, пока вы разъезжаете с видом королевских особ, которым приходится ночью общаться с чернью. Хочешь знать, сколько я потратил прошлой ночью? Шесть фунтов восемнадцать шиллингов и четыре пенса. Спайдер потратил десятку. Он был рад утереть мне нос. Ну, пусть уж будет по его. Так вот. Сколько прошло через ваши руки, вы, двое, никогда не думающие о деньгах?

— Сайлас играл и выиграл, и мы получили восемьсот фунтов чистыми.

— Ладно, твоя правда, — сдался я и разлил по чашкам остатки кофе.

— Нет, не моя, — сказала Лиз. — Ты прав. Мне не нужно было всего этого говорить. Ты не думаешь все время о деньгах. Нет человека, который довольствовался бы столь малым, как ты. Но насчет Сайласа ты ошибаешься. Что бы тебе в нем не нравилось, он все-таки умен. По-настоящему умен.

Она ожидала, что я буду протестовать.

— Он умен, — признал я. — Когда я представил его своей матери, она взглянула на него и сказала: «Это просто настоящий ящик для фокусов, этот парень». И всякий раз, как я встречался с ней потом, она непременно справлялась: «Как там поживает ящик для фокусов? Все еще выигрывает?».

— А почему нельзя все время выигрывать?

— Можно, если ты не Сайлас, конечно. Но для моей матери чей-то выигрыш всегда означает чей-то проигрыш, и, может, это кто-то из ее близких. Старик мой был чемпион мира по проигрыванию.

— Выигрывшие — проигравшие. Это как ястребы и голуби. Почему твой отец был неудачником?

— Он был прирожденным неудачником, — рассказывал я. — Он бросил школу в двенадцать лет и вкалывал до самой смерти.

— Что он делал? — поинтересовалась Лиз.

— Работал на какой-то зачуханной фабрике авторучек. Босс взял с него слово, что он не вступит в профсоюз. Ну он и не вступал. А однажды вечером в пивнушке на него напали полдюжины профсоюзных парней и чуть мозги из него не вышибли. Ему пришлось вступить в профсоюз, а они объявили забастовку, и мы были вынуждены жить на десять шиллингов в неделю, забастовочное пособие, и так пять месяцев. А в ту самую неделю, когда они возобновили работу, он сломал ногу.

Он участвовал в гражданской войне в Испании. Разумеется, на стороне проигравших. Так и не совершив ничего великого, умудрился подхватить инфекцию из питьевой воды, а когда вернулся в Англию, уже еле передвигался и нигде не мог найти работу. Мама ходила убирать по домам, чтобы прокормить нас. Вот и вся история жизни моего отца. Знаешь, я иногда могу так рассказать все это, что люди падают со смеху.

— Не сомневаюсь, что можешь, — ответила Лиз. — Это ужасно.

— Ты права, — согласился я, испытывая острую благодарность за то, что она понимала, насколько это ужасно. — Когда я был мальчишкой, я часто рассказывал эту историю для смеха, когда знакомил кого-нибудь со своим отцом. Однажды отец вошел в комнату. Многого он не услышал, всего несколько слов, но понял, о чем идет речь.

— И что же он сделал? — спросила Лиз.

— Рассмеялся вместе с нами. А потом тоже начал рассказывать эту историю как анекдот.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, — сказала Лиз.

— И каждый раз, когда любая из наших операций подходит к концу, во всех жертвах мне видится мой папаша. И я думаю: «Мы накалываем чьего-то старика». И у меня начинает сосать под ложечкой.

— У всех нас появляется такое чувство, — пожала плечами Лиз. — Это профессиональный риск. Во всякой работе есть свои опасности. У кожевников — сибирская язва, верхолазы могут упасть с крыши, летчики, взрываются в середине полета.

— Правильно, — кивнул я. — Но я бы предпочел взорваться в середине полета.

Я пошел в другой конец комнаты и включил радио. Зазвучала музыка, медленная и слезливая. Я взял Лиз за руку. Мы танцевали, прижавшись друг к другу, пока не раздались оглушительные аплодисменты. Я задернул штору на окне, как бы показывая, что представление окончено, и, повернувшись к Лиз, сказал:

— Ты понравилась им, детка. Слышишь, как они аплодируют? — Выхватив свежие цветы из вазы на столике, я преподнес ей букет. — Ну и разошлись они сегодня! Ты звезда, детка, большая-большая Бродвейская звезда, как я и предсказывал тебе, когда мы детьми играли на пыльной дороге в Шнуквилле.

Лиз захлопала ресницами:

— О, мистер Хардкасл, я так счастлива! Так безумно, глупо счастлива.

— Не называй меня мистером Хардкаслом, Линда, детка, меня зовут Джимми, и, кажется, настала минута, когда я могу попросить тебя протянуть мне руку и разрешить мне лететь с тобой среди звезд. — Я коснулся ее руки и шагнул к ней.

Лиз спрятала лицо в гостиничном букете и уныло произнесла:

— Но мистер Хар… То есть Джимми. О чем вы?

— Об этом самом, Линда, детка, — сказал я и вынул из кармана коробочку с фальшивым бриллиантовым кольцом.

— И это мне? — задохнулась Лиз, держа коробочку на расстоянии вытянутой руки. — Но, Джимми, вы же знаете, мое сердце обещано другому.

— Обещано, но не отдано, Линда, детка. Потянись к звездам, и мы оба вырвем у вечности краткое мгновенье счастья друг с другом, — ответил я, нервно улыбаясь.

Лиз поднесла коробочку поближе, потому что размытое изображение к этому времени приобрело резкость, и коробочка должна выйти крупным планом, иначе не носить больше Сайрасу П. Биггельхофелю своей кепки задом наперед. Она открыла коробочку, слегка наклонив ее, чтобы обмануть зрителя, и в свете прожекторов засверкало фальшивое колечко, которое я купил у незадачливого старого прощелыги в Сохо.

— Какое замечательное кольцо, Боб, — сказала Лиз. Ее голос с легким придыханием сменился на нормальный.

— Примерь, — попросил я, опасаясь, что она рассердится, по-настоящему рассердится.

— Оно не подойдет.

— Непременно подойдет, — сказал я. — Оно сделано специально для тебя.

Лиз не сводила с меня глаз, пока я не залился краской. Тогда она отвернулась, долгое время молчала, потом надела на палец кольцо, посмотрела на его и вдруг резко сорвала его с руки. Заговорила она голосом Линды.

— О мистер Хардкасл, — страстно вздохнула она. — Если бы только мое сердце не было отдано другому!

Я поцеловал ее. Она не спешила оттолкнуть меня, но в конце концов все-таки сказала:

— Ничего не получится, мистер Хардкасл, обычно ничего из этого не получается.

Но после этих слов она сама поцеловала меня, медленно и с чувством, а затем опрометью бросилась из комнаты.

— Медленный наплыв, — крикнул я ей вслед, но догонять ее не стал. Я заказал еще кофе себе в номер и засел за книги по археологии.

Я как раз слушал учебную передачу по радио «Вилли ин дер кранкенхауз», когда Сайлас ворвался в комнату со словами:

— Мне надо с тобой поговорить.

— Ди шуле ист цу енде, — повторил я за диктором.

— Выключи это, — приказал Сайлас.

— Вифиль ур ист ее? — спросил радиоучитель.

— Ее ист айн хальб фир, — ответил ему я.

— Ее ист хальб фир, — машинально поправил меня Сайлас. — Ты почему расстроил Лиз?

— Ву штее дер… — продолжало было радио, но Сайлас выключил звук. — Что ты сказал такого, что расстроило Лиз?

— Ничего, — ответил я.

— По ее словам, это совсем не ничего, — возразил Сайлас.

— А что это по ее словам? — полюбопытствовал я и взял электробритву — я сегодня еще не брился. — Я вам говорил, что я придумал?

— Я хочу, чтобы ты сам сказал, — настаивал Сайлас.

— Ну, ты выбриваешь на макушке лысину, а когда волосы начинают отрастать, отправляешься продавать лосьон для восстановления волос. Я думал это назвать живым доказательством.

— Я хочу услышать от тебя, чем ты расстроил Лиз.

— Если вы не в духе, то не желаю с вами разговаривать, — отрезал я.

— Лиз сказала, что ты дразнил Деда Мороза, — сказал Сайлас. — Она жаловалась, что ты ползал и мяукал, а потом начал есть «Китекэт» из кошачьей миски. Она говорит, что ты не хотел прекратить это безобразие, и сейчас она сильно расстроена.

— Я люблю кошек, — ответил я. — Я мог только баловаться, но не дразнить.

Но Сайласа это не убедило. По дороге в ванную с бритвой в руках я возобновил урок немецкого.

— Их бин айн кинде унд зи ис айн кляйне кинде…

Когда я дошел до этого места, Сайлас так сильно толкнул меня, что я стукнулся о раму.

— Что вы делаете? — завопил я. — У вас крыша поехала, или что? Что на вас нашло? В ухо захотелось?

— Ты скоро доиграешься, — пообещал Сайлас, снова толкая меня.

Меня смешит, когда он входит в раж, потому что в эти минуты он похож на малыша, у которого отобрали его паровозик. Сайлас снова толкнул меня, потом еще раз.

— Ну достал ты меня, парень, — рыкнул я и направился к нему, чтобы схватить его в охапку и выпихнуть обратно в номер Лиз.

Чего мне с ним цацкаться? Но Сайлас был настороже и, когда я бросился на него, сделал шаг в сторону и применил свой прием рукопашного боя образца сорок третьего года, урок номер четыре. Он всему этому обучал меня несколько лет назад. Я знал все его броски и еще пятьсот других получше. Кроме того, я вдвое моложе его и гораздо расторопнее. Но мне, как всегда, не везет. Я споткнулся о край ковра и, больно ударившись своей раненной и все еще ноющей после нашего поражения в Магазарийском посольстве ногой, рухнул на пол, подмяв под себя маленький журнальный столик. От тонкой работы старинных мебельщиков осталась груда обломков.

— Мне никогда не нравился этот столик, — небрежно бросил я и поднялся на ноги.

Надо было видеть Сайласа! Он не сомневался, что применил ко мне настоящую олимпийскую подсечку юных гениев каратэ. Он скакал по комнате, делая пассы растопыренными ладонями. Это неповторимое зрелище заставило меня расхохотаться вслух.

— Ну, давай, сынок, — подначивал он, повторяя это скороговоркой, пританцовывая вокруг.

Я даже не шевельнул пальцем.

— Не будьте мальчишкой. Постарайтесь вести себя немного попристойнее, — уговаривал его я, а сам не мог сдержать смеха при виде этого старого дурака, ломающего комедию.

Сайлас тоже усмехнулся:

— Я же учил тебя быть поосторожнее.

— Старый дурак, — огрызнулся я. — Вот замочу вам разок, тогда узнаете.

— Говорил я тебе, есть еще порох в пороховницах, — не успокаивался Сайлас. — Говорил я тебе, что ты слишком увлекаешься своими книжонками. Уп! Ап! Опа!

Он издавал воинственные звуки, будто нападал на воображаемых противников, нанося удары направо и налево, затем вдруг остановился и посмотрел на меня, сочувственно покачав головой.

— Ты несчастный тип, — сделал он вывод. — Посмотри на себя. Небритый, в грязном халате… Возьми себя в руки. Ты превратился в развалину, совсем не в форме. Не можешь следить за собой. Ради бога, подтяни хотя бы пижамные штаны.

Не знаю, насколько я был смешон в ту минуту, но чувствовал я себя как клоун, подыгрывающий Сайласу, который метался по гостиничному люксу, выкрикивая идиотские боевые кличи. Уп! Трах! Бах!

— Вы глупый старик, Сайлас, — сказал я и рассмеялся.

— Ты еще получишь! Недолго осталось ждать!

Я подскочил к торшеру и с криком «Получай, дьявол!» и прочими «Уп, ап, кия» применил к плафону новейший прием каратэ.

Сайлас в это время расправлялся с моим костюмом, висящим в шкафу.

— Вот тебе, скотина! — вопил он, нанося удар по пиджаку, вяло болтавшемуся на плечиках.

И костюм рухнул вниз, как узел с бельем. Теперь мы с Сайласом стояли спиной к спине, и я даже чувствовал его твердые лопатки, упиравшиеся в мои. И тут началась наша схватка не на жизнь, а на смерть.

Я схватил каминные щипцы и крикнул:

— Во дворец!

Затем взобрался на каминную полку, а оттуда на люстру. Сайлас вскочил на диван, обитый шелком, и попытался пробежаться по его узкой спинке, чтобы перепрыгнуть на комод, но, когда он находился почти у цели, диван перевернулся. Я сделал все возможное, чтобы спасти торшер, и при этом наклонился чуть больше, чем нужно… Практически все мои ссадины и синяки были из посольства, что касается Сайласа, то все его раны как одна оказались новенькими.

Лиз принесла теплой воды и миску с бинтами. Ну, как всегда.

Глава 13

Лиз

Я наложила пластырь на порезанную лодыжку Сайласа и смыла кровь с раненной руки Боба. Очень они меня разозлили. Как раз в то время, когда от них требовалась предельная зрелость и сосредоточенность, они затеяли детские игры. Мне сказали, что Сайласа ударило током, когда он помогал Бобу починить электрическую вилку. По их словам, удар был настолько сильным, что Сайлас полетел через всю комнату, а Боб упал, пытаясь спасти его. Но я не поверила им ни на йоту, хотя бы потому, что с вилкой было все в порядке.

Промыв и забинтовав их раны, я уселась у Боба в гостиной и только собралась расслабиться за стаканчиком виски, как раздался стук в дверь.

— Ш-ш-ш, — насторожился Сайлас. — Это могут быть наши африканские друзья из посольства.

Стук повторился.

— Прислуга, — раздался из-за двери мужской голос.

— Я ничего не заказывал, — сказал Боб.

Я предложила:

— Вы оба сидите здесь, а я пройду через свой номер и выгляну в коридор.

— Кавалерия для быстрой разведки, — заулыбался Сайлас.

— Прекрасный план, но, ради бога, будь осторожней.

Я похлопала его по плечу, и они остались ждать, застыв в креслах, как пара раненных ветеранов войны. В коридоре я увидела Спайдера.

— Мне нужен Боб, — заявил он.

— Зачем?

— По делу!

— Твоему или его?

— Очень смешно, — сказал официант скучным голосом.

— Пойду посмотрю, в состоянии ли он говорить с тобой.

Я прошла через узкую прихожую. Боб и Сайлас сидели не шевелясь. Официант шел за мной по пятам.

— Спайдер, — удивился Боб.

— Здравствуйте, сэр, — поздоровался Спайдер.

— Ну, что там у тебя? — сразу начал Сайлас.

— Сядь, выпей с нами, — предложил Боб.

— Нет, спасибо, — отказался Спайдер.

— Не обращай внимания на этого негодяя, — посоветовал Боб, кивая в сторону Сайласа. — Это мой номер. Садись и выпей чего-нибудь или получишь сейчас по башке.

Спайдер присел, но ничего не взял, он явно нервничал в присутствии Сайласа и не сразу решился заговорить. Наконец он выдавил из себя:

— Ты знаешь Джерри Спенсера? Высокий такой красавчик. Ездит на белом «порше» с откидным верхом. Вечно торчит в баре с хорошенькими птичками, важно так разговаривает, волосы у него светлые… Ты наверняка видел его.

— Ни разу в жизни, — признался Боб.

— Достопочтенный Джеральд Спенсер, — подхватил Сайлас. — Его отец, по слухам, состоит в дальнем родстве с королевской семьей. Да, знаю такого. Чартервакс и производство мороженого, инвестиционная компания (вечно забываю, как она называется) и Гринграсс, часть которой он совсем недавно купил.

— Вы знаете о нем даже больше, чем я, — удивился Спайдер.

— Я много чего знаю о нем, — продолжал Сайлас. — Красавчик, вечно мелькает на страницах этих модных глянцевых журналов — «Сент Моритц» и тому подобных. Пробовал себя в профессиональных Гонках, но это ничем не кончилось. Затем мелькнуло что-то в прессе по поводу того, что он взялся за фотографии для журналов мод, а летом папаша купил ему несколько солидных кусков процветающих компаний. Так что нам насчет него?

— Ну, я… — нерешительно промямлил Спайдер.

— Ты что? — не терпелось Сайласу.

— Я наколол его для Боба, — выпалил наконец официант. — Я наговорил ему, что Боб один из самых богатых людей в Лондоне, что он в день получает больше, кто бы то ни было в месяц. Я сказал, что Боб одновременно крутит десятки крупных дел и что по разным дням он уже в течение месяца обедает в нашем ресторане с очень важными шишками: лондонскими финансистами и еще там с парочкой швейцарских. Я наплел, что Боб обедал с министром иностранных дел и с директором Банка Англии. И еще я намекнул, что Боб дружит с директором Би-Би-Си и что коммерческие компании предлагали ему войти в правление, просто чтобы иметь его имя в титрах, но Боб отказался, потому что не переносит, когда его имя мусолят в заголовках.

— И что, Спенсер не удивился, что никогда до сих пор не слышал о Бобе? — спросил Сайлас.

— Разумеется, нет. Все эти акулы прекрасно знают, что есть рыбка и покрупнее, которая считает их мелюзгой. И их даже не надо в этом убеждать. Я намекнул, что Боб тайно влияет на финансовые круги Европы.

— Неужели он поверил? — удивился Сайлас. — И что мне совсем непонятно, так это как он затеял с тобой такой доверительный разговор?

— Очень просто, — объяснил Спайдер. — Он платит мне десятку в неделю, чтобы я подслушивал для него разные деловые разговоры. И он был только счастлив сунуть мне еще пятерку.

— Великолепно, — сказал Сайлас. — А с нас сколько?

— Нисколько, — твердо ответил Спайдер.

— Да брось ты, — настаивал Сайлас. — Я не сомневаюсь, что тебе есть куда пристроить лишнюю пятерку.

— Она не нужна мне.

— А десятка?

— Разве не понимаешь? — вмешалась я. — Он друг Боба.

— Это не тот случай, когда требуется твое мнение, — оборвал меня Сайлас и, повернувшись к Спайдеру, язвительно поинтересовался: — И что, твоя дружба с Бобом дает тебе возможность жить без денег?

— Нет, — нашелся Спайдер. — Она дает мне возможность жить без денег Боба.

Сайлас улыбнулся.

— Давайте по шампанскому и икре. — И он нажал кнопку вызова прислуги.

— А этот парень, Спенсер, видел меня в компании Боба? — поинтересовался Сайлас.

— Да, конечно, — кивнул Спайдер. — И он даже спросил, кто вы такой.

— И что же ты сказал?

— Я сказал, что вы его личный секретарь, — выпалил Спайдер.

— Так и сказал?

Эта идея явно пришлась Сайласу не по вкусу, но он продолжал нажимать кнопку.

— Он хочет быть представленным тебе, — сообщил Спайдер Бобу. — Он просто рвется на какое-то дело. И с ним не будет никаких проблем. Это тебе не африканские парни. Он выбалтывает все, как дитя. Вспомнишь мои слова.

— Мы снова начнем дело Амальгамин, — предложил Сайлас.

— Нет, — решительно заявил Боб. — Это мое дельце и планировать его буду я.

— Не глупи, Боб, — уговаривал Сайлас. — В таких вопросах необходима техническая подготовка.

— Если она мне понадобится, — парировал Боб, — я обращусь к вам. Вы же мой личный секретарь.

Сайлас мрачно ухмыльнулся и яростно надавил на кнопку звонка.

— Завтра вечером я обедаю в ресторане, — объявил Боб.

— Ага! — закричал Сайлас Спайдеру. — Если Боб все свои важные встречи проводит в ресторане, почему же Спенсер не видел его там? Почему его никто там не видел?

— Отдельные кабинеты, — не растерялся Спайдер.

Сайлас поднял телефонную трубку и вызвал администратора.

Боб попросил:

— Закажи мне столик где-нибудь в укромном уголке и шепни Спенсеру, что я здесь.

В это время Сайлас разорялся по телефону:

— Вот уже двадцать минут я безуспешно пытаюсь заказать бутылку шампанского и немного икры. Мне нужна всего-навсего небольшая закуска на четырех в люкс мистера Аплярда. Мне что, нужно высунуться из окна и кричать?

Спайдер сразу сник и обратился к Бобу:

— Скажи шефу, чтобы он прекратил. Дежурный по этажу — я. И если он будет стучать на меня, меня вытурят.

— Бедный мальчик, извини, — опомнился Сайлас. — Конечно же, это я тебе трезвоню. Ладно, забудем, давай две бутылки шампанского и немного икры, вот умничка.

— Три стакана и три икры? — уточнил Спайдер.

— Четыре, — поправил его Сайлас. — Почему бы тебе не составить нам компанию?

Операция «Спенсер» началась в тот же вечер. Мы обедали в гостиничном ресторане. Спайдер целый час суетился, проверяя той ли температуры вино, начищено ли до блеска серебро. И как только мы приступили к еде, сразу же появился управляющий гостиницей и спросил, все ли у нас в порядке. Спайдер сказал ему, что Боб путешествует по всем европейским отелям с заданием от журнала «Плейбой».

Мы ели печенье и запивали бренди, когда Бобу пришла записка от мистера Спенсера. Боб не взял ее в руки.

— Читайте вслух, — скомандовал он.

Сайлас прочел:

— Много наслышан о вас, мистер Аплярд. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию. И подпись — «Спенсер».

Боб с шумом отъехал назад вместе со стулом и откинулся на спинку, чтобы разыскать взглядом Спенсера, который сделал то же самое. Боб кивнул ему. Спенсер улыбнулся и тоже кивнул. С ним сидели две совсем еще молоденькие девушки и еще какой-то молодой человек. Он что-то шепнул им, и одна из девушек, кокетливо улыбнувшись, подняла свой бокал. Спенсер вскочил и направился к нашему столику. За ним потащилась светлоглазая девица, брюнетка, невысокого роста, чуть старше двадцати лет. На ней было не очень дорогое черное платье и какие-то пластмассовые бусы, а голове ее срочно требовался хороший парикмахер. В руках она несла короткую норковую накидку. Заметив, что я смотрю на накидку, она высокомерным жестом накинула ее на плечи. Вот дура. Видела бы она мою норку до пола, умерла бы на месте. Я улыбнулась ей.

Спенсер оказался очень высоким и очень привлекательным молодым человеком лет тридцати. Светловолосый, в темном костюме от Савиля Рой с золотой цепочкой через весь жилет и ярко-зеленым галстуком в стиле Карнаби-стрит, наверное, чтобы доказать, что он не отстает от моды. Боб так надменно оглядел его с ног до головы, что Спенсер забеспокоился и запахнул пиджак, как девушка, которую застали врасплох в ванной.

— Спенсер, — прочитал Боб на визитке, не поднимая глаз на молодого человека. — Так это вы и есть?

— Именно, — ответил Спенсер и снова улыбнулся, но улыбка так и замерла у него на губах при виде того, как Боб с преувеличенным вниманием изучает его визитку.

— Никакого второго имени, — как бы про себя говорил Боб. — Никаких приставок. Кто вы — лорд, священник?

— Нет, — ответил Спенсер, вежливо улыбаясь. — Просто собственник.

— Ну, так я и думал, — наконец поднял глаза Боб и, махнув рукой в мою сторону, представил меня: — Мисс Гримдайк. Из хемпширских Гримдайков, — добавил он, прикрыв рот рукой. — Моя невеста. А это старина Саймон Лонгботтом, мой личный секретарь.

— Рад познакомиться, — поприветствовал Спенсер.

— Хорошо, — кивнул Боб. — Официант, принесите шампанского и проследите, чтобы охладили бокалы.

Официант умчался выполнять заказ.

— Мне кажется, я видела вас на днях в Изабельс-клубе за игрой, — обратилась к Сайласу девушка.

— Вы ошиблись, — быстро отреагировал Сайлас.

— Очень уж похож на вас, — не отставала девица, уставившись на Сайласа.

— Никогда, — настаивал Сайлас. — Понятия не имею.

— Так вы подпольный игрок, Лонгботтом? — поддел Боб. — Представьте себе только! Ха-ха-ха. — Сайлас невесело улыбнулся. — Садитесь, — скомандовал Боб, когда официант принес еще два стула от соседнего столика. При этом Боб даже не попытался подвинуться, и нам с Сайласом пришлось потесниться.

— Это Рита Марш, — отрекомендовал свою девушку Спенсер.

— Мне тесно, — пожаловалась она. — Вы бы не подвинулись немного? — Она говорила с резким лондонским акцентом, и голос звенел по всему залу.

— Мне нужно пространство, чтобы дышать, — ответил Боб. — Это рекомендация врача. Вы не возражаете, если я буду следовать его советам?

— Конечно, — ответила Рита, не принимая игру Боба.

— Ладно, — сдался Боб и подвинул стул. — Сдвиньтесь на семь сотых, — велел он Сайласу. — Если что случится, у меня нулевая группа крови.

— Если что случится? — удивилась Рита. — Трудно представить вас истекающим кровью.

— Полно, Рита, — остановил ее Спенсер.

— Полно, Рита, — насмешливо передразнил Боб.

Он оскалился в ее сторону и она вернула ему оскал. Она ухмыльнулась было и в мою сторону, но я не отреагировала. Она видела, что я не спускаю с нее глаз, и спрятала под стол свои красные, совсем не изящные руки. Спенсер бросил на нее многозначительный взгляд, но она только скорчила рожу в ответ.

Боб налил всем шампанского. Дойдя до Сайласа, он спросил:

— Взбить или разболтать, мистер Лонгботтом? — и, снова засмеявшись, отдал бутылку официанту.

— Я восхищаюсь вашими финансовыми операциями, мистер Аплярд, — начал Спенсер, обращаясь к Бобу. — Вас недаром называют тайной пружиной европейской финансовой политики. — Его речь была подчеркнуто правильной, с легким намеком на насмешку.

— Ну, это преувеличение, — отмахнулся Боб. — Так я вчера и сказал нашему премьер-министру. — Боб поднял бокал. — За нашу свадьбу.

— Пусть вас минуют серьезные трудности, — пожелал Спенсер. — Будет большой прием?

— Пять дней до Нью-Йорка на яхте «Королева Елизавета», один день там и пять суток обратного хода.

— Прекрасный медовый месяц, — восхитился Спенсер и сверкнул своей мальчишеской улыбкой. — Вам наверняка понравится.

— Вы ведь спросили о приеме, — поправил Боб. — Я и говорил о нем. Тысяча приглашенных на этот вояж по морю. А медовый месяц мы проведем в тихой рыбацкой деревушке. Несколько недель покоя и отдыха на солнышке.

Спенсер кивнул:

— Но ничто не может сравниться со Средиземным морем.

— Ну, может, вам оно и подходит, — согласился Боб. — Но деревушка, которую я имею в виду, она на Японском внутреннем море. Для меня она во сто крат лучше Средиземки.

— Ага, — пискнула Рита. — Без всяких там чипсов и зажиманий в туннеле любви в Саутенд-он-Си.

— Ну, вы знаете о чем говорите, дорогуша, — подтвердил Боб.

Официант не заставил себя ждать, когда Боб щелкнул пальцами. Это был наш Спайдер. Он принес полдюжины пачек сигар.

— Как обычно, — сказал Боб.

Спайдер тщательно выбирал из самых дорогих, изучая цвет и обнюхивая каждую, пока наконец не остановился на одной, которую он разогрел, подрезал и зажег для Боба. Затем он принес крошечный стаканчик бренди. Боб окунул в бренди незажженный конец сигары, и Спайдер сразу же убрал его.

— Я знаю о вас все, Спенсер, — заявил Боб, вальяжно откидываясь на спинку стула. — И мне нравится, как вы проводите ваши мелкие операции. У меня есть полное досье на все ваши дела, и я одобряю их. Конечно, были и ошибки.

— Были, — признался Спенсер.

— В некоторых случаях, можно было и не тратить так много.

— Вы совершенно правы.

— И именно там, где вы позволили сердцу возобладать над разумом.

— Именно так, мистер Аплярд, — поспешно согласился Спенсер. — И это больше никогда не повторится.

— И еще я заметил по вашему досье, что вы слишком доверяете ненадежным людям, правда, Спенсер? — спросил Боб, продолжая нахально блефовать.

— Боже, до чего вы правы, мистер Аплярд, — поддакивал Спенсер.

— Слушайте, прекратите гладить мою ногу, — через весь стол заверещала Рита, глядя на Боба.

— И не думал гладить вас по чему бы то ни было, — скривился Боб.

— Рита у нас с юмором, — поспешил сказать Спенсер, явно смутившись.

— Я не с юмором, — возмущалась Рита. — Почему ты молчишь, когда кто-то гладит меня по ноге?

— Это могла быть кошка, — предположил Боб.

— Кошка? В ресторане Честер-отеля нет кошек, — категорично заявила Рита.

— Есть кошка, мадам, — вмешался Спайдер. — Шеф-повара. Милое домашнее животное.

Рита подозрительно взглянула на Спайдера.

Я наклонилась к девушке и сказала:

— Рита, у вас прелестная шапочка.

— Я связала это сама, — ответила мне Рита, не скрывая своего гнева.

— Нужно было только взять спицы потоньше, дорогая, — посоветовала я.

— Типа ваших? — съязвила Рита.

Спенсер нервно захихикал.

— Прекратите обе! — приказал Боб.

— Пойди посиди с Родни и Фей, — попросил Спенсер девушку.

Рита бросила на меня уничтожающий взгляд и вышла из-за стола.

Боб налегал на бренди, не забывая ко всему присматриваться и принюхиваться.

— У вас есть интересы в Ливане, Спенсер?

— Нет, — ответил тот. — Обычные вклады в Швейцарии, но только между нами.

— Со Швейцарией уже давно покончено, — начал Боб. — Я бы, на вашем месте как можно скорее избавился от швейцарских вкладов. Даю вам бесплатный совет. Что вы на это можете сказать, мистер Лонгботтом?

Сайлас уже приготовился произнести по этому поводу длинную речь:

— Ну, я не знаю. Многие считают, что Швейцария продолжает оставаться самым надежным местом. И в некотором роде я с ними согласен.

— Поэтому вы и продолжаете оставаться зачуханным секретарем, — осадил его Боб. — Слушайте меня, Спенсер. Мне нужен человек, который бы провернул дело в Бейруте. Я не могу поручить это мистеру Лонгботтому или кому-то еще из моих людей, потому что их все знают. Может, вы возьметесь?

— С удовольствием, мистер Аплярд, — ответил Спенсер. — Я хватаю на лету, и у меня первоклассные связи.

— Но не надо никакой шумихи, Спенсер. Вы ведь знаете, в каждом банке я могу получить кредит немногим более одного миллиона. Мое право подтверждается ценными бумагами, которые только стоит предъявить, как я получу кредит.

— Но в чем же здесь махинация? — недоумевал Спенсер.

— В определенный час определенного дня приходит человек, который называется моим именем — я обеспечиваю его всеми необходимыми удостоверениями личности — и предъявляет в десяти банках все те же ценные бумаги, и согласно предварительной договоренности получает десять миллионов футов в американской валюте в каждом банке. — Боб сделал паузу. — Это буду не я и бумаги будут не мои.

— Подделки? — догадался Спенсер.

— Но такие, каких вам в жизни видеть не приходилось, — заверил его Боб.

— А если у банков возникнут сомнения?

— У них не возникнет сомнений. Мы вкладывали и забирали подобные документы в этих банках сотни раз и все прекрасно получалось.

— Но это же уйма денег!

— Не такая уж и уйма. Мы имели дело с гораздо более крупными суммами, а их шейхи тратят по миллиону за неделю отдыха.

— А если кассир учует неладное? — не унимался Спенсер.

— Ничего он не учует. Они будут знать, что я провожу валютную операцию и что я должен стоять обязательно справа от главного кассира, потому что хочу, чтобы они работали побыстрее, на тот случай если со мной в банк придет один из моих крупных клиентов. — Боб улыбнулся. — Чтобы никто из моих клиентов не смог подойти и посмотреть, сколько у меня на счету, прежде чем снимет со своего какие-то несколько тысяч.

— Действительно, — согласился Спенсер и рассмеялся. — Но я-то вам зачем нужен?

— Люди обязательно начнут думать, что я тут замешан. А я хочу доказать, что это просто кто-то воспользовался моими документами и смылся с десятью миллионами. Если вы правильно все провернете, Спенсер, то получите десять процентов прибыли.

— Это один миллион фунтов, — быстро подсчитал Спенсер.

— Немного меньше, — поправил Боб. — Я имел в виду чистый доход, а не грязный. Четверть миллиона нужно будет отдать как взятку кассиру. Поэтому вы получите десять процентов от девяти и трех четвертых миллиона; плюс ваши собственные четверть миллиона, разумеется.

— Вы предлагаете, чтобы я вложил свои четверть миллиона фунтов? — уточнил Спенсер.

— Если бы стартовый капитал уже имелся, я бы не предложил это вам, — пояснил Боб. — Если бы мне был нужен просто исполнитель, я бы обратился на биржу труда. Я плачу миллион за услуги мальчика на побегушках, если вы успели заметить.

— А вы не хотели бы вложить свои деньги? — попытался предложить Спенсер.

— Это будет не слишком красиво выглядеть, правда, — презрительно начал Боб, — если одна из моих компаний заплатит вам деньги. Вы что же думаете, там, в банковском страховании, идиоты? Я слышал, у вас есть кое-какие деньги на мелкие расходы, Спенсер?

— Ну, во всяком случае я без труда могу достать их.

— Послушайте, Спенсер, — сказал Боб, наклонившись к молодому человеку. — Эти фальшивые бумаги не имеют ничего общего с дешевыми кухонными подделками. Это будет произведение искусства. И стоить они будут три четверти миллиона, что и составит мою долю. Ясно? Я единственный человек в мире, которому удается проделывать такие штуки. Банку придется корпеть месяцами, а может и годами, чтобы отличить настоящие документы от поддельных. Это просто под настроение, от необъяснимого наплыва великодушия (а я часто позволяю себе такое) я решил подарить вам этот миллион. А может, я ошибся в своем выборе? И скажу вам, Спенсер, мальчик мой, обычно я не подпускаю никаких чужаков и близко к своей территории, пока не испытаю их на соленых рудниках.

— Соленых рудниках?

— Это моя инвестиционная компания. Я использую ее как испытательный полигон. Но это не рядовой случай. Мне впервые понадобился кто-то со стороны для такого ответственного задания, но теперь я вижу, что это не так-то просто. Ну, ладно забудем это, Спенсер. Если вы так легко можете отказаться от миллиона фунтов, что ж, желаю удачи.

— Погодите, мистер Аплярд, я ведь не сказал «нет». Дайте мне немного подумать. Когда я могу зайти к вам в офис?

— Вы что, спятили, Спенсер? Вы не должны появляться возле меня на расстоянии пушечного выстрела до тех пор, пока не принесете мне девять миллионов семьсот пятьдесят тысяч минус ваши десять процентов. Связь через старого Лонгботтома, и то вы не встретитесь с ним больше одного-двух раз. Вы так и не поняли мою стратегию, Спенсер.

— Понял, — сказал Спенсер. — И восхищен.

— А скоро вы узнаете еще кое-что, — пообещал Боб. — Правда, Лонгботтом?

Сайлас уже к тому времени вернулся на свое место и сидел, слушая Боба с удивленно раскрытыми глазами.

— Что? — переспросил Сайлас.

— До него не сразу доходит, — объяснил Боб и громким четким голосом сказал: — Я только что говорил, что Спенсер вскоре поймет нашу систему, правда?

Сайласу ничего не оставалось делать, как кивнуть и подтвердить:

— Да, сэр, — но я расслышала, как очень тихо он добавил: — И я тоже.

Спенсер бросил на него быстрый взгляд.

Боб сказал:

— Вы знакомы с археологией, Спенсер?

— Нет, — ответил Спенсер.

— Ну, думаю, мне сегодня придется пораньше лечь, — объявил Боб и встал. Затем он прижал меня к себе, страстно поцеловал, и взяв меня за руку, повернулся к Спенсеру: — Спокойной ночи, Спенсер. Позвоните мне утром, если вас заинтересует мое предложение. Я буду у себя в номере. А пока держите язык за зубами, или я оборву вам уши.

— Да, — пробормотал Спенсер, смертельно побледнев.

— Шутка, — сказал Боб и, проходя мимо юноши, с силой ударил его между лопатками.

Выйдя в холл отеля, Боб схватил меня за запястье и резко повернул к себе.

— Увидимся завтра утром, мистер Лонгботтом! — крикнул он. — Посмотрим, можете вы хоть раз подняться пораньше для разнообразия.

Как-то внезапно с Боба слетела вся его неуклюжесть и неотесанность. Из косолапого сопляка он превратился в настоящего мужчину, уверенного в себе, целеустремленного. Это сделал его успех со Спенсером. Этот новый Боб был, ну, чуточку более напористым. Не знаю, понравилось ли мне это но, скорее, да. По крайней мере, стоило потерпеть, хотя бы чтоб понаблюдать, как превращается в человека этот маленький монстр. Он помчался вперед, волоча меня за собой так быстро, что я путалась в своем узком белом платье. Все обернулись к нам, когда мы проносились мимо администратора; и я чуть не упала. Потом мы оба рухнули на ступеньки, задыхаясь и глупо хохоча.

На лестнице никого не было. Боб снова поцеловал меня. Я сказала:

— И что, обязательно было хватать за коленку эту жуткую девицу?

— Ты что, не в своем уме? Я и не думал прикасаться к ней.

— А уж я-то тем более, — обиженно сказала я. — И единственный, кто был ближе всего…

— Ха-ха-ха! — взревел Боб. — Дядя Дятел снова клюнул.

— Чертов Сайлас, — буркнула я и уже с большей охотой поцеловала Боба.

Глава 14

Сайлас

Вечер выдался просто кошмарным. Боб просто спятил, он замучил Лиз своими нежностями, отнюдь не ограничившись одним поцелуем. Он нелепо переигрывал. Он дошел до того, что открыто объявил Спенсеру (молодому человеку из приличной семьи и отличными связями в городе), что мы затеяли махинацию. Я пытался взглядами остановить Боба, но каждый раз он отпускал в мой адрес какую-нибудь глупость, на которую я не мог достойно ответить, не выходя из своей совершенно непрошенной роли личного секретаря и мальчика на побегушках.

Я резко попрощался. Боб вел себя с преступной неосторожностью, но я знал, что на этот раз дисциплине подчиняться придется мне. Я только молил бога, чтобы глупая самонадеянность Боба не довела его до крайней нищеты, лишений или даже каторги, хотя, по правде говоря, очень боялся, что именно этим все и кончится.

На следующее утро мы, как всегда, завтракали вместе. И как всегда, Боб не удосужился прилично одеться. На нем был тот же самый халат, который я помню уже много лет, так как сам подарил его ему за ненадобностью. С тех пор я сменил уже три халата, но никогда не появлялся в них за завтраком. Я держал перед собой «Таймс», но не читал.

Солнце уже поднялось высоко. Не знаю, как долго я пролежал без сознания. Я сел. Вокруг ни шороха. Далеко в туманную бесконечность тянулась дорога через пустыню. Рядом бок о бок стояли три танка. Все сгоревшие. Один из них так раскалился, что сгорела краска, и он стоял теперь совершенно белый, как призрак пустыни. Тодди и Виллер лежали возле ближайшего танка. С первого взгляда было понятно, что оба мертвы. Труп Виллера очень обгорел. Я нашел глазами Брайана, своего сержанта. Он был почти без сознания, глаза широко открыты, форма изорвана в клочья. Он сделал мне знак рукой.

— Впереди танки, — тихо сказал мне. — Впереди танки, капитан. — Его, по всей видимости, раздражало, что я не реагировал. — Впереди танки! — очень громко закричал он.

— Да, сержант, — крикнул я не менее громко. — Я вижу их.

Он улыбнулся и затих. Нигде никакого движения от горизонта до горизонта, только обломки и куски разорвавшихся бензобаков.

— Вы сильно обожжены, Брайан? — спросил я.

— Только нога, сэр, — ответил он. — А вы?

— Меня, должно быть, просто отбросило волной, — сказал я.

Я лежал на самом краю до черна выжженного взрывом круга. Говорить было очень трудно.

— Я скоро вернусь, сержант, — медленно проговорил я. — Мне только нужно сначала немного поспать.

Я положил голову в тени почерневшего танка, почувствовал, как в ухо сыплется горячий песок, как он обжигает щеку, и закрыл глаза, но сквозь веки просачивался красный свет, добираясь до самого мозга. И я потерял сознание. Наверное, Брайан умер очень скоро.

Боб не просто ел, он жадно поглощал все, что попадалось ему на глаза, и болтал с головокружительной скоростью. Переворачивая страницу газеты, я услышал, как он говорит:

— И еще есть старый трюк с кабинетом управляющего. Ты приходишь в банк с полным ящиком бумажных денег и говоришь управляющему, что работаешь в какой-то дурацкой фирме и что тебе нужно передать эти деньги одному очень солидному клиенту. Нельзя ли воспользоваться кабинетом управляющего, потому что ты столько читал о всех этих налетах на банки? Управляющий смотрит на тебя и, понимая, что ты всего лишь неотесанный деревенщина, соглашается. Будешь эти кукурузные хлопья, Лиз? Тогда я сам их съем. Ты располагаешься за столом управляющего, а твой дружок приводит жертву. Ты расправляешь плечи, говоришь, что ты и есть управляющий, и получаешь деньги у этого придурка. А он-то думает, что вкладывает деньги в банк. Правда красиво?

Я раскрыл «Таймс» на страничке биржевых новостей и сказал:

— Кабинет управляющего банком — этот трюк стар как мир. Его часто использовали во время войны, только тогда говорили, что в твой банк попала бомба, поэтому ты просишь разрешения воспользоваться этим кабинетом. Это годится для мелких жуликов, но нам с нашими талантами не стоит размениваться на такие пустяки.

И я снова окунулся в чтение газеты.

Боб сказал:

— Ладно, тогда другой фокус. Ты находишь фирму, которая имеет дело с любыми видами металлов: оловом, медью или даже…

Тут его перебила Лиз:

— Ты можешь заткнуться хотя бы на минуту?

— А что я такого сказал? Я говорю по работе. Ты же всегда упрекала меня, что я проявляю недостаточно интереса к моей работе. Ты всегда говорила, что если…

— Пожалуйста, успокойся, — попросила Лиз Боба.

— В чем дело, дорогая? — обратился я к ней.

— Это все этот город, — сказала Лиз. — С самого начала нашей операции с Магазарией я чувствовала себя как в заключении.

— Конечно, это понятно, дорогая, но просто некоторое время нам лучше оставаться в гостинице как можно дольше.

— Но почему именно здесь, в этой гостинице? Я себя чувствую здесь такой заброшенной и одинокой!

Она ни словом не упомянула о наших планах насчет Спенсера, и я тоже молчал.

Боб вскочил, руками изображая рамку кинофильма, и заорал:

— У меня есть идея, С.Л. Сейчас канун Нового года. Сечете? Может, это одновременно ее день рождения? Я еще не знаю, но, кажется, что-то начинает вырисовываться. Она бедна, С.Л. Она бедна и одинока, у нее остались лишь воспоминания о былой славе и богатстве…

— Когда она была знаменитой певицей в нелегальном заведении времен Сухого Закона, — подсказал я. — И вот, мистер Толстосум из тех славных дней стучит однажды в ее дверь.

— Вы схватываете на лету, С.Л., — похвалил Боб. — Еще осталось что-то от вашей хваленой хватки. «Здравствуйте, мой старый мистер Толстосум из моих славных дней Сухого Закона», — говорит она.

Я толкнул локтем Лиз, и она подхватила:

— Здравствуйте, мой старый мистер Толстосум из моих славных дней Сухого Закона.

Боб сказал:

— Сегодня твой день рождения, Долли. (Это действительно ее день рождения, и сейчас станет ясно, что…)

Я продолжал:

— Да, это ее день рождения. Он ведет ее в зал, полный людей, толпящихся перед началом торжественного приема. На столе икра, шампанское и свежие цветы…

Вступает Боб:

— А высоко на стене — плакат «Крошка Долли — мечта Айдахо».

— С Новым годом! — кричат они и начинают хлопать.

Слабым голосом старого мистера Толстосума я произношу:

— Тебе больше не придется проводить скучные и одинокие дни взаперти в этой тесной клетушке. Твои друзья приветствуют твое возвращение на Бродвей. А сейчас, Долли, душенька, осчастливь своих старых поклонников и спой нам, как в былые времена.

— Наклоняйся, — скомандовал Боб, который бегал вокруг нас якобы с камерой, сопровождая каждый новый «кадр» победными выкриками творческого гения. — Немного ближе к камере. Головы ближе.

Тут подхватываю я:

— Аудитория скандирует: «Долли, пой».

Боб попытался выступить в роли толпы, жаждующей песен.

— Как в былые времена, Долли, — повторил я.

— Я не могу, — сказала Лиз.

Она уже вошла в роль. Мы с Бобом начали подпевать, и она, сбиваясь, запела:

— Крошка Долли, мечта, радость… Нет, нет. Не могу продолжать… — Она вынула платочек и вытерла слезу. Боб суетился вокруг, ловя крупный план. Лиз прохрипела: — Кажется, я забыла слова.

— Тогда, — сказал я голосом мистера Толстосума, — тогда твои друзья напомнят тебе. Крошка Долли, мечта и гордость Айдахо.

И Лиз запела вместе с нами.

— А кто это там за кулисами? — говорит Боб. — Я скажу вам кто! Ее девичья любовь, вот кто.

Я внес предложение:

— Это может сыграть Рок Хадсон.

Лиз сказала:

— И Гэри Грант может.

Боб добавил:

— Давайте будем смотреть правде в глаза, это сыграет даже Утенок Дональд.

Я задернул занавес.

— Меркнет свет, — фантазировал я. — И Долли остается в свете одного прожектора. — Я направил на нее свет настольной лампы.

— Теперь вступает оркестр. «Человек, которого я люблю», — объявила Лиз.

Мы с Бобом дали ей первые несколько нот. Она как-то взбодрилась. Когда Лиз запела, Боб сказал:

— Она смотрит на него со сцены. Он стоит за кулисами в тени, и вдруг выходит на свет.

— Рок Хадсон смахивает слезу, — добавил я.

— Гэри Грант смахивает слезу, — поправила Лиз.

Боб всхлипнул.

В эту минуту зазвонил телефон. Мы застыли на месте и некоторое время так и стояли, глядя друг на друга, пока Боб не предположил вслух:

— Это, должно быть, Спенсер.

— Может быть, — ответил я. — Но лично я в этом сомневаюсь.

Я подошел к телефону, но не сразу взял трубку. Наверняка мне не удалось скрыть отвращения в голосе, когда я объявил Бобу, что это его дружок Спайдер. Он спрашивал разрешения взять на полчаса наш «роллс».

— Хорошо, — разрешил Боб. — Ключи у швейцара. И передайте, пусть не оставляет мне на заднем сиденьи кучу заколок для волос.

Я передал эту остроту Спайдеру, который коротко поблагодарил и сразу повесил трубку.

— Это не твой новый приятель Спенсер, однако, — не преминул я напомнить Бобу.

— Еще позвонит, — упрямился Боб.

— Ты слишком самоуверен, — высказал я свое мнение по этому поводу. — Я лично подозреваю, что даже если вчера тебе и удалось увлечь его своей напускной искушенностью, то, поразмышляв над всем этим сегодня утром, он непременно оценит твою игру, если использовать терминологию театральных критиков как «немного чересчур».

— Ни в жисть, — отрезал Боб, даже глазом не моргнув. — Я вел себя именно так, как этот великосветский придурок Спенсер ожидал бы от сопляка пролетарского происхождения, которому привалило счастье получать два миллиона в год. И чем больше он будет размышлять, тем правдоподобнее ему все это покажется. Вот увидите, вот увидите. Я его прикончу.

— Ты по-настоящему ненавидишь Спенсера, — сделал я вывод. — Ты просто террорист! Ас классовой борьбы.

— Вот когда увидите, как полетят пух и перья, тогда и поймете, насколько я его ненавижу.

Я пытался как-то вразумить его:

— Что с тобой стало, Боб? Ты вдруг превратился в какой-то механизм, приводимый в движение динамо-машиной, системой передач и электроцепью. Вчера вечером ты набрасывался на Спенсера, как новоиспеченное средство борьбы с вредителями, не потому, что он простофиля, а просто потому, что он богатый молодой человек с речью, выдающей его законное среднее образование.

— Совершенно верно, — согласился Боб.

— Мы не боремся с вредителями, мальчик мой. Мы рыбаки. Пусть поплавок потанцует на поверхности, потом нырнет, потом опять появится. Получай удовольствие от созерцания воды и легкого намека на приближающийся дождь. Насаживай тщательно каждую наживку и никогда не спеши. И, что самое главное, мальчик мой, научись любить рыб. — Я через стол бросил взгляд на Лиз, она ответила мне улыбкой.

— Вы лицемер, — обозвал меня Боб.

— Может, и так. Но я никогда не презираю своих жертв, никогда. Ты все твердишь, что Спенсер глуп, но он обладает именно тем опытом и той проницательностью, которую хорошие учебные заведения дают людям его положения и воспитания. Ты слишком уж самоуверен, мальчик мой, умерь немного свой пыл. Дай мировым спенсерам пережить свои минуты успеха, славы и упоения властью. Дай всем и каждому все, чего алчет их душа. Ублажай их, очаровывай и успокаивай. И никогда-никогда не спеши.

— Но мне некогда! — закричал Боб.

Я швырнул ему через стол нож:

— Тогда бери эту штуку и найди себе какого-нибудь пьяного туриста в Сохо сегодня же вечером. Тебе никогда не играть в тонкие игры.

— Я заполучу Спенсера, — поклялся Боб. — Даже если это будет последнее дело в моей жизни.

— И такое может случиться, — сказал я, глядя на Лиз.

Боб только через несколько мгновений почувствовал натянутость обстановки и резко поднял глаза:

— Минуточку. Неужели вы оба считаете, что Спенсер не объявится?

Лиз робко проговорила:

— Ну, Боб, ты же так грубо сработал.

— Вот увидите, — пообещал Боб. — Вы больше не хотите тостов, Сайлас?

— Нет, — отказался я. — Я сыт.

Боба очень огорчило, что мы не верим в успех. Он подошел к телефону и сказал в трубку:

— Мистера Спенсера из Чартервакса. Просто позовите его к телефону, не объясняя, кто его спрашивает, понятно? Хорошо, спасибо.

Когда его соединили со Спенсером, он сказал:

— Послушайте, Спенсер, вы поняли, кто с вами говорит, правда? Пусть это останется между нами, хорошо? Так вы окажете мне эту маленькую услугу или нет? Прекрасно, теперь я вижу, что вы не совсем лишены здравого смысла. Прибыл главный кассир одного из Бейрутских банков. Но я слишком занят, чтобы принять его. И даже если бы не был так занят, за что я вам плачу такие деньги? Правильно? Я велел ему приехать в «Джордж», это такая забегаловка в Саутварке, в половине второго завтра. Я хочу, чтобы вы встретились с ним там. Он араб и не станет пить ничего алкогольного, так что вам это обойдется в несколько стаканов минеральной воды. В общем, разберитесь с ним. После этого доложите мне о встрече в «Новой Зеландии». Я только на прошлой неделе купил ее. Буду ждать вас в фойе завтра в три. Ага, ну, конечно, это в другом конце Лондона. Но я же объяснил вам. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал о моем участии в этом деле. Именно за это я и плачу вам. И по правде говоря, я уже начинаю подумывать, что вы срываете слишком большой куш, Спенсер. Так что не вздумайте жаловаться, или вылетите в трубу вместе со своим капиталом. Ага. Угу. Забавно, вот так-то будет неплохо. И вам того же, Спенсер дружище. До скорого. — И он повесил трубку.

— Так что, он взялся за это? — отказывался верить я.

— Разумеется, — презрительно сморщился Боб. — Он самый настоящий дурак. И не знаю, чего это вы так суетитесь. Говорил я вам, Сайлас, стареете вы для таких проделок. — И он язвительно ухмыльнулся.

— А как быть с арабом? — напомнила Лиз.

— Вот Сайлас и переоденется в араба, — пожал плечами Боб.

— Никогда, — отрезал я.

— Я командую парадом, Сайлас, дружок, — нагло заявил Боб. — С этой минуты вы у меня на побегушках, и не забывайте об этом. Найдите себе какие-нибудь импортные тряпки поэкстравагантнее, немного подгримируйтесь, наденьте темные очки…

— Не глупи, — сопротивлялся я. — Он же видел меня вблизи и сразу же узнает.

— Делайте, как я сказал, — уперся Боб. — Наденьте настоящую арабскую одежду — головной убор и накидку. Эти парни из посольства натолкнули меня на мысль. За всем этим тряпьем совсем не видно было их лиц.

— И с каким акцентом мне разговаривать? — поинтересовался я, надеясь, что на этом все закончится.

— Ну, своим этим, барским, — решил Боб. — Арабский вариант английского языка для средних школ. Как раз подходяще для старшего служащего одного из крупнейших бейрутских банков…

Я перебил его:

— Я даже не знаю, какой самый крупный банк в Бейруте.

— Не важно, — парировал Боб. — Спенсер тоже не знает.

— Но он может навести справки.

— Так же как и вы, — не смутился Боб. — Готовьтесь к операции, Сайлас. Вы тысячу раз говорили мне, что к каждой операции нужно тщательно готовиться.

Спорить было бесполезно, и я согласился.

— Не нравится мне все это, — подытожил я. — А нельзя привлечь Лиз как третьего участника?

— Нет, нельзя. — Боб был категоричен. — Арабы не допускают женщин даже к домашней бухгалтерии, не говоря уже о должности главного кассира банка. Ее привлекать нельзя.

— А почему ты не сказал, что она твой секретарь? — поинтересовался я.

— По множеству причин, — уклонился от ответа Боб.

— Все ясно, — сказал я. — Это чтобы ты мог одновременно целовать ее в ушко и грубить мне.

— Ага, вот именно, — подтвердил Боб. — Теперь вы поймете, что испытывал я последние несколько лет, когда вы вдвоем развлекались. Вы всегда убеждали меня в том, что командование — это главное. Какова там военная аксиома — только командиру видны все аспекты сражения? Так?

— Да. Это Наполеон, — подсказал я, при этом испытывая непонятное удовольствие от того, что он запомнил мои слова. — Я не боюсь опасностей. Да и все это просто неудобства.

— «Первой обязанностью солдата является терпеть все тяготы и лишения. А потом уже идет храбрость». Тоже по-моему, Наполеон.

— Правильно, — подтвердил я.

Я даже не знал, огорчаться ли мне моему поражению в этом споре или радоваться открытию, что наконец-то мои речи начали приносить плоды.

Кафе «Джордж» в Саутварке оказалось старой зачуханной придорожной забегаловкой. Летом оно с утра до вечера кишело автобусными туристами, а зимой было в распоряжении местного населения — торговцев с фруктового рынка, что через дорогу, и работников клиники Гайс. Я подъехал туда на такси, чтобы как можно дольше оттянуть появление на людях. Выйдя из машины в своей длинной арабской накидке и непривычном головном уборе, близоруко щурясь через крошечные темные очки в золотой оправе, я сразу увидел Спенсера, направляющегося ко мне, чтобы представиться. Его сопровождала эта его маленькая подружка Рита.

— Меня зовут Спенсер, — тихо, но важно сказал он. Я кивнул.

Он добавил:

— Я первый заместитель мистера Аплярда, а это мисс Рита Марш.

Я разыграл величайший восторг и почтение.

— Мистер Аплярд — очень уважаемый человек в наших краях, — начал я.

— Неужели?

— А вы разве не знаете? — подозрительно осведомился я.

— Конечно, знаю. Конечно, знаю, — ответил Спенсер. — Его уважают во всем мире. Что пьете, старина?

— Здесь есть йогурт?

— Нет, — сказал Спенсер, не скрывая смеха. — Очень маловероятно. А как насчет стаканчика пива?

— Увы, — сказал я, подражая выражению Али. — Боюсь, моя вера не позволяет мне употреблять спиртные напитки. Может, кока-колу?

— Кока-кола будет, — одобрил Спенсер. Когда он взял напитки, мы уселись в самом дальнем уголке и Спенсер сказал: — А теперь к делу.

— Вы, англичане, приступаете к делу быстрее, чем у нас в Ливане, мистер Спенсер.

— Ну, так у нас принято. Прямо и по-деловому, так мы и стремимся действовать.

Я молча кивнул.

— Вас что-то смущает? — спросил Спенсер.

— Ваша подружка… — намекнул я.

— Не беда, — успокоил меня Спенсер. — Не берите в голову. Рита ничегошеньки в этом не понимает.

Рита уставилась на меня холодным взглядом. Мне даже пришлось отвести глаза.

— Начнем, — настаивал Спенсер.

Я заговорил.

— Я внимательно изучил поддельные бумаги, мистер Спенсер. Можете передать мистеру Аплярду, что это первоклассная работа. Я бы даже сказал, это произведение искусства, мистер Спенсер.

— Да, хорошо, — небрежно бросил Спенсер, видимо, желая показать, что он в курсе всех мельчайших подробностей.

— Проблем не будет. Кто предъявит их кассиру?

— Я, — жадно выпалил Спенсер. — Эту работу выполняю я. — Я внимательно посмотрел на него, и он добавил: — Разумеется, от имени мистера Аплярда.

— Естественно. И если вас нужно будет сопровождать в другие банки, можете воспользоваться моими услугами. Вы собираетесь получить деньги в десяти банках за полтора часа?

— Именно так.

— Я здесь записал, когда управляющие уходят на обед. Как видите, с одиннадцати до половины второго на рабочем месте находится только один из управляющих. Это обеспечивает то, что люди, которых мы… — Я тревожно оглянулся, чтобы убедиться, что нас не подслушивают и прошептал, прикрыв рот ладонью: — …отблагодарили, будут отвечать за работу банка в эти часы. Даже если кассир усомнится, наш человек подтвердит, что все в порядке. И в моем банке я сделаю то же самое. Вы поняли?

Рита не спускала с меня глаз, и я уже начал побаиваться, как бы она не разоблачила мой маскарад.

— Да, — сказал Спенсер. — Но разве заместители управляющих не рискуют?

— Наоборот, — заверил я. — Бумаги настолько тонко исполнены, что маловероятно, а то и вовсе невероятно, что кто-то усомнится в их подлинности. Поэтому, если все-таки… — я в притворном испуге воздел руки к небу, — …трагедия случится, вся ответственность ляжет на управляющего. И если будут приняты меры… Если, например, управляющего уволят…

— Тогда заместители получат повышение. Чертовски хорошо! Так вот в чем штука? Вы получите должность управляющего?

Я с достоинством кивнул.

Спенсер сказал:

— Так говорите, они хороши, эти фальшивки?

— Это просто шедевры, мистер Спенсер. Совершенно потрясающие.

— Уже назначен день операции?

— Четырнадцатое число следующего месяца.

— Скоро.

— Все уже готово. Отсрочка будет лишь искушением судьбы, мистер Спенсер.

— По рукам. Четырнадцатое следующего месяца.

— Позвоните мне в Центральный банк Ливана в одиннадцать утра тринадцатого. Меня зовут Хамид. Позовите Хамида, себя не называйте.

— Дайте мне, пожалуйста, номер телефона.

— Лучше не записывать его. Узнаете номер телефона в Международной справочной. Закажите разговор заранее, чтобы не опоздать. В другое время не звоните, что бы ни случилось. Вам понятно?

— Да, именно так мы с мистером Аплярдом делаем бизнес.

— Мудро с вашей стороны. Я имею в виду вас обоих.

Спенсер снисходительно улыбнулся, но он все-таки не был дураком, и я очень опасался, что он разгадает план Боба до того, как выложит деньги.

Я сказал:

— По телефону я вам скажу, что мне нечего вам сообщить. Тогда вы садитесь на рейс «Олимпик Эрвейз» в двадцать два сорок пять тринадцатого числа и прилетаете из Лондона в Бейрут четырнадцатого в восемь двадцать пять. Вы останавливаетесь в отеле «Фенисиа», где для вас на имя Смита будет заказан номер. Мы в Бейруте привыкли к путешествующим инкогнито. Ровно в десять вы звоните мне в банк и я говорю: «Приезжайте немедленно». Вы берете с собой кожаный портфель с восьмьюстами тысячами долларов, которые даст вам мистер Аплярд…

— Которые я сам себе дам, — поправил Спенсер.

Я позволил себе сделать жест глубокого почтения и удивления.

— Будете ждать в моем кабинете в банке, пока я не принесу вам один миллион фунтов в обмен на первый пакет предъявительных документов. Если возникнут какие-то сомнения, а я не сомневаюсь, что ничего подобного не произойдет, я быстро все улажу. И если вы пожелаете, я смогу сопроводить вас в остальные банки. Я привлеку свои собственные банковские каналы для доставки… Вознаграждения. Иначе, боюсь, мои коллеги в других банках не захотят помочь. — Я сделал жест рукой. — Тогда это все.

Спенсер коснулся руки своей девушки, поднялся из-за стола, тем самым показав, что встреча закончена.

— В три у меня встреча с мистером Аплярдом, — сообщил Спенсер. — Если вы уверены, что это все.

— Все, — сказал я. — Теперь все будет зависеть от того, насколько вы и ваш, — краткий миг колебания, — партнер будете придерживаться расписания.

— Об этом не стоит волноваться, мистер Хамид, — заверил Спенсер.

— Не сомневаюсь, — ответил я.

— Может, вас подбросить? Мой «порш» ждет на улице, — предложил Спенсер…

Я внимательно вгляделся в его лицо, будто он пытался проникнуть в тайну, которую ему не полагалось знать.

— Отель «Савой», — наконец сказал я.

— Куда скажете, — ответил Спенсер.

Я посмотрел на Риту, которая не спускала с меня глаз с первой минуты моего появления. Теперь она позволила себе легкое подобие улыбки и вдруг подмигнула мне. Я отвел взгляд. Спенсер направился к своему открытому спортивному автомобилю. Мы все втроем втиснулись в него, причем Рита чуть ли не исчезла, акробатически свернувшись в узел за моей спиной. Он довольно плохо вел машину. Нам едва удалось избежать дюжины мелких столкновений, не успев еще переехать лондонский мост. Несколько раз он ввязывался в громкие препирательства с водителями грузовиков, один из которых крикнул:

— Можно было бы ехать поосторожней, когда везешь мамашу.

Это был намек на мой головной убор. Я промолчал. Около пятнадцати минут мы ехали в полном молчании, если не считать периодического обмена любезностями между Спенсером и другими автомобилистами. Наконец я сказал:

— Надеюсь, я все четко объяснил, мистер Спенсер.

— Вы предельно четко все объяснили, Хамид, старина, — небрежно бросил Спенсер. — Должно быть, очень увлекательно для вас. Гениальная идея, да? Он просто замечательный парень, этот мистер Аплярд, и при этом стопроцентный самоучка. То есть я и не могу предположить, что он учился в каком-то университете. Он неординарная натура, может, даже гениальная.

— При всем моем уважении к таланту мистера Аплярда я осмелюсь предположить, что здесь задействованы гораздо более влиятельные силы, которые используют его просто как инструмент.

— Что, черт побери, вы имеете в виду?

— Наверное, я сказал лишнее. Я не намеревался умалить гениальность вашего работодателя. Всем известно, что он очень влиятельная финансовая фигура в своем кругу.

— Запомните, Хамид, он мой партнер. Партнер, а не работодатель. И будьте добры пояснить, что вы имеете в виду.

— Спорами здесь ничего не добиться, мистер Спенсер, — сказал я. — А тем более ссорами. Но я уверен, мы оба знаем, у кого родилась идея, и даже более того, где изготовлены эти самые поддельные бумаги.

— На что, черт возьми, вы намекаете? — настаивал Спенсер.

— Вы не настолько наивны, насколько хотите казаться, — возразил я. — Ваш партнер, мистер Аплярд, получил фальшивые бумаги от людей, которые могут потратить неограниченную сумму денег и времени на подобные документы. Людей, которые не стеснены в средствах для печати, приобретения бумаги, краски и оплаты работы мастера, чтобы добиться необходимой точности. И, поверьте мне, они добились этого. Есть только одна категория людей, которые выигрывают, если свободной банковской зоне Бейрута будет нанесен удар по спекуляции и махинации с ценными бумагами и валютой. Особенно это касается спекуляции с фунтом стерлингов.

До Спенсера не сразу дошло то, что я сказал.

— Вы хотите сказать… — при этом он тихо присвистнул. — Вы хотите сказать, что британское правительство стоит за спиной Аплярда в этой махинации?

— Как я вижу, вы посвящены не во все дела вашего партнера? — иронично отметил я.

— Вы хотите сказать, что ему дали ценные бумаги… — Спенсер не закончил фразы, а снова присвистнул. — Все совпадает. Обед с премьер-министром… Вот почему он не учитывает стоимости бумаг. Он сказал мне, что вкладывает три четверти миллиона. Вот лжец. Теперь мне все ясно.

Я дал возможность Спенсеру обдумать мою теорию и сделать некоторые выводы, а затем сказал:

— Теперь вы понимаете, почему я настолько уверен, что все пойдет по плану?

— Еще бы, — ответил Спенсер. — Подумать только! Британское правительство подносит Аплярду на тарелочке десять миллионов фунтов. Невероятно.

— Вы не так сформулировали, мистер Спенсер. Ему дают только бумаги. Деньги дают ему наши бейрутские банки.

— Да, — согласился Спенсер. — Вы совершенно правы.

— Я прав, — кивнул я.

Спенсер резко свернул в узкую улочку, которая одновременно была задним двором отеля «Савой», и остановил машину у отеля, спереди удивительно напоминавшего радиатор «роллса».

— Жду вашего звонка тринадцатого числа, — попрощался я.

Он жал стартер, пока не оглушил меня звуком ревущего мотора.

— Об этом не волнуйтесь, — крикнул Спенсер. — Вы получите от меня сообщение. А пока держите рот на замке, иначе Аплярд вам уши оборвет.

— Правда? — переспросил я спокойно.

— Шутка, — ответил Спенсер и улыбнулся своей ослепительной улыбкой, став вдруг похожим на рекламу какой-то слишком дорогой вещи.

Я кивнул. Спенсер уже наверняка прикидывал, как получить свой мешок и обойти «тайный рычаг европейской финансовой политики». Идея не так уж плоха.

Рита небрежно махнула мне рукой на прощанье, и они умчались с оглушительным ревом. Я перешел на противоположную сторону, где меня ожидал шофер в моем «роллсе». Не успел я опустить автоматические жалюзи, как машина уже повернула на Стрэнд и направилась к Трафальгарской площади. Я откинул крышку самодельного портативного трюмо и включил свет за длинным зеркалом. Налив немного теплой воды в умывальник, разделся до пояса и начал с мылом смывать слой краски, затем, обильно смазавшись кремом, рывком содрал накладные усы и спиртом удалил остатки клея. Из гардероба я достал чистую рубашку и костюм, и к тому времени, когда мы выбрались из пробки на Трафальгарской площади, я был уже почти готов. Я снял туфли на платформе, которую скрывали мои длинные одежды, и надел пару практически без каблука. И благодаря небольшой сутулости, нажитой после многих лет канцелярской работы, я сделал Лонгботтома по крайней мере на три дюйма ниже араба Хамида. Довольный результатом, я налил себе стаканчик виски.

В «Новую Зеландию» я вошел через боковой вход, пройдя крытым переходом сквозь ларьки с книгами и цветами.

Боб был без пиджака, хотя день стоял довольно прохладный. Он надел темные брюки и белую рубашку с короткими рукавами и открытой шеей. В руке он держал блокнот, на котором был закреплен секундомер. Время от времени он делал какие-то заметки.

Они со Спенсером стояли возле доски объявлений, где жители «Новой Зеландии» могли получить информацию о времени начала балета и об опасностях, подстерегающих их со стороны мошенников. По-моему, когда я пришел, Боб как раз занимался тем, что читал Спенсеру вслух о проделках авантюристов. Я слышал, как он сказал, что не прочь сам сойтись один на один с каким-нибудь мошенником и как следует задать ему.

— Да, — серьезно соглашался Спенсер.

— А вот и Лонгботтом! — закричал Боб, завидев меня. — Сколько нужно времени, чтобы подняться на восьмой этаж и спуститься обратно?

— Я старался идти как можно скорее, сэр, — оправдывался я.

— Не рассказывайте сказок, — ворчал Боб. — Вы теряете хватку, Лонгботтом. Мне нужен Скороботтом.

Спенсер рассмеялся, чего я ему как-нибудь обязательно припомню. Он просто аристократический мужлан. Задумавшись о незаслуженной грубости Спенсера, я немного задержался с ответом. И воспользовавшись тем, что я немного наклонялся вперед, чтобы казаться ниже своего роста, Боб (с намеком на то, что я плохо слышу) сказал, чуть повысив голос:

— Я сказал Лонгботтом, что вы теряете хватку. — И затем, даже не удосужившись снизить тон, добавил: — Старый болван глух, как тетерев.

— Я не глухой, — возмутился я.

— Читает по губам, — беззвучно проговорил Боб Спенсеру.

— Я не читаю по губам, — рассердился я, прежде чем до меня дошло, что я только подыграл им.

Боб и Спенсер дружно расхохотались. Рита висела на руке Спенсера и пялилась на меня, как ласка. Она не смеялась.

— Эту оставьте здесь, — сказал Боб, тыкнул кончиком карандаша в Риту.

Спенсер шепнул ей что-то, и девушка без единого слова отправилась в зал.

— А где же документы? — обратился ко мне Боб. — Где телексы из Нью-Йорка, протокол сегодняшнего дневного совещания?

— Она еще не закончила печатать, — сказал я. — Через несколько минут все будет готово.

— Вот так, надо купить билет и идти пешком, — с отвращением проговорил Боб. — Ладно, я сам все возьму.

Волоча за собой Спенсера, он влетел в лифт, как только дверь со скрипом открылась. Я едва успел войти вслед за ними.

— Из вас чуть не сделали полуботтома, Лонгботтом, — сказал Боб.

Спенсер снова засмеялся. На пятом этаже, Боб вышел из лифта и прошествовал по коридору, будто здание и впрямь принадлежало ему, как он и говорил Спенсеру. Он наугад распахивал двери кабинетов и кричал:

— Вы сегодня видели Чарли Робинсона?

Работники смотрели на него непонимающе, на что Боб отвечал:

— Ладно, не надо, — и с грохотом захлопывал дверь.

Потом он отдал мне приказ:

— Уволить к черту этого работника, Лонгботтом. Он совершенно бесполезен.

После молниеносного налета на один из офисов Боб вернулся, размахивая листом с телексом, гласящим: «Можно начинать. Бумаги готовы к рассылке». Он дал листок Спенсеру, который прочитал депешу и сунул было ее в карман, но Боб остановил его:

— Отдайте, Спенсер, дружище. Это подлежит уничтожению. Да еще с обратным кодом! Вы меня до виселицы доведете.

Этого было достаточно, чтобы Спенсер уверился в том, что он собственными глазами видел запретный код, прежде чем вернул бумагу Бобу. Это был код компании с мировым именем, занимающейся выпуском правительственных ценных бумаг, денежных знаков и почтовых марок. Телекс был, конечно же, фальшивый, с поддельным обратным адресом. Боб прикрепил листок с телексом к своему блокноту.

Трудно сказать, что произвело на Спенсера большее впечатление — телекс или властное шествие Боба по служебным помещениям. И чем больше почтения выказывал Спенсер, тем больше расходился Боб. Одна из распахнутых им дверей вела в машбюро. Я заметил, что Боб удивился, но быстро овладел собой и крикнул:

— Всем поменять ленты! — На него уставились несколько десятков удивленных глаз. — Здесь будет полная реорганизация, — заявил он. — И начнем мы с борьбы за чистоту машинописи.

В конце коридора пожилая женщина расставляла чашки на подносе…

— Вы Глэдис, не так ли? — спросил Боб.

— Меня зовут Элис, — ответила женщина.

— Правильно, — не смутился Боб. — Глэдис работала на этом месте до вас.

Женщина заволновалась. Боб бросил сахар в три чашки и подал чай мне и Спенсеру.

— И еще печенье, — предупредил Боб. — Тогда я не буду больше пить чай сегодня. — Он отхлебнул из своей чашки. — На этой неделе чай уже лучше, чем на прошлой, — одобрил он и поощрительно похлопал женщину по плечу.

— Да, сэр, — ответила бедняжка, которая, ни разу в жизни не видевшая Боба до этой минуты, начала с тревогой подозревать, что страдает потерей памяти. В конце коридора открылась дверь и оттуда вышла машинистка.

— Мне нужно поговорить с мисс Шмидт, — пробормотал Боб.

Он поспешил по коридору и заговорил с девушкой. Бог знает, что он там плел, но, вернувшись, он объявил нам, что через пять минут должен присутствовать на совещании. Мы вдвоем подпихнули Спенсера к лифту, и я вошел туда вместе с ним. Когда мы входили, оттуда вышел важного вида человек. И прежде чем дверь успела закрыться, Боб сказал:

— К четырем в приемной директора. Им нужны визы в Аргентину и валюта…

Лифт уехал, а Боб остался выкручиваться из этого разговорного гамбита, что он сделал, представившись, как я полагаю, агентом бюро путешествий, который что-то принес для учреждения.

На Спенсера все это произвело неизгладимое впечатление, но когда я усаживал его в машину, он вдруг поинтересовался:

— Вы когда-нибудь встречались с этим парнем, Хамидом?

Рита, усевшаяся рядом со Спенсером, внимательно следила за моей реакцией.

— Да, — ответил я. — Встречался.

— Он чем-то похож на вас, — пояснил Спенсер.

— Никогда не замечал ни малейшего сходства, — отрицал я. — Вы хотите сказать, что я похож на араба?

— Немного, — улыбнулся Спенсер.

— До свидания, мистер Спенсер, — попрощался я.

— До свидания, Лонгботтом, — ответил тот, потрепал меня по голове, взял за мочку уха и повернул мою голову так, чтобы заглянуть мне в лицо. — Чуть-чуть похож на араба. — Он засмеялся, а Рита оставалась невозмутимой.

Я отпрянул от него, потирая мочку уха, а его белая спортивная машина с ревом растворилась в клубах дыма. От слез ярости у меня все поплыло перед глазами. Казалось, будто все вокруг сговорились унижать меня. Боб задевал меня каждую минуту, и этот Спенсер не преминул тут же последовать его примеру. Лиз спряталась от меня за спасительными головными болями и посещениями парикмахерской именно тогда, когда была мне больше всего нужна. Я пошел на север, не отдавая себе отчета, куда именно направляюсь, бродил среди прохожих и возле Пикадилли едва не попал под такси. Я услышал собственные рыдания, но остановиться уже не мог. И тогда понял, как повлияли на меня события последних нескольких недель. Если бы Боб потерпел неудачу, было бы не так обидно, но у него дела шли великолепно. У всех все было в порядке. И всех их я люто ненавидел.

Я мог бы устроить, чтобы Боб провалился. Его унижение стало бы для меня бальзамом. О боже! Что это со мной? Неужели всерьез захотел предать своего товарища? Отец убил бы меня за такие мысли. Так я бродил долго, думая обо всем сразу и не приходя ни к какому решению.

Я изрядно устал, присел и вдруг начал просить отца, чтобы он взял меня на руки. Тот ответил, что нам обоим лучше немного отдохнуть. И еще он сказал, что, если мы присядем на старое дерево на пять минут, я наберусь достаточно сил, чтобы идти домой пешком. Идти было меньше трех миль. Мы вдвоем уселись под огромной березой, чьи серебряные пятна напоминали мне седину отцовских волос. Мы сидели тихо, очень спокойно. Вскоре послышался гомон птиц. Наверное, они готовились спать, потому что темнело, хотя время было раннее.

Когда я уходил, мать пекла пирог. До сих пор помню его запах…

Я поднялся со старого пня и сказал, что уже готов. К отцовским штанам пристали куски папоротника и грибов. Он не заметил их, когда мы садились. И на моем пальто оказались пятна. Огромная береза тихо стонала на вечернем ветру, и я прислонился к ней.

— Я толкну ее, — сказал я отцу.

Он кивнул. Я толкнул дерево. Береза шевельнулась, заскрипела и с жутким стоном начала падать. Они падала, срывая по дороге ветки, с которых сыпались мелкие зеленые листочки. Треск эхом отдавался в темной листве. Я с криком бросился к отцу, испугавшись, что береза раздавит нас. Отец не шелохнулся. Вокруг нас на земле валялись мелкие обломки и листья.

— Я столкнул дерево, — сообщил я отцу, гордый и напуганный тем, что натворил, и пнул упавшее дерево. Древесина рассыпалась, как порошок. Внутри оказалось множество личинок жуков и тли.

— Оно уже давно мертво, — сказал отец. — Его сердце съели грибы и личинки.

— Оно было раз в шесть больше меня, — удивился я.

— Даже больше, — уточнил отец.

— Я не знал, что оно мертвое, — сказал я. — А с виду такое сильное и солидное. Казалось, оно никогда ни за что не упадет.

— Да, — согласился отец. — Никто не знал.

Бейрут. Ливан. Я прилетел туда среди недели, оставив Лиз и Боба завершать дела в Лондоне. Я шагнул с самолета прямо в сухое пекло дня. Яркое солнце обжигало глаза, пахнуло воздухом моей молодости. И немудрено, ведь именно здесь молодой человек, которым я когда-то был, умер однажды в сорок первом и родился заново, чтобы превратиться в седовласого ветерана, умело увиливающего и от чужих пуль, и от своих обязанностей. Может, здесь мне суждено снова умереть? Или же мне предстоит начать новую жизнь?

Улицы были такими, какими запомнились мне. Тележки со сластями и вой бездомных собак. Сверкающие американские машины, скользящие вдоль набережной в пыльной тени пальм. Мужчины в мешковатых шароварах, спорящие пронзительными голосами. Стриженная под ежик молодежь, полная энергии и знаний, потоком направлялась от здания Американского университета к продавцам прохладительных напитков и жадно приникала к стаканчикам с клубничным коктейлем. Запах специй, отходов и пустыни пробудил во мне воспоминания. Я вышел на Пиджен-Рок и пошел вдоль скал, наблюдая за смертельной схваткой морских волн с острыми черными утесами. Там где раньше были склады и где подавали краденые армейские пайки и домашнее виски, теперь появились роскошные виллы, обвитые плющом, покрашенные и увешанные гирляндами неоновых трубок.

Однако отель ничуть не изменился. Старая развалина возле порта, в котором папаша Кимон смеялся так оглушительно, что содрогались прогнившие половицы. Из моего окна были видны серые ржавые корабли. Они ухали и стонали, когда краны и крюки вонзались в их нутро и выкладывали изъятые внутренности вдоль причала, чтобы их оценили знатоки и торговцы.

Нужно было проделать некоторую подготовительную работу. Теперь, когда мне отведена роль бессловесного статиста в услужении Боба, забота о деталях целиком легла на меня.

За семьсот фунтов стерлингов я купил автомобиль «лендровер». Не так-то дешево, но мне нужна была машина в отличном состоянии. На машине стояли баки для воды и горючего, лопаты, подставка для ружей, стальные полозья на случай, если машина забуксовала, тяжелая лебедка, грубый компас, припаянный к крылу, и дополнительный бензобак. Я приспособил туда также радиопередатчик дальнего действия и четыре небольших рации для местной связи, выкрасил машину в самые яркие тона, потому что мне объяснили в бейрутском гараже, что это помогает найти машину с воздуха, если она потерпит аварию. Я приобрел также и обычное снаряжение: спальные мешки, одеяла, аэрозоль от мошкары, карты местности, палатку, которую можно пристроить к автомобилю, и крошечный японский генератор, который может давать свет и вырабатывать энергию для дрели или насоса. К сожалению, не обошлось без недоразумений. Часть подготовительных работ производилась на неподходящей колесной базе, и мне стоило больших трудов, чтобы убедить продавцов переделать ее, однако в конце концов они сдались, и, когда прибыли Боб и Лиз, все было готово. Бобу очень понравилось. Он ходил вокруг, поглаживая автомобиль, и восторгался каждой деталью.

В воскресенье мы отправились в горы через Зофар и Бар-Элиас. Погода была отменная, и мы мчались через сирийскую границу на Дамаск. Там мы пообедали и повернули на Бейрут во второй половине дня. На полпути между двумя горными хребтами мы свернули с главной дороги.

Я велел Бобу повернуть на заброшенную параллельную дорогу и, когда мы подъехали к повороту, незаметному с главной трассы из-за двух небольших деревьев, сообщил ему, что это и есть Рандеву Два.

— В случае чего встречаемся здесь, — сказал я.

Мы посидели там всего несколько минут, просто вдыхая запах разгоряченной земли.

— Люди говорят, это нехорошее место, Бвана, — произнес Боб. — Люди говорят, дальше нет ходить.

— Все это ваши древние племенные предрассудки, Уруанда, — презрительно рассмеялся я. — Мы найдем затерянные сокровища древних царей.

Боб повторил:

— Люди говорят, это нехорошее место, Бвана. Люди говорят, дальше нет ходить.

— Разве затерянное царство не будоражит твою кровь, Уруанда? Хоть ты и дикарь, но легенды о затерянных городах не могут не волновать тебя.

Боб твердил:

— Люди говорят, это нехорошее место, Бвана. Люди говорят, дальше нет ходить. — Он дважды хлопнул в ладоши, окинул взглядом пустынный пейзаж. — Смотри, хозяин, носильщики сбежали. Они верят в легенду о семиглавом питоне, который правит этой запретной землей.

— Это все бабские сказки, Уруанда.

Боб опять заладил:

— Люди говорят, это нехорошее место.

— Ты слыхал о древних сокровищах Королей Огненной Земли? Это рубины, бриллианты, золото, которое лежит тут — только руку протяни. Их много — целые горы. Бы будешь богатым-пребогатым. Богаче, чем тебе когда-либо снилось, Уруанда. У тебя будет много скота, жен и, может, даже собственный велосипед.

— Я иду с тобой, хозяин.

— Вот это сила духа, — сказал я и вышел из «лендровера» навстречу протянутой руке Боба.

На нас была походная одежда — шорты хаки и рубашки из суровой ткани. Солнце пекло, и мне оно казалось душем, обдающим тело, изгоняющим зиму, разогревающим суставы. На дороге не было машин. Много лет назад ее перекрыл оползень. Местные дорожные инженеры устали все время переносить ее и решили построить новую дорогу высоко наверху, по которой теперь мчались яркие машины и дымящие грузовики из Дамаска в Бейрут и обратно. Лиз расстелила на земле одеяло, сбросила одежду и осталась в купальнике. Она легла, вытягиваться в изнеженных позах, которые женщины обычно принимают и какое-то время устраивалась поудобнее, меняя позы, одна заманчивее другой, как ленивая домашняя кошечка. Воистину, великолепный день!

— Это лучше, чем аэропорт? — спросил Боб.

— Что угодно лучше, чем аэропорт, — ответил я. — Они еще помнят катастрофу Интра-банка. Когда рухнул Интра-банк, отголоски были слышны во всех уголках финансового мира. Правительство сразу потеряло популярность. Половина населения не могла выплатить свои долги из-за потери сбережений, а другая половина не платила долги, утверждая, что потеряла все свои сбережения. — Я помолчал. — Но, вероятнее всего, Спенсер будет молчать как рыба, — предположил я.

— Разумеется, — согласился Боб. — Именно поэтому я настаивал на долларах, чтобы он переправил их из какого-нибудь своего загашника в Швейцарии или на Багамах, или откуда бы там ни было. Он и не сможет никому пожаловаться на эту потерю.

— Все равно, — возразил я, — если только появится хоть малейший намек на мошенничество где-то возле банка, полиция мгновенно перекроет все границы. И первым делом они бросятся в аэропорты. Где же еще ловить покидающих страну? Мы же будем экспедицией, направляющейся в древний город, погребенный в песках пустыни…

— Вавилон, — подсказал Боб.

— Именно. Ты можешь даже для убедительности воспользоваться своей археологической нудотой. А когда мы доберемся до Дамаска, то бросим «лендровер» и сядем на самолет. Расписание у меня есть. Один замечательный Рейс на Калькутту дает нам большой запас времени.

— Покажите-ка мне канистры еще раз, — попросил Боб.

Канистры были специального образца для перевозки долларовых банкнот.

— Они будут готовы завтра поздно вечером, — сообщил я.

— Это и будет репетицией, — сказал Боб. — Или я что-то не так понял?

— Да, генеральной репетицией, — подтвердил я.

— Ну, вы знаете устав, — продолжал Боб. — Вы обязаны знать, старый болван, сами же его писали.

— Сам писал, — ответил я, — сам и буду нарушать.

— Нет, не будете, Лонгботтом, — усмехнулся Боб. — Я не ошибся, именно Лонгботтом. Вы потому так убедительно выглядите в роли секретаря, что вы стали секретарем, и притом не самым лучшим. Что, думаете, я не видел, как вы лакали виски из фляги, будто не можете и десяти минут обойтись без подбадривания? Думаете, никто не замечает, как у вас дрожат руки, и вы то и дело ошибаетесь? То «лендровер» с короткой базой, то канистры. Вы хоть что-нибудь в состоянии сделать правильно?

— Прости, Боб, — подыграл я, вовсе не желая ссориться. Это не входило в мои планы.

— Вот так-то, — сказал Боб и потер лицо руками. — Вы просто немного устали. Продержитесь только до следующей недели, а потом мы все сможем немного расслабиться.

Я ответил:

— Ты начальник.

— Никаких начальников, — демократично уступил Боб.

— Поедем обратно, я сам сяду за руль, — предложил я.

Через горы мы переезжали уже в сумерках. Бейрут горел под нами миллионами огней, а за городом в последних лучах заходящего солнца пылало море. Зрелище было неописуемое.

Я сидел за рулем «бедфорда», рядом со мной — Брайан, а рядовой Виллер и Тодди устроились сзади, рядом с запасным горючим. Было темно, и караванов, тянущихся к фронту, было почти не видно, не говоря уже о пеших арабах, которые брели посередине дороги, и не подозревая, что на них движутся машины. Канистры с горючим звякали и дребезжали за моей спиной, и Брайан все время озирался и вглядывался в ночь.

— Успокойтесь, сержант, — сказал я.

— За это можно попасть под трибунал, — волновался Брайан.

— Успокойтесь, — повторил я.

— Вы немного пьяны, — заметил Брайан. — Может, я сяду за руль?

— Успокойтесь, ради бога, — осадил его я и обогнул парочку «матильд», припаркованных у обочины.

— Десять лет, — не унимался Брайан. — И причем не гражданской тюрьмы. Десять лет военной тюрьмы возле Алекса. Двойной марш-бросок с полным снаряжением под палящим солнцем, и эти трусливые армейские лягавые, которые так и норовят пристрелить. Шепчут, что новозеландцы прибили одного из своих капралов, которого застукали на продаже армейского горючего.

— Это не армейское горючее, — поправил я. — Это бензин, который мы захватили у итальяшек. Мы с вами, и с Виллером и Тодди. Это наш бензин.

Брайан радостно улыбнулся.

— Я бы не рассчитывал на это оправдание, — сказал он и, высунувшись из кабины, крикнул: — Правда, Тодди?

Солдат, сидящий сзади, махнул рукой в знак подтверждения. Я нажал на газ. Нам предстояло проехать тридцать-сорок миль через пустыню до места, где нас ждал Кимон, торговец с черного рынка.

— Впереди танки, сэр, — заорал Тодди из кузова грузовика и со всей силы заколотил кулаками по крыше кабины. — Танки стоят! — кричал он, но было уже поздно.

На танках не горели огни. Мы на скорости миль пятьдесят врезались в стоявшие на дороге танки Шермана. До сих пор понять не могу, отчего вспыхнули баки с горючим.

Боб остановил «лендровер», мы вышли и постояли, любуясь пылающим закатом до тех пор, пока не исчезло солнце, а когда совсем стемнело, продолжили наш путь в Бейрут. Этим вечером мы нарядились и съели и выпили больше, чем полагалось бы. Впереди было три дня отдыха. Мы плавали и загорали, катались на водных лыжах и ездили в Библос и Три, и нам вместе было так хорошо, как никогда раньше.

Глава 15

Боб

Сайлас уехал в Бейрут, оставив нас с Лиз избавляться от нашей квартиры и сокращать багаж до размеров ручной клади, чтобы мы могли свободно перемещаться после окончания операции. В Лондоне нам будет слишком неуютно. Этот негодяй Спенсер разнесет все в пух и прах, когда поймет, что его надули.

Я потратил на него немного времени. Его старик купил ему по кусочку разных компаний, в которых он стал совладельцем. Это были компании, владеющие недвижимостью, из тех, что сносят старые улицы, чтобы соорудить там сверкающие отели. Сайлас называл это развитием. Правда, люди, выброшенные на улицу, называли это совсем иначе. Лягавые и всякие там чиновники из мэрии приходили выселять этих несчастных, чтобы предложить им взамен железную кровать в какой-нибудь вонючей ночлежке. Я бы, не дрогнув, свернул Спенсеру шею, не получив с этого ни пенса. И, конечно же, я вытащу из него четверть миллиона, даже если это будет последним делом в моей жизни. Даже если мне придется для этого пробраться в его квартиру на Итон-Сквер через кухонное окно, я все равно достану его. Для меня это вопрос чести.

Конечно, я не проявлял своих чувств. Лиз и Сайлас считали меня слишком неосторожным и безразличным, а я не стал их переубеждать. Временами я дразнил их, наблюдая за ними украдкой в те минуты, когда они думали, что я переигрываю.

Мы с Лиз отлично сошлись в последнее время. Она перестала вредничать, даже говорить стала как-то более по-человечески. Ну, я, разумеется, по ней с ума сходил, это вы уже, наверное, поняли. Высокие, ширококостные блондинки всегда нравились мне, а Лиз была лучше всех. Она всегда давала мне понять, что она не для таких, как я. Но за последнее время она сильно изменилась. Между ней и Сайласом все было кончено. И не нужно быть Филиппом Марлоу, чтобы понять это. Но она обращалась с ним слишком мягко. Я сказал ей об этом, но она разозлилась. Лиз сказала, что все еще любит Сайласа и всегда будет любить, но иногда со стороны виднее.

Нам было от чего избавляться. Ну куда деть «Британскую энциклопедию»? Не хотелось продавать ее по дешевке. Наконец Лиз сказала, что ее мать может присмотреть за некоторыми вещами. Я одолжил фургон у одного знакомого парня из Ислингтона и с его помощью погрузил все наши пожитки, чтобы отправить их к матери Лиз в Дорсет.

День для поездки выдался отличный. Как на картинке в календаре. Только там не было маленького, крытого соломой коттеджа. Мать Лиз вела хозяйство настолько по-английски, что оно напоминало съемочную площадку в Парамаунт: мальвы и спаниель, фасоль так красиво цветет. Мне даже захотелось попросить садовника сорвать нам парочку. Садовник!

Лиз постучала в дверь, пока я шел по садовой дорожке между двумя рядами каменных человечков, которые призывали:

— Гномы мира, воссоединяйтесь!

Дверь открыла мать.

— Вам нечего терять, кроме своих пьедесталов, — не очень удачно пошутил я.

Она только мельком взглянула на меня.

— Элизабет, дорогая, как приятно.

Это была седая пожилая леди около шестидесяти пяти в грубом твидовом костюме, шерстяных чулках и башмаках. Черно-белый пес затеял какую-то игру с моими шнурками. Они были кроликами, а он пытался спугнуть их.

— Милый песик, — сказал я, хватая его за шкирку.

— Не дразните собаку, — приказала миссис Мейсон. — Она может укусить.

— Это Боб, мама, — представила меня Лиз.

— Все это внесите через заднюю калитку, — велела мама, внимательно рассматривая мою одежду.

— Идет, миссис, — согласился я.

— Это Боб, мам, — повторила Элизабет. — Он работает с Сайласом. И со мной.

— Этот грузовик нельзя оставлять на дороге, — твердила свое мама. — Викарий не сможет выехать.

— Но я только разгружусь, — пояснил я.

— Аллея слишком узкая, — ответила миссис Мейсон, твердо намереваясь не уступать.

Я начал вынимать связки книг и вещи Лиз, сваливая их в кучу в гараже. Это было мрачное место, затянутое паутиной и покрытое пылью, где под грязным брезентом покоился утконосый «Моррис».

— Это машина полковника, — пояснила миссис Мейсон. — С введением ограничений на горючее он перестал на ней ездить.

— И когда это было? — поинтересовался я.

— В начале войны, — ответила Лиз.

— У полковника была служебная машина, поэтому он обходился без этой.

Миссис Мейсон величаво удалилась в дом. Я дыхнул на медный радиатор и рукавом протер маленькое окошко. Появилось мое отражение с огромным желтым носом.

— Пойдем попьем чаю, — предложила Лиз.

— Потрясное местечко! — восхитился я. — Никогда не видел более красивого домика.

— Тебе действительно нравится? — Вопрос Лиз прозвучал так, будто ее действительно волнует ответ.

— Конечно, — заверил я.

— Это очень хорошо. Я прожила здесь большую часть своей жизни. И мне трудно надолго отлучаться отсюда.

— Пошли, — позвала миссис Мейсон. — Вера уже накрыла стол к чаю.

— Кто такая Вера, твоя сестра?

Лиз фыркнула. Когда мы вошли в дом, на столе уже стояли пирожные и бутерброды.

— Хотите помыться? — спросила миссис Мейсон.

— Нет, все в порядке, — ответил я. — Я все сделал, когда мы останавливались в деревне.

— Не задирайся, — шепнула Лиз. Она знала, когда я начинал ехидничать.

— Хорошо, — согласился я и пошел умываться.

Весь дом был разделен неимоверным количеством занавесок и комнатных растений на темные крошечные клетушки. Повсюду висели старые фотографии, а в ванной валялись номера журнала «Сельская жизнь».

— А нельзя ли попить чай в саду, мамуля? — спросила Лиз.

— Полковник не имел обыкновения пить чай в саду. Все так меняется. Чай прекрасный. — Вошла горничная одетая в черно-белую форму со старомодным накрахмаленным кокошником. — Еще кипятку, — попросила миссис Мейсон. — И нарежьте медовый пряник. — Миссис Мейсон держала серебряный чайничек и раздавала угощения и советы.

— Я съем весь ваш медовый пряник и печенье, — извиняясь, сказал я.

— Не имеет значения, — ответила миссис Мейсон. — Полковник мог съесть весь мой пряник за один прием.

— Судя по рассказам, полковник — выдающаяся личность, кем бы он ни был.

— Он был моим отцом, — пояснила Лиз. — Мы всегда называем его полковником. Он погиб во время войны.

— Сочувствую, — сказал я.

— Он воевал вместе с Сайласом, — объяснила Лиз.

— Мой муж командовал танковой частью, — продолжила миссис Мейсон. — Они попали под сильный артобстрел. Полковник выбрался из танка, и его убили, когда он пытался помочь раненному солдату. Он получил Крест Виктории.

— А Сайлас был с ним? — спросил я.

— Да, — кивнула Лиз. — Сайлас был капитаном в подразделении отца. Он находился меньше чем в полумиле от отца в тот день. Тогда танковая часть понесла серьезные потери. Никто так и не узнает, что именно произошло, из части отца никого не осталось в живых, кроме Сайласа. Именно он представил рапорт, по которому отца посмертно представили к Кресту Виктории.

— Об этом я ничего не знал. То есть о том, что Сайлас воевал с твоим отцом.

— Именно так я и познакомилась с ним, — пояснила Лиз. — Он навещает мою мать, когда приезжает в Лондон.

— Милый мальчик, — вступила миссис Мейсон. — Помню его в тридцать девятом году. Он был молодым и очень застенчивым. Полковник часто приглашал сюда молодых офицеров на обед, чтобы поболтать с ними в домашней обстановке, не в казарме. Он говорил, что это поддерживает боевой дух.

— Меня еще на свете не было, когда Сайлас впервые пришел в этот дом, — сказала Лиз.

— Он был милым мальчиком, — повторила миссис Мейсон.

— Так ты знала своего отца? — спросил я.

— Нет. Я была совсем ребенком, когда он погиб, и никогда его не видела.

— Он был замечательным человеком, — продолжала миссис Мейсон. — Таких людей сейчас нет, — добавила она, глядя на меня.

— Мир меняется, — рассуждал я. — Люди — отражение своего времени. Каждое поколение вынуждено приспосабливаться к миру, в который оно приходит.

— Ну, примите мир таким, каким я его вижу, — сказала миссис Мейсон и скрипуче рассмеялась. — Битники бьют полицейских. Вот вам наше молодое поколение. Не знаю, когда все это закончится.

— Но это лучше, чем начинать войну, которая унесет миллионы, — возразил я. — А ваше поколение воевало.

— Битники, — снова повторила миссис Мейсон, будто слово зачаровало ее.

— Лучше уж битники, чем «Гитлерюнгенд», — сказала Лиз.

— Вы все одинаковы, — возразила миссис Мейсон. — Никакого уважения к религии и семье. Хорошо, что твой отец не видит всего этого.

— Ну видит чего? — переспросил я.

— Элизабет, — уточнила миссис Мейсон. — Молодого капитана Лоутера, который колесит по всему свету вместо того, чтобы обустроится и найти себе надежную работу где-нибудь в одном месте. У него была хорошая работа в городе. Почему бы ему не вернуться сюда?

— Это было тридцать лет назад, мама, — ответила Лиз. — Он оставил работу, чтобы вступить в армию.

— Он джентльмен, этот молодой человек, — похвалила его миссис Мейсон.

— Он вовсе не мальчик, — поправила Лиз. — Он уже в возрасте.

— Я бы даже сказал, что он стар, — уточнил я.

— Почему ты всегда перечишь мне, Элизабет? Капитан Лоутер сделал тебе предложение четыре года назад, и мне очень жаль, что ты не приняла его. В конце концов, он отличный офицер и у него две боевые награды.

— Нельзя же выходить замуж за человека только потому, что он герой, — парировала Лиз.

— Даже если у него есть боевые награды, — пробормотал я.

— Ну, полковник был героем, — развивала тему миссис Мейсон. — Поэтому я вышла за него. По крайней мере, и поэтому тоже. Он был очень милым человеком.

— Мама, оставь меня, пожалуйста, в покое. Я не хочу выходить замуж за Сайласа.

— Тебе нужно подумать о замужестве, — настаивала мать. — Ты не становишься моложе. Еще пару лет, и никто не захочет жениться на тебе.

— Я всегда буду хотеть жениться на ней, — сказал я. — Я всегда хотел и буду хотеть.

Лиз толкнула меня ногой под столом.

— Это как раз подтверждает мои слова, — невозмутимо сделала вывод миссис Мейсон. — Вы и есть никто.

Глава 16

Лиз

Я влюбилась в Боба. Я поняла это одним прекрасным утром, сидя под феном и слушая, как парикмахерша рассказывает о своем дружке. И вдруг мне в голову начали приходить невероятные мысли, которые еще совсем недавно изумили бы меня. Понятия не имею, как давно это началось, но вдруг в один миг мне все стало ясно. Ладно. Я замурлыкала от удовольствия при одной мысли о нем. Я знаю его уже почти пять лет, а для женщины в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью года тянутся очень долго. Так много нужно было решить, и все эти решения были настолько важными. По крайней мере, таковыми они казались в это время. Чувства меняются так незаметно (даже если это приходит как озарение), и я думаю, что мои чувства к Бобу рождались постепенно, в течение многих месяцев, пока я наконец не убедилась в них окончательно.

Я люблю Боба. Временами он ведет себя как мальчишка, а у Сайласа много преимуществ, больше опыта, умудренности, умения обращаться с женщиной. Пусть Сайлас просто солдафон со скверным характером, но в нем чувствуется сила и уверенность. Когда я была с Сайласом, мне казалось, что ничего плохого не может случиться. Меня не волновали ни швейцар, возмущенный моим брючным костюмом, ни наша жертва, угрожающая обратиться в полицию.

Боб же обладал именно теми неискушенностью и невежеством, которые притягивали неприятности, как магнит. И защищало его то же самое невежество. Он был как водный лыжник, плавучесть которого зависела от его скорости. Со стороны кажется, что в любую минуту он остановится, что двигаться дальше невозможно, и камнем пойдет на дно. Но Боб продолжал мчаться вперед быстрее и грациознее, чем все остальные. Когда Боб с Сайласом поменялись ролями, возникло множество проблем, которые Боб успешно решал именно за счет того, что не догадывался об их существовании. Это зрелище щекотало нервы, но и очаровывало. Задачи, от которых у Сайласа сводило скулы и начинали трястись руки, которые портили ему настроение, действовали на Боба совершенно иначе. С каждым новым поворотом событий он все больше и больше раскрепощался. Когда мы с Сайласом позволяли себе высказать предположение, что у Спенсера может не оказаться денег или же он не захочет с ними расставаться, Боб бросал на нас уничтожающие взгляды, будто мы пара идиотов, и его огорчение было настолько искренним, что мы с Сайласом перестали предостерегать его или даже пытаться противоречить ему. До сих пор во всех случаях он оказывался прав. Даже если это и раздражало Сайласа, то он старался этого не показывать. Свойственные ему раздражительность и надменная издевка исчезли. В этой операции Сайлас мобилизовал все свои таланты и с предельной точностью выполнял приказания Боба.

У меня дух захватывало при мысли о том, что рано или поздно мне придется выбирать кого-то одного. Почему нельзя оставить все как есть? Они оба нужны мне. Сайлас, хотя я его больше не любила, был легким и надежным спутником, а Боб, которого я уже любила, раздражал и отталкивал меня своим непоседливым и непосредственным поведением.

Помню, как Боб читал вслух одну из своих исторических книг. Это был отрывок о том, как в первобытных племенах съедали сердце врага, чтобы стать храбрым, настолько захвативший воображение Боба, что с тех пор он неоднократно вспоминал это. И с той минуты, как Боб взял командование в свои руки, он ел сердце Сайласа, становясь с каждым днем все храбрее и увереннее, в то время как Сайлас терял силы.

Конечно, я должна была вернуть Сайласу прежнюю волю. Я пыталась, пыталась изо всех сил, но это ни к чему не привело. Мне даже начало казаться, что Сайласу больше не хочется быть лидером, что я сама стала тем символом лидерства, в котором он больше не нуждался. Но во мне нуждался Боб, по-настоящему, а ведь именно этого от мужчины ждет каждая женщина.

В Бейруте Сайлас все свое время посвящал разработке мельчайших деталей операции. Он купил «лендровер» и целыми днями торчал в гараже, наблюдая за тем, как машину переделывали и снаряжали для экспедиции, чтобы мы могли исчезнуть в бесконечных арабских пустынях и затем снова появиться где-то в другом месте с новыми легендами и под новыми именами. Подготовительная работа, которую раньше выполнял Боб, теперь легла на Сайласа, и, как и следовало ожидать, он взялся за дело со своей фанатичной придирчивостью, не то что бесшабашный Боб.

Можно было даже подумать, что Сайлас хочет, чтобы мы с Бобом оставили его в покое. Конечно, Сайлас из породы одиночек. Я это всегда знала. Каждый день он выкраивал некоторое время, чтобы побыть одному. Поэтому мы с Сайласом всегда занимали разные номера, когда селились в гостиницах. Я уже смирилась с этим, хотя когда-то это меня очень ранило, и я плакала, думая что он хочет быть подальше от меня. Боб совсем другой. Ему не нужно общение с самим собой, ему безразличны окружающие.

В Бейруте мы с Бобом много плавали, загорали и катались на водных лыжах. Сначала Боб не умел кататься, и я взялась учить его. Очень скоро он превзошел своего учителя и начал скользить по поверхности воды с такой плавностью и грацией, о которых мне и мечтать не приходилось. И заметьте, я позволила ему кататься лучше! Я хотела, чтобы он держал меня, учил, как лучше держать равновесие.

— Я поймаю тебя, — заверял он. — Я поймаю тебя, если ты упадешь.

— Я уже попалась, — ответила я, и он еще крепче прижал меня к себе.

Вода — очень забавная штука. Она словно смывает воспоминания и дает возможность все начать сначала. Наверное, поэтому во всех религиях вновь обращенных окунают в воду. Именно это и произошло со мной в водах залива Сент-Джордж. Не только со мной. С нами. Я отпустила трос. Боб тоже. Вода казалась теплым, шелковистым зеленым миром, в который мы вступили через тончайшую пелену брызг. Окунувшись в нее, мы обняли друг друга, и я даже не попыталась освободиться от его рук, ног, губ.

Мы выплыли на поверхность.

— Я люблю тебя, — призналась я.

— Вот умная малышка, — улыбнулся Боб, обдавая меня фонтаном брызг.

— Я серьезно! — завопила я. — Я действительно люблю тебя.

Он продолжал ухмыляться:

— Повезло же мне.

Я просто взбесилась от того, что он не хотел воспринимать мои слова всерьез. Я изо всех сил толкнула его, и мы вместе погрузились в воду. Он крепко стиснул мои руки, и я даже испугалась, что захлебнусь. Затем, словно в замедленной съемке, мы повернулись и всплыли на поверхность. Издалека с нашего катера увидели нас, катер взревел и повернул обратно.

Я обняла Боба за шею.

— Я люблю тебя, Боб. Я действительно люблю тебя! — закричала я. — Ну, послушай же меня! Хоть на минуту стань серьезным.

— Успокойся, — ответил Боб.

Я ударила его, на сей раз по-настоящему, изо всей силы. И когда мы оба, колотя друг друга и пинаясь, пошли под воду, он прижал меня к себе так крепко, что я поняла, насколько он серьезен. Над нами появился корпус нашего катера, который остановился, подняв целый вихрь пузырьков возле винта.

Мы влезли на катер и рухнули на дно. Я с восторгом протянула руки к небу, будто хотела натянуть его на голову, как голубой шелковый платок, но мои руки обвились вокруг шеи Боба и притянули его мокрую голову к моим губам, и мы поцеловались с такой страстью, какой еще никогда не было в наших поцелуях.

— Я люблю тебя, — сказал Боб.

Его губы были солеными, мокрые волосы спутаны. Я любила его, была по-глупому восторженно счастлива и одновременно испытывала грусть. Не по Сайласу, которого больше не любила, а по тому Сайласу, который когда-то был рядом. По тем Лиз и Сайласу, которые могли бы быть, если бы оба постарались. Бедный Сайлас. Бедный Сайлас.

— Я люблю тебя, Боб, — повторила я.

Я снова прижала к себе его голову, а водитель катера, как смущенный таксист, начал внимательно вглядываться вдаль. Он завел мотор, и мы помчались по водной глади, рассекая зеркало воды и превращая ровный голубой шелк в буйство блестящих брызг, которые никогда больше не смогут повториться.

Глава 17

Сайлас

Этап номер пять — решающая стадия любой операции. Этап номер пять начался в среду. Я проснулся в половине девятого утра. Стараясь не разбудить Лиз и Боба, которые занимали комнаты по обе стороны от моей, надел халат и заказал в номер кофе. Затем нанес легкий слой грима на лицо и руки. Ну, совсем незначительный, как загоревший англичанин, или незагорающий араб, не более того. Прилепив накладные усы и подождав, пока подсохнет клей, я покрутился перед зеркалом, и внимательно рассмотрел свое лицо. Хорошо. Открыв ставни, я шагнул было на малюсенький балкончик с чугунной решеткой, но все строение казалось настолько древним и ветхим, что не очень хотелось проверять его прочность собственным весом.

Над морем витала легкая дымка. Гора Санин почти полностью утонула в тумане. Пересекая дворик, владелец гостиницы, Кимон, спешил на кухню за моим кофе. Я знал каждую комнату этой гостиницы. Десятый номер — маленький, на двоих, второй этаж. Туда я однажды заказал завтрак и потом занимался любовью с горничной под истерические крики других постояльцев, требовавших свой завтрак. Восьмой — тесная комнатушка на одного, первый этаж позади флигеля. Там я проиграл в вист двадцать пять фунтов стерлингов в ночь на Рождество сорок пятого. Шестнадцатый… К чему все эти воспоминания? Они только навевают грусть.

Я знаю эту гостиницу со времен войны. Знаю каждую дырку в дымоходе, каждую прогнившую половицу, каждый сломанный замок. Знаю ненадежность матрасов и непостоянство горячей воды, и причудливое устройство комнат, в которых были сделаны ванные помещения. Эти стены не видали ни одного слоя краски после того, как я притащил папаше Кимону восемь галлонов извести, украденной в солдатской коптерке. Папаша, старый прохвост, тогда только месяц как приобрел эту гостиницу, и после покраски я был там первым постояльцем. До этого заведение принадлежало какому-то приспешнику Виши, уступившему гостиницу Кимону за сорок три галлона бензина и допотопный бейрутский грузовик, на который он уложил все свои пожитки, прежде чем исчезнуть в северном направлении. Кимон жил на первом этаже. Большую часть суток он сидел на крошечном стульчике во дворе, потягивая граппу или арак и бесконечно ворча на жару и мух. В те редкие дни, когда погода не позволяла находиться на улице, он играл в шашки со стариками в кафе или бродил вдоль гавани, наблюдая, как разгружаются большие корабли.

Он тихо постучал в дверь моего номера и подергал фаянсовую ручку, которая была сломана с сорок шестого или сорок седьмого года.

— Доброе утро, папаша, — сказал я.

Он принес себе и мне крошечные, с наперсток, чашечки с кофе. Прежде чем ответить на мое приветствие, он тяжело опустился в рассыпающееся от старости легкое кресло.

— Добро пожаловать назад, мон синьор, — произнес наконец папаша, наливая два стаканчика граппы.

— Мне не нужно, — предупредил я, но он протянул стакан, я принял его и поднес к пересохшим губам. Это была крепкая дрянь, едкая как дым и жгучая как огонь. Неожиданно вспыхнули два языка пламени, которые, осветив все ярко-зеленым трескучим светом, так же внезапно погасли.

Солнце палило нещадно, страшно. Танк чихнул и начал извиваться, как носорог, погибающий в капкане браконьера. Еще один снаряд впился в броню и порвал гусеницу, которая со скрежетом отвалилась. Третьим снарядом разнесло двигатель, и танк затих. Остался только свист сквозняка, проникающего через пробоины, чтобы накормить ненасытное пламя.

«Несчастные итальяшки, — подумал я, — и на что они рассчитывают в этих воспламеняющихся консервных банках?» На полу лежали мешки с песком, видимо, чтобы хоть как-то защитить команду. До меня донесся запах резины и кордита. На горизонте виднелись две «Матильды» — 11-ый Гусарский, а может, новозеландцы. Они повернулись и немедленно поползли прочь, на север.

— Еще макаронные танки на горизонте! Сейчас четыре часа, сэр! — прокричал мне Виллер, мой водитель.

Стрелок поворачивал наводку и давил на механическую подачу, покрываясь потом от невероятных усилий.

— Прицел взят, танк, пять ноль ноль ярдов! — крикнул я.

Стараясь не выдавать волнения, я шарфом протер глазок перископа. Танки, видневшиеся всего на несколько дюймов, вдруг остановились. Звук нашего мотора перекрыл два или три взрыва. Танк вздрогнул, наш двигатель захлебнулся, но не остановился. В нас попали? Или снаряд упал где-то рядом?

— Огонь! — скомандовал я, включил рацию и вызвал остальную часть своего подразделения.

Прозвучал выстрел. Он показался невероятно оглушительным, и я припал к перископу.

— Они уходят, — доложил Брайан, когда три коричневых башни скрылись из виду за дюнами.

Стрелок положил еще один снаряд в раскаленную пасть машины и закрыл ее промасленной тряпкой.

Брайан вел нас вперед, и мы взбирались на дюны, рискуя попасть под обстрел итальянских танков, которые могли за дюнами ждать, когда на фоне неба четко вырисуется наш силуэт.

Под нами расстилалось то, что на картах значилось как Муссо-Дамп. Там было тихо. Всего несколько акров, большая часть которых завалена бочками с горючим, но были и другие запасы: макароны и проскито, да еще какие-то вышедшие из строя машины. Мы увидели даже передвижной бордель — огромный грузовик, разбитый на клетушки, в каждой из которых стояли раскладушка, умывальник, а стенки были оклеены обоями.

Следующим на голубом фоне неба появился танк Берти. Я прикрыл люк на случай, если это возвращаются итальянцы. Берти, наоборот открыл свой люк и крикнул — Аванти!

Он вылез из танка и, выпрямившись во весь рост на башне, стал разглядывать в бинокль горизонт.

— Все ушли, старик! — прокричал Берти.

Водитель Берти выключил двигатель, мой последовал его примеру. Наступила тишина, как будто и нет войны — только солнце и голубое небо. Мы с Берти спрыгнули на горячий песок и пошли вокруг насыпи.

— Святая Мария, старина, — присвистнул Берти. — Вот так коллекция! — Он опустил защитные очки на шею. — Здесь больше трехсот тысяч галлонов воды и еще больше бензина. Отвезем это Алексу, амиго, и в жизни нам не придется больше работать.

Мы вошли в одну из палаток и увидели накрытый стол. Одному богу известно, что они себе воображали! Мы жили на крепком чае и жестком мясе неделями, и вдруг перед нами дубовый стол, изысканнейший фарфор и тончайшие салфетки.

— Как тебе такая столовка, амиго? — спросил Берти. — Как сцена из фильма с Гретой Гарбо.

— Давай прихватим в нашу столовку немного ветчины и салями, да еще граппы и кьянти, — предложил я.

— Это все туда влезет, Брайан? — обратился я к своему водителю.

— Для выпивки и ветчины всегда найдется место, — ответил он, и мы втиснули три ящика съестного между боеприпасами. Берти со своим водителем тоже кое-что взяли.

— Не забудьте штопор, — напомнил мой водитель, и я вернулся обратно в итальянскую столовку и вышел, победно неся штопор.

И тут я услышал позывные по рации. «Авель один». Это Берти. Он махнул мне и завел свою машину. Я как раз начинал отпускать тоненькие усики, и теперь, как французский шеф-повар в избитых рекламах, послал Берти воздушный поцелуй.

— Аванти! — крикнул он.

Он помахал бутылкой спиртного, сделал глоток, нырнул внутрь и закрыл люк. Нас никто не вызывал, и мы не трогались с места. Брайан, Тодди и Виллер отрезали толстые ломти салями и молча принялись уминать их.

— Передай-ка мне бутылку граппы, — попросил я.

Через башню проникла струя горячего маслянистого воздуха. Я отхлебнул глоток граппы, чтобы смыть пыль, дерущую горло. Это была крепкая штука, особенно для утреннего напитка.

Папаша Кимон кивнул и отхлебнул граппы. Он был толстым, точнее тучным. Такое определение не вызвало бы возражений ни у кого, кроме самого Кимона. Пояс на его черных штанах был слишком туго затянут, и над ним неряшливо вылезла белоснежная рубашка, когда его мягкое тело растекалось по самым недоступным уголкам соломенного кресла. Даже в молодости он никогда не отличался стройностью. На его голове, тоже непропорционально большой, с ушами и подбородком великана, выделялся нос, ровный и точеный, как у греческого бога. Но и он был слишком громоздким, а из-под него печально свисали, как пушистые плечики для верхней одежды, огромные черные усы. Волосы он тщательно зачесывал, тщетно пытаясь скрыть лысину, причем не от окружающих, а от собственного отражения в зеркале. Кожа у него была очень белой и шелковистой. Кимон провел своим цветным платочком по лбу, затем протер волосатую грудь, выглядывающую из выреза рубашки. Это было рефлекторное движение, необходимая прелюдия к началу разговора, ведь утренний воздух еще не успел даже прогреться.

— Вот и настал денек, полковник, — сказал он.

Он не знал, что происходит, но какое-то природное напряжение, которое не удается скрыть ни одному человеческому существу, было настолько ощутимо, что он догадался о близкой развязке моего дела.

— Сегодня начинаем, — не отрицал я. — Завтра все будет кончено.

— Твои руки, — заметил он, — уже не слушаются тебя, как прежде.

Я улыбнулся и взял чашечку кофе, чтобы показать ему, что он ошибается, но он оказался прав. Крошечная чашечка задребезжала на блюдечке, и, поднеся ее ко рту, я ощутил на губах дрожание толстого теплого ободка. Папаша Кимон виновато отвел взгляд.

— А твой юноша, полковник? — спросил Кимон. — Положено ему так развлекаться каждый день, когда ты так тяжело работаешь?

— Это так и задумано, Кимон, — объяснил я.

Я знал, что не обязан ничего ему объяснять, но еще лучше знал, что он спрашивает об этом не из праздного любопытства.

— У каждого свое определенное задание, и каждое подразделение отвечает само за себя.

— Как в армии? — подсказал Кимон.

Я кивнул. Кимон достал несколько маленьких черных сигар и предложил мне одну, и, хотя мне хотелось закурить, я не сомневался, что мой желудок не справится с ее сильным едким дымом.

— Это не политика? — поинтересовался Кимон.

— Нет, не политика, — ответил я.

— Люди борются за любовь и деньги, но политика часто делается только ради зла.

— Это не политика, — снова повторил я и допил свой кофе.

Папаша Кимон уцепился за край кровати и со стоном поднялся на ноги. Он поправил рубашку на толстом животе и, высунувшись из окна, что-то крикнул во дворик. Кто-то ответил ему, и он заказал еще кофе. Я бы предпочел виски с содовой, но тем не менее пробормотал что-то в благодарность.

— Полиция приходила, — сказал Кимон, повернувшись ко мне. — Спрашивали, кто сейчас в гостинице.

— Искали нас?

— Спрашивали, кто живет в гостинице, — повторил Кимон. — Может, это по поводу налогов. Может, просто так, обычная проверка. Я сказал им, что здесь два египтянина и египетская женщина. Но хорошо, что вы скоро уезжаете, потому что они, кажется, мне не поверили.

— Они вернутся?

— Полиция всегда возвращается, — пожал плечами Кимон.

Раздался стук в дверь, и его сын внес еще две чашки крепкого черного кофе и две свежие фиги. Я выпил немного кофе и съел мягкую спелую фигу. Папаша налил еще две порции граппы.

— Когда все начнется, полегчает, — пообещал Кимон.

— Да, — кивнул я, смущенно касаясь своих накладных усов.

— Опасно?

— Не очень.

— А почему бы мальчишке не сделать это?

— Нет. Так запланировано. Мы должны действовать именно так.

— Даже если бы это была политика, я все равно бы ничего не имел против.

— Это не политика, — заверил я. Мы знали друг друга уже много лет, и сейчас смотрели друг на друга в надежде уловить хоть что-то от прежних молодых людей, которыми были когда-то. — Это уголовное дело, — признался я. Ему лучше знать правду, если возникнут осложнения с полицией. В прошлом мы вместе проворачивали такие дела.

Я достал из гардероба свой чемодан, вынул чистое белье и начал одеваться. Надел легкий костюм и помедлил минуту, выбирая однотонный черный галстук. В верхний карман я заткнул свежий платочек, который носил почти всегда. Маленькая монограмма С.Л. бросалась в глаза, но для этой операции я больше не был С.Л. Мне это пришлось не по душе, но коль скоро Боб сделал меня Арчибальдом Хамметом, ничего не поделаешь, придется работать, и как можно лучше. Я сложил платок так, чтобы спрятать монограмму. Теперь все в порядке. Старина Кимон, полностью закрывавший маленькое кресло своим мощным телом, смотрел на море.

— Девушка. Ты ведь давно с ней, — сказал он.

— Давно, — подтвердил я.

Папаша никогда не называл Лиз по имени, как, впрочем, и никого другого.

— Разве хорошо, что они с мальчишкой так близки?

— Так задумано, — резко оборвал его я.

— Не надо кричать на меня, полковник, — печально произнес Кимон. — Я ведь о вас думаю.

— Прости, — извинился я. — Но это входит в наш план.

Улицы уже были полны народу. Таксисты переругивались, детишки торговали жвачкой, покупатели покупали, продавцы продавали. Машины гудели, с грохотом проносились трамваи и повсюду, сновали люди с поклажей.

Бейрут неизменно будет напоминать мне о войне. И вспоминаю я его не без теплых чувств. На войне все было так просто, перед тобой появлялась игрушка, в мозгу прокручивались десятки вычислений. Все расчеты оказывались как раз нужной сложности: не настолько просты, чтобы почувствовать себя чернорабочим, и не настолько сложны, чтобы погасить пыл. Нажимаешь кнопку — и игрушка исчезает в клубах дыма. Или не исчезает. Завтра будут другие макеты: танки, самолеты, дома и, может, даже люди. Не все ли равно, что? Тренажер готовит тебя к игре до тех пор, пока не стирается граница между учением и настоящим боем. А может, и нет никакой границы? Жизнь — это просто тренажер, цель появляется и, если расчет верен, исчезает в клубах дыма. Тренажер не обманывает, тренажер беспристрастен, тренажер будет существовать долго, когда меня уже не будет.

Студенты, читающие учебник войны, рассчитывающие отклонение, силу ветра и притяжение, нажимающие кнопки, которые могут превратить эти едва заметные точки в дым и разнести частицы праха по небосклону. И другие люди из других войн будут наблюдать, как песчинки света танцуют по темному экрану, как уходят в небытие зазеркальные города, звучно оповещая мир о своем исчезновении. Мишень есть, три секунды, бах. Мишень есть, три секунды, мишень снята. Я рывком отворил тяжелую дверь. Мишень снята. Я рывком отворил тяжелую дверь. Мишень пошла. Главный кассир направился ко мне. На прошлой неделе я пригласил его на обед и спросил совета по поводу инвестиций, а затем направил по его адресу ящик шампанского. Под одну из бутылок я подложил письмо, напечатанное на фирменной бумаге одной из крупнейших лондонских оптовых контор. Из письма становилось ясно, что, во-первых, шампанское посылается в дар, а во-вторых, я, Мистер Арчибальд Хаммет, влиятельный и богатый директор фирмы.

Главный кассир ни слова не сказал о найденном письме, но я заметил по перемене в его отношении, что он клюнул. В мои планы не входило выглядеть очень богатым человеком, — иначе я никогда не остановился бы во вшивой гостинице Кимона — но мне нужно было произвести впечатление серьезного бизнесмена. Банковские служащие часто с подозрением относятся к людям, которые не скрывают своего богатства, потому что получают от них выговоры и пинки каждый день.

Главный кассир улыбнулся и выразил надежду, что у меня все в порядке.

— Боюсь, я совершил нечто ужасное, мистер Солейман, — доверительно сообщил я.

— Я уверен, это не так, — запротестовал он.

— Речь идет о моем лондонском офисе, — начал я. — Они должны позвонить мне через несколько минут. — Тут я запнулся.

— Да, мистер Хаммет, — подбадривающе сказал Солейман.

— Они ведь думают, что я остановился в «Фенисии», — смущенно признался я. — Хотя на самом деле я живу в крошечной гостинице возле порта. И я попросил их, чтобы они позвонили мне сюда. — Я завершил свою тираду смущенной скороговоркой. — Сюда в банк.

— Понимаю, — кивнул мистер Солейман. — Мы с радостью предоставим вам наш телефон.

— Они должны позвонить в десять, — сказал я. Было без пяти.

— Добро пожаловать, мистер Хаммет, — улыбнулся мистер Солейман. — Почему бы вам не присесть немного? Как только вам позвонят из Лондона, я позову вас к телефону.

— Это очень великодушно с вашей стороны, — поблагодарил я.

Звонок раздался ровно в десять. Спенсер попросил к телефону мистера Хамида, и учитывая его характерный выговор, никто не усомнился, что это меня — Хаммета. Мистер Солейман провел меня к телефону в свой кабинет. Я взял трубку:

— Здравствуйте. Это Центральный банк, у телефона мистер Хаммет.

Телефонист объявил ему, что это Центральный банк, да он и сам слышал в трубке достаточно всякой суеты, чтобы убедиться, что действительно попал в банк.

— Так что, все в порядке, мистер Хамид? — справился Спенсер.

— Лучше и быть не может, мистер Спенсер, — ответил я.

— Тогда я вылетаю сегодня вечером. Прибуду в Бейрут завтра утром. Все готово для моего приезда?

— Да, если вы привезете необходимые документы и деньги, — ответил я и добавил: — Вы уже получили их у мистера Аплярда?

— Неужели я недостаточно ясно сказал, мистер Хамид, что эти деньги вкладываю я лично? Я сам вкладываю и делать все буду сам.

— Как скажете, Спенсер, — согласился я.

— Именно так и скажу. До завтра, Хамид. — Он повесил трубку.

Я в печальном раздумье не сводил глаз с телефона.

— Все нормально? — спросил мистер Солейман.

— Не совсем, дружище Солейман, — поникшим голосом проговорил я. — Видите ли, мой старший партнер, мистер Спенсер, — я показал на телефон, — это с ним я разговаривал. Он завтра прибывает в Бейрут.

— И это нехорошо?

— Все дело в той леди, с которой мы обедали на прошлой неделе, — признался я.

— Мисс Лиз?

— Да. Понимаете ли, Солейман, старина. Вы ведь светский человек и все такое…

— Я понимаю. — Солейман понял намек и выдал улыбку из «Тысячи и одной ночи».

— Спенсер знаком с моей женой… Послушайте, — резко остановился я. — Как вы считаете, это будет неприлично, если я не повезу его к себе в гостиницу? Думаете, будет странно, если я стану обсуждать дела за обедом? Нет, — ответил я сам себе. — Это будет странно. Он везет с собой кучу денег и документов. Он не согласится вести подобные разговоры в ресторане. Он сочтет это слишком рискованным.

— И будет прав, мистер Хаммет, — согласился Солейман.

Я угрюмо кивнул.

— Дело не только в моей жене, — продолжал я. — И у Лиз есть муж. Страшный парень. Настоящий негодяй, хотя я, наверное, не имею права так говорить. Громила совершенно неукротимого нрава.

Солейман вдруг заметил арабскую газету, торчащую у меня из кармана.

— Вы читаете по-арабски? — спросил он.

— Нет. Это для сына. Просто как сувенир.

Солейман кивнул, и мы оба молчали несколько минут. Было очень важно, чтобы Солейман увидел во мне респектабельного и сентиментального человека, от которого не может исходить никакой опасности. Он еще не прекратил сочувственно вздыхать, когда я отважился:

— Послушайте, Солейман, вы можете спасти меня, старина. Может, вы позволите мне воспользоваться вашим кабинетом здесь, в банке, на каких-то полчаса завтра? — Я говорил так быстро, что Солейман не успел ответить на мое предложение. — В конце концов, моя фирма собирается впредь довольно часто пользоваться услугами вашего банка, и, если мой партнер приедет сюда и увидит своими глазами, как хорошо у вас идут дела, он тоже убедится в разумности такого решения. Мы будем рады, если вы сможете присутствовать на нашей встрече. Вы сможете оказать нам такую честь?

— Наверное, — сдался Солейман.

Господи, здесь-то я и могу погореть! Я почувствовал, что краснею, и поспешил добавить:

— Совет банкира всегда кстати.

Солейман решил покориться неизбежному. Он развел руками, как человек, играющий на концертино. Это был жест арабского гостеприимства. Я изобразил на лице воодушевление, обхватил его плечи и коротко, но сильно обнял. На лице мистера Солеймана загорелось отражение моей собственной радости. Он улыбнулся. Значит, завтра я могу воспользоваться кабинетом мистера Солеймана. Может, он будет присутствовать при встрече. Если меня это обрадует, а это должно меня обрадовать, со мной будут обращаться как с лордом. За обедом, состоявшемся в тот же день, мы укрепили англо-арабские связи. Мишень, три секунды, бах.

Утро среды было настоящим кошмаром. Рейс, которым Спенсер летел в Бейрут, оказался первой неприятностью. Я позвонил в аэропорт в восемь утра, и мне ответили, что в Афинах была задержка. Самолет опоздает минимум на час. Я знал, чем это могло грозить. Я не стал пить кофе с Кимоном, а разбудил Боба, затем пошел в номер к Лиз, сообщил им о положении дел и предложил находиться в состоянии боевой готовности, как если бы никакой задержки рейса не произошло, и не расслабляться. Боб и Лиз согласились. Я сказал Бобу, что свяжусь с ним по рации через несколько минут после того, как возьму «лендровер». Затем я направился к механикам гаража, чтобы окончательно рассчитаться с ними. Проверил все документы. Свидетельства о налогах, страховка — все это необходимо, чтобы проехать на машине из Ливана в Сирию. Я выехал из гаража и включил рацию.

— Леденец вызывает Булочку, — сказал я.

Боб откликнулся мгновенно:

— Валяйте, Леденец. Слышу вас ясно и четко с балкона отеля. Плачу по счету и выношу багаж. Как слышно? Булочка. Конец связи.

— Булочке от Леденца. Слышимость на пятом уровне. Прием. Увидимся через несколько минут. Леденец. Конец связи.

— Леденцу от Булочки. Понятно. Спускаемся. Конец связи.

Рация работала превосходно.

Мы погрузили чемоданы в «Ленд-Ровер». Это была модель с длинной базой, так что места у нас оказалось предостаточно. Я сказал:

— Я вызову вас через час и сообщу, когда мы встретимся возле банка.

— Да. Вы уже говорили это сто раз, — ответил Боб.

— Ладно. Пожелайте мне удачи.

— Удачи тебе, Сайлас, — улыбнулась Лиз, высунулась из машины и поцеловала меня, как давно уже не целовала.

Боб вальяжно махнул рукой и выжал сцепление.

— Увидимся примерно в полдень.

«Лендровер» скачком рванулся вперед под тревожный перезвон трамвая, в который чуть не врезался на повороте. Я посмотрел ему вслед и вдруг ощутил ужасное одиночество. Теперь у меня остался только Спенсер, и для этого мне потребуется все мое мастерство. Я вернулся к себе в номер и налил рюмочку виски. Когда я вызвал Боба по рации, они уже находились на Рандеву Один, приблизительно в миле от берега, где и должны были ждать до того, как отправиться к банку навстречу мне.

Когда я снова позвонил в аэропорт, мне сообщили, что рейс из Лондона как раз прибывает. Из окна я видел, как огромный самолет «Олимпик Эрвейз» снижался над морем. Я пошел в ванную. Со дня моего прибытия в Бейрут мне постоянно приходилось подкрашивать кожу — задача непростая. Я не собирался делать из себя араба в стиле кинокомпании «Брукс Бразерс», для этого я уже слишком стар, а был простым арабом, вышедшим из английской средней школы. Я посмотрелся в зеркало, подправил грим, потренировал мускулы. Мне предстояла невероятная игра, и Боб, несомненно, знал, на что обрекал меня. Я был одновременно Лонгботтомом и Хамидом и обвел этого противного сопляка Спенсера вокруг пальца своим актерским талантом. Теперь мне предстояло появиться перед ним в европейском костюме, и при этом быть не Лонгботтомом, а Хамидом. И в то же время, дорогие мои друзья, не забывайте, что для Солеймана я должен был оставаться англичанином Хамметом. Боже, эта задача, могла бы поставить в тупик самого Ирвинга или Гиннеса! Но я справлюсь, у меня есть необходимый опыт и уверенность.

Лонгботтом — нерасторопный, нерешительный сутулый клерк, горожанин, человек, раздавленный жизнью, и недоумевающий, почему это произошло. Хамид же, напротив, обходительный, родовитый бизнесмен, высокий, надменный, с изысканными манерами. Его кожа была смугловатой, на пальцах и запястьях — дорогие украшения. Усы он носил точь-в-точь такие же, как мистер Арчибальд Хаммет. Мой костюм был из легкой кремовой ткани, на голове — новая соломенная шляпа. Солнечные очки в золотой оправе выглядели немного старомодными, но зато в кармане лежала арабская газета. Туда же я сунул четки. Это тоже должно подействовать на воображение Спенсера, но их не должен заметить Солейман. Я посмотрелся в заляпанное зеркало в ванной.

— Могу провести вас через минные поля, генерал Роммель, — сказал я своему отражению. — Мои люди ориентируются по звездам и знают пустыню, как вы знаете улицы и переулки своего любимого Берлина. — Я кивнул. — Ничего, генерал. Мы оба люди чести. Мы оба знаем одиночество властителя. — Я улыбнулся и сорвал темные очки. — Бог милостивый, да это вы, полковник Лоренс, — удивился я. — Вас недаром зовут белым призраком пустыни. — Я посмотрел на часы. Пора отправляться в банк.

— Мистер Хаммет, все в порядке? — спросил Солейман, едва я переступил порог.

Я дал ему понять, что сегодня уже вполне владею собой.

— Я полон сил и готовности, мистер Солейман, — доложил я. — Вчера вечером говорил с Лондоном. Премия директорам в этом году ожидается около двух с половиной тысяч фунтов. Неплохой выдался годик.

Солейман кивнул.

— Мистер Спенсер прибудет с минуты на минуту, — сообщил я. — Я просил передать ему, что я жду его звонка здесь.

С этими словами я положил свой кожаный портфель на стол.

— Ужасно нервничаю, что приходится таскать это с собой, старина Солейман. Здесь все документы на акции. Мы, то есть наша компания, осуществляем слияние с одной из местных фирм. Боюсь, я не имею права называть ее. — По глазам Солеймана я понял, что он изо всех сил старается угадать, о какой фирме идет речь. — А так как предполагается обмен акциями, мне приходится иметь это все под рукой. Здесь документов на два миллиона фунтов. Честно скажу, Солейман, мне страшно прикасаться к ним.

— Хотите положить их в наш сейф?

— Да, пожалуйста, — сказал я. — И дайте мне квитанцию.

— Конечно, сэр, — кивнул Солейман.

Вскоре из отеля позвонил Спенсер. Я велел ему выезжать немедленно. Он прибыл, запыхавшийся, в половине двенадцатого.

— Доброе утро, мистер Спенсер, — встретил я его прямо в холле. — Это мистер Солейман, главный кассир Центрального Банка.

— Рад познакомиться с вами, — поприветствовал его Спенсер, сильно удивленный моим европейским костюмом.

— Я и не сразу узнал вас в этой одежде, Хамид, старина, — обратился ко мне Спенсер.

Я вынул из кармана арабскую газету и переложил ее в другой карман. От Спенсера это не ускользнуло.

— Хочется выглядеть соответственно репутации фирмы, мистер Спенсер, — ответил я. — Только по вечерам я позволяю себе одеваться неофициально.

— Разумеется, — согласился Спенсер, наш великосветский лев.

— Мы воспользуемся кабинетом мистера Солеймана, — предупредил я Спенсера. — У меня слишком… Многолюдно.

— Хорошо, хорошо, — согласился Спенсер, заговорщически подмигивая.

Я подмигнул в ответ, но очень сдержанно, как, по моему представлению, это сделал бы араб. Солейман провел нас в свой кабинет, я занял место за столом и знаком пригласил Спенсера присесть в мягкое кожаное кресло.

— Все документы тщательнейшим образом проверены. Все полностью удовлетворены. — Я благодарно улыбнулся Солейману. Он ответил мне тем же, — а Спенсер повернулся к Солейману и тоже улыбнулся. — В настоящее время они находятся в сейфе, мистер Спенсер, — сказал я. — Мистер Солейман вручит их вам по предъявлении этой квитанции. — И я отдал ему большую фирменную квитанцию, полученную недавно от Солеймана.

— По-деловому, — оценил Спенсер. — Вот это мне нравится.

Спенсер повернулся ко мне в фас.

— Скажу вам по правде, Хамид, — начал он, выкладывая на стол свой портфель, подозрительно легкий с виду, и щелкая замками. Подкладка оказалась ярко голубой, но, кроме нее, внутри ничего не было. — Я не привез денег, — окончил фразу Спенсер. — Ни пенса.

Я уставился на ослепительно голубую внутренность бесполезного портфеля, затем поднял глаза на Спенсера и, чтобы унять дрожь своих рук, крепко ухватился за край своего кресла. Спенсер расплылся у меня перед глазами, а внутри разлился нестерпимый огонь, как будто температура моего тела резко подскочила на несколько градусов. Я чувствовал, как жар подступает к лицу. Мне казалось, я падаю на стол. Вокруг царила полная тишина, в которой отчетливо слышались все шумы внутри моего собственного тела — бешеное сердцебиение и захлебывающиеся легкие. Больше мне этого никогда не сделать. Это уж я знал наверняка. Я сгорел, я конченный человек. Операция никогда не закончилась бы так, если б Боб не захватил ведущую роль. Спенсер и Солейман неотрывно смотрели на меня. Я растянул свои губы в вымученной улыбке, откинулся на спинку кресла, медленно сосчитал про себя до пяти и обратился к ним:

— На следующей неделе вы прочитаете газету, мистер Спенсер, и покраснеете от стыда и бессилия. Со здешними людьми хорошо иметь дело. Каждый, с кем бы я ни встречался здесь, готов помочь нам. Конечно, можно возразить, что им нужны наши деньги. И это действительно так, но это не просто очередной переворот. Это игра ва-банк, рискованное предприятие. И это солидное деловое предложение, Спенсер. Конечно, вам принимать решение, но, я думаю, вы совершаете ошибку. По сути дела, я поделился с мистером Солейманом своими чаяниями относительно данного плана.

Солейман улыбнулся и слегка поклонился.

— Минуточку, минуточку, — засуетился Спенсер. — Я не сказал, что выхожу из игры. Но я осторожный человек. Даже ваш знаменитый мистер Аплярд не стал бы торопиться при определенных обстоятельствах. И я тоже поостерегся. Я перевел деньги через другой банк сюда с одного из моих счетов в Цюрихе. Если вы позволите мне позвонить, я вызову сюда человека, который принесет деньги.

Я подвинул к нему телефонный аппарат.

— Соедините меня с банком «Вестерн Ордер», — сказал в трубку Спенсер.

— Передайте, чтобы он вручил их кассиру, — подсказал я Спенсеру. — Для мистера Хамида. Не стоит указывать имен на квитанции о доставке и корешке.

Спенсер сказал в трубку:

— Речь идет о портфеле с деньгами. Все в порядке. Доставьте его в Центральный Банк. Вручите кассиру. Скажите, что это для мистера Хамида. — И повесил трубку.

Я повернулся к Солейману.

— Вы не могли бы попросить кассира пересчитать деньги и выдать курьеру квитанцию на полученную сумму, мистер Солейман? — попросил я. — А потом нам потребуется портфель с документами из сейфа.

Солейман вышел.

Я обратился к Спенсеру:

— Надо поспешить, чтобы успеть во все банки сегодня.

— Но мы успеваем?

— Я составил списки очередности, и даже если мы опоздаем, последние два банка откроют нам.

— А не выглядит ли несколько странно, что вы сопровождаете меня по банкам?

— У меня в этом городе есть свои деловые интересы, мистер Спенсер. Ничего необычного в этом не будет. — Я глянул на часы. — Пора сделать обход, посмотреть, как работает банк. Если хотите, можете пойти со мной.

Спенсер уже было поднялся. Но я тут же добавил:

— Вы храбрый и безрассудный человек, мистер Спенсер.

— Неужели? — удивился Спенсер. — Почему?

— Ну, пройтись по банку, который вы собираетесь обвести вокруг пальца, показать всем и каждому свое лицо крупным планом? — Спенсер кивнул. — Дать им возможность прикинуть ваш рост и вес, запомнить мельчайшие детали вашего костюма?

— Наверное, я все-таки не пойду с вами, — передумал Спенсер.

— Я знаю, что вы ощущаете, — сказал я. — Вы все, англичане, напоминаете мне знаменитый анекдот об Уинстоне Черчиле в пустыне. Утыканный таким множеством копий, что он напоминал…

— Дикобраза.

— Дикобраза, именно. На вопрос своего приятеля, не больно ли ему он ответил: «Только, когда я смеюсь». Разве не великолепный анекдот?

— Я, пожалуй, посижу здесь, — сказал Спенсер. — Вы идите на свои обходы, а я побуду здесь.

Я закрыл за собой дверь в кабинет Солеймана и увидел Солеймана с кассиром, пересчитывающих деньги Спенсера, которые только что прибыли. Я направился к ним.

— Что случилось? — спросил Спенсер.

— У мистера Спенсера очередной приступ, — вздохнул я. — Это с ним частенько случается.

— Так, может, вызвать врача?

— Нет, нет, нет, — запротестовал я. — Это слабая форма, но у него вываливается язык и он очень возбуждается.

— Как это ужасно!

— Я просто оставил его в покое на некоторое время. Больше ничего в этом случае не нужно. Это деньги для мистера Хаммета? — спросил я.

Кассир едва успел пересчитать их. Он перевернул записку, прикрепленную к портфелю и прочитал:

— Доставить в Центральный Банк, кассиру, для мистера Хамида. Мистера Хамида, — повторил он.

Я рассмеялся, а вместе со мной и мистер Солейман.

— Вот вам и арабский мир! Мои предки были Хамметами с тысяча шестьдесят шестого года, но стоило мне побыть в Ливане несколько дней — и я уже Хамид.

Солейман снова рассмеялся и кивнул кассиру. Она начала укладывать деньги обратно в портфель убийственно медленно, пока не решила, что они не поместятся, и снова начала вытаскивать пачки и перекладывать их по-новому.

— Я беру деньги с собой, — сказал я.

— Такую сумму? — поразился Солейман. — Но ведь это опасно.

— Как динамит, — сострил я. — Если не умеешь с ним обращаться.

— Но почему бы вам не взять чек? Заверенный чек.

Я объяснил:

— Боюсь, ваши соотечественники еще не полностью овладели банковской системой. Вы так слепо верите в подписи на бумажках.

— К сожалению, так и есть, — признал Солейман.

— Мне еще повезло, что они принимают долларовые купюры, — сказал я. — Было время, когда они требовали только золото.

Солейман сочувственно закивал. Откуда-то с другого конца города доносились звуки мусульманской молитвы. Был полдень. Я взял портфель, полный денег.

— Если вам придется зайти в кабинет до моего возвращения, будьте осторожны с мистером Спенсером. Он очень возбудим во время своих приступов.

— Понимаю, — кивнул Солейман. Я уже намеревался уходить, когда он опять обратился ко мне. — Вы вчера рассказали мне анекдот, мистер Хаммет. О матросе, на которого напали индейцы с копьями. «Тебе больно?» — спросили его и он ответил: «Только когда я смеюсь». И вот здесь я не совсем понял. В чем соль?

— А-а-а, — протянул я. — Сказав это, он сразу же умер. Вот в чем соль…

Теперь до мистера Солеймана дошло. Он расхохотался и смеялся до тех пор, пока по его щекам не потекли слезы. Он просто захлебывался от смеха. Кассир, ничего не понимая, тоже начала смеяться, и здесь уж, признаться вам, расхохотался я. Совсем как раньше, как в былые времена, мишень — раз, два, три, бах. Я опустил портфель всем его весом на самые кончики пальцев и пошевелил кистью. Прекрасное ощущение — тяжесть денег.

Не переставая смеяться, я отвернулся от окошка кассы и очутился лицом к лицу с Ритой Марш. Она сидела в фойе банка. В шелковом костюме и с новой прической она выглядела довольно привлекательной. Она освобождала место в своей кожаной дорожной сумке. Подняв глаза, она взглянула на меня и кивнула. Я направился к ней. Она встала мне навстречу и схватила меня за руку.

— Некуда спешить, дорогуша, — сказала она. — Ваши приятели потерпят, пока я перепакую свой багаж, правда ведь?

— Полагаю, что да, — ответил я.

Боб взорвался первым в ответ на требование Риты занять место сзади рядом со мной.

— А она какого черта здесь делает?

— Я здесь, чтобы получить свою долю, — заявила Рита. — Вот зачем.

— Вылезай из машины, — приказал Боб.

— Полегче, Боб, — успокаивал его я, с опаской поглядывая на двери банка. Спенсер мог появиться в любую минуту.

— Она думает, что мы смываемся со спенсеровскими деньжатами, — объяснил я и покрепче прижал к груди портфель.

— Думаю? — взвилась Рита. — Я это знаю.

— Поехали, — поторапливала нас Лиз.

— Сначала вышвырните ее из машины, — не отступал Боб. — Тогда поеду.

— Вы слишком много воображаете, Рита, — сказал я. — С такими обвинениями вы можете навлечь на себя большие неприятности.

Она начала вырывать портфель из моих рук. Я сопротивлялся, но ей удалось приоткрыть его и заглянуть внутрь. Она мгновенно захлопнула его и окинула нас победным взглядом.

— Здесь, должно быть, несколько миллионов, — сказала она. — Всем хватит.

— Выкидывайте ее отсюда! — приказал Боб.

— Ладно, — согласился я, снова завладев портфелем и надежно закрыв замки. — Выходи. Поможешь мне.

— Успокойтесь вы оба! — прикрикнула на нас Лиз. — Сначала надо убраться подальше от банка.

— Согласен, — кивнул я.

— Двадцать пять процентов, — заявила Рита. — И я еду с вами. Иначе он прибьет меня.

— Наверное, я сам тебя прикончу, — злорадно сказал я.

— Ну, ну, полегче, старина Лонгботтом.

— Давайте поедем, — предложил я. — Это все можно уладить по дороге.

— Справедливо, — ответил Боб, обменявшись со мной многозначительным взглядом.

— И не вздумайте выкинуть чего-нибудь, — предупредила Рита. — Мы не тронемся с места, пока не договоримся, или я буду орать благим матом.

— Мы уже договорились, дорогая, — улыбнулась Лиз, даже не пытаясь казаться искренней.

— Сначала в гостиницу «Фенисиа», — приказала Рита. — За моей норковой накидкой.

— Мы не можем тратить время на пустяки, — запротестовал я.

— На эту крысиную шкуру и бензина жалко, дорогуша, — съязвила Лиз.

Боб был рад, что мы наконец отъехали от банка, как, впрочем, и я. У «Фенисии» разгорелся очередной спор.

— Кто-то должен пойти с ней, чтобы она не позвонила Спенсеру или кому-нибудь еще.

— Я никуда не собираюсь звонить, я только возьму свою накидку.

— Тогда иди одна, — предложил я.

— Не выйдет. Кто-то из вас троих пойдет со мной, — улыбнулась она.

— Кому-то придется сопровождать эту идиотку, — вздохнул Боб.

— Вот ты и иди, Боб, — сказал я.

— Я за рулем, — возразил он. — Идите вы.

— Хорошо, — ответил я.

— Но портфельчик оставь здесь, — приказала Лиз, став вдруг подозрительной.

— Как хочешь, — не противился я и покорно передал ей портфель.

— Я спешу, — напомнила Рита, взяла свою огромную сумку из красной кожи, вынула пудреницу, тщательно изучила свое лицо в зеркальце и хлопком закрыла ее.

— Итак… — Разозлившись, я схватил ее за руку и взял ее сумку.

— О, — выдохнула она. — Не хамите, нам предстоит долгая дорога вместе.

— Не обольщайся, — тихо осадил я ее и вытолкнул на тротуар.

— Не задерживайся, — предупредил Боб.

— Не надо говорить со мной таким тоном, — попросил я. — Это не моя вина.

Боб только скорчил гримасу, но Лиз сочувственно коснулась моей руки. Одной рукой держа Риту, в другой неся ее сумку, я пошел через тротуар. У входа я остановился. Боб обнял Лиз за плечи и поцеловал ее.

— Это твоя подружка, не так ли? — съехидничала Рита.

— Была когда-то, — со злостью ответил я.

Итак, Боб был, как он говорил, представителем молодого поколения. Думаю, он прав. Он представлял всю эту гнусную мутноглазую расхлябанную толпу. Благотворительные очки, бесплатное образование, сигареты с наркотиками и борьба за уничтожение атомной бомбы. Бесконечно ноющие, мотающиеся по стране, даже не пытающиеся совершить что-то патриотическое. Господи, само слово «патриот» изменило свой смысл, потому что люди типа Боба считают его своего рода насмешкой. А что представляет собой Лиз? Она «незнайка» в стране «незнаек». Она выжидает, чтобы вынести божественное и совершенно беспристрастное решение в состязании моего поколения с поколением Боба. Может она думает, что их загадочная искушенность никому не видна? Я определял это по ее манере защищать его от моего гнева или покрывать его глупые ошибки. Вот почему я отстранился от них. Пусть сближаются, пусть поймут, кто они есть на самом деле. Я-то знаю, что они собой представляют. Два недисциплинированных, разболтанных молодых идиота, которым никогда не понять меня и людей моего типа. Им кажется, что им не нужно руководство. Они считают, что нужны друг другу. Они помешаны, помешаны друг на друге. Я даю им десять дней этого удовольствия. Десять дней, да и это, думаю, слишком много. Без моего дисциплинирующего влияния, без всякого соблюдения правил и законов они перегрызут друг другу глотки через два дня. Даю им три дня. Три дня.

Мимо гостиницы проходил верблюд. Давно уже я не видел верблюдов на улицах. Раньше город просто кишел ими. Мерзкая тварь с порченными зубами. И злая к тому же. Я вспоминаю их в пустыне после Аламейна. Гнилые зубы и вонючее дыхание. Верблюдов любить невозможно. Ни за что, как бы вам ни был нужен верблюд, вы не сможете полюбить его. Даю Лиз и Бобу три дня, тем более, что они сели на мель. Без денег я бы не дал им даже дня. Боже, вот гнусный верблюд. Я толкнул стеклянную дверь и сделал шаг вперед.

— Все ясно, Рита, милочка моя, — сказал я.

В фойе отеля я поставил на пол ее сумку и вынул рацию из кармана.

— Леденец вызывает Булочку, — сказал я.

— Булочка, слышу вас четко. Продолжайте, конец связи, — немедленно ответил Боб, как я и рассчитывал.

Я сказал:

— Леденец, бери деньги и направляйся сейчас же к Рандеву Два. Как понял? Прием.

— Прием, — откликнулся Боб, и прежде чем он успел отключить связь, я услышал, как взревел мотор.

— Рандеву Два… Прием… Как дети, — презрительно фыркнула Рита.

Глава 18

Боб

Сказочная страна Фенисия соединяет Эгейское море с Египтом. Древние цари Месопотамии и Египта стремились завладеть этой щедрой плодородной землей, с одной стороны огражденной морем, а с другой защищенной горной цепью. Над южной частью внутренних массивов возвышается пик Хермон, у подножья которого берет начало река Иордан, бегущая на юг в Галлилею и впадающая в огромное Мертвое море. Именно здесь и гибнет речная рыба.

Рандеву Два было на полпути между двойными горными хребтами, и когда солнце скользило вниз по небосклону, тень западных вершин ползла вверх по подножью гор, обгоняя нас, пока почти вся гора не скрылась в темноте.

Лиз прижалась ко мне. Она взяла рацию и потрясла ее, затем сняла заднюю крышку и поплотнее прижала батарейки к контактам.

— С ней все в порядке, — сказал я ей.

— Ты хочешь сказать, что Сайлас и не пытался вызывать нас?

— Вот именно.

На мгновение я было подумал, что она сейчас завизжит или разрыдается, но она не сделала ни того, ни другого, а просто внимательно посмотрела мне в глаза. Я взял черный портфель-сейф Сайласа и отверткой взломал замки. В портфеле лежали два плоских металлических бруска, которые, без всякого сомнения, весили ровно столько, сколько восемьсот тысяч долларов.

— Пусто, — тихо проговорил я, хотя Лиз и сама это видела.

— Ты, кажется, не очень удивлен.

— Я не удивлен. В какой-то мере мы сами избавились от него. Он знал, что так дальше продолжаться не может.

— Разве мы говорили ему, что так дальше продолжаться не может?

— Намекали…

— Наверное, ты прав. — Она не долго размышляла над ответом. — Дай ему еще часик, — попросила она.

— Хорошо, — сказал я.

Но Сайлас исчез навсегда. В углу портфеля я нашел визитную карточку. На одной стороне была надпись: «Сэр Стивен Латимер. Президент. Амальгамированные минералы, Инкорп». На обороте было нацарапано: «Ха, ха, ха». Я сложил ее и выкинул.

— Он сбежал с этой Ритой, — сказала Лиз.

— Вот именно, — кивнул я. — Думаю, деньги они положили в ее дорожную красную сумку.

Воздух был чист. Никогда еще не вдыхал такого чистого воздуха. Этот воздух проносится тысячи миль над пустыней, не встречая на пути ни одного завода, здания, мусорной свалки, ни одного кафетерия.

— Понюхай воздух, — предложил я Лиз.

Она сделала глубокий вдох, посмотрела на меня и пожала плечами.

— Разве это не самый чистый воздух, которым мы когда-либо дышали?

— Нормальный, — недоумевала она. — Воздух как воздух.

— Наверное, так, — сказал я.

Но мне казалось, что я всю жизнь провел в угольной шахте и впервые в жизни дышу свежим воздухом. Это было мое причащение к роскоши, обычной и привычной для всего мира. Нет, мне никогда не привыкнуть к этому. Я в этом уверен.

Я жадно втягивал воздух после бессонной ночи. Вдруг неожиданно отворилась дверь камеры. Вошел новый мусор, зажимая нос платком. Это верный признак, что он новенький. Все они сначала не могут переносить утреннюю вонь, а через пару недель постепенно привыкают. Это был высокий, тощий лягавый очкарик.

— А где Чарли? — спросил я.

— Уехал, — сказал тот. — Поездом вчера вечером. И что, у вас так всегда?

— Что именно?

— Вонь.

— Ничего не чувствую, — ответил я.

Он опять прикрыл нос платком.

— Я никогда не смогу переносить это. — Его голос звучал приглушенно из-под платка.

— Да уж, — согласился я. — Я вот подумываю уйти в отставку.

Мусор рассмеялся. Для лягавого он вполне приличный парень. Подумать только, ему не нравится запах. Я засмеялся и вдохнул воздух с такой силой, что от напряжения у меня заболели легкие. И что за черт, я ощутил аромат растений пустыни и сильного ветра и захмелел.

Это как детская игрушка, когда у тебя на глазах меняются форма и цвет. Легкий ветерок шуршал по долине, пытаясь улизнуть поскорей домой до наступления ночи, и вдоль края второго горного хребта — анти-Ливана — последний солнечный луч высверливал полость в горной породе, заполняя ее золотом.

— А далеко отсюда твой Евфрат? — поинтересовалась Лиз.

— Триста миль.

— Птичьего полета?

— Да, не нужно объезжать крупные города.

— И там много древних цивилизаций?

— Вдоль всего Евфрата, — сказал я. — Но я хочу повидать именно Вавилон. Там правил Хамурапи в двухтысячном году до нашей эры. Вот это была личность. Управлял самой мощной, самой сложной империей, известной в мировой истории, — от Бейрута до Персидского залива.

— Он все время думал только о себе, — сказала Лиз.

— Он установил законы. Ввел налоги, контракты, долговые обязательства и завещания.

— Вот негодяй, — неожиданно сказала Лиз. — Но Рита ведь заглянула в портфель: «Здесь, должно быть, несколько миллионов…»

— А он был пуст. Вот здорово! Они обошли нас.

— Который час?

— Пять тридцать, — ответил я.

Она снова потрясла рацию.

— До Хамурапи царил хаос, — продолжал я о своем.

— Он все тщательно продумал.

— Он был фанатом, но именно это мне в нем и нравится.

— Ну его к черту! — воскликнула Лиз. — Иногда мне кажется, что в мире одни только мошенники. У нас есть палатки?

— А я нет, — ответил я. — Да, палатки у нас есть.

— А вода и еда? Ты только случайно не мошенник.

— Конечно. И лопаты, и бензин, и масло, и фонари, и одеяла. Карты, справочники, фотоаппарат, печатная машинка, непромокаемая одежда. Даже веревка и крюки для маркировки местности. Помнишь наш план? Мы экипированы как экспедиция.

Лиз застегнула пальто и замотала вокруг шеи шарф. Она наклонилась и поцеловала меня.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я люблю тебя, — ответил я.

Мне нравилось повторять это. Лиз провела пальцем по моему лицу, будто размышляя, не стоит ли расплавить его и слепить заново.

— Тогда не сиди, Хамурапи. Вези меня в Вавилон.

БОМБАРДИРОВЩИК

(роман)

Глава 1

Погода для полетов бомбардировочной авиации была идеальной: сухой воздух, слабый ветерок, способный развеять дымку над целью, и достаточно большие «окна» в облачности, чтобы увидеть и распознать несколько звезд для ориентировки.

В спальне было так темно, что прошло несколько секунд, прежде чем Рут Ламберт увидела стоящего у окна мужа.

— Что случилось, Сэм? — спросила она.

— Обращаюсь с молитвой к матушке луне.

Еще не вполне проснувшись, Рут вяло рассмеялась:

— О чем ты говоришь? Зачем тебе молитвы?

— А ты разве не согласна, что мне следует пользоваться любыми колдовскими приемами?

— О, Сэм! Как тебе не стыдно говорить об этом! Ведь ты… — Она запнулась.

— …вернулся целым и невредимым из сорока пяти рейдов? — докончил он за нее.

Рут кивнула. Она побоялась сказать это вслух, потому что и в самом деле верила в колдовство и всякие дурные и хорошие приметы. В такие ранние утренние часы трудно было не оказаться во власти присущих простому человеку сомнений и опасений. Она включила лампочку у изголовья кровати, и Сэм инстинктивно прикрыл глаза рукой. Это был высокий мужчина двадцати шести лет. От длительного ношения форменной рубашки с плотно прилегающим воротником на шее Сэма образовалась резко очерченная линия загара, и его мускулистое тело казалось из-за этого бледным. Он поправил свои растрепавшиеся черные волосы и почесал около носа, на котором виднелся маленький шрам, пропадавший в морщинках улыбки. Рут нравилось, когда он улыбался, но в последнее время улыбка на его лице появлялась все реже и реже.

Сэм застегнул желтую шелковую пижаму, которую Рут купила в магазине на Бонд-стрит, заплатив за нее довольно большую сумму. Она подарила ему ее в день их свадьбы, три месяца назад; он тогда очаровательно улыбнулся ей. Сегодня он впервые надел эту пижаму.

Как единственной супружеской паре среди гостей в доме Коэнов, им отвели спальню в стиле эпохи Карла 1. Гобелен и панельная обшивка в ней были столь роскошными, что Сэм непроизвольно говорил шепотом.

— Какой скучный уик-энд для тебя, дорогая: только и разговоров, что о бомбах, бомбардировке, бомбардировщиках…

— А мне нравятся эти разговоры. Я ведь тоже в королевских военно-воздушных силах, не забывай. Члены твоего экипажа, во всяком случае, очень милые ребята.

Она сказала об этом с заметной осторожностью, ибо в одном из последних налетов на объекты в Германии экипаж бомбардировщика, которым командовал ее муж, потерял штурмана. С того дня имя штурмана по обоюдному молчаливому согласию не упоминалось ими ни в одном разговоре.

Где-то в небе, выше облаков, пролетел самолет. «Обычный тренировочный полет», — подумал Ламберт.

— А что, Кошер Коэн — это тот, который очень плохо себя чувствовал тогда, в первый раз?

— Нельзя сказать, чтобы очень плохо, он просто… — Сэм махнул рукой. — Я, пожалуй, полежу еще немного, — сказал он, не закончив мысли. — Который час?

— Пять тридцать утра. Сегодня понедельник.

— В следующий уик-энд мы поедем в Лондон, посмотрим «Унесенные ветром» или какой-нибудь другой фильм.

— Обещаешь?

— Обещаю, — ответил он. Шторм, кажется, прошел. Завтра будет летная погода.

Рут вздрогнула.

Сэм опять посмотрел в окно. Стекла в нем были мутные, с пузырьками, поэтому росшие поблизости деревья казались какими-то нелепыми, уродливыми. На востоке, в том направлении, где находились Нидерланды и Германия, небо над морем уже настолько осветилось восходящим солнцем, что на его фоне хорошо вырисовывались силуэты деревьев и линия горизонта. Облачность восемь баллов, слабый лунный свет. В таких условиях можно выслать целую авиагруппу и никакой наблюдатель на земле не обнаружит ее. Впрочем, у них ведь есть эти проклятые радиолокаторы, от которых не спасет никакая облачность.

Сэм резко отвернулся от окна, сделал несколько шагов по холодному каменному полу и посмотрел на лежащую в массивной кровати жену. Белая подушка под ее черными волосами казалась мраморной, а сама Рут с плотно закрытыми глазами была похожа на сказочную спящую принцессу, которая вот-вот очнется от волшебного поцелуя. Сэм ловко нырнул под одеяло. Под его весом пружины забавно скрипнули. Рут прижалась к его прохладному телу.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

…Его глаза были закрыты, но Рут знала, что он не спит. Уже много раз по ночам они так же вот оба не спали. Она прижалась щекой к его груди и прислушалась к биению сердца. Убедившись, что оно бьется спокойно, ритмично и уверенно. Рут вскоре задремала.

Великолепный в прошлом, загородный дом семьи Коэнов теперь из-за порожденной войной нехватки рабочей силы и материалов выглядел куда менее импозантным. На стене в столовой появилось пятно от сырости, а ковер на полу лежал так, чтобы вытоптанная часть была скрыта под сервантом.

После кратковременного отдыха каждый из гостивших в этом доме авиаторов начал свыкаться с мыслью, что пора отправляться на службу., и каждый по-своему предчувствовал, что сегодняшний день закончится боевым вылетом. Ламберт сел на то место за столом, откуда можно было бросить взгляд на небо.

Сэм и Рут оказались не первыми, кто спустился вниз к завтраку. Капитан авиации Суит проснулся очень рано и был на ногах уже несколько часов. Он занял место во главе стола, усевшись на резное деревянное кресло с овальной спинкой. Это был низкорослый светловолосый двадцатидвухлетний мужчина, на четыре года моложе Ламберта. Когда он улыбался, то походил на счастливого крупного мальчугана. Некоторые женщины считали его неотразимым. Легко представить, почему со дня поступления Суита на службу ему предсказывали блестящую офицерскую карьеру.

Сейчас Суит временно исполнял обязанности командира второго отряда самолетов, в состав которого входил и самолет Ламберта. Суит старался использовать любую возможность, чтобы завоевать расположение к себе: он знал уменьшительные имена буквально всех сослуживцев и помнил, где родился любой из них; для него было большим удовольствием, приветствуя людей, произносить слова с акцентом, присущим городу или местечку, в котором они родились. Несмотря на все эти усилия Суита, некоторые ненавидели его. Суит никак не мог понять, чем бы это можно было объяснить.

Он только что закончил один из своих рассказов, когда в столовую вошел старший сержант авиации Дигби. Это был тридцатидвухлетний бомбардир из австралийских военно-воздушных сил. По стандартам членов экипажей боевых самолетов Дигби был уже в пожилом возрасте и выделялся из среды сослуживцев как лысеющей головой и обветренным лицом, так и постоянной готовностью уязвить любого офицера или умалить его достоинства. Дигби сел за стол напротив Суита и стал наблюдать, как молодой сержант Коэн старался показать себя гостеприимным хозяином.

Последним вниз спустился сержант Бэттерсби. Это был высокий бледный парень лет восемнадцати с золотистыми вьющимися волосами и тонкими руками и ногами. Он окинул присутствующих виноватым взглядом, а его губы слегка задрожали от того, что он решил не извиняться за свое опоздание.

Бэттерсби был единственным в экипаже Ламберта, кто по возрасту и опыту стоял ниже Коэна. Он был также единственным членом экипажа, который согласился бы подумать над возможностью летать с другим командиром. Не потому, что в королевских военно-воздушных силах мог быть еще такой же командир, как Ламберт, а потому, что до недавнего времени Ламберт летал с бортинженером Мики Мерфи, который теперь входит в экипаж капитана Суита. Некоторые сослуживцы утверждали, что Суит не должен был брать ирландца Мерфи из экипажа Ламберта после того, как они столь долго летали вместе. Один сержант из наземного обслуживающего экипажа сказал, что это очень плохая примета. Дигби считал, что это часть плана Суита пролезть в маршалы королевских военно-воздушных сил. Каждый день Бэттерсби вертелся возле механиков своего самолета, наблюдая за их действиями и задавая многочисленные вопросы тонким высоким голосом. Хотя это и обогащало знания Бэттерсби, его популярность тем не менее отнюдь не увеличивалась.

Бортинженер, по существу, является техническим советником и помощником командира самолета. Он помогает управлять двигателями при взлете и посадке, постоянно наблюдает за действием систем подачи топлива и масла, контролирует процесс охлаждения; особенно внимательным он должен быть при переключении кранов кольцевания. Принято считать, что бортинженер должен знать каждую гайку и болт в конструкции самолета и быть в состоянии «осуществить практически возможный неотложный ремонт во время полета». Стеснительному восемнадцатилетнему юноше все это представлялось ужасно ответственным делом.

Бэттерсби не сводил с Ламберта глаз и после каждого полета не позволял себе надеяться на что-то большее, чем мимоходом брошенное слово похвалы.

Миссис Коэн вошла в столовую как раз в тот момент, когда Бэттерсби поставил перед собой тарелку с блином и начал капать на него мед. Это была стройная светловолосая женщина, которая всем мило улыбалась. Миссис Коэн положила на тарелку молодого человека еще по меньшей мере пяток блинов. Видимо, внешний облик Бэттерсби оказывал подобное воздействие на всех матерей. Затем она, стараясь отчетливо выговаривать английские слова, спросила, не хочет ли кто-нибудь еще блинов.

— О, они превосходны, миссис Коэн, — Заметила Рут Ламберт. — Вы сами готовили их?

— Это по венскому рецепту, Рут. Я напишу его для вас.

Все посмотрели на миссис Коэн. Эти парни напомнили ей ясноглазых юнцов из штурмовых отрядов, которые разбивали витрины магазинов в Мюнхене. Эмми Коэн несколько побаивалась этих симпатичных ребят, сбрасывавтих бомбы и вызывавших пожары в городах, которые она знала в детстве. Ее интересовало, что происходило в такие моменты в их холодных сердцах и не принадлежит ли теперь ее сын больше им, чем ей самой.

Миссис Коэн посмотрела на жену Ламберта. Форма капрала женской вспомогательной службы военно-воздушных сил была слишком грубой, чтобы украшать Рут, тем не менее эта женщина выглядела весьма аккуратной и подтянутой. В Уорли-Фен она заведовала складом надувных спасательных лодок, состоящих на вооружении бомбардировщиков на тот случай, если им придется совершить вынужденную посадку на воду. Все сослуживцы завидовали Ламберту, что у него такая красивая, по-детски непосредственная жена, но, чтобы скрыть свою зависть, они поддразнивали и критиковали ее, демонстративно указывая на ошибки, которые она допускала в разговоре об их самолетах, их эскадрилье и их боевых вылетах.

Миссис Коэн восхищалась сноровкой и опытностью Рут. Сэм Ламберт редко вступал в разговор, но его жена то и дело вопросительно поглядывала на него, будто ей хотелось, чтобы он поддержал или похвалил ее. Бодрый, веселый Дигби и бледнолицый Бэттерсби иногда бросали на Ламберта такой же вопрошающий взгляд. Таким же образом, как заметила миссис Коэн, поступал и ее сын Симон.

Было пятнадцать минут девятого, когда на пороге двери с веранды появилась, словно некий персонаж в домашнем представлении для званых гостей, высокая девушка в офицерской форме женской вспомогательной службы военно-воздушных сил. Она, должно быть, сознавала, что падающие сзади солнечные лучи образуют вокруг ее белокурой головы сверкающий ореол, и поэтому задержалась на несколько секунд у двери, медленно обводя взглядом сидящих за столом мужчин в синей форме.

— Боже мой! — воскликнула она с притворным удивлением. — Сколько летчиков в одном месте!

— Привет, Нора! — ответил Коэн-младший.

Нора была дочерью живших поблизости соседей.

— Я тороплюсь. Зашла на одну секундочку, чтобы поблагодарить за те изумительные фрукты, что вы нам прислали.

Корзину с фруктами послали соседям старшие Коэны, но взгляд Норы Эштон был устремлен на их сына. Она еще не виделась с ним после того, как он нацепил на свою форму новенький нагрудный знак штурмана — сверкающие крылья.

— Рад видеть тебя. Нора, — сказал молодой Коэн.

Нора прикоснулась пальцами к нашивкам на рукаве Симона.

— Сержант Коэн — штурман! — торжественно произнесла она и, поцеловав юношу, выпорхнула на веранду так же быстро, как и появилась.

Покончив с завтраком, Рут Ламберт поднялась из-за стола. Она хотела еще раз убедиться, что оставляет отведенную им спальню в полном порядке. Она оглянулась на мужа, и тот, почувствовав ее взгляд, приподнял голову и подмигнул ей. Его глаза выражали больше, чем всё, что он говорил ей когда-либо словами.

Миссис Коэн поспешно ушла, чтобы собрать чемодан сына. Оставшись одни, молодые ребята почувствовали себя свободнее. Они вытянули ноги, закурили большие сигары и начали болтать более непринужденно.

— Сегодня наверняка будет вылет, — предсказал Суит. — Я совершенно уверен в этом. — Он засмеялся. — Еще разок насолим Гитлеру, а?

— А разве мы этим занимаемся? — спросил Ламберт.

— А как же иначе? — удивился Суит и повысил голос: — Бомбардировка заводов, уничтожение средств производства…

— Если уж речь зашла о бомбардировках, — вмешался Коэн, — то давайте подойдем к ним по-научному. Точка прицеливания на карте, которую мы используем для бомбардировки Берлина, — это как раз центр города. Мы только обманываем себя, считая, что подвергаем бомбардировке что-либо кроме центров городов…

— А что в этом плохого? — спросил капитан Суит.

— А то, что никаких промышленных объектов в центрах городов просто не бывает, — поддержал Коэна Ламберт. — В центре большинства немецких городов — старые дома, узкие улицы и переулки, по которым и пожарная машина-то не проедет. Центр обычно окружен кольцом жилых домов, чаще всего кирпичных зданий, где живут люди среднего достатка. Только внешнее кольцо состоит из заводов и жилищ рабочих.

— О, ты, оказывается, очень хорошо знаешь немецкие города, старший сержант Ламберт! — заметил Суит.

— Я просто думаю о том, каково людям в этих районах, — ответил Ламберт. — Я ведь тоже потомок таких же людей.

— Я очень рад, что ты так высказался, Ламберт, — проговорил Суит.

— Стоит только взглянуть на сделанные нами снимки, чтобы понять, во что мы превратили тот иди иной город, — сказал Коэн.

— На то и война, — несмело подал свой голос Бэттерсби. — Мой брат говорил, что между доведением до банкротства какой-нибудь иностранной фабрики в мирное время и бомбардировкой ее в военное время нет никакой разницы. Война-это испытание промышленного потенциала каждой страны. Вы же видите, как мы сейчас совершенствуем наши самолеты, радиоаппаратуру, двигатели и разное секретное вооружение.

— Ты что, красный, Бэттерсби? — спросил капитан Суит.

— Нет, сэр, — ответил Бэттерсби, нервно прикусив губу. — Я просто повторяю то, что сказал мой брат.

— Его следовало бы убить, твоего брата, — сердито буркнул Суит.

— Так и произошло, сэр, — ответил Бэттерсби. — В Дюнкерке.

От смущения Суит покраснел как рак. Он ткнул дымящуюся сигару в недоеденный блин и сказал, вставая из-за стола:

— Пожалуй, нам лучше разойтись и начать собираться.

Дигби и Бэттерсби тоже поднялись наверх укладывать свои вещи. За столом остались только Коэн и Ламберт. После некоторого молчания Коэн спросил:

— Вы не верите в эту войну?

— Что значит «верите»? Ты говоришь о ней, будто это еще не война, а только слух какой-то о ней.

— Я часто размышлял о бомбардировках, — сознался Коэн.

— Я так и думал, — заметил Ламберт. — От этих размышлений можно помешаться.

На службе Ламберт обычно говорил только о технике и, как большинство старослужащих, лишь улыбался и никогда не вступал в дискуссии по политическим или религиозным вопросам. Сегодняшний день был исключением.

— Значит, вы говорите, — продолжал юный Коэн, — что вам не нравится бомбить города?

— Да, я говорил именно об этом, — ответил Ламберт.

Молодой штурман настолько опешил, что не нашел слов для продолжения разговора. Допив кофе, Ламберт заметил:

— Хороший кофе.

Коэн поспешно схватил кофейник, чтобы наполнить чашку Ламберта и продемонстрировать тем самым восхищение и уважение к своему командиру.

— Отсутствие порядка выводит людей из душевного равновесия, — неожиданно произнес кто-то позади Ламберта. Старший Коэн вошел в столовую никем не замеченный и не услышанный. Это был высокий красивый мужчина, старательно выговаривающий английские слова. — Мне довелось видеть людей, которые настолько любили порядок, что копали для себя могилы стройными рядами, а потом так же стройно, гордо и четко поворачивались лицом к расстреливавшим их солдатам.

Как раз в этот момент снаружи донесся какой-то шум: по лестнице со второго этажа, спотыкаясь и ворча, спускался со своим чемоданом Дигби. Ламберт и молодой Коэн поднялись и направились в вестибюль. Мистер Коэн последовал за ними, стараясь оказаться между Ламбертом и сыном.

Когда юноша поднялся наверх, мистер Коэн тихо проговорил:

— Все отцы чем больше стареют, тем больше глупеют, Ламберт. Присмотрите за Симоном, хорошо?

Несколько секунд Ламберт молчал. В этот момент вниз спустился Суит и, дружески взяв старшего Коэна за руку, весело сказал:

— Ни о чем не беспокойтесь, сэр. Все будет хорошо.

Однако Коэн по-прежнему с мольбой смотрел на Ламберта, и тот наконец произнес:

— Но ведь в мои обязанности не входит смотреть за вашим сыном. — Ламберт сознавал, что все его слышат, но голоса не понизил. — В этом просто нет никакой необходимости. В экипаже каждый из нас зависит друг от друга. И любой может поставить самолет под угрозу. Ваш сын — самый искусный штурман из всех, с кем мне пришлось летать, может быть, даже лучший во всей эскадрилье. Он мозг самолета. Он смотрит за нами, а не мы за ним.

Наступило молчание. После минутной паузы мистер Коэн сказал:

— Конечно, он обязан быть искусным и умным: его образование обошлось мне очень дорого. И все же, присмотрите за моим сыном, мистер Ламберт, прошу вас.

— Хорошо, я обещаю.

Ламберт кивнул отцу Коэна и поспешил наверх, проклиная себя за то, что все-таки произнес эти слова. Навстречу ему с большим чемоданом спускался по лестнице молодой Коэн.

Когда отец и сын оказались внизу у лестницы одни, мистер Коэн не удержался и сказал:

— Слышишь? Твой командир Ламберт говорит, что ты лучше всех.

Неожиданно около них словно из-под земли появилась миссис Коэн и заботливо сняла с рукава сына маленькую ниточку:

— Я заметила, что мистер Суит носит золотые запонки. А почему ты не взял свои? Ведь это очень красиво!

— Но не в сержантской же столовой их носить, мама.

— А сколько капитану Ламберту лет? — спросила миссис Коэн.

— Двадцать шесть или двадцать семь. Он не капитан, мама, он старший сержант авиации. На один ранг выше меня. Мы называем его капитаном потому, что он командир нашего экипажа.

Миссис Коэн закивала головой в знак того, что она пытается все понять и запомнить.

— Он выглядит гораздо старше, — сказала она. Ему можно дать все сорок.

— А ты что же, хочешь, чтобы твой сын летал с мальчишкой? — спросил мистер Коэн.

— Этот капитан Суит мог бы помочь тебе стать офицером, Симон.

— Но, мама, тогда бы мне пришлось перейти в другой экипаж. Начальство не любит, когда офицеры летают на самолете, которым командует сержант. И Ламберт будет чувствовать себя стесненно, если я сяду позади него, сверкая офицерскими знаками различия. К тому же мы будем тогда и питаться в разных столовых» я — в офицерской, а он-в сержантской.

— Целая речь! — насмешливо сказал мистер Коэн. — Но если мистер Ламберт такой уж хороший парень, то почему же он не офицер? Ты говорил, что у него больше опыта, больше наград и что он выполняет такую же работу, как и твой друг мистер Суит?..

— Сразу видно, папа, что английский язык ты теперь знаешь. Ламберт не кончал дорогостоящей частной школы, а англичане считают, что командовать военными могут только джентльмены.

— И с такими убеждениями они ведут эту войну?

— Да, с такими. И тем не менее Ламберт — самый хороший, самый опытный летчик во всей эскадрилье.

— Если б ты стал офицером, то… — начал было мистер Коэн, но сын перебил его:

— Я предпочитаю летать с Ламбертом, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно вежливее.

— Не сердись, Симон, — вмешалась мать. — Мы ведь не говорим о том, чтобы ты перестал летать.

— Дело не в этом, мама. Мне вовсе не нравится служить в военно-воздушных силах. Летать опасно и ужасно неприятно, и многие из тех, с кем я служу, довольно скверные люди. Теоретически, по крайней мере, я знаю свои обязанности и могу их выполнять, так что обо мне не беспокойтесь. Вам обоим надо наконец понять, что теперь я самостоятельный человек. Я буду жить и действовать так, как считаю нужным: без золотых запонок в манжетах, без ваших просьб о благосклонности ко мне начальства и даже без карманных денег. И самое главное — не присылайте, пожалуйста, больше никаких посылок.

Миссис Коэн согласно закивала головой:

— Я понимаю, понимаю, Симон, я всегда во всем перебарщиваю. Я поставила тебя в неловкое положение перед твоим командиром, да?

— Нет-нет, мама, все в порядке. Мы очень хорошо провели уик-энд, и кормила ты нас просто по-королевски.

— Счастливого пути, Кози, — сказал отец.

— Они зовут меня Кошер. [по еврейски — истинный, надлежащий — прим. ред.]

— Ну и что же? Я не вижу в этом ничего плохого, — заметил Коэн-старший. Кошер улыбнулся, но ничего но сказал. Мистер Коэн кивнул головой и похлопал сына по плечу. Он считал, что за эти дни сблизился с сыном больше, чем когда-либо.

Часы в столовой пробили девять.

— Я должен идти. Они ждут меня, — сказал Кошер. Луна сегодня, кажется, светит слишком ярко, и тем не менее вполне возможно, что мы ночью полетим.

— Позвони мне утром, Симон, — сказала ему на прощание мать.

Из подземного командного пункта, который его обитатели называли норой, судить о состоянии погоды в данный момент было невозможно. Воздух здесь всегда был чистым, постоянной температуры, а мощные электролампы ярко светили и ночью и днем. Сюда поступали стратегические директивы из ставки Черчилля и министерства авиации, а отсюда отдавались приказы направить на ночную бомбардировку объектов в Германии четыре или пять тысяч авиаторов.

В данный момент начальник оперативного штаба соединения и полковник авиации — начальник оперативного отдела приступили к разбору воздушного налета на Германию, предпринятого предыдущей ночью. Все смотрели на огромную, тридцати футов шириной, классную доску, на которой желтым мелом были обозначены объекты ночной бомбардировки и распределение целей. Результаты были нанесены красным мелом.

Уже во время доклада какой-то сержант поднялся по специальной лестничке и исправил итоговую цифру самолетов, не вернувшихся на базы, с двадцати шести на двадцать пять.

— Какой прогноз погоды на сегодняшнюю ночь? — спросили метеоролога.

— Ожидаются сильно разорванные кучевые облака вдоль всего северо-западного побережья, но к северу от Гамбурга небо будет безоблачным. Остаточные грозовые тучи и грозы в районе холодного фронта.

— А как над Руром? — спросил командующий бомбардировочным командованием.

Метеоролог порылся в своих бумагах и, найдя нужную заметку, заявил:

— Полночь: тонкий слой облаков среднего яруса гдето между тысячей и двадцатью тысячами футов, однако вероятно, что к часу ночи этой облачности уже не будет.

— А как погода над Великобританией для возвращения самолетов?

— Отличная. Незначительная слоисто-кучевая облачность на высоте двух-трех тысяч футов. Видимость хорошая.

Командующий медленно прошел по безукоризненно натертому полу к карте северной части Европы, которая занимала почти всю стену. Каждый город — объект воздушной бомбардировки был отмечен на карте приколотым кнопкой цветным флажком-указателем. Повернувшись назад, командующий посмотрел на схему с фазами луны, затем подошел ближе к карте и устремил взгляд на Рур.

— Основная цель — Крефельд, запасная — Бремен. На случай плохих погодных условий, — сказал он, — час «Ч» — ноль один тридцать.

В средней части комнаты стояли большие чертежные столы. На одном из них лежала карта, на которую были нанесены радиолокационные станции противника и аэродромы его ночной истребительной авиации. На другом столе был разложен огромный фотопланшет всего Рура, смонтированный из перекрывающих друг друга аэрофотоснимков. Командующий подошел к одному из них и решительно хлопнул ладонью по району Крефельда. Тотчас же было открыто досье этого района, разложены крупномасштабные карты, карты с координатной сеткой, планы, диаграммы, плановые аэроснимки.

— Я вышлю шестьсот пятьдесят тяжелых и сто средних бомбардировщиков. Такая цель даст всем возможность отличиться. Пусть на этот раз возьмут побольше фугасных бомб и поменьше зажигательных. Пошлите несколько самолетов «москито» на Берлин — пусть там поревут сирены — и несколько самолетов с листовками на Остенде. Надо сделать так, чтобы маршруты полета на Берлин и на Остенде были проложены поближе к маршруту полета основных сил, чтобы ввести противника в заблуждение.

Командующий заполнил форму ежедневного назначения целей и передал ее начальнику командно-диспетчерского пункта, затем медленно встал и вышел из комнаты. Часы на подземном командном пункте показывали девять часов пятьдесят пять минут двойного британского летнего времени. Время на часах, расположенных ниже и показывавших центральноевропейское летнее время, было то же самое.

Глава 2

— Разве ты не доволен тем, что теперь мы живем не в Крефельде? — спросила Анна-Луиза.

— Ты сказала, что здесь есть львы, тигры и другие дикие звери, — недовольным тоном ответил мальчик.

— Здесь есть и львы, и тигры, а вчера в лесу около фермы фрау Рихтер я видела даже слона.

— Ты просто придумываешь все это, — сказал мальчик, фыркнув от смеха.

— Ты съел яйцо? Тебе пора идти в школу. Уже почти девять часов.

Ганс торопливо собрал книги и тетради.

— Возьми дождевик, — продолжала она. — Сегодня будет дождь.

Анна-Луиза проверила, как мальчик застегнул пуговицы, все ли учебники и тетради он взял, поправила на нем воротник, провела гребнем по его коротко подстриженным волосам. Убедившись, что у мальчика все хорошо, она шутливо приставила руку к виску и отчеканила:

— Все в порядке, герр лейтенант! Попрощайся с папой.

Мальчик с важным видом взял под козырек и вышел. Анна-Луиза достала второе яйцо и осторожно опустила его в кипящую воду.

— Завтракать, герр Бах! — крикнула она.

Ни маленький мальчик, ни его отец, для которого она готовила сейчас завтрак, не состояли с Анной-Луизой ни в каких родственных отношениях. Она была членом военизированной трудовой организации, оказывающей помощь матерям и нуждающимся семьям военнослужащих. Немногим более года назад она начала работать у фрау Бах в Крефельде, расположенном в двенадцати километрах отсюда, в районе Рура. Работа ей нравилась, она очень полюбила мальчика, а сама фрау Бах оказалась довольно покладистым человеком. Приблизительно через месяц после того, как Анна-Луиза приступила к своей работе, фрау Бах погибла во время воздушного налета. Герр Бах и его старший сын Петер, рядовой солдат, которому едва исполнилось восемнадцать лет, были возвращены с русского фронта в Германию. Начальство предложило эвакуировать Ганса в гитлеровский детский лагерь в протекторате Чехословакия, но герр Бах предпочел оставить мальчика под присмотром Анны-Луизы. Ему хотелось иметь какое-то место, о котором он мог бы думать как о своем домашнем очаге, хотя аренда квартиры для одного десятилетнего ребенка обходилась обер-лейтенанту непомерно дорого.

Двоюродный брат герра Баха Герд Бёлль предложил им занять домик в небольшом городке Альтгартен, неподалеку от нидерландской границы. Когда-то этот домик принадлежал отцу Герда и с тех пор, как тот умер, пустовал. Август Бах, командир радиолокационной станции «Горностай», принял предложение двоюродного брата и, поселившись в его домике, стал называть Альтгартен своим родным городом.

Сейчас, когда его радиолокационная станция находилась на побережье Нидерландов, он имел возможность довольно часто видеться со своим младшим сыном. В прошлое рождество его старший сын Пе-тер также провел свой отпуск дома. Это было отличное время.

— Завтрак готов, герр Бах, — еще раз позвала АннаЛуиза.

— Вы слышали гром? — спросил Бах.

— Я сказала Гансу, чтобы он взял дождевик.

— Это летняя гроза, — заметил Бах. — Она пройдет очень быстро.

— Хорошо бы, — согласилась Анна-Луиза. — Вам ведь так далеко ехать.

Когда Август Бах сел за стол, Анна-Луиза заметила, что он был одет в свой лучший мундир. Он очень нравился ей в форме. Несмотря на свои сорок шесть лет, это был высокий и стройный мужчина, а седеющие волосы лишь мягко подчеркивали его загорелое лицо. На шее у него сверкал орден «За заслуги».

— А где яйцо для вас, Анна-Луиза?

— Их было только два, герр Бах. Куры плохо несутся.

— Тогда возьмите вы. — Он передал ей яйцо и с интересом стал смотреть, как она начала его есть. Она подняла голову и улыбнулась. Анна-Луиза была очень красивой девушкой.

— Герр Бах, — обратилась она к нему после некоторого молчания, — а это правда, что многие девушки будут работать на зенитных батареях? Говорят, что из них даже будут формировать орудийные расчеты?

Бах постоянно опасался, как бы в одно прекрасное время Анна-Луиза не решила, что присматривать за маленьким Гансом — это недостаточный вклад в военные усилия.

— Вы недовольны вашей работой, Анна-Луиза? — спросил он. — Хотите уйти от нас?

— Я никогда не оставлю вас, герр Бах, — ответила она. — Никогда! Я готова присматривать за Гансом всю свою жизнь.

— Ну-ну, Анна-Луиза, таких слишком обязывающих обещаний давать нельзя.

— Но это правда, герр Бах. Я люблю Ганса как родного сына.

— Но тогда почему же вы спрашиваете меня о девушках, которые будут обслуживать зенитные батареи? — спросил Август. Анна-Луиза молча поднялась из-за стола и начала убирать посуду. — Ну что же вы не отвечаете, Анна-Луиза?

— Герр Бах… — медленно начала она. В этот момент она стояла у раковины, повернувшись к нему спиной. Он посмотрел на ее длинные стройные ноги и сильные молодые руки. «Обнаженная, она выглядела бы…» Август сразу же подавил мысль об этом. Она ведь совсем еще ребенок — наверное, на год или два старше его сына-пехотинца. Он должен заботиться об этой девушке, а не волочиться за ней.

— Скажите, герр Бах, — опять нерешительно начала Анна-Луиза, — а на вашей радиолокационной станции работают девушки?

Август Бах не рассмеялся, хотя ее слова о девушках в этом пустынном и безлюдном местечке на побережье Голландии красноречиво говорили о том, что Анна-Луиза не имеет ни малейшего представления о строгих и суровых условиях его службы на станции.

— Там нет никаких девушек, Анна-Луиза, — ответил Август. — Об этом там можно только мечтать, — добавил он шутливо, но, взглянув на девушку, заметил на ее лице слезы. Бах достал носовой платок и подошел к ней, чтобы вытереть их. — В чем дело? Что случилось, Анна-Луиза? — спросил он.

Она подняла к нему свое лицо, и в этот момент Август не удержался и горячо поцеловал ее.

— Я люблю вас, герр Бах, — тихо произнесла девушка.

Он погладил ее светлые волосы, и несколько раз прищелкнул языком, надеясь, что эти звуки приостановят ее слезы.

— Я люблю вас, — повторила она. — Что делать, если я люблю вас?

— Во-первых, перестаньте называть меня герр Бах.

— А что скажут люди? — тревожно спросила она.

— А вы думаете, они еще не сплетничают о нас?

— Сплетничают, — согласилась Анна-Луиза, — но это не имеет никакого значения. Я люблю вас.

— И я люблю вас, — медленно произнес он и ясно осознал, что действительно любит ее. Все свои отпуска за минувшие месяцы он провел в одном доме с этой девушкой. И если соседи говорят что-нибудь о них, то удивляться здесь нечему. Он уже не раз спрашивал себя, в какой мере он спешил попасть сюда, в этот дом, чтобы увидеть сына, и в какой мере из-за того, что этот семейный очаг создала Анна-Луиза. Ведь это она готовила ему любимые блюда и проигрывала на патефоне его любимые пластинки. — Я люблю тебя, Анна-Луиза, — повторил он. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Она умоляюще взглянула на него:

— Но ведь у меня есть родители, герр Бах. Вам надо или побывать у них, или по крайней мере написать им.

— Я сделаю это сегодня же, — сказал Август.

Он снова нежно погладил ее волосы, взял ее руку в свою. Это была тонкая рука, покрасневшая от тяжелой работы, от мытья полов, стирки белья Ганса и рубашек Августа. Часы на расположенной по соседству церкви пробили девять. Мимо их дома, громыхая, проехала повозка, запряженная лошадью. От того, что всего в нескольких метрах от них город жил своей жизнью, интимность в их отношениях казалась еще более заговорщической. Август вытащил шпильки из ее волос, они распустились, и ее лицо в их обрамлении стало еще красивее. Он никогда не видел ее с распущенными волосами. Она улыбнулась, поцеловала его, и он медленно увлек ее в спальню…

— Ты знаешь, — прошептала Анна-Луиза, — я видела эту комнату тысячу раз с самых различных мест. Я видела ее даже из-под кровати, когда забиралась туда, протирая пол… Но мне и в голову не приходило, что я когда-нибудь увижу эту комнату вот из такого положения…

На прохладной, туго накрахмаленной простыне тело Анны-Луизы казалось теплым, а кожа бархатистой.

— Отныне ты будешь видеть эту комнату из такого положения так часто, как тебе захочется, — сказал он, улыбаясь.

— О, я всегда буду хотеть видеть ее отсюда, — сказала Анна-Луиза серьезно. Она коснулась его лица пальцами, и он уловил резкий запах кухонного мыла, смешанный с запахом ее одеколона. — Герр Август, — прошептала она, — я теперь всегда буду спать в этой кровати?

— Всегда, — ответил он.

Она крепко обняла Августа и прижалась лицом к его сильной руке, обливая ее слезами радости. Он взял со столика манильскую сигару и закурил. Ему хотелось рассказать Анне-Луизе обо всем, что он когда-либо делал или видел, но времени до отъезда оставалось очень мало.

— Ты всегда будешь добрым и ласковым со мной, Август?

Он поцеловал кончик ее носа:

— Доброта в мужчине — это такое качество, которым восхищаются лишь немногие женщины, особенно среди очень молодых и очень красивых.

— Я всегда буду восхищаться тобой, Август. Расскажи мне о твоем ордене, об ордене «За заслуги».

«Почему ее так интересует этот покрытый синей эмалью крест? — подумал Август Бах. — Что он может значить для нее?»

Самолеты были совсем иными, когда он заслужил этот орден. Это были маленькие хрупкие бипланы, сделанные из брусьев, проволоки и пропитанной краской ткани. Не то что современные сложные машины из металла! Их тогда покрывали бесформенными розовато-лиловыми, красноватыми и серыми пятнами. Он помнил даже запахи бензина и аэролака — резкие запахи, от которых першило в горле.

— Я помню день, когда сбил первого англичанина. Была чудесная солнечная погода, на небе ни облачка…

— А тебе было страшно? — спросила Анна-Луиза.

— Я боялся тогда, что кто-нибудь может подумать, будто мне страшно, — ответил Август. Это был обычный ответ на такой вопрос.

— Ты видел пилота этого английского самолета?

— Это был двухместный самолет, — с трудом вспоминал Август Бах. — Я видел, как над открытой кабиной развевался конец белого шелкового шарфа пилота. Я зашел на самолет со стороны солнца.

— А ты гордился тем, что сбил самолет?

— Я убил тогда двух человек, Анна-Луиза. Это ужасная вещь. Позднее я сходил к месту падения самолета, чтобы взять в качестве трофея опознавательный знак, но вся ткань, на которой были нарисованы эти знаки, пропиталась кровью убитых летчиков. Они оба погибли. Часовой сообщил мне, что белый шарф английского пилота взял один из санитаров. «Он продаст его за пять марок», — сказал часовой. Я очень расстроился тогда…

Неожиданно комнату осветило ярким красным светом.

— Одна тысяча, две тысячи… — отсчитывала АннаЛуиза. Когда прогремел гром, она заявила, что гроза разразилась в четырех километрах от них. Шума дождя пока еще не было слышно.

— А ты знаешь, как определить, далеко ли гроза? — спросила она.

— Да, но это не особенно точно, — ответил Август.

Глава 3

Огромный слой холодного воздуха, приближавшийся к Альтгартену, двигался через Европу на восток со скоростью двадцать миль в час. Однако ветер дул в северном направлении. Вследствие дождя уровень воды в небольших озерах около Утрехта повысился. В районе аэродрома Кронсдейк дождь молотил по постройкам сельского типа, по пруду, по мощенным булыжником и асфальтированным дорогам с таким остервенением, что во все стороны отскакивали мельчайшие брызги, создавая впечатление, будто все вокруг покрылось высокой белой травой.

В доме номер тридцать один дождь разбудил оберлейтенанта барона Виктора фон Лёвенгерца. Было десять часов по центрально-европейскому летнему времени, барометр упал необычайно низко. Погода представляла для Лёвенгерца большой интерес, ибо он был летчиком, а Кронсдейк — аэродромом ночных истребителей люфтваффе.

Военные объекты были построены так, чтобы они походили на голландские крестьянские домики. Около взлетно-посадочных полос «паслись» стада коров, сделанных из досок, фанеры и гипса. Эти коровы были предметом нескончаемых шуток и насмешек, но вместе с тем они достаточно хорошо имитировали настоящих животных, чтобы ввести в заблуждение аэрофотоаппараты.

Планы строительства этого аэродрома были разработаны за три года до оккупации Голландии. В настоящее время Кронсдейк играл чрезвычайно важную роль в противовоздушной обороне Германии. Он находился на прямом пути с аэродромов бомбардировочной авиации в восточной части Англии к Руру, как шлагбаум на темной, по оживленной дороге.

Обер-лейтенант барон Виктор фон Лёвенгерц бодро вскочил с постели и сделал зарядку: двадцать выжиманий в упоре и восемьсот шагов на месте.

Вот уже более трехсот лет семья Лёвенгерцев поставляла Пруссии солдат. Считалось вполне естественным, что и Виктор пойдет в армию, и хотя, будучи кадетом, он в действительности не испытывал никакой радости, теперь же, оглядываясь назад, был доволен и гордился этим. За серебряную раму в уголок портрета его матери был засунут любительский снимок, сделанный в Австрии, как она тогда называлась, во время аншлюса: пять улыбающихся кавалерийских офицеров, на их фуражках — бранденбургский драгунский орел, которым они явно очень гордились.

Закончив зарядку, Лёвенгерц застелил постель, принял душ и тщательно оделся. Он внимательно осмотрел свои блестящие сапоги и прикрепил Железный крест и Большой железный крест к карману свежевыглаженной тужурки. Посмотревшись в зеркало, быстро проверил свой внешний вид и лихо сдвинул набок белую форменную фуражку.

Выйдя из домика, Лёвенгерц направился в офицерскую столовую. На подходе к ней увидел одного из своих летчиков, шедшего по освещенному солнцем лесу прямо ему навстречу. Если бы тот видел, что идет по направлению к Лёвенгерцу, то наверняка свернул бы в сторону и избежал разговора со своим командиром эскадрильи.

Это был Христиан Гиммель, двадцатидвухлетний унтер-офицер, крепко сложенный молодой человек с неаккуратно подстриженными волосами. У него было круглое лицо, полные губы, серьезное выражение глаз. Ангельским Личиком прозвали его в лагере, где он отбывал трудовую повинность. Гиммель был очень стеснительным парнем, хотя оснований тушеваться перед обер-лейтенантом Лёвенгерцом у него было меньше, чем у кого бы то ни было во всем Кронсдейке. В июле 1940 года, в период первой фазы битвы за Англию, Гиммель, по словам многих, проявил редкое великодушие, поскольку охотно разрешал другим приписывать на их счет сбитые им самолеты.

В первых двух самолетах, сбитых Лёвенгерцом — «харрикейне» и «дифайэнте», — было много пуль Гиммеля, о чем Лёвенгерц сам первый и заявил. Однако Лёвенгерц был ведущим, а, как сказал Гиммель, хорошип ведущий должен разделять лавры любой победы. Гиммель был также опытным механиком, и его настойчивое стремление поддерживать самолеты эскадрильи в постоянной исправности служило своеобразным оправданием и застенчивости этого парня, и его молчаливости, и необщительности.

— Доброе утро, герр обер-лейтенант, — сказал он. От сильного порыва ветра Гиммель в комбинезоне механика поежился.

— Ну как, свечи все еще пропускают масло. Христиан? — спросил командир эскадрильи.

— Механики поставили новые уплотнительные кольца, но все это пока напрасный труд, герр обер-лейтенант. Это дало лишь незначительное улучшение.

— После того как вы вернетесь сегодня, я прикажу им погонять двигатель на больших оборотах. Если число оборотов будет по-прежнему снижаться, я прикажу поставить новый двигатель. Как по-вашему, Христиан?

— Спасибо, герр обер-лейтенант.

Лёвенгерц проследил, как Гиммель скрылся из виду за деревьями.

Стало заметно холодать, хотя и светило солнце. Порывы ветра налетали с северо-запада. Подойдя к офицерской столовой, Лёвенгерц взглянул на барометр: давление повысилось. Все указывало на то, что в ближайшие несколько дней будет отличная летная погода.

Большая столовая была залита солнечным светом. На стене в дальнем конце висели патриотические лозунги в призывы. Здесь же плакаты напоминали экипажам, как опасно вести неосторожные разговоры по служебным вопросам в общественных местах. Еще на одном плакате была нарисована летящая чайка, надпись под нею гласила: «Летчики! Это тоже ваш враг». Ниже висело фото поврежденного в столкновении с птицей самолета.

Два офицера из истребительной эскадрильи Лёвенгерца пили кофе.

— Разрешите присоединиться к вашей болтовне за чашкой кофе, — сказал Лёвенгерц, присаживаясь к их столу.

— Нужно изменить всю систему оценок и поощрений, — говорил лейтенант Кокке, молодой летчик из Берлина.

Лёвенгерц, заметив его грязную серую рубашку и нечищеные сапоги, решил сделать ему замечание в более подходящее время.

— На Восточном фронте, — говорил Кокке, — любой дурак может сбить десяток самолетов в день.

— В то время как мы тут соревнуемся, кому первому выпить захочется, — пожаловался Беер, мрачный низкорослый лейтенант из Регенсбурга.

Официант доставил на стол кофейник со свежим кофе.

— Кофе, герр обер-лейтенант?

— Спасибо, Кокке, — ответил Лёвенгерц. Он обратил внимание на то, как бородатый лейтенант наливает кофе в кружки. У него были музыкальные руки. Кокке хотел стать профессиональным пианистом, во война прервала его учебу. Теперь карьера, о которой он когда-то мечтал, стала для него недоступной. Кокке налил Лёвенгерцу кофе и вызывающе улыбнулся. Некоторые утверждали, будто молодой берлинец был платным агентом-провокатором гестапо. Лёвенгерц подозревал, что этот слух распространил сам Кокке, чтобы оправдать свою постоянную критику гитлеровского режима и его методов.

— За наши Рыцарские кресты! — произнес Лёвенгерц.

— За ваш я не пью, — сказал, Кокке, улыбаясь. — Если этот крест сейчас уже не в пути, значит, командование решило больше не награждать ими.

Лёвенгерц ответил на комплимент благодарным кивком, допил кофе и поднялся. Уже кивнув им на прощание, он обратил внимание, что лейтенант Беер одет в черную кожаную куртку на молнии, бриджи и сапоги.

— Уж не намерены ли вы лететь в этих сапогах, герр лейтенант?

— Нет, командир.

— То-то! На этот счет есть указание. Медицинская служба доложила командованию, что при ранениях ног, если раненый носил плотно облегающие сапоги, помощь оказывать очень трудно.

— Я читал вашу памятную записку, командир, — сдержанно ответил Беер.

— Отлично. Тогда все ясно. До свидания, господа!

Оба кивнули ему головой.

— Шельмец, изображающий из себя покровителя, — проворчал Беер.

— Можно мне процитировать тебя где-нибудь? — осведомился Кокке.

В фойе столовой Лёвенгерц встретил несколько офицеров, пришедших на второй завтрак. Он поприветствовал каждого из них едва заметным кивком головы и взял свою форменную фуражку у дневального по гардеробу. В фойе стояли мягкие кожаные кресла и низкие столики с разложенными на них газетами и журналами. На краю одного из кресел, явно нервничая, сидел Блессинг. Этот человек отвечал за вольнонаемных работников на аэродроме. Рядом с ним читал «Дойче цайтунг» пожилой мужчина в штатском костюме. Блессинг слегка коснулся колена соседа. Тот опустил газету и выглянул из-за нее. Блессинг кивнул в сторону Лёвенгерца.

Пожилой человек взял мягкую шляпу и кожаный портфель, встал с кресла и подошел к Лёвенгерцу с печальной улыбкой.

— Обер-лейтенант Виктор фон Лёвенгерц? — спросил он.

Пожилой человек пристально и спокойно смотрел на Лёвенгерца сквозь очки в золотой оправе. Его глаза были влажными, как у всякого пожилого человека, но очень живыми и несколько настороженными. Блессинг старательно поприветствовал Лёвенгерца на расстоянии, а пожилой мужчина протянул ему руку. Когда они обменивались рукопожатием, пожилой мужчина произнес «Хайль Гитлер» таким безразличным тоном, каким говорят о погоде. Он еще раз печально улыбнулся и представился:

— Фельдфебель доктор Ганс Штаркхоф, военная разведка.

Штаркхоф явно наблюдал, как будет реагировать Лёвенгерц на его низкий чин и нацистское приветствие, сопровождаемое легким гражданским пожатием руки. Его интересовала также реакция Лёвенгерца на слова «военная разведка». Такой метод неожиданного представления Штаркхоф часто использовал много лет назад, когда работал адвокатом по уголовным делам в Гамбурге. Однако со стороны Лёвенгерца не последовало никакой реакции, но у Штаркхофа была еще одна карта:

— Вероятно, я должен был представить… — Он повернулся к Блессингу.

— Фельдфебеля Блессинга я уже знаю, — холодно сказал Лёвенгерц.

— О да, совершенно верно, поэтому-то я и должен сообщить вам, что Блессинг тоже работает на нас.

— Могу я посмотреть ваше удостоверение личности? — спросил Лёвенгерц.

— Увы, мы не носим с собой никаких документов, кроме вермахтовского пропуска, но вы можете позвонить ко мне на службу, если вас что-нибудь волнует.

— Меня ничто не волнует, — буркнул Лёвенгерц.

— Отлично. Штаркхоф махнул рукой в сторону двери: — Давайте выйдем. На свежем воздухе вам, возможно, будет лучше… — Он надел шляпу и вышел на яркий солнечный свет. Похищен секретный документ, герр оберлейтенант, — сказал Штаркхоф, когда понял, что Лёвенгерц первым разговор начинать не намерен. Помолчав немного, Штаркхоф добавил: — И у нас нет сомнений относительно того, кто именно похитил этот документ.

— Я полагаю, — медленно произнес Лёвенгерц, — что вы пришли сюда вовсе не для того, чтобы хвастаться передо мной своими успехами.

— Совершенно верно, — согласился человек в штатском. — Мы, несомненно, оценим вашу откровенность в содействие.

— Что касается откровенности, то мы, разумеется, будем откровенны в любом случае, — заявил с едва заметной иронической ноткой Лёвенгерц. — А вот относительно содействия… Пока, вы не выскажетесь яснее, мы не в состоянии судить, принесет ли оно какую-нибудь пользу.

— Дорогой коллега Лёвенгерц, — возразил Штаркхоф, — вам следовало бы быть более обходительным с таким пожилым человеком, как я. Похищен секретный документ, и его надо во что бы то ни стало вернуть на место.

— Вот медицинская часть, герр доктор, — вмешался Блессинг, показывая на домик.

— Документ был похищен из этого дома, — объяснил Штаркхоф Лёвенгерцу. — Мы знаем, кто похитил его, но не имеем…

— …улик, — закончил фразу Лёвенгерц.

— Совершенно верно, — подтвердил Штаркхоф. — Преступник сначала незаконно овладел документом, а похитил его позже.

— Если это означает, что кто-то сначала где-то спрятал его, а потом пришел за ним, то почему бы не сказать об этом более ясно? У вас нет этого документа, следовательно, вы не поймали вора на… — Лёвенгерц не закончил фразы.

— Вы хотите сказать: на месте преступления, дорогой друг? Что ж, вы смело можете сказать это. — Быстро повернувшись, Штаркхоф добавил: — С поличным, дорогой Блессинг.

Блессинг улыбнулся. Трудно было догадаться, кого Штаркхоф хотел поставить в дурацкое положение: Лёвенгерца или Блессинга. Лёвенгерц спросил:

— Кто-нибудь из моей эскадрильи?

— Унтер-офицер Гиммель, — произнес Блессинг.

— Гиммель? — удивился Лёвенгерц. — Ну что вы, не может быть! Я готов поручиться за него собственной головой.

— Не слишком ли это поспешное заявление, герр обер-лейтенант? — подчеркнуто спросил Блессинг.

Некоторое время они шли молча. Потом Штаркхоф заметил:

— Конечно же нет. Герр обер-лейтенант сказал так потому, что они товарищи по оружию.

— Гиммель — отличный летчик, прилежный работник и вполне лоялен, — сказал Лёвенгерц.

— Дорогой коллега Лёвенгерц, — нудно произнес Штаркхоф, — судить в этом случае не вам. Мы считаем — и имеем все основания для этого, — что документ из медицинской части украл Гиммель. Мы просим вашего содействия только для того, чтобы вернуть этот документ на место.

— Каким же образом я могу помочь вам?

— Благодарю вас. Вчера вечером этот документ был в прикроватном шкафчике унтер-офицера Гиммеля. Сегодня утром, когда Блессинг прибыл в домик, чтобы арестовать Гиммеля, того на месте не оказалось. Документа в шкафчике тоже не было. Единственным, с кем Гиммель встретился сегодня утром, были вы…

— Что же, по-вашему, Гиммель сделал?

— Возможностей очень много: он мог выучить содержание документа наизусть и затем уничтожить его; он мог надежно спрятать его, с тем чтобы изъять документ из тайника позднее, и, наконец, мог передать его своему сообщнику.

— Неужели вы серьезно считаете, что Гиммель шпион?

Штаркхоф пожал плечами.

— А как он мог получить доступ к этому документу? — спросил Лёвенгерц.

— Видимо, случайно. Четырнадцатого числа текущего месяца Гиммель проходил обычный медицинскнй осмотр. Когда он зашел в кабинет начальника медицинской части, чтобы подписать свою карточку, документ лежал на столе начальника.

— Улика весьма косвенная, — сказал Лёвенгерц.

— Я придерживаюсь иного мнения, — заявил Блессинг.

— А я склонен согласиться с Лёвенгерцем, — вмешался Штаркхоф. — На основании такого доказательства уверенного обвинения не предъявишь. Начальник медицинской части был, бесспорно, неосторожен. Секретные документы надо держать в сейфе. — Он пристально смотрел на Лёвенгерца. — Ну, ничего! Если преступник будет уличен, а документ — возвращен на место, то необходимость вовлечения в это дело тех или иных сослуживцев Гиммеля или старших офицеров отпадет. Вы понимаете, меня, герр обер-лейтенант?

— Да, понимаю.

— Отлично. Командир части был настолько любезен, что проявил интерес к нашему делу. Если вы не возражаете и у вас есть время, зайдемте к нему, герр оберлейтенант.

Они направились к домику, где размещался штаб. Блессинг шел впереди. Командир части увидел их, наверное, в окно и вышел навстречу. На нем были сапоги. бриджи и серая форменная рубашка. На шее поблескивал Рыцарский крест — мечта всех немецких летчиков.

— А-а, дорогой доктор Штаркхоф!

— Хайль Гитлер, — бодро ответил Штаркхоф, сняв шляпу и поклонившись.

Майор Петер Реденбахер надел френч и застегнул его на все пуговицы. Ему было тридцать три года, довольно много по стандартам летчиков-истребителей, но, несмотря на шрамы от ранений, его внешность производила впечатление. В прошлом году в мае Реденбахера сбили над морем и ему пришлось провести четыре ужасных часа в одноместной надувной лодке. В его возрасте такое испытание не могло обойтись без последствий, и поэтому ему рекомендовали перейти на штабную должность.

Когда Реденбахер начал служить в штабе, он попросил назначить командиром эскадрильи Лёвенгерца, который был одним из его учеников в училище истребительной авиации, к тому же одним из лучших учеников. Майор взял карандаш и начал задумчиво постукивать им по столу. Затем, вскинув голову, посмотрел на Лёвенгерца:

— Какого вы мнения о Гиммеле, Виктор? Он лоялен?

— Да, герр майор.

— При всем уважении к вам, герр майор, судить о лояльности — это функция нашего ведомства, — заметил Блессинг.

— Я уверен, что обер-лейтенант имел возможность убедиться в лояльности унтер-офицера Гиммеля, — сказал майор, кивнув в сторону Лёвенгерца.

— Гиммель был одним из летчиков, которых в марте тысяча девятьсот сорок первого года назначили на три месяца в отряд самолетов связи фюрера. Весь личный состав отряда проходил тогда проверку и получил допуск из штаба охранных частей рейхсфюрера.

— Почему же вы не сказали об этом раньше? — раздраженно спросил Штаркхоф после нескольких секунд молчания.

Реденбахеру явно понравилось, как Лёвенгерц вывел из равновесия Штаркхофа, который, несомненно, начал терять терпение.

— А меня никто не спрашивал об этом, герр доктор, — ответил Лёвенгерц.

— Но это было более двух лет назад, — вмешался Блессинг.

— Если бы допуск на Гиммеля отменили, мне бы непременно сообщили об этом, — сказал Реденбахер.

— Даже люди, имеющие допуск, вовсе не непогрешимы, — заметил Блессинг, доставая из кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Разрешите мне зачитать часть письма, написанного Гиммелем. Это из письма, адресованного его отцу и датированного двадцать седьмым мая тысяча девятьсот сорок третьего года. «Если прорвутся гигантские английские бомбардировщики, ты не тревожься, потому что прорывы эти — часть плана фюрера. Бабушка и двоюродный брат Пауль должны погибнуть, а наши города должны превратиться в руины, ибо все это — часть грандиозного стратегического плана, который мне, с моим ограниченным умом, невозможно даже представить себе. Оказывается, показателем гениальности наших высших руководителей является как раз то, что они могут позволять американцам и англичанам сбрасывать на нас бомбы, несмотря на то что в общем-то войну они проигрывают. Верь фюреру, он полон самых различных неожиданностей».

Блессинг с победоносным видом посмотрел на всех.

— Ну и как? — спросил он. На некоторое время в комнате воцарилась напряженная тишина.

— Что «ну и как»? — спросил наконец Лёвенгерц. — Разве это не благородное патриотическое письмо?

— Это свинство, — заявил Блессинг. — Сарказмом от этого письма несет за целый километр.

— Какой сарказм? — спросил Реденбахер. — Вы улавливаете здесь какой-нибудь сарказм? — спросил он Штаркхофа.

— Манера писать и стиль могут вводить в заблуждение, — заметил Штаркхоф.

Блессинг снова посмотрел на письмо.

— По-моему, — вмешался майор Реденбахер, — было бы лучше, если бы вы сообщили, какими другими уликами вы располагаете.

— Похищенный документ вчера и позавчера вечером был в прикроватном шкафчике Гиммеля, — опять начал Блессинг. — Мне донесли об этом наши люди. При всем уважении к вам, герр майор, я прошу разрешения арестовать шпиона Гиммеля и заключить его в военную тюрьму в Гааге, где против него будет подготовлено дело.

— Будет подготовлено? — возмущенно повторил Реденбахер. — Мы живем в национал-социалистской Германии в тысяча девятьсот сорок третьем году, Блессинг, а не в какой-нибудь маленькой, ничего не значащей республике! Мы действуем по правилам и законам, а не в соответствии с какими-то туманными предположениями и догадками. Если вы хотите взять из моей, находящейся на передовой линии, части одного из наиболее опытных летчиков, то должны представить более веские доказательства!

— При всем уважении к вам, герр майор, борьба с коммунистическими шпионами и предателями — это тоже передовая линия. Ваш долг состоит в том, чтобы разрешить мне арестовать Гиммеля и направить его в тюрьму, где ему и следует быть.

— Я вовсе не нуждаюсь в ваших напоминаниях о моем долге, Блессинг, — сказал Реденбахер. — А что касается борьбы с коммунистами, то я участвовал в ней на улицах Эссена еще тогда, когда вы под стол пешком ходили.

— Вы отказываетесь выдать преступника? — спросил Блессинг.

— Нет-нет-нет! — вмешался Штаркхоф. — Герр майор выразил свое отношение к этому вопросу весьма ясно, Блессинг. И по-моему, весьма обоснованное отношение. Он рекомендует вам собрать более веские доказательства и тщательно обосновать ваши предположения, с чем я совершенно согласен. В настоящий момент я действительно не могу поддержать вас, Блессинг. По-моему, вам лучше оставить этого Гиммеля под наблюдением командира и попросить не выпускать его за пределы базы.

Штаркхоф выбрал для своих слов наиболее подходящий момент, ибо Блессингу потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что его перехитрили.

— Хайль Гитлер! — громко произнес Блессинг и щелкнул каблуками.

— Хайль Гитлер! — одновременно ответили ему Реденбахер, Лёвенгерц и Штаркхоф.

Блессинг вышел из домика первым. Штаркхоф несколько задержался, чтобы пожать руки обоим летчикам. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг обернулся и, улыбнувшись, сказал:

— Блессинг, конечно, забавен, господа, но в результате всего этого досье на Гиммеля может стать моей личной ответственностью. Если это произойдет, нам придется поговорить, когда я вернусь, более серьезно, чем сегодня. И вам надо продумать, что именно сказать мне, ибо, как говорим мы, юристы, decipi quam fallere est tutius. — Он еще раз улыбнулся. — Герр обер-лейтенант Лёвенгерц переведет.

Штаркхоф вышел и закрыл за собой дверь.

— Безопаснее быть введенным в заблуждение, чем вводить в заблуждение, — тихо перевел Лёвенгерц.

— Виктор, как ты думаешь, он вмешался в вопрос об аресте Гиммеля только потому, что хочет взять это дело под свой контроль? — спросил Реденбахер.

— Да, полагаю, что именно поэтому, — ответил Лёвенгерц. — Теперь мне понятно, что его разговор со мной по пути сюда имел целью главным образом восстановить меня против Блессинга.

— Хитрая старая лиса, — пробормотал Реденбахер.

Глава 4

При выборе участка для постройки аэродрома то обстоятельство, что местность неровная, не имеет существенного значения, ибо возвышения и впадины на ней можно легко сровнять. Решающий фактор — это дренаж. Жители Литл-Уорли всегда знали, что картофельные поля, расположенные к востоку от их деревни, всегда сухие из-за стока воды в Уитч-Фен. Подпочва в этом районе была достаточно прочной, чтобы выдержать вес тяжелого бомбардировщика. Поэтому никто не удивился, когда в начале войны сотрудники из министерства авиации, исследовав грунт, заявили, что район удобен для постройки аэродрома бомбардировочной авиации. Затем сюда прислали различные землеройные машины, бетономешалки, асфальтоукладчики. Рядом с деревней Литл-Уорли вскоре соорудили две пересекающиеся бетонированные взлетно-посадочные полосы, а вокруг них проложили дорогу, вдоль которой были построены капониры для самолетов. Как бы по мановению волшебной палочки всюду выросли сборно-разборные бараки, которые жались друг к другу, как большие серые слоны под холодными ветрами Восточной Англии. Появились здесь и ангары. Похожие на кафедральные соборы, они поднялись вверх выше церковной колокольни и заняли территорию больше, чем кладбище.

Прошло очень немного времени, и жителям Литл-Уорли уже казалось, что суматоха и суета от пребывания здесь тысячи восьмидесяти трех авиаторов существовали вокруг них испокон веков. На аэродроме появились и женщины, что немало встревожило жителей деревни. С накрашенными губами и завитыми волосами, эти женщины работали не меньше мужчин, а иногда их накрашенные губы произносили не менее сочные ругательства. Эти женщины являли собой внушающий опасения пример деревенским девушкам. Некоторые местные жители называли аэродром сатанинским гнездом нечестивых и в темное время старались обходить его как можно дальше и как можно скорее.

Вокруг всего аэродрома на круглых бетонированных площадках стояли тяжелые бомбардировщики эскадрильи. Опоясывавший аэродром забор высотой не меньше шести футов имел скорее символическое значение, ибо люди, движимые элементарной человеческой логикой, проделали в заборе большие дыры как раз в тех местах, где забор оказывался на кратчайшем пути от стоянок самолетов к деревенской таверне.

Сквозь одну из таких брешей в заборе проскочил небольшой грузовик, доставивший на аэродром авиаторов после кратковременного отдыха во время уик-энда в доме Кознов. Грузовик резко затормозил. Дигби и Бэттереби ударились головой о металлические стойки.

— Держись! — крикнул сидевший в кабине капитан Суит.

— Запоздалое предупреждение, — проворчал Дигби. Грузовик остановился у административно-служебного здания второго авиаотряда. Когда с шумом открыли задний откидной борт, Суит подхватил миссис Ламберт за талию и снял ее на землю с таким изяществом в движениях, что этому мог бы позавидовать любой артист балета. Не снимая рук с талии миссис Ламберт, Суит деликатно поцеловал ее в щеку.

— Droit du seigneur [по праву господина — франц.], Ламберт!

— крикнул он. — Водитель подвезет вас к оперативному отделу, миссис Ламберт. Кажется, там уже к чему-то готовятся.

У каждого бомбардировщика «ланкастер» суетились люди. Вокруг огромных четырехмоторных самолетов хлопотали авиационные механики, мотористы, электрики, техники по приборам, радиотехники и другие специалисты из наземных обслуживающих экипажей. В северном углу аэродрома виднелся ряд невысоких холмиков, похожих на древнейшие захоронения. В каждый из них вел бетонированный вход. Их окружали земляные валы, защищающие от действия взрывной волны. Это был склад авиационных бомб. Здесь выстроились в очередь автомашины с прицепами для подвоза и подвески бомб. Оружейные мастера, низко наклоняясь к взрывателям и стабилизаторам, осторожно подталкивали бомбы к их местам в прицепах. Тут были и фугасные бомбы, и бомбы большой мощности, и ориентирно-сигнальные бомбы, и контейнеры, вмещающие по девяносто блестящих четырехфунтовых зажигательных бомб. Никто не выводил на них краской «Привет Гитлеру»; такими вещами занимались лишь фоторепортеры газет и журналов. Оружейные мастера ничего забавного в бомбах не находили, и им было не до шуток.

Маленькое административно-служебное здание второго авиаотряда сотрясалось всякий раз, когда один за другим на максимальных оборотах опробовались двигатели самолетов. Внутри здания было мрачно. Здесь стояли два небольших железных шкафа для хранения документов, два стола и два стула. В углу была прикреплена небольшая раковина с обитыми по краям железнодорожными кружками и коричневым металлическим чайником, который, чтобы налить из него воды, приходилось почти опрокидывать. Классная доска на стене была разграфлена для нанесения на нее сведений о техническом состоянии «Ланкастеров» второго отряда.

Выше доски по распоряжению Суита древнесаксонскими буквами была старательно выведена надпись: «Второй отряд бомбит лучше всех». Под этой надписью виднелось грязное пятно — след от другой, не очень тщательно соскобленной, надписи, выражавшей иное мнение по этому вопросу.

— Доброе утро, — сказал Суит. — Мы участвуем?

— Так точно, сэр: летят все, кто может, — ответил находившийся в здании сержант.

Суит взял со стола банку с пенсами и встряхнул ее. На приклеенном к ней ярлыке было написано от руки: «Детям поселка на рождественский праздник». В этом году Суит максимально использовал свое обаяние для сбора денег на подарки детям. Улыбаясь, он требовал пожертвований от всех, не взирая ни на чины, ни на должности. Он настоял также на том, чтобы от всякой проведенной лотереи, игры в кости или всякого пари, заключаемого между ребятами второго отряда, производилось отчисление десятипроцентного «налога» в фонд рождественского праздника для детей.

Суит открыл дверь с табличкой «Командир второго отряда». В кабинете было очень жарко. У окна истерично жужжала оса. Суит ударил ее свернутым в трубку журналом «Пикчер пост» и открыл окно. Подцепив убитую осу журналом, он выбросил ее в окно. Глубоко вдохнув запах свежескошенной травы, Суит посмотрел на «ланкастеры», которыми командовал: на фоне неба у линии горизонта они казались причудливым бордюром.

Самолет, на котором летал сам Суит, имел бортовой знак «S» по позывному «Sugar», однако командир отряда убедил почти всех, что бортовой знак — это первая буква его фамилии.

Это был самый новый самолет во втором отряде, и на его носу была нарисована только одна бомба.

А вот и самолет Ламберта с бортовым знаком «О» и позывным «Orange». Это была старая машина с несколькими рядами нарисованных желтых бомб — шестьдесят две бомбы. Внешне он выглядел так же, как и другие бомбардировщики: был выкрашен главным образом матовой черной краской, и лишь сверху на фюзеляже и крыльях были нанесены пятна защитного и коричневого цвета. Эта машина уже не раз побывала в капитальном ремонте. У нее была новая хвостовая часть, новые закрылки на левом крыле и, кроме того, на носу и левом крыле, в тех местах, где их пробили зенитные снаряды, красовалось несколько свежеприклепанных заплаток. Створки бомболюков — эти наиболее уязвимые места — на самолете Ламберта заменялись уже восемь раз.

Когда экипаж Ламберта впервые получил этот самолет, ребята с недоумением и, пожалуй, даже со страхом молча смотрели на потрепанную в боях машину. Вот тогда-то Мики Мерфи, бортинженер Ламберта, произнес со вздохом: «Ну что ж, скрипучая дверь служит дольше».

Дигби так и окрестил этот бомбардировщик: «скрипучая дверь». Машине такое имя, видимо, пришлось по душе, и, хотя она в общем-то летала как птица, ее хвостовая часть немного поскрипывала, особенно в моменты, когда самолет находился над целью. Во всяком случае, старший сержант Дигби клялся и божился, что это именно так.

«Скрипучая дверь» была одним из первых самолетов типа «ланкастер». Завод выпускал злополучный двухмоторный самолет, и в порядке чрезвычайной меры конструкторы попросили разрешения попытаться поставить на самолет два дополнительных двигателя. Специалисты из министерства авиации сказали свое авторитетное «нет», но завод не обратил на них внимания и попытался-таки… «Так вот и был создан лучший за войну бомбардировщик», — утверждал Дигби.

Следующим в ряду стоял самолет, имевший бортовой знак «L» и позывной «Love». Выше нанесенных желтой краской на его носу пятнадцати бомб был нарисован портрет Сталина.

Командиром этого самолета был сержант Томми Картер. В общей сложности эта машина уже побывала в пятнадцати рейдах, но экипаж Томми участвовал только в восьми из них, за исключением, правда, Коллинза, на счету которого уже было двадцать девять вылетов. Сегодня будет его тридцатый вылет, после чего он получит право на отдых.

В другой части аэродрома, на расстоянии мили или чуть подальше, Суит увидел ближайший к нему самолет из другого отряда, а правее за небольшим холмиком — командно-диспетчерский пункт. Потом он снова посмотрел в том направлении, где разворачивался грузовик, готовясь выехать на проходившее мимо деревни шоссе. Около большой дыры в заборе старший сержант Ламберт прощался со своей женой.

— Будь добр, — обратился Суит к сержанту в другой комнате, — передай Ламберту, что мне нужно поговорить с ним. Я вот тут подумал и решил, что грузовику лучше сразу же отправиться в военно-транспортный отдел. Сейчас нельзя не быть осторожными. Передай мои извинения миссис Ламберт, ей придется пойти пешком. Скажи ей, что я очень и очень сожалею.

— Возьми мой велосипед, Рут, — предложил Ламберт.

— На велосипеде я не смогу, Сэм. В этой форменной юбке на нем невозможно ехать. Дойду пешком.

— А ты не устанешь?

— Тут всего одна миля. Для меня это полезно.

— Мистер Суит просит вас зайти, командир, — сказал подошедший к ним сержант.

Прощаясь, Ламберт крепко обнял и поцеловал Рут:

— Ты раньше меня узнаешь, куда мы сегодня полетим.

— Береги себя, Сэм.

— Я люблю тебя, Рут. Перед вылетом я забегу и мы еще увидимся.

Когда Ламберт возвращался к канцелярии своего отряда, летчики уже становились в очередь в ожидании автофургона с утренним чаем и пирожными. Он посмотрел на свои часы: было без десяти минут одиннадцать.

Войдя в канцелярию, Ламберт увидел там весело смеющихся капитана Суита и двух писарей.

— Ну что ж, Сэмбо, закрылки на взлет! — сказал Суит. — Кажется, все остальные опередили нас. Опробование самолета для ночного полета лучше, пожалуй, провести как можно скорее. Основной инструктаж в семнадцать ноль-ноль.

— А насчет цели что-нибудь известно?

— Если б даже было известно, то я все равно не мог бы сказать. — Суит перелистал несколько документов на своем столе. — Да, кстати, небольшая перетасовка в экипажах. С завтрашнего дня молодой Коэн будет штурманом на моем самолете. Дигби тоже перейдет ко мне. А мои ребята, Тедди и Спик, переходят к тебе. Считай, что тебе чертовски повезло, Сэмбо.

— Перетасовка? — спросил Ламберт, не скрывая недовольства.

— Я знаю, для тебя это самое худшее, что можно придумать, Сэмбо. Мы все ненавидим такие перетасовки, особенно если ребята в экипаже слетались и подружились. Но Коэн слишком молод. Я хочу поднатаскать его немного. Я знаю, что ты думаешь, Сэмбо, но уверяю тебя: я меньше всего хотел этого.

— Твой штурман — отвратительный склочник, а изза этого бомбардира Спика ты все время на самом последнем месте по фоторезультатам бомбардировок! — возмутился Ламберт. — Я не хочу летать с ними. В прошлом месяце ты взял у меня бортинженера, с которым я сделал пятнадцать вылетов. Тебе этого мало?

— Вот-вот, я так и знал! — сказал Суит. — Ты думаешь, что тебе отдают плохих? Как же, по-твоему, дорогой друг, я летаю с ними? — Суит примирительно похлопал Ламберта по плечу. — Слушай, Сэмбо, ты просто расстроен. Не говори мне больше ни слова. Я ненавижу неприятности, ты же знаешь меня.

«Да, — подумал Ламберт, — при условии, если б ты не создавал их для себя сам».

— Слушай, старина, — продолжал Суит после небольшой паузы, — приказ о новом составе экипажей начинает действовать с завтрашнего утра. Это не моя идея, даю тебе честное слово. Это пришло в голову какому-то кабинетному вояке в оперативном отделе. Завтра в офицерской столовой я отведу в сторонку нашего командира и припугну его: скажу, что если, мол, он не оставит твой экипаж в покое, то ты и я атакуем министерство авиации с бреющего полета.

— Я поговорю с ним сам, — сказал Ламберт.

— О, ты не знаешь, какой он упрямый и несговорчивый. Такие старые хрычи, как он, — настоящее бедствие для нас! Никакого толку не будет, если ты даже попросишься к нему на прием! Ты уж поверь мне… А ты не подумал над составом крикетной команды? — неожиданно перешел Суит на другую тему. — Мы играем в этот уик-энд в Бестеридже. У них сильная команда.

— Я занят в следующий уик-энд, сэр, — ответил Ламберт.

— Подумай, Сэмбо. Пара выигрышей в крикет — и ты мог бы оказаться в хороших отношениях со Стариком. Да и со мной, — добавил он и улыбнулся, чтобы показать, что шутит. — Кстати, Ламберт, — снова перескочил он на другую тему, — оружейные мастера сняли плексигласовый щиток с задней турели. Это ты разрешил?

— Да, я.

Ламберт сказал это тоном, заставившим Суита подумать, что приказ о снятии щитка исходил от вышестоящего командования, поэтому он осторожно поинтересовался:

— А для чего, собственно?

— Чтобы лучше видеть.

— Лучше, чем через хорошо отполированный плексиглас?

— Ты же вот только что открывал окно, чтобы лучше увидеть меня…

Суит улыбнулся. Ламберт продолжал:

— Плексиглас был настолько мутным, что сержант, оружейный мастер, хотел сменить его. Я решил, что лучше убрать его вообще.

Суит опять улыбнулся и сказал:

— Меня, как командира отряда, не мешало бы в соответствии с правилами хорошего поведения поставить об этом в известность.

— Письменный доклад. В прошлый четверг на твоем письменном стеле была докладная записка. Она вернулась к нам с твоей визой, поэтому мы и довели свою идею до конца.

— Да, правильно. Я хотел бы, чтобы ты информировал меня о результатах. Надо сказать, тебе пришла в голову неплохая идея.

— Это идея сержанта Гордона, сэр. Если результаты будут хорошие, это его заслуга.

— О'кей, Ламберт. Можешь идти. Можешь идти, дружище, и не забудь о рождественском празднике для детей, когда будешь проходить мимо кружки-копилки.

Ламберт, который был на четыре года старше и на шесть дюймов выше Суита, взял под козырек и вышел.

На летном поле запускали двигатели и рев стоял оглушительный. Старший сержант Уортингтон дождался Ламберта, и они молча направились к «скрипучей двери». Уортингтон служил в королевских военно-воздушных силах с самого их создания. Его комбинезон был отутюжен и накрахмален, туго завязанный галстук хорошо прилегал к воротнику рубашки. У него было красное, сильно лоснящееся лицо, и он мог забраться вовнутрь обильно смазанного двигателя и выйти из него, не причинив ни малейшего ущерба своему внешнему виду.

— Хорошая, черт бы ее взял, машина, Сэм, — сказал Уортингтон, кивнув на «скрипучую дверь», — жаль только, что она не молодеет, а стареет.

Он посторонился, чтобы дать Ламберту возможность усесться на узкое сиденье летчика, и бросил взгляд через окно, дабы убедиться, что его механики занимаются правым внутренним двигателем. Потом они оба посмотрели на самолет сержанта Томми Картера.

— А правда, интересно, шеф, — обратился Ламберт к Уортингтону, — что на фюзеляже обозначают число вылетов самолета? Ни на одном из них число нарисованных бомб не совпадает с числом вылетов, совершенных экипажем. Как будто самолет летит бомбить Германию по своему собственному бандитскому побуждению, а нас берет с собой просто так, для прогулки.

Уортингтон решил, что такие рассуждения Ламберта — проявление нервозности.

— Старые самолеты — это счастливые машины, Сэм, — сказал он.

— Иногда мне приходит в голову, что люди здесь ни при чем. Просто немецкие машины сражаются с английскими машинами.

Уортингтон пристально посмотрел на темные круги под глазами Ламберта.

— Ты, случайно, не перепил ли, сынок? — спросил 6н тихо. Ламберт отрицательно замотал головой. А спал хорошо?

— Часто просыпался, — сознался Ламберт. Мне приснился смешной сон. Будто я на дне рождения малыша. В торте шесть свечей. А когда он подошел к торту, чтобы задуть свечи, его голова вдруг растаяла, как восковая. Смешной сон, правда? Тем более смешной, что у меня ведь нет детей.

— Ну что ж, по-моему, раз ты теперь рассказал о нем, больше тебе такой сон не приснится.

— Это все от проклятой пищи в столовой, — проговорил Ламберт, смеясь, и тут же задался вопросом: а откуда Уортингтон знает, что он до него никому о своем сне не рассказывал?..

Глава 5

Альтгартен был небольшим провинциальным городком с населением около пяти тысяч человек. Пятьсот из них переселились в этот город после того, как в марте началась регулярная бомбардировка расположенного поблизости района Рура — так называемая битва за Рур.

В средние века здесь на перекрестке дорог находилось много мужских монастырей, но Альтгартен всегда оставался местом, где путники меняли лошадей и поспешно выпивали кружку пива, чтобы до наступления темноты доехать до голландской границы или Кельна. Монастыри превратились в руины, а их фруктовые сады вошли теперь в черту города. В конечном счете от средневековых построек осталась лишь церковь Либефрау. В пригороде на равнине повсюду появились фруктовые и овощные фермы, а яркие солнечные лучи переливались в многочисленных стеклах расположенных рядами теплиц. В городе были также шелкоткацкие фабрики, а теперь почти двести его жителей, большей частью женщины, занимались производством парашютов.

Центр города — вымощенный булыжником треугольный участок вокруг церкви Либефрау — был застроен домиками семнадцатого века. Военным автоколоннам приходилось поворачивать у города и следовать мимо железнодорожной станции, ибо большие грузовые машины никак не смогли бы проехать по узким мощеным улочкам старинного города.

Война, разумеется, многое изменила в Альтгартене. Больница расширилась до небывалых размеров, поскольку воздушные налеты на Рур становились все более частыми и мощными. Рядом с больницей появились пристройка и учебный центр Красного Креста для подготовки сестер милосердия по ускоренному трехнедельному курсу. К этим. зданиям примыкал огромный лагерь, где находились выздоравливающие раненые с Восточного фронта, у которых были ампутированы конечности; здесь они учились пользоваться различными протезами. Там, где некогда возделывались огромные поля и цвели фруктовые сады, теперь расположились специальные инженерные и технические части, готовые выслать крупные спасательные и ремонтные автоколонны в разрушенные бомбардировкой города Рура. Эти учреждения и организации заполонили весь город. В послеобеденное время на главной улице города появлялось так много медицинского персонала и выздоравливающих раненых, что местные жители чувствовали себя здесь как бы посторонними.

Герр Френзель, владелец лучшего ресторана в Альтгартене, никогда не жаловался на недостаток посетителей. В баре на первом этаже всегда было полно инженеров, и иногда там бывало даже слишком шумно, но в самом ресторане, наверху, царили спокойствие и порядок. Из окон ресторана открывался вид на площадь Либефрау: отсюда были хорошо видны как сама церковь, так и старинные дома позади нее. Это было самое сердце Альтгартена, а расположенные здесь здания составляли гордость коренных альтгартенцев.

Церковь Либефрау поражала своей величественностью. Ее ажурные окна были очень большими, чтобы сквозь них проникало как можно больше скудного северного света, а крыша церкви была очень крутой, чтобы на ней не задерживался зимний снег. Линии тонких контрфорсов спускались сверху вниз, будто туго натянутые приливом якорные цепи, а белые дома позади напоминали меловые скалы, возле которых церковь, казалось, стояла на якоре.

Ко времени второго завтрака холодный фронт воздуха с характерной для него плотной, низкой и темной облачностью прошел над Альтгартеном на восток, не разразившись, однако, дождем. Дождя в городе не было вот уже три недели подряд. Преимущественно деревянные постройки в центре старинного Альтгартена от длительного воздействия солнечных лучей буквально рассыхались.

Сейчас над Альтгартеном медленно ползли белые облака, сквозь разрывы в которых на площадь Либефрау то и дело пробивались золотистые солнечные лучи. На площади перед церковью толпился народ. Здесь проводился широко разрекламированный сбор средств. Всякий, кто вносил две марки в фонд «зимней помощи», получал право забить гвоздь в деревянную карту Англии. С того момента, как бургомистр забил утром первый гвоздь, здесь побывали и вбили по гвоздю многие влиятельные люди Альтгартена. Карта Англии была усеяна шляпками гвоздей — преимущественно вокруг Лондона, так как только очень высокие ростом могли забить свой гвоздь в районе Шотландии. Играл духовой оркестр гитлерюгенда, и звуки бравурной мелодии были хорошо слышны в ресторане Френзеля, несмотря на звон посуды и гул человеческих голосов.

Вальтер Рейсман, бургомистр, сидел за столиком у окна с Френзелем и оживленно обсуждал детали праздничного обеда в честь своего пятидесятитрехлетия.

Бургомистр, в прошлом кавалерийский офицер, был высокий светловолосый мужчина с большим шрамом на лбу. Это был след ранения. Он вступил в нацистскую партию в 1928 году, когда в ней было еще очень мало представителей высших слоев общества, то есть людей, обладающих чувством собственного достоинства. Будучи страстным нацистом, бургомистр вместе с тем оставался приверженцем старой немецкой школы. Для этого спокойного горделивого человека быть честным означало говорить правду, сражаться до смерти и безжалостно отвергать все неарийское.

Бургомистр недавно одержал крупную победу, принесшую ему огромную популярность. Пять. месяцев назад он в результате умелого использования своих связей, оживленной переписки и заключения разумных сделок спас церковные колокола Либефрау от переплавки их на вооружение. Реакция со всех сторон поистине поразила его. За какой-нибудь месяц он сумел завоевать расположение католиков, приверженцев традиций, историков и сослуживцев.

— Это не какой-нибудь там большой прием, — объяснял бургомистр Френзелю. — Восемнадцать персон, причем большая часть — из моей семьи.

— Понимаю, понимаю, — сказал Френзель. — Я буду лично наблюдать, герр бургомистр, за приготовлением блюд и за обслуживанием.

— Вино бургундское. Такое же, как в прошлом году.

— Я записал это, — сказал Френзель.

— А кто это сидит там с герром Бахом?

— Его домработница, — ответил Френзель.

— А сколько прошло с тех пор, как погибла его жена? — спросил бургомистр.

— Тринадцать месяцев, — ответил Френзель.

— Очень красивая девушка, — заметил бургомистр.

— Да, очень красивая, — согласился Френзель. — Ее отец из Бреслау: высокопоставленный чиновник в министерстве пропаганды.

— Да что вы! — удивился бургомистр и потрогал пальцами значок нацистской партии на лацкане своего пиджака.

В другом конце зала Август Бах открывал в АннеЛуизе все новые и новые достоинства, о которых раньше он мог только предполагать. Она заразительно смеялась и восхищалась буквально всем, что он говорил или делал.

— Очень жаль, что сосиски у герра Френзеля вылезают из шкуры, — сказала Анна-Луиза и весело рассмеялась. Она не привыкла выпивать среди дня два больших стакана вина. — В них полно хлеба, — добавила она.

— Нет, — возразил Август. — Это секретный луч англичан. Кто-то в Лондоне поворачивает выключатель, и все сосиски в Руре трескаются от конца до конца.

Анна-Луиза внимательно посмотрела на Августа: она еще не привыкла к тому, что он может шутить и поддразнивать ее. Затем она рассмеялась и над его выдумкой и от переполнявшего ее счастья. Это был замечательный смех.

Она смеялась и тогда, когда они выходили из ресторана через бар. Несколько инженеров приветливо помахали ей рукой, и она послала им воздушный поцелуй.

— Это друзья маленького Ганса, — объяснила она. — На прошлой неделе они прокатили его на большом кране. Ему очень понравилось. Ганса все любят, Август.

Не успели они пройти по улице несколько шагов, как кто-то окликнул Августа. На противоположной стороне улицы стоял серый автофургон, на борту которого краской было выведено: «Герхард Белль». За рулем сидел сам Герд. Он вышел из машины и направился в их сторону.

Герд Белль четыре года назад овдовел. Это был жизнерадостный человек низкого роста, с длинными руками и очень широкими сильными кистями, что в совокупности делало его похожим на смеющуюся лысую гориллу. Герд ничего не предпринимал, чтобы скрыть это сходство, и поэтому, когда он, выпив несколько рюмок шнапса, случалось, резко шарахался в сторону у фонарного столба, многие прохожие, осторожно пробиравшиеся по затемненной улице, страшно пугались его. Правда, чаще всего это были приезжие, потому что местные уже успели привыкнуть к внешности Герда.

После особенно крупных воздушных налетов на рурские города Герд стал ездить на своем фургоне в разрушенные бомбардировками районы и оказывать там посильную помощь пострадавшим. Иногда, сидя в баре, он рассказывал жуткие истории о том, какие картины довелось ему увидеть, а находившиеся в баре инженеры дополняли его своими рассказами.

— Август, — сказал он, подойдя к ним, — а я ищу тебя. Заглянул к тебе домой, надеясь выпить чашечку настоящего кофе.

— А мы все утро ходили по магазинам.

— О, с покупками можно и подождать. Я не знал, что ты вместе с Анной-Луизой.

— Мы собираемся вступить в брак, герр Белль, — радостно сказала Анна-Луиза.

На лице двоюродного брата Августа появилось такое удивление, что и Анна-Луиза, и сам Август не удержались от смеха.

— Неужели это так страшно? — спросила АннаЛуиза.

— О, это замечательная новость! — воскликнул Герд Белль.

— Мне через час надо отправляться в часть, — сказал Август.

— Но сначала нам надо купить кольцо, а потом я должен написать письмо родителям Анны-Луизы.

— Ну, тогда я не смею задерживать вас, — проговорил Герд и сердечно пожал Августу руку. — Будь счастлив, Август, и вы, Анна-Луиза, тоже будьте счастливы. В войну на такое счастье мало кто может рассчитывать.

Глава 6

Прошла первая половина дня. Все самолеты на аэродроме Уорли-Фен были готовы, рапортички ежедневного осмотра машин завизированы. Гул от летающих по кругу бомбардировщиков не смолкал с самого раннего утра. «Скрипучая дверь» получила зеленый сигнал с команднодиспетчерского пункта, и Ламберт двинул рычаги сектора газа вперед так же плавно, как он делал это тысячу раз прежде. Сзади на плечо Ламберта слегка опирался молодой Бэттерсби, как бы напоминая этим командиру, что он на месте и готов действовать. Ламберт быстро поднял хвост самолета. Как только пять тысяч лошадиных сил начали захватывать воздух, спинка сиденья сильно надавила на спину, и Ламберт, как всегда, почувствовал от этого приятное возбуждение. Бэттерсби, подсунув руку под руку командира, принял рычаги сектора газа на себя. В этот момент Ламберту были нужны обе руки, чтобы Отвести назад штурвал и заставить темный нос самолета подняться и медленно пересечь линию горизонта. Ламберт нажал на педали управления рулем направления, потому что Бэттерсби недостаточно сильно нажимал вперед на рычаги управления двигателями левого борта.

Коэн выкрикивал показания указателя скорости, установленного около штурманского столика:

— Девяносто пять! Сто! Сто пять!

В этот момент «скрипучая дверь» неожиданно оторвалась от земли. Линия горизонта качнулась и быстро пошла вниз, словно падающий обруч, нос самолета слегка опустился, и «ланкастер» принял нормальное полетное положение.

— Сделаем один круг, — сказал Ламберт. Этим он давал знать Коэну, что тому не нужно вести прокладку и определять место самолета во время этого короткого пробного ночного полета.

Бортрадист Джимми Гримм сгорбился над своим столиком под кронштейнами с радиоаппаратурой. Его лицо расплылось в улыбке. Он проверял работу передатчика, передавая условный сигнал. Ламберт начал плавно поворачивать. Зеленая сельская местность под накренившимся крылом медленно наклонилась вперед, словно ярко раскрашенная глубокая детская миска.

— Впереди еще один «ланкастер», — доложил Дигби.

Это был бомбардировщик из другой эскадрильи, в Ламберт посмотрел на него в воздухе так, будто никогда раньше не видел такого самолета. Это была очень сложная машина — все ее тридцать тонн. Она состояла более чем из пятидесяти пяти тысяч отдельных частей. Общая протяженность электрической проводки на ней составляла три мили, ее генераторы могли бы осветить большой отель. Мощности ее гидравлической системы было бы вполне достаточно, чтобы поднять крупный мост. Мощный радиопередатчик мог бы связаться с любым городом в самом отдаленном уголке Европы, запас топлива позволил бы долететь до этого города, а бомбового груза хватило бы, чтобы разрушить его.

Ламберт уменьшил скорость полета. Он отрегулировал ее так, чтобы расстояние до впереди идущего «ланкастера» сокращалось медленно, дюйм за дюймом. Таким ли увидит его самолет летчик истребителя, прежде чем нажать гашетку и разнести его на мелкие частицы? Сегодняшней ночью?

В самолетном переговорном устройстве раздался голос Ламберта. Он опрашивал каждого члена экипажа, в порядке ли обслуживаемое им оборудование и вооружение. Чтобы ответить, Коэн прижал маску ко рту. Во время первых двух вылетов его начинало рвать еще до того, как самолет пересекал береговую черту Англии. Помимо испытанного им унижения, это приводило к тому, что «скрипучей двери» приходилось терять столь важную для нее высоту, чтобы предоставить возможность Коэну все вытравить и обтереться, прежде чем вновь надеть кислородную маску для оставшейся части полета. Сейчас он снова почувствовал этот противный запах блевотины, который сохранился на лицевой маске и опять напомнил ему об опасности быть слишком чувствительным, мнительным и впечатлительным. Чтобы отвлечься, он посмотрел на самую верхнюю карту и начал перечислять про себя порты на побережье Ла-Манша. Затем Коэн включил свой микрофон.

— Бэттерс, — спросил он неожиданно, — в каком подразделении был твой брат в Дюнкерке?

Некоторое время на его вопрос никто не отвечал. Коэн уже хотел повторить вопрос, но в этот момент Бэттерсби ответил.

— Боюсь, что я это выдумал, — сказал он. — Мой брат на такой работе, что освобожден от призыва. На электрической подстанции. — В переговорном устройстве наступила напряженная тишина, потом Бэттерсби озабоченно спросил: — Уж не думаешь ли ты сказать об этом мистеру Суиту?

— Нет, не скажу, — ответил Коэн.

Высоко над собой Ламберт увидел тонкий инверсионный след. Оставляющий его самолет казался малюсеньким пятнышком.

— Смотри, как он идет! — заметил Коэн.

— Это самолет разведки погоды. Летит посмотреть, какая погода в районе нашей цели, — сказал Дигби.

Все посмотрели вверх на движущуюся точку.

— На такой высоте, — заметил Ламберт, — его никогда не собьют.

Если бы капитана Суита спросили, каковы его наиболее примечательные способности, пилотирование бомбардировщика вовсе не оказалось бы где-то в начале списка. Равным образом (и это удивило бы его друзей-летчиков еще больше) Суит вовсе не претендовал на положение популярного среди подчиненных командира. По его мнению, он отлично справился бы с обязанностями человека, которому поручили бы стратегическое планирование действий авиации. Некоторые из его юношеских честолюбивых замыслов так и не осуществились — например, желание иметь рост не меньше шести футов, — однако от желания быть стратегом Суит еще не отказался. Война, решил Суит, будет продолжаться, по меньшей мере, еще десять лет, и времени для осуществления этого замысла вполне достаточно: два цикла вылетов на бомбардировщиках, крест «За летные заслуги» и пряжка на орденской ленте, а затем работа в высшем штабе.

Суит выпил пару стопок виски в баре офицерской столовой и подошел к полковнику.

— Все в одиночестве, сэр? — спросил он. — Кажется, я уже надоедал вам по поводу сбора средств на рождественский праздник для деревенских детей?

— Привет, Суит, — ответил полковник. Да, на прошлой неделе вы уже получили от меня целый фунт.

— Да-да, сэр.

— Ну как, в субботу ваша команда собьет спесь с этих ребят из Бестериджа, а?

— Думаю, что собьет, сэр. Однако должен сообщить вам, что старший сержант Ламберт намерен поехать в Лондон. Я, признаться, рассчитывал на него, но он говорит, что не любит играть за воздушные силы.

— Это плохо, но я уверен, Суит, вы все равно выиграете. Во всяком случае, я поставил десять шиллингов на вашу команду. — Они оба засмеялись. — Если ваша команда выиграет в субботу, то командир авиагруппы, вероятно, пригласит вас на обед.

— Да, я слышал об этом.

— И у вас будет возможность поделиться с ним вашими теориями о штабном планировании и о стратегии, — добавил полковник, ухмыльнувшись.

Суит скромно наклонил голову.

— Вы же сейчас командир отряда, Суит, — продолжал полковник.

— О том, как командовать подразделением, вам теперь уже кое-что известно, правда?

— Именно кое-что, — согласился Суит. — Но должен признаться, я не имел ни малейшего представления о том, сколько нужно исписать бумаги для того, чтобы поднять самолет в воздух.

На лице полковника на какое-то мгновение появилась ироническая улыбка.

— Теперь, дружище, вы узнаете, где и как в действительности ведется настоящая война.

Суит ответил полковнику улыбкой, чтобы показать, насколько он разделяет его презрение к кабинетным воякам.

— Особенно если учесть, что наши ребята стремятся как можно скорее схватиться с этими проклятыми немецкими варварами, сэр.

— Вот именно! — возбужденно воскликнул полковник. — Меня взяли на службу, чтобы убивать немцев, и, видит бог, моя эскадрилья уничтожит этих варваров больше, чем любая другая эскадрилья в наших военновоздушных силах!

— Да, сэр, — согласился Суит. — По поводу уничтожения этих варваров, сэр… Есть у нас летчик, чертовски хороший парень, опытный, имеет награды и всякие поощрения, отличный сержант… И вот он заявил мне, что считает наши бомбардировки не чем иным, как намеренным убийством семей рабочего класса.

— Не иначе как представитель «пятой колонны»! Этот летчик в моей эскадрилье, вы говорите?

— Старший сержант Ламберт, сэр. Может быть, это просто из-за нервного расстройства?

Выражение лица полковника быстро изменилось.

— Ламберт, вы говорите? А у него ведь неплохая служебная аттестация, не так ли? Конечно, мы должны отдать должное русским, Суит. Они показали себя недавно отличными солдатами. Битва под Сталинградом может стать переломной во всей войне.

— Я только подумал, сэр… зная ваши взгляды на уничтожение немцев…

— Вы поступили совершенно правильно, дружище. Я займусь этим. Если Ламберт начинает нервничать и не хочет убивать немцев, то лучше направить его чистить сортиры.

— Между прочим, сэр, вы, наверное, слышали о той маленьком эксперименте, который я провожу на одной из хвостовых турелей?

— Да, в общем-то мне известно об этом… А в чем там, собственно, дело?

— Видите ли, сэр, однажды утром, когда я открыл окно, чтобы лучше видеть, мне пришла в голову идея…

В Англии ночью гремели грозы, а утром светило солнце. В Кронсдейке, над которым только что прошел холодный фронт, небо было голубым и солнце согревало сырую траву.

Унтер-офицер Гиммель устроился на сиденье летчика своего Ю-88. Солнце уже в течение нескольких часов прогревало металлический фюзеляж, поэтому и сиденье, и рычаги управления были горячими, а запах бензина бил в нос так же, как подогретое вино. Оказаться хоть на какое-то время одному было просто удовольствием; если не считать голосов членов команды наземного технического обслуживания, занятой предполетным осмотром, тишина была как на сельском кладбище.

Однако вскоре мирную тишину разорвал звук запущенных двигателей. «Юнкерс» с лейтенантом Кокке на сиденье летчика также готовился к пробному полету. Он рулил позади барака для дежурных экипажей, где летчики проводили большую часть своего времени. Около барака на солнышке загорали больше десятка экипажей самолетов, уже совершивших пробные полеты. Многие летчики были моложе Гиммеля, и только некоторые служили в люфтваффе столько же, сколько и он. Одни, сняв рубашки, дремали в шезлонгах, двое играли в шахматы, а остальные, растянувшись прямо на влажной траве, спорили о двигателях и девушках, о продвижении по службе и наградах.

Неожиданно раздался громкий выстрел из пушки, и прозрачное облако синеватого дыма появилось в том месте, где оружейные мастера пристреливали пушки на самолете Лёвенгерца. Кто-то сострил, и Гиммель увидел, как все летчики рассмеялись. Длительное ожидание ночного времени усиливало в людях напряжение, поэтому Гиммель всегда старался производить пробный вылет как можно позднее.

Гиммель полностью сдвинул крышку фонаря кабины и крикнул вниз главному механику:

— Вы не видели моего оператора радиолокационной станции?

— Нет, не видел. Он, наверное, все еще разговаривает со связистом.

В это время из барака вышел человек в летном костюме, желтом спасательном жилете и с парашютом, но, присмотревшись к нему, Гиммель понял, что это не оператор, которого он ждал. На некоторое время шедший человек скрылся за хвостом другого «юнкерса». Когда же он снова появился, все узнали в нем Лёвенгерца. Даже для пробных полетов Лёвенгерц всегда надевал на себя все летное снаряжение.

Гиммель видел через люк, как Лёвенгерц подошел к его самолету и стал подниматься по металлической Лестнице. Открылся мягкий внутренний люк, и в нем на уровне пола кабины позади Гиммеля появилась голова Лёвенгерца.

— Я полечу с вами, — сказал он.

Один из членов обслуживающей команды передал через люк планшет Лёвенгерца. Гиммель кивнул в знак согласия и обменялся страдальческим взглядом с главным механиком на земле. Лёвенгерц же тем временем уселся на сиденье оператора радиолокационной станции позади Гиммеля и застегнул привязные ремни.

Гиммель нажал кнопку стартера. Из выхлопных патрубков вырвалось яркое синеватое пламя. Раздался оглушительный рев двигателей. Гиммель еще раз осмотрел кабину. Приборы в ней были окрашены в условные цвета: желтый для топлива, коричневый для масла, синий для воздуха. Все приборы давали нормальные показания, но Гиммель тем не менее был чем-то озабочен.

Он застегнул кислородную маску и поправил ларингофон.

— Летчик — оператору радиолокационной станции, — сказал Гиммель смущенно. — Все в порядке?

— Все в порядке, — ответил Лёвенгерц.

— «Кошка-четыре» — диспетчерской службе: прошу разрешения на взлет.

Диспетчер дал «добро», затем добавил:

— Идите курсом девяносто, отработка перехвата. Рандеву на двух тысячах метров, координаты «Гейнц-Мариядевять».

Самолет постепенно набирал высоту, идя в восточном направлении. Гиммель вытащил из летного сапога карту.

— Делен, — произнес Лёвенгерц еще до того, как Гиммель развернул карту.

Взглянув на девятый квадрат сетки, Гиммель убедился, что Лёвенгерц прав: это был Делен. Гиммель довольно улыбнулся: большой самолет шел отлично.

Затем он сделал плавный вираж и взял курс на север, в направлении моря. Вскоре под ними появилась вода, на которой виднелись тени от редких разорванных облаков. Иногда же «юнкерс» попадал в довольно большие скопления слоисто-кучевых облаков, так что на какой-то момент скрывался весь самолет.

Пролетев несколько миль, они увидели прибрежный конвой. Самолет в этот момент находился на небольшой высоте, и на палубах можно было разглядеть двигающихся людей, а дым из труб некоторых старых угольных судов поднимался почти до самого самолета. Два судна были загружены свежеспиленным лесом. В конвое шли также старые датские и голландские прибрежные танкеры, а впереди них — два французских грузовых судна. Они шли по маршруту, которым ходили всегда. Парадоксально, но теперь их охраняли от настойчивых атак английских военно-воздушных сил немецкие военные корабли и самолеты. Еще парадоксальнее был тот факт, что некоторые атакующие английские самолеты были укомплектованы французскими, голландскими и датскими экипажами.

Конвой между тем, не нарушая походного ордера, начал поворачивать на новый курс. В кильватерной струе каждого судна четко обозначились серебристая рябая и белая полосы. С высоты все это казалось очень красивым. На одном из кораблей охранения конвоя, легком крейсере, неожиданно появились мерцающие огоньки, будто каждый моряк с него передавал самолету какое-то сообщение. Рядом с самолетом внезапно раздался взрыв.

— Они стреляют в нас! — закричал Лёвенгерц, но его голос потонул в бешеном грохоте новых взрывов вокруг самолета.

Самолет резко снизился и теперь, выровнявшись, летел на высоте каких-нибудь ста футов над гребнями волн.

Теперь «юнкерс» находился в пределах дальности стрельбы корабельных тридцатисемимиллиметровых зенитных орудий. Гиммель продолжал уменьшать высоту до тех пор, пока самолет не оказался в десяти футах от поверхности воды. Здесь, с такого близкого расстояния, море было совсем другого цвета: холодное, серо-стальное, покрытое пятнами грязной пены.

Гиммель перевел рычаги управления двигателями на большую мощность и, чуть-чуть играя рулем направления, повел самолет буквально по гребням волн, настолько низко, что ветровое стекло покрылось брызгами. Вскоре самолет оказался на безопасном расстоянии от кораблей, и Гиммель, подняв нос машины, стал медленно набирать высоту.

Впереди была Голландия. Обозначая ее береговую черту, высоко в воздухе висела как бы еще одна земля из кучевых облаков, образованная морским бризом.

— Вас не зацепило, герр обер-лейтенант? — спросил Гиммель.

— Нет. Как самолет? Управляем?

— По нему ударило пару раз, но все рычаги управления работают нормально.

— Зенитки стреляли хорошо, Гиммель.

— У них большая практика.

— Стреляют они хорошо, но без разбору, — добавил Лёвенгерц.

Они оба рассмеялись, и их напряженность ослабла.

— А вы помните того парня, которого звали Порки? — спросил Лёвенгерц.

— Остенде, май сорок первого. Ему сказали, что он награжден Рыцарским крестом…

— …за атаку на бреющем полете своих же кораблей! — прокричал Лёвенгерц. — Потом они хотели сыграть такую же штуку со мной, но, к счастью, вы предупредили меня, что они разыгрывают новичков. Вы не дали им сделать из меня дурачка, Христиан!

— Вы были хорошим ведомым.

— А теперь я ваш командир эскадрильи. Смешно иногда получается, правда?

— Вы должны бы быть командиром авиагруппы, — сказал Христиан Гиммель.

— Ради всего святого. Христиан, зачем вы взяли этот документ?

— Поэтому-то герр обер-лейтенант и отправился со мной в полет? — спросил Гиммель почтительным тоном.

— Конечно, Христиан.

— Это было делом чести, герр обер-лейтенант. Этот документ накладывает на всех нас грязное пятно.

— Что вы говорите?! Какой же это документ?

— А они разве не сказали вам, а? Да, наверное, даже им самим стыдно. — Гиммель сунул руку в карман летного костюма, извлек оттуда объемистое досье в обложке из плотной коричневой бумаги и передал его через плечо Лёвенгерцу. — Прочитайте его, герр обер-лейтенант, и вы поймете, почему я должен был так поступить.

Сначала Лёвенгерц, опасаясь, что его вовлекают таким образом в заговор, хотел возвратить досье Гиммелю, не раскрывая его. Некоторое время он смотрел на зеленоватую ребристую поверхность моря под самолетом. Затем обер-лейтенант решился и начал читать похищенный медицинский доклад.

«Опыты по замораживанию людей» — так назывался доклад на тридцати двух страницах, составленный доктором Зигмундом Рашером из медицинского корпуса люфтваффе. Опыты производились в концентрационном лагере Дахау. Обнаженных пленных помещали в ледяную воду или оставляли в снегу и держали там до тех пор, пока они не замерзали и не умирали. Через определенные промежутки времени врачи измеряли у подопытных температуру. После смерти трупы вскрывались.

Доктор Рашер, кроме того, перевел из Мюнхена в Дахау барокамеру люфтваффе. Двести пленных поочередно помещались в эту камеру, и давление в ней понижалось до тех пор, пока тело подопытного не разрывало. Доклад по этой серии экспериментов был выслан медицинскому инспектору люфтваффе летом 1942 года.

Доклад поразил Лёвенгерца в самое сердце. Разумеется, он предчувствовал дурное — дурного не предчувствовали лишь немногие. Его отец, барон фон Лёвенгерц, тоже не отвергал различных слухов, называя их симптомами беспокойства и беспорядков. Национал-социалистскую партию считали мостом к здравому смыслу и благоразумию. Это был переходный период от полного распада на внутреннем фронте в 1918 году к нормальному положению вещей. «Мы должны работать с нацистами, даже несмотря на то что они преобразуют Германию с целеустремленной жестокостью, Конечно, мы не можем одобрять многие происходящие вещи, в том числе эти лагеря, о которых народ говорит лишь шепотом. Это, разумеется, неприятные и плохие вещи, но если Гитлер мошенничает, он мошенничает для Германии, если он крадет, то крадет для Германии, если он убивает, то, следовательно, делает это также для Германии. Если он нуждается в нашей помощи, то офицерский корпус должен оказывать ее неограниченно…»

Все это, когда-то сказанное его отцом, Лёвенгерц попытался объяснить Христиану, но убедить его ему так и не удалось.

— Но чего вы добьетесь, если передадите этот неприятный документ англичанам? — спросил Лёвенгерц.

— Я?! Передам англичанам?! — удивился Гиммель. — Вам так сказали обо мне?

— Тогда для чего же он вам?

— Все очень просто, — ответил Гиммель. — Эти вещи делаются в наших интересах — в интересах авиаторов. Результаты этих экспериментов будут использованы при спасении летчиков, если им придется сделать вынужденную посадку в океане или в Арктике. Но, герр обер-лейтенант, знаете ли вы хоть одного летчика, который не предпочел бы скорее умереть, чем допустить эти отвратительные эксперименты над пленными?

— Не знаю, — согласился Лёвенгерц. — При условии, что вы задаете этот вопрос, пока летчики не попали в воду и находятся в тепле. Но задайте летчику тот же вопрос, когда он упадет в холодное море, — пожалуй, он решит по-другому.

— Я по-другому не решил бы.

— Да, не решите, потому что вы идеалист, Христиан. Я помню время, когда вы говорили о национал-социалистах как о спасителях нашей земли. Теперь же вы разочарованы. Вы огорчены и возмущены тем, что не осуществились ваши собственные радужные надежды. Вы раздражены, потому что национал-социалисты не дали вам того, чего они вовсе и не обещали.

— Конечно, я огорчен и возмущен, — согласился Гиммель, — но это не значит, что я был прав тогда, как и не значит, что я не прав сейчас.

— Это значит, что выводы следует делать после глубокого размышления и не бросаться сломя голову навстречу опасности.

— Нет-нет, герр обер-лейтенант, разумеется, не бросаться. Но и не откладывать все в долгий ящик. Я сделал двадцать три фотокопии этого документа. Каждая копия отослана почтой офицеру люф-тваффе. Я очень долго обдумывал список офицеров, герр обер-лейтенант. Вы номер двадцать третий; это ваша копия. Оригинал отправлен медицинскому инспектору люфтваффе в Берлин.

Некоторое время они оба молчали. Черное крыло самолета отсекло верхушку небольшого облака.

— Документ не имеет юридической силы, — сказал наконец Лёвенгерц, — потому что вы послали его только офицерам люфтваффе. Это был секретный документ.

— Теперь, когда копией документа располагают двадцать три офицера люфтваффе, он вряд ли стал менее секретным. Однако теперь они не могут заявить, что им ничего не известно об этих вещах. Они должны протестовать.

— Вас просто-напросто арестуют. Христиан, — сказал Лёвенгерц.

— Да, — согласился Гиммель. — Завтра меня арестуют, но завтра меня не будут мучить угрызения совести и уж конечно я не буду оправдывать национал-социалистов.

— Помолчите, Гиммель. Мне нужно время обдумать все это.

Верхняя кромка облачности над землей была значительно выше, и «юнкерс» неожиданно оказался в облаках. Теперь они не видели ничего вокруг. В кабине было светло от какого-то призрачного света. Гиммель и Лёвенгерц сидели молча, освещенные, но без теней, словно образчики на микроскопном стеклышке.

— Когда ты поедешь? — спросила Анна-Луиза. Как обычно, перед отъездом Баха на службу она до блеска начищала его ботинки.

— В три часа, — ответил он. — Меня подвезет Макс Зепп.

Она аккуратно и с большой любовью уложила чистое белье в чемодан.

Иногда полковник Макс Зепп ездил в «мерседесе» генерала Кристиансена, на котором, как и на других машинах высокопоставленных чинов, была сирена и развевался вымпел. Сегодня, к разочарованию Баха, полковник приехал на «ситроене». Макс Зепп, полный светловолосый мужчина лет пятидесяти пяти, служил в штабе военного коменданта в Голландии и ведал распределением жидкого топлива среди гражданского населения. Он откровенно признавался, что почти совсем не разбирается в том деле, к которому приставлен.

— Вот это жизнь, — сказал Август, усаживаясь на заднем сиденье машины. Шофер закрыл за ним дверцу и взял под козырек. Анна-Луиза помахала Августу рукой, он ответил ей тем же, и машина тронулась в путь.

— Самая хорошая работа во время войны, — сказал Макс. — Когда я нахожусь в отпуске и вижу, как всем трудно живется в тылу, меня мучат угрызения совести.

Шофер совершал такие поездки тысячу раз. Проехав по Мёнхенштрассе, на которой жил Бах, он пересекал широкую главную улицу, потом ехал по кратчайшему пути мимо тыльной стороны больницы Святого Антония. Старое здание больницы казалось маленьким по сравнению с построенным позади него учебным центром. Через несколько минут машина обогнула угол фруктового сада фрау Керстен и выехала на плохо отремонтированное шоссе.

— Воздушный налет? — спросил Макс.

— Единственный для Альтгартена. В марте прошлого года. Английский самолет сбросил зажигательные бомбы на картофельные поля фрау Керстен.

— О да, картофель… Без него вермахт не смог бы воевать. Фрау Керстен, наверное, неплохо наживается на войне, Август? Находчивая женщина. Вам следует присмотреться к ней.

— Что вы хотите этим сказать, Макс? — Август не мог удержаться от улыбки, увидев лицо повернувшегося к нему полковника.

— Так уж вы и не знаете, старый мошенник, что а хочу сказать? — произнес тот, покачав головой. — Уж не думаете ли вы, что я поверю, будто все свое время вы проводите в обнимку с биноклем и флиртуя с морскими чайками на вашей радиолокационной станции?

— Но я влюблен, Макс, и собираюсь жениться.

— На Анне-Луизе?

— Да. Конечно, она всего лишь простая наивная девушка, но людей с изысканными манерами и утонченным вкусом с меня уже довольно. Если она сможет мириться с превратностями моей судьбы, я буду счастлив.

Макс улыбнулся. Довольно долго они молча смотрели в окна машины.

— Наши дороги… — заметил Макс. — Разве мы могли представить себе такие замечательные дороги, когда были детьми?

— Разве мы могли представить себе войну на два фронта и то, что будем вынуждены перегонять по этим дорогам танковые дивизии?

— Сегодня я благословляю хорошие дороги, ибо мы поедем в обход, в Делен.

— Мы опоздаем из-за этого?

— Удовольствия встретиться с англичанами вы не лишитесь. Шестьдесят километров до Делена, а оттуда до вашей радиолокационной станции не больше ста пятидесяти километров, даже если меня придется подбросить в Гаагу.

— А сколько мы пробудем в Делене?

— Что вы так нервничаете, Август? Успокойтесь.

Бункер в Делене был поистине огромен. Въездная дорога в него шла с уклоном вниз до ровной площадки на глубине нескольких метров. Несмотря на это, бункер возвышался над окружающей лесистой местностью, словно многоэтажное здание.

— Это вечное сооружение, — сказал Макс. — Оно будет стоять здесь сотни лет после того, как закончится война. Даже если захотят снести его, это будет невозможно.

Когда они вошли в прохладное темное помещение оперативного поста. Август изумленно покачал головой. Сопровождавший их лейтенант улыбнулся: изумление испытывал каждый новый посетитель бункера. Это сооружение стало достопримечательностью, которую показывали всем высокопоставленным нацистским персонам, и Август стоял как раз на том месте, откуда они бросали на все вокруг первый восхищенный взгляд. Далеко внизу виднелись офицеры-операторы, все в довольно высоком звании. Внимание этих офицеров было приковано к карте обстановки проходившего в это время учения. Там, где обычно висят занавеси, прикрывающие карту всего театра военных действий, сейчас висела нанесенная на зеленое стекло карта Северной Европы шириной пятнадцать метров. Проникающего сквозь стекло света было достаточно, чтобы увидеть множество внимательно смотрящих на карту бледных лиц офицеров. На стенах около карты находились большие стенды с нанесенными на них данными по метеорологической обстановке на театре и информацией о наличии резервных ночных истребителей. Прохладный воздух, безмолвное движение и зеленый свет создавали впечатление, будто вы находитесь в каком-то необыкновенном огромном аквариуме.

У каждой из сидевших на балконе девушек был фонарик с узконаправленным лучом света. При помощи линзы Френеля каждый фонарик проектировал на карту маленькую белую или зеленую фигурку в форме буквы «Т»: белыми обозначались постоянно движущиеся английские бомбардировщики, а зелеными — преследующие их истребители. Получив через головной телефон соответствующие указания, девушки переводили белые фигурки бомбардировщиков через Голландию и вели их стройными рядами на территорию северной части Германии.

На карте появлялись перекрывающие друг друга световые круги. Каждый из них представлял собой радиолокационную станцию, подобную той, на которой служил Август. Над каждой станцией в небе постоянно кружили два ночных истребителя, готовые устремиться к бомбардировщику, как только его обнаружит магический глаз станции. Время от времени фонарики, проектирующие белые фигурки, выключались, что означало уничтожение соответствующего бомбардировщика.

— Ну как, нравится вам? — спросил лейтенант.

— Весьма внушительно! — восторженно ответил Август.

— Не всегда, однако, все происходит так спокойно, как сейчас, — продолжал лейтенант. — Во время фактического налета обстановка здесь куда более напряженная.

— И эти маленькие белые фигурки, наверное, исчезают с карты не так быстро, как сейчас, — заметил Август.

— Конечно, — согласился лейтенант, — в этом-то, к сожалению, и заключается разница между учением и действительным налетом. — Он говорил как человек, которому хорошо известно, как бесконечно небо темной ночью. — Сегодня мы приготовили для них кое-какой сюрприз, — добавил он.

— «Юнкерсы» с наддувом закиси азота? — спросил Август.

— О, вы уже слышали об этом, да? Плюс стодвадцативосьмимиллиметровые орудия на железнодорожных платформах. Сегодня мы применим против них все, чем располагаем.

— Если они полетят над этими железнодорожными установками, — заметил Август.

— Они всегда летят с севера на юг и всегда в направлении на Рур, поэтому орудия окажутся на сравнительно благоприятных позициях.

— По данным радиоперехвата, сегодня ожидается большой налет, — сказал Август и посмотрел на свою радиолокационную станцию на карте: дальность ее действия обозначалась слабо освещенным кругом. Станция находилась точно на полпути между базами английской бомбардировочной авиации в Восточной Англии и Руром. — Моя станция «Горностай», — добавил он.

— Я знаю, герр обер-лейтенант, — сказал лейтенант. — Сегодня вам вряд ли удастся поспать.

Когда Август Бах вышел из полуосвещенного прохладного дивизионного бункера управления истребительной авиацией, стоял один из тех солнечных летних дней, когда теплый воздух тягуч, как мягкая ириска, и когда любой здравомыслящий человек спешит развалиться на траве, пахнущей жимолостью и лесной земляникой.

В машине Макс и Август, убаюканные однообразным видом залитой солнцем сельской местности, сладко дремали. Когда машина оставила позади Лейден, Макс очнулся.

— А вы когда-нибудь служили вместе со своим сыном, Август? — спросил он, закуривая сигару и предложив другую собеседнику.

— Один месяц, в марте прошлого года. Его батальон выполнял задачи связи примерно в трех километрах от аэродрома в России, на котором была моя радиолокационная станция.

— Это хорошо. Вам, наверное, было о чем поговорить тогда, правда?

— Было о чем: где бы погреться. Зимой в России мы только об этом и говорили. В пехотном полку Петера было несколько, шинелей, которые они отобрали у русских. Так вот, Петер дал взятку своему начхозу и получил одну для меня. В награду за это я показал ему, как под прикрытием темноты три расторопных солдата могут стащить два десятка буханок хлеба из походной пекарни. Я очень гордился, что мог передать сыну такие познания.

— Значит, целый месяц вы были вместе?

— В один из первых теплых весенних дней они уехали из этого местечка. Я пошел проводить сына на товарную железнодорожную станцию. Петер рассказал, что его часть где-то попала на почти полностью уцелевшую фабрику пианино. Когда они стреляли из автоматов по струнам, раздавались невообразимо звучные резонансные трели и резкие нестройные обертоны. А ручные гранаты вызывали сумасшедшее хаотическое нагромождение звуков. Петер сказал, что это была самая веселая забава с тех пор, как они наступали на Вязьму в октябре предыдущего года.

— Вы опасаетесь за мальчика, Август?

— Конечно, Макс.

— А разве вы не можете организовать ему откомандирование? В конце концов он ведь уже отслужил на русском фронте… сколько? Восемнадцать месяцев?

— Двадцать один месяц. Он никогда не простит мне этого, Макс. Как он будет чувствовать себя? Как любой из нас чувствовал бы себя в таком случае?

— Вы имеете в виду неисполненный долг? Я чувствовал бы себя отлично, Август.

— О, Макс, вы же знаете, каково это — желать, чтобы вашему сыну оторвало ногу, лишь бы он остался в живых!

— Извините, Август.

— Не стоит, Макс. Думать о таких вещах не очень-то приятно. На войне все может случиться и ничто нельзя считать вероятным на сто процентов. Какая-нибудь секунда, какой-нибудь росчерк пера, неправильно понятый взгляд, прикосновение пальца к спусковому крючку — все это может означать разницу между Рыцарским крестом и трибуналом, возведением в святые и вечным проклятием.

— А сын пишет вам?

— Приблизительно раз в месяц.

— И он ненавидит войну так же, как и вы?

— Макс, друг мой, должен сказать вам, что он любит ее. Мы передали наш мир своим детям. Стоит ли удивляться, что паши дети стремятся к разрушению? Всякий годный к службе настойчивый юнец, если он только пожелает, может получить в свое распоряжение бомбардировщик, подводную лодку или артиллерийскую батарею и сеять опустошение в мире — в том мире, который мы, старшее поколение, так долго сколачивали. Восемнадцатилетние дети незаметно подкрадываются к двадцатитысячетонному торговому судну, нажимают кнопку и хладнокровно наблюдают, как оно погибает. Они поджигают большие города и переворачивают вверх ногами паше общество в обмен на кусочек разноцветной ленточки. Где мы споткнулись, Макс? Каких детей вырастят они и что сделают с нами?

— По-моему, вы лицемерите, друг мой. Вы осуждаете тех, кто сражается, и называете наших героев убийцами, однако сами нисколько не пренебрегаете уважением и восхищением, проявляемым к вам, как к опытному летчику-истребителю. И вы носите на шее безделушку, которой награждены. Нет-нет, дорогой Август, вы хотите съесть свой кусок торта, а остатки бросить в лицо другим людям, подобным мне.

— Вы не понимаете, о чем я говорю.

— Тогда объясните, пожалуйста.

— Вы путаете героизм с моралью. Возьмите экипажи английских бомбардировщиков. Это смелые, отважные люди. Они идут на очень большой риск и тем не менее убивают женщин и детей.

— Вы зашли слишком далеко, Август. Это трусливые чудовища. Они сбрасывают по ночам свои бомбы и пускаются наутек, оставляя людей в огне пожарищ и под развалинами.

— Точно так же поступают наши подводные лодки, которые торпедируют ночью торговые суда и, крадучись, отходят, оставляя тонущих людей. И тем не менее и те и другие — храбрые и отважные люди.

— Все это разговоры, разговоры и разговоры. Август. Вы так же, как и я, хорошо знаете, что все мы жертвы окружающей нас обстановки и условий. Когда нам приказывают, мы нажимаем на спусковой крючок просто потому, что один человек не может бросить вызов всей системе. Зачем пытаться?

— Возможно, вы и правы, Макс. Наверное, у меня просто слишком много времени для размышлений.

— Эх, Август, друг мой. Зачем смотреть на вещи так мрачно? Наш спор не что иное, как перепалка, которую ведут два старых друга, покуривая сигары.

Машина между тем свернула в Плейн.

— Со мной будьте осторожны, Макс. Влюбленный человек легко раним.

Макс улыбнулся:

— Но ведь это хорошая сигара, не так ли, Август?

— Великолепная.

— В таком случае возьмите всю коробку. Влюбленный человек никогда не знает, когда ему понадобится коробка сигар. — Август попытался отказаться, но Макс бесцеремонно вложил ему в руки большую коробку сигар и проговорил: — Некоторое время по этому маршруту будет ездить майор Георг Тухель. Звоните ему утром в любой будний день, если захотите, чтобы вас подвезли. Макс повернулся к шоферу: — Довезите обер-лейтенанта до радиолокационной станции «Горностай». Ко мне — утром, в обычное время.

Шофер прикрыл дверцу машины и отдал честь полковнику Максу Зеппу. Когда машина тронулась, Макс помахал Августу рукой.

Почти целый час шофер и Август ехали молча, но, когда машина вошла в запретную зону, Август почувствовал, что должен что-то сказать. Позади них скрылась последняя деревня, узкая цементная дорога сменилась песчаной, и неожиданно сквозь дымку стало видно Северное море.

Покрышки «ситроена» скользнули по мягкому песку. Шофер открыл дверцу для Августа, довольно формально взял под козырек и сказал:

— Я думаю, что вам, герр обер-лейтенант, небезынтересно узнать, что герр полковник Макс Зепп получил приказ отправиться в пехотный полк на русском фронте. Он уезжает в среду. Нам будет недоставать его.

— Мне тоже, — сказал Август. — Благодарю вас.

В бараке для дежурных экипажей был беспорядок: на стульях везде разбросаны газеты и отделанные мехом куртки, ставшие ненужными летчикам в теплый солнечный день. Лёвенгерц к этому времени уже имел возможность поразмыслить относительно похищенного досье. Сколько влиятельных офицеров люфтваффе необходимо для того, чтобы протест был законным или, по крайней мере, трудно наказуемым? В какой степени эти офицеры будут единодушны в своем мнении?..

Штаркхоф мог бы ответить на все эти вопросы, но Лёвенгерц был полон решимости не сообщать ему никакой информации взамен.

— Герра доктора Штаркхофа, пожалуйста, — сказал он телефонисту. Наступила короткая пауза.

— Алло, фон Лёвенгерц, — отозвался наконец тот. Я так и думал, что вы позвоните.

— Я о похищенном досье, конечно, — сказал Лёвенгерц.

— Послал вам копию почтой, да? Боже мой, никак не пойму, почему наши люди не смогли перехватить эту почту? Ну что ж, вы будете пятнадцатым.

— Вы намереваетесь прибыть сюда и собрать их?

— Беспокоитесь, да? Ничего, все нормально, барон. Держите его у себя до завтра. Четырнадцать копий уже здесь, на моем письменном столе. Во всяком случае, почти три сотни экземпляров этого доклада были разосланы медицинским службам, поэтому вам не следует так беспокоиться по поводу одной копии.

— Значит, этот документ разослан? А еще кто-нибудь… Я хочу сказать, не было ли?..

— О, барон разговаривал с Гиммелем? Я сразу догадался. Конечно же не было никакой реакции, за исключением того, что доктор Рашер получил благодарность Геринга от имени люфтваффе.

— Вы завтра вернетесь? Арестовать Гиммеля?

— Правильно. Я буду весьма сдержан. Я подготовлю соответствующие документы, и завтра утром вы убедитесь в разумности сотрудничества с законом и правопорядком.

— Как будет наказан Гиммель?

— Как наказан? Это зависит от многих обстоятельств. Если он раскается и отречется от своего мнения, признает себя виновным, будет сотрудничать с нами или наведет нас на всю конспиративную сеть, то получит лет десять или пятнадцать.

— А что, если в результате знакомства с этим документом влиятельные офицеры люфтваффе окажут Гиммелю поддержку?

— Конечно, мы живем в обществе, где влиятельность может оказаться козырной картой, — проговорил злобно Штаркхоф, — но я могу держать пари, что они понесут наказание вместе с Гиммелем.

— Вы, кажется, весьма уверены в этом?

— Друг мой, это же моя работа, мне за это платят.

Глава 7

Наиболее умудренным опытом офицером на аэродроме Уорли-Фен был, по общему мнению, старший лейтенант Лонгфелло. Он служил, и не без достаточных оснований, в разведке. Это был высокий голубоглазый мужчина тридцати восьми лет. В юношеские годы, будучи студентом Кембриджского университета, он увлекался боксом и занимал среди любителей этого вида спорта довольно высокое место. В его ведении находилось помещение, предназначенное для инструктажа экипажей самолетов, — большой деревянный барак, в котором на скамейках размещалось до ста пятидесяти человек. В одном конце барака был сооружен помост, а позади него во всю ширину помещения на стене висела большая карта Европы. Карту прикрывал красный занавес, который раздвигался в стороны, если потянуть за шнур. Занавес по установившейся традиции открывал командир авиационной базы.

В бараке висели обычные для таких помещений плакаты вроде «Неосторожный разговор ведет к потере жизни», а также доска объявлений, на которой в настоящий момент красными кнопками были прикреплены несколько справок с данными разведки. Под потолком висели модели самолетов противника и союзников. В стороне у края помоста стояла похожая на мольберт подставка, приготовленная для сводки метеорологической службы. С другой стороны помоста до самого потолка были развешаны аэрофотоснимки, показывающие точность бомбометания. Эту экспозицию составляли фотоснимки, сделанные каждым экипажем бомбардировщика сразу после того, как взрывались сброшенные им бомбы. Фотоснимки экипажа Ламберта занимали одно из верхних мест, а экипажа капитана Суита — одно из последних, в самом низу.

Сейчас в этом помещении собрались экипажи всех шестнадцати бомбардировщиков. Летчики с бледными напряженными лицами сидели на скамейках и с нетерпением ждали, когда им разрешат курить. По мере того как приближалось время вылета, люди становились все более унылыми и замкнутыми. Каждый старался быть рядом не столько со своими друзьями, сколько с теми шестью коллегами, которым в ближайшие часы предстояло разделить с ним благополучный или фатальный исход.

Так, два стрелка из экипажа Ламберта, Бинти Джонс и Флэш Гордон, больше двух месяцев назад начали смертельно враждовать, но сейчас они обменивались шутками точно так же, как в старые добрые времена. Это были крепкие молодые парни, отобранные для этой специальности, как и большинство других воздушных стрелков, благодаря их малому росту, поскольку это необходимое условие для людей, имеющих дело с турельной установкой с силовым приводом. Флэш, шахтер из Ноттингема, был смугл, с редкими зубами. Его пристрастие к позолоченным опознавательным цепочкам, кольцам с эмблемой смерти из черепа и костей и белым шелковым шарфам, а также его сугубо штатская осанка послужили основанием для присвоения ему его прозвища.[повеса — англ.] Несмотря на освобождение от военной службы, он пошел на нее добровольно, когда ему исполнился двадцать один год. Он мечтал об одном — выжить на войне и получить работу в каком-нибудь учреждении.

Бинти, продавцу молока из Уэлша, тоже был двадцать один год. Обычно он занимал на самолете место в верхней средней турели, хотя несколько раз, когда у Флэша случался насморк, они менялись местами. А насморк у Флэша бывал часто и, по его словам, все оттого, что обогреватель в хвостовой турели действовал не всегда исправно.

Бинти поступил в королевские военно-воздушные силы в семнадцать лет, и, чтобы стать воздушным стрелком, отвечающим требованиям мирного времени, ему потребовалось всего несколько недель. О превосходстве Бинти над другими, по крайней мере по его собственному представлению, говорили очень коротко подстриженные волосы, начищенные до умопомрачительного блеска ботинки и пуговицы, а также острые, как бритва, складки на брюках, чего он добивался, смазывая их с внутренней стороны мылом.

Он любил пользоваться терминологией старослужащих солдат, уснащенной неправильно произносимыми арабскими словами и неверно осмысленными словами языка хинди. Молодых женщин он называл «bint» [женщина — араб. разг.] и употреблял это слово довольно часто, ибо, несмотря на непривлекательную внешность, слыл порядочным бабником. Бинти обладал острым зрением и живым, сметливым умом и считал это не чем иным, как проницательностью, в то время как остальные члены экипажа единодушно называли это его качество хитростью.

Бинти и Флэш уже участвовали в пятнадцати рейдах, причем все они проходили под командованием Ламберта. Они были большими друзьями почти целый год: вместе пили, вместе сражались, вместе посещали девушек, вместе готовились к экзаменам на стрелков, у них были общие сигареты и мотоцикл, и все это до тех пор, пока молодые люди не встретили в каком-то баре в Питерборо женщину по имени Роуз. Ее муж, капрал, находился в Восьмой английской армии в Северной Африке. Флэш Гордон заявил, что им больше не следует встречаться с этой женщиной, а Бинти, наоборот, был абсолютно убежден в обратном и провел у нее на квартире куда больше ночей, чем на своей базе. После этого Флэш и Бинти горячо возненавидели друг друга, однако в данный момент никто не догадался бы об этом. Бинти читал юмористический журнал и непрерывно кивал в знак согласия, а Флэш рассказывал ему что-то о мотоцикле, который намеревался продать электротехник из первого авиаотряда.

Инструктаж затягивался. Стрелки на больших часах показывали семнадцать ноль пять, а половину стульев на платформе еще не заняли. Помощник начальника штаба Джамми Джайла, разумеется, был на месте. Опершись плечами о спинку стула, он наклонялся назад до тех пор, пока стул готов был повалиться. Начальник разведывательного отделения Лонгфелло стоял позади Джамми и подталкивал стул в обратную сторону всякий раз, когда тот в своем движении назад пересекал линию равновесия и грозил упасть. Но Джамми и сам не допускал, чтобы стул опрокинулся.

По мере того как из штаба авиагруппы поступали все новые и новые распоряжения и приказы, трескотня телетайпов в оперативном отделе усиливалась. В коридорах сильно пахло свеженатертыми полами и заваренным чаем. В углу одного из опустевших кабинетов стоял командир эскадрильи подполковник Джон Мунро. В то время как полковнику подчинялся весь аэродром, от зубного врача до кузницы, Джон Мунро командовал только бомбардировщиками и их экипажами.

Если кто и наложил на эскадрилью отпечаток своей личности, то это, несомненно, Джон Мунро. Все ошибки и недостатки эскадрильи он считал своими ошибками и недостатками, но и все ее достоинства и достижения он также относил на свой счет. Сейчас Мунро очень устал. Ему вовсе не положено было участвовать в столь многих рейдах, но он считал себя обязанным делать это и не пропустил ни одного из них.

Мунро стоял, опираясь на трость, и энергично попыхивал трубкой. Рядом с ним находились авиационный инженер и три старших сержанта из команды наземного обслуживания. Они обсуждали неожиданно возникшую проблему: на самолете сержанта Томми Картера обнаружилась неисправность в электропроводке, которую невозможно было устранить до вылета в рейд.

— Единственная резервная машина у нас — это самолет, вернувшийся с задания сегодня утром, — сказал старший сержант Уортингтон. — Но ему придется идти в рейд без проверочного взлета.

— Другого выхода нет, сержант, — заметил Мунро. — При этом по возможности снимите с пего всю второстепенную броню. Каждый снятый с самолета фунт груза дает возможность поднять его еще на один фут высоты.

Уортингтон взял под козырек и торопливо вышел, чтобы собрать нужных ему людей. Им придется напряженно работать без перерыва до позднего вечера.

Мунро поворошил спичкой пепел в трубке. Сегодня его последний вылет. На следующей неделе он должен будет передать эскадрилью новому командиру.

К тому моменту, когда Мунро появился в помещении для инструктажа, там все уже собрались. Мунро поднялся на помост и подождал, пока наступит тишина.

— Джентльмены! Командир базы! — скомандовал он через некоторое время.

Экипажи самолетов встали. По среднему проходу между скамейками, мягко ступая, шел командир базы. Он легко поднялся на помост и бросил на стул фуражку с золотым шитьем. Широко улыбнувшись, провел рукой по седым волосам и посмотрел на собравшихся так, будто был весьма удивлен, что они стоят, по стойке «смирно».

— О'кей, друзья, — весело сказал он. — Садитесь, курите. — И потянул за шнур. Пронзительно скрипя роликами, занавес над картой раздвинулся в стороны. — Цель сегодняшнего налета, — продолжал командир, — Крефельд в Руре.

До этого ходили слухи, что очередная цель для бомбардировки будет легкой. Теперь все убедились в обратном: Крефельд никак нельзя было отнести к легким целям, ибо он находился в наиболее хорошо обороняемой зоне Европы.

Ламберт, Коэн и Мики Мерфи прибыли сюда вместе. До этого они уже выслушали предварительный инструктаж на верхнем этаже. Позади них сидели Флэш Гордон, Кинти Джонс и Дигби, который курил небольшую сигару. Коэн держал в руках раскрытую записную книжку.

Не все экипажи сидели вместе. Суит всегда сидел в переднем ряду, рядом с группой офицеров. Его бортинженер Мики Мерфи, как и до перевода на самолет Суита, сидел рядом с Ламбертом. С другой стороны рядом с Ламбертом сидел Бэттерсби и рассматривал неотмывающиеся следы масла и грязи на своих руках. Он с гордостью заметил, что его руки быстро становятся руками бортинженера — такими же, как и у Мики Мерфи.

Командир базы повернулся к карте. Обозначенные ярко-красными и белыми ленточками линии маршрутов к объектам бомбардировки и обратно образовывали слегка приплюснутый ромб с центром над Северным морем. Вершина правого острого угла ромба упиралась в сильно защищенный центр германской тяжелой индустрии — Рур.

— Крефельд — это сосредоточение объектов тяжелой индустрии, текстильной и легкой промышленности и важный железнодорожный узел, — быстро проговорил полковник. — Налет сегодня будет огромным: в нем примут участие более семисот самолетов бомбардировочного командования плюс действующие самолеты учебно-тренировочных частей, которые сбросят листовки. Час «Ч» — ноль один тридцать. Валет в двадцать четыре двадцать.

Полковник посмотрел на журналистов и капитана из отдела печати министерства авиации, которые сидели в самых задних рядах. Он говорил скорее для них, чем для экипажей, поскольку летчики не раз слышали то же самое и раньше.

— В районе Рура трудно опознавать все объекты. Хотя метеорологи и обещают нам слабую облачность или даже чистое небо и ночь будет светлой, над объектами бомбардировки наверняка будет дымка от промышленных предприятий, она никогда не рассеивается. Будьте внимательны, друзья! Наугад бомбы не сбрасывать. Сегодня наши самолеты будут идти в составе группы наведения бомбардировщиков, поэтому мы должны показать хорошие результаты. Не сбрасывайте бомб и не обозначайте цели просто потому, что это сделал впереди идущий. Один самолет может свести на нет весь налет, а это значит, что через неделю нас снова пошлют на выполнение той же самой задачи. Поэтому всем необходимо дойти до указанного объекта и точно обозначить цели, чтобы основные силы смогли безошибочно нанести мощный удар.

Сказав все это, полковник сел. В бараке поднялся гул одобрительных голосов: никому из присутствующих не хотелось бы вновь лететь на Рур на-следующей неделе.

Затем встал флагманский штурман капитан Ладлоу. Он проинструктировал штурманов на верхнем этаже час назад и теперь кратко охарактеризовал маршрут для остальных.

— Район сбора — над береговой чертой, над Саутуолдом. Вам почти не придется менять курс до точки поворота над побережьем Голландии. Оттуда по прямой до самой цели. Я сброшу желтую ориентирно-сигнальную бомбу в пятнадцати милях от цели, в в соответствии с этим вы должны произвести расчет на бомбометание. В противном случае вы неизбежно окажетесь на пути бомбардировщиков следующей волны. Вот и все, что я хотел сказать. Если у кого возникнут вопросы, обращайтесь ко мне после инструктажа.

Опасаясь занять место кого-нибудь из ветеранов, все недавно зачисленные в экипажи располагались на задних скамейках. Когда после флагманского штурмана поднялся Джамми Джайлз, он обратился главным образом к этим новичкам.

Капитан авиации Джайлз, помощник начальника штаба и одновременно флагманский бомбардир, был шумлив, лысоват и склонен к полноте. Среди менее тщательно отобранных людей необычное телосложение Джамми осталось бы незамеченным, однако среди летчиков его брюшко казалось фальстафовским, его лысая макушка наводила на мысль о членах Пиквикского клуба, а его большой нос заставлял вспомнить о Сирано.

— О'кей, — начал он свою речь. — Прекратите разговоры там и послушайте! Мне наплевать, что вы уже слышали это много раз…

В прошлом Джамми несколько раз приглашал на помост кого-нибудь из невнимательных слушателей и приказывал ему повторить все то, о чем только что сказал проводивший инструктаж. Джамми знал, как заставить такого человека почувствовать себя буквально ребенком. В результате экипажи стали слушать инструкции более внимательно.

— Первым, — продолжал он после короткой паузы, — цель обозначит красными ориентирно-сигнальными бомбами самолет «москито». Затем самолеты наведения сбросят над ними длинные серии светящих бомб. После них самолеты-осветители сбросят короткие серии светящих бомб непосредственно над точкой прицеливания. Наконец на цель выйдут основные самолеты наведения и обозначат точку прицеливания желтыми ориентирно-сигнальными бомбами. Самолеты, оборудованные соответствующей аппаратурой, должны уточнить свое положение визуально и при помощи радиолокационных станций, потому что все самолеты главных сил будут ориентироваться по этим желтым ориентирно-сигнальным бомбам. Операция тщательно спланирована, друзья, поэтому вам остается только еще и еще раз все проверить, прежде чем сбрасывать бомбы. Нельзя допустить ни малейшей ошибки.

В бараке послышались слова одобрения и возбужденное покашливание. Ламберт предложил членам своего экипажа сигареты. Мики Мерфи взял одну.

— Ну что ты скажешь на это, Сэм? — спросил он.

— Операция разработана, кажется, довольно тщательно, — сдержанно ответил тот.

— С такой же уверенностью говорят о противозачаточных средствах, а что толку? — заметил Мики и осклабился, показав неровные зубы. Он лукаво посмотрел на Бэттерсби, и тот, польщенный тем, что его приобщают к шутке, быстро улыбнулся в ответ.

На помосте Джамми продолжал:

— Вот так, друзья. В последней волне будут самолеты поддержки. У вас есть зеленые ориентирно-сигнальные бомбы. Я буду наблюдать за вами, как кот за мышами, и, если кто-нибудь из вас ошибется и запутает разработанную мной систему целеуказания, пусть пеняет на себя и не ждет никакой пощады. Понятно?

Авиаторы на скамейках засмеялись: Джамми всегда заканчивал свой инструктаж этими словами. Какая-нибудь новая шутка наверняка насторожила бы экипажи; в такие моменты они предпочитали слова и вещи, которые уже не раз слышали и к которым привыкли.

— Теперь еще одна вещь, — продолжал Джамми. — Аварийное сбрасывание бомб. За последние месяцы мы и янки сбросили на Великобританию намного больший бомбовый груз, чем проклятые люфтваффе. — В бараке поднялся страшный шум и свист. Джамми утихомирил аудиторию взмахом руки. — Да-да, вам легко смеяться здесь, на инструктаже, но когда нам приходится иметь дело с управлением тыла и транспортным управлением или когда мы просим обезвредить на своей территории невзорвавшиеся бомбы, то, смею вас заверить, смеяться нам не приходится. Если вам придется сбросить бомбы аварийно, дайте точное время, место по карте и данные о взрывателе немедленно после посадки. Конечно, гораздо легче промолчать об этом. — Он улыбнулся. — Именно поэтому я и настаиваю на применении дисциплинарных мер по отношению ко всему экипажу, который не донесет об аварийном сбрасывании бомб.

Настроение у всех поднялось.

— Правильно, правильно, Джамми. Дай им жару! — выкрикнул кто-то из рядов.

Когда следующим на помост поднялся офицер разведки старший лейтенант Лонгфелло, в бараке воцарилась такая тишина, что стали слышны звуки, доносившиеся из соседней деревни. За окном скрипело каштановое дерево, трещали стрижи, пел дрозд, теплый ветерок приносил запах свежескошенного сена. Трудно было поверить, что здесь, в этой пасторальной тихой заводи, разрабатываются планы уничтожения города.

Лонгфелло вставал со стула неторопливо, заручаясь уверенностью в том, что он привлек внимание аудитории. Его писарь приколол к доске схему результатов бомбометания с заголовком «Сползание назад». На схеме была обозначена длинная полоса бомбовых разрывов, упиравшаяся в стрелу с надписью: «Линия пути колонны бомбардировщиков».

То, что происходило сейчас здесь, в бараке, глубоко волновало Лонгфелло. Здесь делалась история. На прошлой неделе он посылал этих людей на бомбардировку Кельна. Это непостижимо: сидящие здесь молодые ребята за каких-нибудь неполных два часа уничтожили или превратили в руины то, что созидалось тысячелетиями!

— Вы являетесь экипажами самолетов наведения бомбардировщиков, — начал офицер разведки. — Я уже говорил об этом тысячу раз и тем не менее вынужден повторять и повторять. Когда вы видите ориентирно-сигнальные бомбы на подходе к цели, вы видите их в перспективе. Такое перспективное восприятие не что иное, как оптическая иллюзия, поэтому не сбрасывайте своих бомб преждевременно, с недолетом. На этой схеме как раз и показана такая тенденция: один самолет не доходит до точки сбрасывания, а каждый последующий увеличивает эту ошибку. Не допускайте такой ошибки! — Он сделал достаточно длинную паузу, чтобы подчеркнуть следующие свои слова и придать им важность: — Вы, друзья, знаете не хуже меня, что сползание назад происходит и еще по одной причине. Он снова сделал паузу. Это самый обыкновенный, всем нам знакомый страх, и даже трусость.

В бараке стояла благоговейная тишина. Лонгфелло полностью овладел вниманием экипажей.

— Когда вы попадаете в зону интенсивного зенитного огня, — продолжал он, — то испытываете невероятный зуд в руках. Вами овладевает непреодолимое желание избавиться от бомб и поскорее вырваться из этого ада кромешного. Это, несомненно, происходит с каждым из вас. Но поймите: если вы сбросите бомбы на картофельные поля, то за каким же чертом тогда проделывать весь этот длинный путь до Германии? Несколько сот ярдов, которые вы не долетите до цели, джентльмены, определят разницу между тем, чтобы всыпать немцам по первое число, и тем, что вы признаете себя побежденными. — Он снял очки в роговой оправе, но вновь надел их несколько театральным жестом.

У Лонгфелло были свои теории относительно методов проведения инструктажа летных экипажей. Хладнокровное обвинение в трусости, затем несколько слов, произнесенных понимающим тоном, потом несколько логических аргументов и, наконец, обнадеживающие бодрые намеки, рассчитанные на то, чтобы расшевелить и возмутить слушателей, побудить их к действию и закрепить у них решимость выполнить задачу.

— Ох уж эти кабинетные вояки! — пробормотал Дигби. — Они готовы сражаться до последней капли нашей крови.

Бэттерсби нервно усмехнулся.

Старший сержант Ламберт резким движением встал. Раньше он никогда не задавал на инструктажах ни единого вопроса.

— А что, собственно, находится в Крефельде? — спросил он. — Что является объектом нашей бомбардировки в центре этого города?

— И помахал находившейся у него в руке картой целей.

«Это никуда не годится», — подумал Лонгфелло и провел пальцами по тыльной стороне своей руки, словно примеряя пару замшевых перчаток. Нервно улыбнувшись Ламберту, он быстро припомнил стандартный ответ, приготовленный им на случай подобного рода вопросов:

— Штаб гестапо и завод по изготовлению ядовитых газов — таковы объекты бомбардировки. Вы удовлетворены?

Лонгфелло почувствовал, что настроение людей на скамейках после этих его слов заметно изменилось. Послышались приглушенные возбуждение голоса. Тот элемент гнева, который только что был так несправедливо направлен на него, теперь переключился на действительного противника — на Крефельд.

Затем инструктаж продолжили другие специалисты. Флагманский инженер-механик заявил, что «ланкастеры» продолжают возвращаться из рейдов с повреждениями, причиненными пулями калибра 0,303 дюйма, то есть английскими пулями.

— Это свидетельствует о том, — сказал он в заключение, — что наши стрелки палят без разбора — не по противнику, а по теням. Будьте внимательнее! Лучше смотрите, хорошенько следите за смазкой турелей.

Флагманский связист подробно рассказал о частотах, на которых работают радиомаяки, а метеоролог обрисовал ожидаемые погодные условия:

— Луна полная, взойдет за час до часа «Ч». Восход солнца — в ноль пять сорок шесть. Оно вам не помешает, можете не тревожиться. Над районом цели очень тонкий слой облаков среднего яруса — на высоте между тысячей и двадцатью тысячами футов. Сожалею, но дать более точную высоту я не в состоянии.

— Надо же, черт возьми! — проворчал Дигби, не понижая голоса. — Нам придется, как голенькими, лететь при полной луне, а он успокаивает нас тем, что, мол, нечего бояться восхода солнца.

Последним на помост поднялся командир эскадрильи подполковник Мунро. Сегодня был его шестидесятый и последний вылет на бомбардировку. Он начал весьма уравновешенным тоном:

— Сегодня мне говорить почти не о чем, джентльмены. Много интенсивного зенитного огня — карта говорит сама за себя. Выдерживайте место в строю, тогда опасность угодить в такие зоны сведется до минимума…

— А нельзя ли пролететь как-нибудь в обход всех этих зениток в Руре? — выкрикнул Суит.

В бараке раздался общий смех. Подполковник постарался улыбнуться как можно естественнее.

— Держитесь в общем потоке самолетов, друзья, и внимательнее выдерживайте заданную высоту. Опасность столкновения существует только над районом цели, но если вы будете точно выдерживать высоту, то и эта опасность практически исключается. После сбрасывания бомб берите обратный курс и соблюдайте временной график. Это тщательно разработанная операция, друзья. Налет будет осуществляться крупными силами — около семисот самолетов: «ланкастеры», «веллингтоны», «галифаксы» и «стирлинги».

— Ура! — воскликнули несколько человек в задних рядах.

Мунро взглянул на них и улыбнулся. Если ребят утешает тот факт, что вместе с их самолетами полетят бедные старые «стирлинги», которые в силу их невысокой скорости и очень небольшого потолка примут на себя основной огонь зенитных орудий противника, то стоит ли их разочаровывать? Мунро, однако, знал и то, что один из «стирлингов» сегодня ночью будет пилотировать его младший брат, поэтому улыбка его получилась неестественной, вымученной.

Когда инструктаж окончился, Мунро, ухватив капитана Суита за пуговицу, остановил его около двери.

— Умный поймет с полуслова, мистер — Суит, — тихо сказал он.

— Относительно этих перетасовок в экипажах: никуда не годится. Если кто захочет перейти в другой экипаж, пусть обращается ко мне.

— Вы имеете в виду Коэна и Дигби?

— Да, я имею в виду Коэна и Дигби. Лицо Суита озарилось обезоруживающей улыбкой:

— Они просили. Дигби просил, нельзя ли…

— Перед тем как вы продолжите свою мысль, дорогой друг, позвольте доложить вам, что не далее как несколько часов назад старший сержант королевских австралийских военно-воздушных сил Дигби был у меня и наотрез отказался расстаться с экипажем Ламберта. Странно, но эти ребята становятся суеверными, вы заметили это?

— На суеверии войну не выиграешь.

— Я и не рассчитываю на это. Но если ребята чувствуют себя спокойнее и увереннее с дамским шелковым бельем и игрушечными медвежатами, висящими у лобового стекла, пусть на здоровье забавляются этим. Это в равной мере относится и к комплектованию экипажей. Забудьте о том, что вы хотели перевести Дигби в свой экипаж, хотя он и лучший бомбардир в эскадрилье.

Суит опять слащаво улыбнулся:

— О, я хотел перевести его совсем не по этой причине, сэр…

— По какой бы то ни было причине, мистер Суит, забудьте об этом! — резко перебил его Мунро. — Возьмите Коэна, но о Дигби забудьте. И еще один вопрос. Это правда, что Ламберт нарисовал портрет Сталина на своем самолете?

— Сталина, сэр? Нет, сэр, это на самолете Картера.

— А-а, я так и думал. Его заметил командир базы… Это тревожит его.

— Я прикажу закрасить портрет.

— А потом кто-нибудь из ваших ребят напишет об этом в «Дейли миррор»? Нет уж, избавьте меня от этого. Ничего не предпринимайте, пока полковник не скажет вам сам.

— Я подумаю, как избавиться от портрета, сэр, — снова улыбнулся Суит.

— Уверен, что подумаете, — холодно сказал Мунро.

Мунро считал, что после войны в мире, наверное, появится много таких суитов. Человек, встревоженный тем, что машины господствуют над ним, постепенно и сам начинает реагировать на все механически. Его жесты, шутки и покорность становятся жестами, шутками и покорностью робота. Глупый и провокационный вопрос Ламберта на инструктаже, сколько бы ни сожалел о таком поведении этого летчика Мунро, был, по крайней мере, не чем иным, как следствием свойственного человеку заблуждения. А вот такой улыбающийся маленький капитан Суит никогда не задал бы подобного вопроса.

Глава 8

После отъезда Августа Баха Анна-Луиза занялась различными делами по дому и в саду. Она старательно вымыла пол в кухне, прокипятила остатки супа и почистила курятник. В четыре часа она встретила Ганса у начальной школы. Они прошли мимо пожарного депо, на Мауэрштрассе свернули направо. Это была главная улица, которая тянулась вдоль древней альтгартенской стены.

Большая часть стены еще сохранилась, и кафе-кондитерская фрау Вир было встроено в ее массивные камни. Со второго этажа кафе открывался вид на отдаленную возвышенность, где рядом с сооружениями системы водоснабжения находились теплицы бургомистра Альтгартена. С другой стороны из кафе был виден отель «Вальд», занятый эсэсовцами. Отель теперь обнесли высоким забором из колючей проволоки, вдоль которого непрерывно рыскали сторожевые собаки.

Альтгартенские домашние хозяйки, любившие и себя показать, и людей посмотреть, ежедневно в послеобеденное время собирались на часок-другой в кафе-кондитерской фрау Вир. Их обычно сопровождали дочери в искусно сшитых темных платьях и бережно сохраняемых модных туфельках. Не удивительно поэтому, что и офицеры инженерных войск, и военные врачи, и чиновники административных органов из лечебного центра для больных с ампутированными конечностями любили выпить чашку чая в кафе фрау Вир.

Ганс и Анна-Луиза поделили между собой кусочек яблочного пирога из слоеного теста. Кофе здесь тоже был неплохим, к тому же фрау Вир обычно приберегала для мальчика небольшую чашечку молока. «Людям в крупных городах так хорошо не живется», — думала Анна-Луиза. Жизнь теперь казалась ей невероятно прекрасной. Очень скоро она станет фрау Бах, и все эти дамы в модных шляпках будут кивать ей в кафе уже без той снисходительной улыбки, которой сопровождаются эти кивки сейчас.

Жена архитектора фрау Хинкельбург относилась к Анне-Луизе так же снисходительно, как и все другие, но она, по крайней мере, была приветлива и вежлива. Сегодня она села за один столик с Анной-Луизой и Гансом и стала рассказывать все известные ей новости.

В Альтгартене постоянно рассказывали различные истории о русских военнопленных, которых содержали в здании неработающей фабрики позади пивоваренного завода. Граждане Альтгартена с возбуждением говорили о большевиках и даже немного побаивались их.

— Чтобы русские не вздумали ночью проникнуть за забор, — рассказывала фрау Хинкельбург, — спустили двух злейших сторожевых собак. Собаки были настолько голодные и злые, что даже их хозяева носили толстые защитные перчатки. И все же утром оказалось, что собак сварили и съели. Остались только косточки.

Фрау Хинкельбург сделала паузу, чтобы отрезать кусочек кекса и отправить его в рот. Анна-Луиза почувствовала, что собеседница ждет от нее каких-то слов, до не стала делиться своими замечательными новостями, приберегая их, чтобы наслаждаться ими пока в одиночку. Не успела фрау Хинкельбург проглотить кусочек кекса, как снова улыбнулась Анне-Луизе и продолжала:

— А фрау Керстен хочет посадить яблони за кладбищем и купила земельный участок, который арендовала до этого у фрау Рихтер. Это, наверное, все на те деньги, которые она получает за свой картофель. — Она смахнула крошку кекса с уголка рта. — Я слышала, что фрау Керстен складывает деньги в обитый кожей сундучок, который прячет в спальне. Говорят, она не сдает деньги в банк, так как боится, что с нее будут взимать налоги.

— Ее дом заново штукатурят, — сказала Анна-Луиза.

— Да-да, и делают это французские военнопленные, — добавила фрау Хинкельбург. — А вы заметили среди них такого высокого, с крошечными усиками?

— Тот, который отдает всем распоряжения?

— Э-э, если правда то, что говорят о нем и фрау Керстен, он не только отдает распоряжения, дорогая моя девочка.

— Но ведь фрау Керстен почти пятьдесят лет!

— Э, милочка, на старой скрипке еще можно сыграть много замечательных мелодий! — громко засмеялась фрау Хинкельбург и зажала рот рукой таким жестом, который казался ей весьма изящным. Бриллианты на ее пальцах засверкали. — До француза она, говорят, метила кое на кого повыше.

— Что вы говорите! На кого же это? — воскликнула Анна-Луиза.

— На вашего хозяина, дорогая. Анна-Луиза добродушно рассмеялась:

— Герр Бах и эта жирная старая фрау Керстеп?..

— Да-да, милочка, фрау Керстен была бы весьма счастлива иметь такого мужа, как герр Бах, — произнесла фрау Хинкельбург после секундного размышления.

— С герром Бахом была бы счастлива любая женщина.

Фрау Хинкельбург пристально посмотрела на АннуЛуизу. У нее был весьма чуткий слух ко всяким случайно оброненным словам и замечаниям, и она никогда не пропускала мимо своего внимания ни одного косвенного намека.

— В самом деле? — всего только и сказала она на это, но Анна-Луиза поняла, что какая-то доля ее секрета больше уже не оставалась тайной. Фрау Хинкельбург положила свою веснушчатую, унизанную драгоценностями руку на тонкую белую руку Анны-Луизы и заговорщически проговорила: — О, дорогая, вас здесь не было, когда отель «Вальд» был действительно отелем. Какое это было замечательное место! Шеф-повар был француз из МонтеКарло. Сюда приезжали люди изо всех уголков Европы и даже из Америки! Приезжали, чтобы хорошо покушать и остановиться в номерах, откуда открывался очаровательный вид на сады и лес. Летом там сверкали в лучах света фонтаны, играл оркестр. Когда я была молоденькой, то, бывало, открою окна в своей спальне и слушаю, как играет оркестр и доносятся голоса богатых людей. На Мауэрштрассе этих людей обычно ожидали вереницы машин с шоферами. Да, больше такого мы наверняка никогда не увидим.

— Когда война кончится, может… — хотела было возразить Анна-Луиза.

— Нет-нет, мир с тех пор переменился, — перебила ее фрау Хинкельбург. — Места для романтики теперь уже нет. — И снова коснулась руки Анны-Луизы. Кольца на ее пальцах засверкали в лучах солнца.

Обер-лейтенант Август Бах шел вдоль мягкого песчаного берега, освещенного сумеречным светом. По земле стлался туман и, оседая клочьями на холодных деревьях и высоких дюнах, превращал их в крохотные изолированные островки. Ближе к морю ветер кое-где разгонял туман, и то тут, то там показывался золотистый горизонт, но потом Август вновь и вновь попадал в полосу тумана, который окутывал его, словно ватой.

Желтый мак и морская песчанка, обладающие глубокой корневой системой, вели постоянную борьбу за существование с перемещающимся песком, который в один день обнажал их корни, а в следующий погребал под собой не только корни, но и сами растения. Вдоль прибрежной полосы, куда доходила вода во время приливов, как обычно, накопилось множество различных обломков и мусора, покрытых толстым слоем поблескивающей нефти, которая пропитывала свежий бодрящий соленый ветерок неприятным запахом гниения.

Бах постучал ногами, стряхивая с ботинок приставший песок, поднялся по короткой деревянной лестнице и открыл дверь в свое жилище. Когда Бах облюбовал этот возвышавшийся над дюнами ветхий, почти развалившийся домик в качестве своего жилья, его подчиненные подумали, что он сошел с ума. Однако по приказу Баха под домик подвели новые металлические балки, приподняли его и изолировали таким образом от сырости и крыс. Внутри домика были книги, печка, простая солдатская койка, старое кресло и стол, за которым Август работал. В роте связи люфтваффе, которой командовал Бах, насчитывалось сто четырнадцать человек, и он был бы счастлив жить и кушать вместе со своими подчиненными. Однако тем, кто подчиняется приказам, необходимо предоставлять возможность поворчать и пожаловаться в условиях, когда офицер их не слышит, и его маленький домик, расположенный в полукилометре от всех других зданий радиолокационной станции, обеспечивал им такую возможность.

Сейчас Август вспомнил об Анне-Луизе и почувствовал приятное удовлетворение от недавней близости с ней. И тут же подумал, что, поскольку он уже приступил к работе, предаваться сентиментальным воспоминаниям не следует. Август протер линзы своего полевого бинокля и подошел к окну, выходящему на побережье. В это окно на фоне многочисленных дюн были видны здания его радиолокационной станции, а когда не было тумана, то через бинокль можно было рассмотреть верхушки антенн соседней радиолокационной станции, расположенной на этом же побережье.

Он отфокусировал бинокль по отдаленному, поросшему травой участку побережья; взмах крыла — и над краем находившегося в траве гнезда на мгновение вытянулась длинная шея. Серые цапли все еще обитали в дюнах. Обычно они селились поближе к свежей морской воде, особенно в летнее время, но, поскольку этот участок побережья был объявлен запретной зоной, жизнь болотных птиц здесь стала более оживленной. В мае цапли отложили яйца. Сейчас для них почти уже настало время покидать эти места. Август с интересом подумал, вернутся ли цапли сюда следующей зимой. Он считал этих птиц хорошим предзнаменованием.

Убедившись, что с цаплями все нормально, Август стал переодеваться в старое, более удобное обмундирование. Когда чайник начал потихоньку шуметь, Август взял телефонную трубку и попросил своего заместителя Вилли.

— Чашечку шоколада, Вилли? — предложил он.

— Спасибо, герр обер-лейтенант. Через несколько минут Вилли Рейнеке тихо постучал в дверь и получил разрешение войти. Он тщательно стряхнул мокрый песок со своих сапог и встал по стойке «смирно». На столе Августа уже дымилась чашка шоколада, но дисциплинированные служаки сначала поприветствовали друг друга, совершив необходимый ритуал отдания чести.

Когда Вилли был юношей, все его считали весьма симпатичным дамским угодником. Но однажды, когда он выглянул из-за бруствера окопа, рядом с ним взорвалась граната. Ее осколки рассекли ему нос, сильно поцарапали щеку и оторвали ухо. Чтобы скрыть отсутствие уха, Вилли отрастил очень длинные волосы.

Но, пожалуй, куда больше, чем его внешность, поражало мастерство Вилли Рейнеке, которое он проявлял на командно-дальномерном посту, разгадывая намерения противника. На некоторых бомбардировщиках противника имелось устройство, показывающее летчику, что его машина находится в невидимых лучах вражеской радиолокационной станции. Эти самолеты обычно резко отворачивали, уклоняясь таким образом от преследования. Вилли в подобных случаях переводил свой указатель в такую точку в пространстве, где, по его мнению, должен был появиться уклонившийся бомбардировщик, а Август выводил в эту точку истребитель. Просто удивительно, как часто Вилли разгадывал действия английских летчиков!

Вилли повесил шинель за дверью. Август уселся в кресло, а Вилли, в насколько принужденной позе, — на стул по другую сторону стола. Когда Август придвинул к нему чашку шоколада, Вилли вежливо поклонился в знак благодарности, взял чашку в иссеченные шрамами руки, подержал ее некоторое время, как бы согревая их, и отпил несколько глотков.

Обведя комнату обер-лейтенанта внимательным взглядом, Вилли ощутил прилив гордости оттого, что вхож сюда. Даже старших офицеров, приезжавших для осмотра радиолокационной станции, Август редко приглашал в свое жилище. На стене, прямо над столом, были приклеены репродукции с эскизов крыла Леонардо да Винчи, и несколько фотографий летящих чаек, шилоклювок и луней.

— Прошлой ночью мы наблюдали на экране радиолокатора несколько интересных перелетов птиц, — доложил Вилли.

— Записывайте все это в журнал, Вилли, — оживленно заметил Август. — Наша станция расположена в таком месте, что все эти данные могут оказаться очень ценными. До настоящего времени орнитологи и не предполагали, что птицы могут перелетать в ночное время.

На рабочем столе Августа стояло чучело черноголовой чайки, которое смастерил Вилли. «Никто не поверит, что вы занимаетесь этим впервые», — сказал ему тогда Август.

Сейчас Вилли с гордостью повернул чучело в пол-оборота и спросил:

— Вы уже посмотрели на цаплю?

— Я собираюсь жениться, Вилли, — неожиданно сказал Август.

— Очень хорошо, командир.

— На моей домашней работнице.

— Вполне разумно. В наше время мужчина хочет иметь женой здравомыслящую женщину, а не пустоголовую размалеванную девчонку.

Август улыбнулся:

— Боюсь, что многие мои друзья так именно и скажут, Вилли. Она еще очень молода, лишь немногим старше моего сына.

Вилли смутился, но это не обескуражило Августа. Он был охвачен тем приятным теплым чувством, которое испытывает каждый влюбленный. Выдвинув ящик стола, он извлек из него бутылку немецкого брэнди. Плеснув напиток в чашку Вилли, Август сказал:

— Пейте, Вилли. Выпейте за то, что мы не на месте англичан, ибо, по-моему, сегодня мы добьемся больших успехов.

— За наш успех! — согласился Вилли и выпил шоколад с брэнди.

Они сидели молча, потягивая брэнди и наблюдая, как тени становились все длиннее и длиннее и как солнце опускалось в дымку над морем.

Глава 9

На аэродроме Уорли-Фен Ламберт выдал каждому члену своего экипажа аварийный комплект, куда входили компас, фальшивые деньги, карта Германии на шелковой ткани и спрессованные сухофрукты. Затем ребята потащились по широкой асфальтированной дорожке на парашютный склад. Помещение склада, как всегда, сверкало чистотой, было хорошо освещено, и в нем пахло как в госпитале. Две уставшие и, видимо, поэтому хмурые женщины из вспомогательной службы стаскивали с полок парашюты и подвесные системы и с шумом швыряли их на широкий прилавок. Каждый авиатор до тех пор, пока не вернется из рейда, обязан был иметь парашют при себе.

Бортинженер с самолета сержанта Картера Бен Галлахер громко спорил с одной из женщин.

— Дайте мне мой парашют! — гневно настаивал он. Я всегда летал с одним и тем же парашютом. Он счастливый, Неужели вы не можете понять это?

— Не понимаю, что вы так нервничаете, — говорила женщина. — Этот нисколько не хуже вашего, его только что проверили и уложили. — Обрадовавшись паузе в напряженной работе, женщина поправила растрепавшиеся волосы. — Вы задерживаете всю очередь, понимаете?

— Тогда я полечу без парашюта, — заявил Бен.

— Не валяй дурака, Бен, — вмешался Ламберт. — Бери, что дают.

Парень издал какой-то неприятный звук и взял парашют.

— Пожалуй, ты прав, начальник, — согласился он. Очередь увеличивалась, кто-то крикнул:

— Эй, в чем там дело?!

— Тут один принес парашют назад, — громко ответил Дигби. — Говорит, будто не раскрылся.

Все улыбнулись шутке Дигби, хотя уже слышали ее много раз. Очередь начала продвигаться быстрее. Капрал Рут Ламберт видела из соседней комнаты, как ее муж взял свой парашют.

У дверей образовалась толчея: летчики шутя подталкивали друг друга и проворно взбирались в кузов грузовика. Почти у каждого из них был какой-нибудь талисман — плюшевые медвежата или тряпичные куклы в руках или прикрепленные к снаряжению. Некоторые вместо шарфа обвязывали шею шелковыми чулками. Ламберт оглянулся на Рут и многозначительно приподнял большой палец правой руки. Она кивнула ему в ответ. Не успел он взобраться в кузов, как грузовик, медленно переваливаясь, тронулся в путь. Женщина-шофер вела машину по обозначенной синими огнями дороге, а двадцать восемь летчиков в кузове громко кричали и свистели по поводу того, что она едет слишком медленно.

Наконец грузовик свернул с дороги и остановился вблизи двух капониров, в которых на фоне темного неба виднелись силуэты двух больших бомбардировщиков.

— Самолеты Ламберта и Картера! — крикнула женщина-водитель.

— Счастливо, командир, — прошептал Мики Мерфи.

— Счастливо, Мики, — ответил Ламберт. Летчики из экипажей Ламберта и Картера один за другим легко спрыгнули на землю. Члены каждого наземного обслуживающего экипажа молча стояли под крылом своего бомбардировщика. Старший сержант Уортингтон слегка похлопал по руке Ламберта брезентовыми чехлами с приборов. Он всегда так делал, чтобы Ламберт убедился, что чехлы сняты. Ламберт поставил свою подпись на форме ь 700 королевских военно-воздушных сил. «Скрипучая дверь» перешла теперь в его ведение.

Ламберт машинально достал из летной куртки бумажник и вложил в него золотую авторучку, подаренную родителями, когда ему исполнился двадцать один год. Если с ним что случится, бумажник и находившееся в нем прощальное письмо, которое он время от времени переписывал, передадут Рут. Авторучка предназначалась на память Уортингтону, а деньги — на то, чтобы все выпили в сержантской столовой. Принимая бумажник, Уортингтон кивнул головой и, внимательно взглянув на Ламберта, заботливо положил бумажник в свой внутренний карман.

Ламберт должен был первым во втором отряде запустить двигатели. За ним запустил двигатели следующий «ланкастер», потом еще один и еще, пока звук тридцати двух работающих двигателей не начал отражаться от черной металлической стены ангара, словно барабанный бой миллиона отправляющихся на войну неистовых барабанщиков. Однако от прогревания двигателей до момента взлета оставался еще целый час, и рев моторов оборвался Также внезапно, как и начался. Вскоре вокруг установилась ничем не нарушаемая ночная тишина. Слышались только приглушенные ругательства тех, кто работал при свете карманного фонаря. Члены экипажа переговаривались тоже шепотом.

Флэш Гордон осматривал свою турель. Когда затих последний двигатель, он весело сказал:

— Ты хорошо поработал здесь, дружище!

Сержант, оружейный мастер из команды наземного обслуживания, заслуживал похвалы: вырезать кусок плексигласа из остекления ту-рельной установки было не таким уж легким делом, как казалось.

— Теперь я больше не буду стрелять по капелькам масла, принимая их за «юнкерсы».

— А тебе когда-нибудь приходилось стрелять по «юнкерсу»? — спросил оружейный мастер..

— Не только не стрелял, но и никогда не видал его, — ответил Флэш. — Участвовал уже в пятнадцати налетах, но никогда не видел ни одного ночного истребителя.

Мимо них прошел стрелок верхней средней установки Бинти Джонс. Оружейный мастер проговорил ему вслед:

— В следующий раз я сниму плексиглас и с твоей турели, Бинти.

— Черта с два снимешь! Я протираю свой плексиглас каждый день. А если на нем и окажется пятнышко, то я не такой дурак, чтобы открывать по нему стрельбу.

— В заблуждение вводят масляные брызги, — сердито заметил Флэш.

— Мне наплевать, что бы это ни было! Меня в хвостовую турель больше не заманишь. Так что можешь не просить меня поменяться местами, когда у тебя снова будет этот проклятый насморк, понял?

— Понял, — сказал ему вслед Флэш. — Не попрошу, не беспокойся.

— Ты замерзнешь, если откажет твой костюм с электрообогревом, — предостерег его оружейный мастер.

— А я практически замерзаю даже и тогда, когда костюм работает, — признался Флэш.

— Да, сегодня холодно, — согласился оружейный мастер и застегнул свой рабочий костюм до самой шеи.

На аэродроме стояла тишина. Все было сделано, оставалось только ждать.

Люди, сидящие в самолетах, давали разные тайные обеты богу, выполняли суеверные ритуалы. Ламберт положил свою куклу, которую звал Фланаган, позади своего сиденья.

— Оттуда она ничего не увидит, — сказал Дигби. — Брось ее сюда, я посажу ее в носовой турели.

— Она уже все видела раньше, — возразил Ламберт. К тому же сменить привычку ей не так уж трудно.

Подполковник Мунро открыл боковое окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Затем он положил свою трость под сиденье. Экипаж уже догадывался, что трость была не чем иным, как талисманом командира эскадрильи, хотя признания в этом из него и клещами никто не вытянул бы. Мунро посмотрел на небо и глубоко вздохнул. Облака закрыли часть созвездия Большой Медведицы и приближались к созвездию Скорпиона. В лесу на берегу УитчФена раздался громкий крик совы.

И опять наступила тишина. Затем с севера донеслось пыхтение паровоза и громыханье железнодорожных вагонов. Через некоторое время этот поезд прибудет в Шотландию, туда, где находятся жена и сын Мунро. А он в это время будет над Германией. Подполковник еще раз взглянул на небо: оно все еще было довольно светлым.

Когда начал выруливать первый «ланкастер», было пятнадцать минут первого. Летчики в последний раз побывали в туалете, застегнули летные костюмы и уселись на сиденья, на которых им предстояло находиться в течение нескольких часов.

«Скрипучая дверь» Ламберта приблизилась к южной кромке аэродрома. Сэм бросил взгляд на толпу людей из команды наземного обслуживания. Они махали руками у края взлетной полосы. Эти люди даже в сильный дождь выходили сюда, чтобы проводить бомбардировщики. Ламберт испытывал к ним чувство благодарности за это.

Груз каждого бомбардировщика значительно превышал обычные безопасные пределы, поэтому поднять его в воздух было далеко не просто, но Ламберт оторвал самолет от земли легко и уверенно, будто вел его по невидимой, медленно поднимающейся вверх и внезапно обрывающейся плоскости. Самолет шел очень устойчиво.

Один за другим гигантские самолеты взмывали в темноту и исчезали. Ламберт знал путь от Уорли-Фена к районам сбора над побережьем так же хорошо, как дорогу от барака, где он жил, к столовой. Он знал, что ветер сегодня не попутный, и поэтому, учитывая снос ветром, взял несколько круче к югу.

— Саутуолд! — выкрикнул Дигби.

Он лежал в носовой части самолета и смотрел вниз через прозрачный обтекатель.

— О'кей, — ответил ему Коэн, так как знал, что Дигби обращается к нему. Это было установившейся практикой.

Коэн определил место самолета с помощью радиолокационной станции «Джи» и нанес время прохождения Саутуолда на полетную карту.

— Ветер довольно сильный, командир, — доложил он.

— Посмотрим, — отозвался Ламберт. — Когда поднимемся еще немного, будет яснее. На высоте ветер может быть иным.

— Разрешите опробовать пулеметы? — спросил Бинти.

— Да, обоим, — ответил Ламберт, зная, что Флэш тотчас же задаст такой же вопрос. Дигби тоже опробовал свои носовые пулеметы. Звук выстрелов отозвался гулким эхом по всему металлическому фюзеляжу самолета, а из носовой турели Дигби распространилась волна воздуха, пахнущего кордитом и горячим маслом. Трассы изогнулись пологими кривыми и уткнулись внизу в море.

Хотя теперь, в холодной ночной атмосфере, самолет шел гораздо устойчивее, чем в прогретой перемещающейся атмосфере днем, неожиданности на пути все же нет-нет да и возникали. Самолет или наталкивался на более плотные воздушные массы, или, вызывая неприятную тошноту, проваливался в огромные воздушные ямы. Машину непрерывно болтало и сбивало с курса. Степень устойчивости самолета в такой же мере зависела от физической силы летчика, как и от его опытности, ибо системы управления не имели сервоприводов и поэтому, чтобы манипулировать рулевыми поверхностями в потоке воздуха, требовалась большая мускульная энергия. Непрерывная вибрация будто молотком била по затылку, трясла челюсти и барабанила по спине с такой силой и настойчивостью, что члены летных экипажей даже после благополучных полетов буквально валились с ног от усталости.

Дигби сидел рядом и ниже Коэна. В его ведении находилась радиолокационная станция, с помощью которой можно было различать леса, водные массивы, поселки и города. Довольно часто эта станция работала из рук вон плохо. Но даже в лучшем случае изображение на ее экране представляло собой лишь мутные очертания того, что указывалось на карте. Коэн прогрел станцию, и теперь они оба смотрели на тускло светящийся зеленоватый экран.

— А что ты хочешь? Она таки работает, — сказал Дигби.

Коэн отодвинул планшет с картами к задней части штурманского столика и поставил его вертикально. В таком положении планшет закрывал небольшую металлическую заплатку, которую ребята из команды наземного обслуживания наложили на рваную пробоину. Эта пробоина осталась от того самого осколка, которым убило штурмана вот на этом сиденье всего четыре вылета назад.

— Не делай этого, дружище, — сказал Дигби и отодвинул планшет в сторону. — Пусть эту заплату будет видно. По-моему, молния не ударяет в одно и то же место дважды, так что у нас с тобой самое безопасное место в самолете.

Теперь Коэн посмотрел на заплату намного спокойнее.

— Ну как, все наговорились? — спросил Ламберт. — Если вы все высказались, то, может быть, теперь и мне позволительно сказать пару слов?

— Джентльмены, — шутливо начал Дигби, — мне выпала большая честь представить вам командира нашего самолета, вашего добродушного хозяина и знатока множества анекдотов, который великодушно отказался праздновать восемьдесят первую годовщину своего рождения, чтобы сегодня быть вместе с нами. Джентльмены, ваш и мой друг, старший сержант авиации Сэмуэл Ламберт, кавалер медали «За летные заслуги»…

— Ну-ну, стоп! Давайте будем посерьезнее, — сказал Ламберт.

Джимми Гримм настроил радиостанцию.

— Нам передали новые данные о ветре, командир, — сообщил он.

— Доложить их вам?

— Передай их Кошу, — приказал Ламберт.

Их самолет поднимался все выше и выше, и с каждой новой тысячей футов температура окружающего воздуха понижалась на два с половиной градуса по Цельсию. Летчики застегнули на костюмах все застежки и придвинулись поближе к вентиляторам обогрева. На высоте восемь тысяч футов они начали дышать кислородом. Ламберт продолжал набирать высоту. Вот они вошли в облако. Пока еще не существовало способа определять, есть ли в данном облаке льдинки. Единственная возможность состояла в том, чтобы рискнуть и влететь в него. А этому облаку, казалось, не было конца. Температура внутри самолета стала почти такой же низкой, как и снаружи.

— Сейчас, сейчас мы выйдем из него, — как можно спокойнее сказал Ламберт. Он стал еще круче набирать высоту, а Бэттерсби подрегулировал двигатели на большую мощность.

— Ненавижу облака, — признался Ламберт.

Холодное облако давило на иллюминаторы, и в кабине стало еще темнее, чем раньше. Бэттерсби суетился возле своих приборов. Двигатели вдруг начали рассогласовываться как раз в тот момент, когда он доложил:

— Давление и температура нормальные.

Один из двигателей стал слабо гудеть.

— Ты знаешь, почему он гудит? — спросил Ламберт.

— Масло слишком остывает, и от этого заедает механизм управления шагом винта…

Ламберт кивнул в знак согласия и спросил:

— Ты сможешь снова синхронизировать их? Бэттерсби притронулся кончиками пальцев к рычагам управления двигателями. Найдя рассинхронизировавшийся двигатель и подрегулировав его, он добился наконец положения, когда все они загудели в унисон.

— Отлично, — похвалил его Ламберт. — Мики Мерфи эта операция, как правило, не удавалась.

Бэттерсби никогда еще не испытывал такого чувства гордости за себя, как сейчас.

Над фонарем кабины одна за другой появлялись звезды. Самолет выходил из облака. Рычаги управления стали более податливыми и послушными, ибо «скрипучая дверь» достигла своего потолка и, с какой бы силой теперь ни тянуть на себя штурвал, еще выше самолет не пойдет. Однако Ламберт воспользовался приемом, которому его научил один опытный летчик. Резко выпуская закрылки на пятнадцать градусов во время полета на крейсерской скорости, Ламберт заставлял самолет как бы ударяться о воздушную стену. Машину сильно трясло, но в то же время и подбрасывало на двести футов вверх. Каждый раз, когда он проделывал эту манипуляцию, «ланкастер» занимал новое, более высокое положение, и Ламберт прибавлял таким образом дополнительно более тысячи футов высоты к его нормальному потолку. Сейчас Ламберт осуществил первый из серии этих сотрясающих всю конструкцию самолета подскоков вверх.

— Начинаем делать площадки, — объяснил он своим товарищам.

Капитан Суит внимательно всматривался в ночь, обступившую самолет. На некотором расстоянии под собой он увидел маленький прямоугольник, образованный вспышками в выхлопных патрубках, и понял, что в воздух поднялась и набирает высоту еще одна эскадрилья бомбардировщиков. Способность Суита видеть ночью была выше средней, и он обычно замечал небольшие объекты на земле еще до того, как их обнаруживал бомбардир. Поэтому казалось странным, что, какое бы время ни отводилось на формирование потока бомбардировщиков, пусть даже самого плотного потока, небо было таким необъятным, что Суит иногда в течение всего полета не видел соседнего бомбардировщика. Он предполагал, что ребятам, обладающим меньшей способностью видеть ночью, так и не удается заметить что-нибудь за все время полета туда и обратно.

— Штурман, — окликнул Суит, — сколько миль до побережья?

— Около десяти, сэр.

— Нельзя ли, Билли, сегодня поменьше этих «около», — сделал ему замечание Суит и посмотрел вниз. Сельская местность почти не просматривалась, а вот слабые очертания городов, несмотря на затемнение, можно было различить. — Штурман, я вижу Лоустофт под нами. Мы отклонились от курса.

— Вы уверены, сэр?

— Уверен ли я? Да, уверен. За Лоустофтом я вижу слабое свечение над Ярмутом. Мы находимся севернее заданной линии пути, по крайней мере, на десять миль.

Наступила короткая молчаливая пауза, пока штурман определил место самолета и рассчитал необходимую поправку к курсу.

— Курс сто двадцать, — сказал он наконец. Ветер очень изменчивый.

— Этой поправки недостаточно. Нам нужно попасть в район сбора над Саутуолдом.

— В таком случае, сэр, берите курс около ста шестидесяти градусов.

— Вот это уже ближе к истине, дружок. — Суит сознавал, что огорчил и расстроил штурмана, а удовольствие расстраивать таким образом людей он позволял себе не так уж часто. — Мы летим на самолете командира отряда, друзья, — продолжал он. — Мы должны все делать строго по уставам и наставлениям. Это глупо, конечно, но если мы начнем срезать углы, другие экипажи последуют нашему примеру.

Бормоча что-то себе под нос, Суит отвернул на юг. Через некоторое время он неожиданно спросил:

— А я рассказывал вам историю об одном офицере женской вспомогательной службы и сержанте?..

— Подходим к побережью Англии, сэр, — доложил бомбардир.

Сейчас можно было понять, насколько тщательно англичане соблюдают затемнение, ибо начиная от побережья и далеко в глубине страны мир под самолетом казался действительно непроницаемо темным.

Глава 10

Антенна огромной радиолокационной станции «Фрёйя» медленно поворачивалась навстречу холодному ветру, дующему из Англии. Она останавливалась, начинала двигаться в обратном направлении и вновь останавливалась. Вилли Рейнеке крикнул Августу Баху через весь слабо освещенный Т-образный барак:

— Обнаружена первая цель!

Итак, сражение началось: используя все достижения современной науки, три группы людей начали пробираться в темноте на ощупь подобно тому, как пробираются вооруженные бандиты по канализационной трубе.

Август быстро поднялся по ступенькам на платформу, где стоял огромный прокладочный стол.

— Занесена в журнал в ноль-ноль тридцать пять, — доложил писарь.

— Вблизи Лоустофта. Сверхдальнее обнаружение, — радостно произнес Август. — Поздравляю вас. Они еще не пересекли даже линию своего побережья. «Фрёйя» работает сегодня отлично.

— По-моему, в последнее время они прекратили ставить электронные помехи, — сказал Вилли.

— Потому что мы используем более широкую полосу частот. Не могут же они ставить помехи по всей этой полосе.

Август наложил на карту транспортир и линейку. Он знал все пеленги как свои пять пальцев и тем не менее все же проверил их, прежде чем дать указания. Вилли нравилась такая скрупулезность, особенно когда проявлял ее офицер.

— Пусть «Вюрцбург» красный наблюдает в секторе от Ипсуича до Ярмута, от двухсот семидесяти градусов до двухсот девяноста. Дальность им не сообщайте, а то они будут недостаточно внимательны.

— Лоустофт, — медленно произнес Вилли, глядя на карту. — Это намного севернее обычного пути. Может, они направляются в район Берлина?

— Точно сказать еще нельзя. Возможно, они должны идти южнее, а этот один отбился на несколько миль. Подождем и решим позже, Вилли.

Через некоторое время Вилли радостно воскликнул:

— Вы правы, командир, вы правы! Он повернул почти на юг!

— Они сосредоточатся над Саутуолдом, — кивнул ему Август. — Англичане не любят менять своих привычек.

Обслуживающий персонал радиолокационной станции «Вюрцбург» красный, расположенной на открытом воздухе, среди обдуваемых холодным ветром дюн, занял места по боевой тревоге. Радиолокационная станция «Фрёйя» обладала в два раза большей дальностью действия, зато станция «Вюрцбург» излучала более узкий луч, и потому ее показания отличались большей точностью. Она могла «видеть» одиночный самолет и определить высоту, на которой он находится, что позволяло навести на него ночные истребители. «Фрёйя» обеспечивала дальнее обнаружение воздушного противника, а «Вюрцбург» — его уничтожение.

В Т-образном бараке находился центр радиолокационной станции, которой командовал Август. Неподалеку располагались и другие бараки: жилые помещения, столовые, гараж и собственно радиолокационные установки — «Фрёйя» и две одинаковые «Вюрцбург». Последние представляли собой огромные чашеобразные конструкции по семь метров в диаметре. Одна из них («синяя») предназначалась для наблюдения за своими ночными истребителями и наведения их на цель, а другая («красная») — для слежения за любым бомбардировщиком королевских военно-воздушных сил.

Внутри Т-образного барака под большой деревянной платформой, занимавшей почти все помещение, сгорбившись сидели два оператора-прокладчика. У каждого из них был головной телефон для связи с одной из станций «Вюрцбург». Перемещения того или другого самолета каждый оператор обозначал световым пятном, направляя его на стеклянную карту, под которой они сидели. Со своих мест, сидя за столом «Зеебург» на платформе, Август и Вилли могли наблюдать за этими двумя световыми пятнами сквозь крышку стола. Одно световое пятно было красным, другое — синим. Задача Августа и Вилли состояла в том, чтобы подвести эти два световых пятна как можно ближе друг к другу. Когда это достигалось, немецкий ночной истребитель мог обнаружить бомбардировщик противника и наблюдать за ним при помощи своей бортовой радиолокационной станции, а в светлую лунную ночь летчик-истребитель мог наблюдать бомбардировщик даже визуально.

В Т-образном бараке было темно. На столе «Зеебург» пока не видно было никаких световых сигналов, ибо самолет противника находился в это время за пределами дальности действия радиолокационных станций «Вюрцбург». Август взглянул на крупномасштабную карту на стене. Радиолокационная станция «Фрёйя» каждые несколько минут передавала координаты приближающегося бомбардировочного соединения. Соединение шло прямо на станцию Августа Баха.

Раздался приглушенный телефонный звонок.

— Два наших самолета в воздухе, — доложил взявший трубку Вилли.

— Передайте на станцию «Вюрцбург» синий: сканировать для них в секторе от пятидесяти до семидесяти градусов, — приказал Август.

Вилли Рейнеке нервно покусывал ногти. Август улыбался. Это были самые напряженные минуты. Они много раз так же вот обнаруживали английские бомбардировщики во время их сосредоточения над своим берегом, но чаще всего англичане летели затем в другом направлении. Радиолокационная станция «Горностай» обслуживала лишь один небольшой участок протяженной прибрежной полосы, и если английские самолеты не направлялись прямо в Рур, то они проходили за пределами зоны действия станции.

— А вот начинаются и радиопомехи, — пробормотал Вилли и затем уже официальным тоном продолжал: — В воздухе работает станция радиопомех, направленная на «Фрёйю». Широкой полосой в общем направлении двести девяносто градусов. Направление постоянное, интенсивность возрастает. Самолет — постановщик электронных помех, должно быть, летит прямо на нас.

— Скоро они будут в пределах дальности действия «Вюрцбурга».

— Слава богу, этим-то они помешать не смогут.

— О, теперь надо ждать каждую ночь. Они вот-вот окажутся способными помешать и этим станциям, Вилли.

Со своего места Август одинаково хорошо видел и стол, и стену позади него. Карта охватывала район от Восточной Англии до Франкфурта. Теперь, после раннего предупреждения, боевую готовность объявили и на других участках, и они засветились на стеклянной карте ярким зеленым светом.

Вилли измерял на столе какое-то расстояние, когда услышал сообщение:

— Первый ночной истребитель над нами.

— Пошлите его прямо в море на предел дальности действия «Вюрцбурга», — приказал Август. — На какой он высоте?

— Пятнадцать тысяч футов, все еще поднимается.

— Пусть поднимется на максимальную высоту, Вилли. Высота — это уже половина победы.

— Итак, вы, стало быть, должны мне восемь миллионов триста тысяч восемьдесят марок, — сказал Лёвенгерц, расставляя шахматы для новой партии.

— Деньги у меня в других брюках, — ответил Кокке.

Лёвенгерц обвел взглядом помещение для дежурных экипажей. Летчики развалились в самых разных позах: волосы не причесаны, галстуки расслаблены, ноги задраны на стулья. Тем не менее если в громкоговорителе раздастся негромкий двойной щелчок — сигнал тревоги, — все они тотчас же окажутся на ногах, с уже надетыми шлемофонами, с болтающимися разъемами, патрубками и шнурами, делающими их составной частью машин — ночных истребителей.

Кокке сделал первый ход, и они начали новую партию.

— Только уж не мат со второго хода, Кокке! Вы недооцениваете меня.

— Никогда, герр обер-лейтенант! Все или ничего. Когда взлетает первый самолет?

— Очень хорошо, — медленно произнес Лёвенгерц. — В час.

— В час?

— Короткая летняя ночь с полной луной означает полет на короткое расстояние, а это, в свою очередь, означает Рур. Чтобы вернуться до рассвета и оставить время для потерявших ориентировку самолетов, они, вероятно, назначили удар по цели на два часа. «Ланкастер» летит со скоростью двухсот двадцати пяти миль в час. Значит, он пройдет над английским побережьем в час «Ч» минус пятьдесят минут. Хорошо работающая радиолокационная станция типа «Фрёйя» обнаружит его приблизительно на этом этапе, но, пока они доложат туда да сюда, будет пятнадцать минут второго.

— Стало быть, у нас остается пятьдесят минут, — сказал Кокке. — А вы видели сегодня после обеда нашего друга, аэродромного врача?

— Видел, и у него необыкновенно бравый вид, — ответил Лёвенгерц. — Он готов на все, лишь бы замять эту неприятную историю.

— Я надеялся на его помощь… Гиммелю, я имею в виду.

— Он заинтересован только в помощи самому себе. Доктор, конечно, мог кое-что предпринять в связи с пропажей секретного документа, не обращаясь в тайную полицию, но он обрадовался возможности показать, каким он является лояльным и преданным нацистом. На его помощь надеяться нечего, — сказал Лёвенгерц.

Кокке взглянул на него и, приободренный позицией Лёвенгерца, предложил:

— Допустим, что оба мы вступимся за Гиммеля. Вы барон и первоклассный летчик-истребитель, а я смог бы, пожалуй, склонить на нашу сторону и старика.

— Реденбахера? Мало вероятно.

— И для вас мало вероятно?

— Послушайте… — начал Лёвенгерц. Он засмеялся, как бы протестуя и скрывая за смехом свое замешательство. — Не надо возлагать это на меня прямо вот здесь и сейчас. Разве нельзя поговорить об этом завтра?

— А что это даст? Нельзя же решительно все откладывать на завтра, герр обер-лейтенант.

— Гиммель тоже так говорил.

— Точно. — Кокке задумчиво погладил свою короткую бородку.

Из громкоговорителя послышался щелчок: это оператор на командно-диспетчерском пункте включил микрофон.

— Вам нужно было держать пари со мной, Кокке. Я был неправ. Англичане вылетели раньше.

Кокке ничего на это не ответил. Лёвенгерц еще раз окинул взглядом все помещение. Каждый находившийся здесь летчик испытывал нервное напряжение. Помещение освещалось тусклыми красными лампочками. Света едва хватало, чтобы играть в шахматы. В дальнем конце помещения стоял большой стеклянный аквариум. В нем лениво плавала какая-то рыбка из тропических вод. Лёвенгерц помнил тот день, когда привезли этот аквариум. Его доставили сюда по приказу высшего командования. В то время вся эскадрилья испытывала острую нехватку в боеприпасах для истребителей, но никакими мольбами и просьбами не удалось тогда добиться, чтобы этот же грузовик доставил боеприпасы.

Лёвенгерц помнил и зимние бои под Москвой, когда солдаты были одеты в легкую летнюю форму. А один из последних транспортных самолетов доставил в Сталинград презервативы. В управлении всеми этими проклятыми люфтваффе явно творилось что-то неладное.

«Я помогу Гиммелю», — подумал Лёвенгерц и тут же осознал, что произнес эти слова вслух.

— Спасибо вам, герр обер-лейтенант, — сказал Кокке.

В громкоговорителе снова раздался щелчок включенного микрофона и голос диспетчера:

— Внимание! Внимание! Обер-лейтенант Лёвенгерц, майор Реденбахер и лейтенант Кокке — боевая готовность!

— В полной форме! — крикнул Лёвенгерц своим подчиненным.

Лёвенгерц всегда требовал, чтобы его подчиненные имели при себе все предметы снаряжения, упомянутые в инструкциях: заряженный сигнальный пистолет, комплект сигнальных ракет, надувную спасательную лодку, спасательный жилет, парашют, неприкосновенный запас продовольствия, таблетки первитина и карманный фонарик. Все это они должны были брать с собой в самолет.

Снаружи было холодно. Восточный ветер приносил с собой запахи моря. Самолеты стояли с уже прогретыми двигателями, готовые к немедленному взлету. Экипажи с удовольствием разместились в сравнительно теплых и уютных кабинах. Лёвенгерц посмотрел на сидящего рядом летчика-наблюдателя. Мросек, девятнадцатилетний лейтенант с длинными черными волосами, нервно улыбнулся Лёвенгерцу и поднял руку с биноклем, упреждая вопрос, который обязательно задал бы командир: взял ли он с собой бинокль?

— Все в порядке? — повернулся Лёвенгерц с обычным вопросом к оператору радиолокационной станции.

С заднего сиденья ему почтительно улыбнулся и поднял свою тонкую белую наманикюренную руку Георг Закс. Ему тоже было девятнадцать. Его честолюбивый папаша был из нажившихся на спекуляции богачей, и отчасти поэтому титулованный барон Виктор фон Лёвенгерц внушал Георгу благоговение и тот старался во всем подражать ему. Наручные часы Георга шведского производства были из золота и тонкие, как пфенниговая монета. Он носил нефритовые запонки, ботинки, сшитые по индивидуальному заказу, а под формой сержантского состава — шелковое белье.

К величайшему разочарованию своего отца, Георг, не ответив требованиям, предъявляемым к летчикам, стал всего-навсего оператором радиолокационной станции. Он достаточно полюбил, однако, свою работу и добросовестно выполнял возложенные на него обязанности. Он хорошо знал, что в последние, завершающие минуты преследования самолета противника истребитель, по существу, находится под его командованием. Как он сказал своему отцу, в момент уничтожения самолета противника барон фон Лёвенгерц являлся не более чем рабочим у станка.

— Все в порядке, все в полной готовности, герр оберлейтенант, — ответил Георг Закс.

Уже в воздухе по радио поступили распоряжения с командно-диспетчерского пункта:

— Майор Реденбахер — к радиолокационной станции «Тигр», летать по кругу на высоте пять тысяч метров. Лейтенант Кокке-к радиолокационной станции «Горностай», летать по кругу на высоте пять тысяч метров. Старший лейтенант Лёвенгерц — к радиолокационной станции «Горилла», летать по кругу на высоте пять тысяч метров.

Каждый из названных летчиков подтвердил получение приказа.

— Переходим на кислород, — распорядился Лёвенгерц и потянул ручку управления на себя. Вариометр сразу же показал непрерывный набор высоты. Лёвенгерц выключил аэронавигационные огни на концах крыльев. Теперь ничто вокруг не светилось, за исключением приборного щитка перед ним.

Следующим в воздух поднимался Кокке. Он оставил форточку кабины слегка приоткрытой, ибо, как и многие другие летчики, любил как можно внимательнее прислушиваться к гулу работающих двигателей. Ему нравилось также ощущать струю воздуха во время взлета. Лейтенант Климке, его оператор радиолокационной станции, почувствовав холодный ветер, попросил:

— Очень дует. Закройте…

Этой ночью около сотни чаек, гонимых скверной погодой, летели по направлению к рыбацким деревушкам на Айссельмеер. Восемь птиц из этой стаи врезались в самолет Кокке. Одна из них попала в щель слегка приоткрытой форточки кабины. В Кокке ударила, собственно, уже не птица, а немногим больше полуфунта окровавленных птичьих потрохов и костей. Однако, ворвавшись в кабину со скоростью двести миль в час, они выбили Кокке оба глаза, пробили в нескольких местах черепную коробку, раздробили правую скулу и нос и сместили нижнюю челюсть. Различить, где кончались останки птицы и начиналось лицо Кокке, было совершенно невозможно. Он в тот же миг потерял сознание, и хотя его мускулистые руки напряженно сжали штурвал, это не помогло. «Юнкерс-88» ударился о воду под тупым углом. Высота волны была около метра, и море поглотило самолет. Все члены экипажа к тому моменту уже были мертвы, ибо силой удара каждому из них переломило позвоночник. Черный самолет скользил в темной воде, накрениваясь и разворачиваясь, как и в воздухе, до тех пор пока глухо не ударился о морское дно.

— Потеряна радиосвязь с лейтенантом Кокке на «Кошке-два», — доложил оператор на аэродроме.

— Черт бы побрал эти проклятые рации! — в сердцах сказал офицер. — Он же находится в воздухе всего две минуты. На радиолокационную станцию «Горностай» лучше переназначить теперь Лёвенгерца, там, кажется, кое-что наклевывается. А Кокке прикажите возвратиться на базу. Возможно, у него из строя вышел только передатчик, в этом случае он примет наше приказание.

Лёвенгерц рассмеялся, когда получил этот приказ. Он представил себе, как Кокке будет проклинать свою рацию. Радиооператор Лёвенгерца настроился на радиолокационную станцию «Горностай», С нее передали приказ:

— Направляйтесь в квадрат «Рейнц-Эмиль-четыре».

«Это на полпути к Англии», — подумал Лёвенгерц. Он, наверное, встретит соединение бомбардировщиков первым. День для него начался сегодня неплохо.

Глава 11

Бомбардировщики поднимались все выше и выше. Пренебрегая заданной высотой, большинство летчиков направляли нос своего самолета вверх, и вопрос о высоте полета решался, таким образом, предельными техническими возможностями их машин.

Ламберт поднял «скрипучую дверь» почти на двадцать одну тысячу футов, после чего подрегулировал органы управления и включил автопилот.

— До поворота пятьдесят минут, — доложил Кошер.

Они вошли в квадрат «Рейнц-Эмиль-четыре» по координатной сетке люфтваффе, хотя, естественно, не имели об этом ни малейшего представления. Их самолеты находились в головной части колонны бомбардировщиков длиной почти двести миль. В то время как «скрипучая дверь» была уже над Северным морем, последний самолет этого потока только еще взлетал с аэродрома.

Сегодня видимость была слабой, и путь бомбардировщиков обозначался только гулом двух тысяч восьмисот двигателей с высокими эксплуатационными характеристиками. Постройка каждого из этих двигателей требовала таких же производственных мощностей, какие необходимы для создания сорока обыкновенных автомобильных двигателей. Одно только радио— и радиолокационное оборудование бомбардировщика стоит столько же, сколько стоит миллион радиоприемников. Общее количество затрачиваемого на него прочного алюминия составляет столько же, сколько его необходимо для изготовления одиннадцати миллионов кастрюль. В денежном измерении, в ценах 1943 года, каждый «ланкастер» стоил сто шестьдесят девять тысяч шестьсот восемьдесят долларов. Обучение экипажа пожирало средств больше, чем их бы потребовалось на его трехлетнее обучение в Кембриджском университете. Не считая «москито», группы наведения, самолетов, совершающих беспокоящие налеты на Берлин, и самолетов, которые сбросят листовки в Остенде, это бомбардировочное соединение стоило триста сорок три миллиона четыреста тысяч долларов.

Самолеты Ламберта, Суита и Картера находились не больше чем в полумиле друг от друга, хотя в эту темную ночь единственным, кто знал об этом, был оператор радиолокационной станции «Горностай», наблюдавший за выбросами сигналов на расположенном перед ним экране.

Радиолокационная станция «Фрёйя» предупредила меньшую, более точную «Вюрцбург» о направлении полета колонны бомбардировщиков. В теплом затемненном помещении прокладочного поста Август Бах. затаил дыхание, как рыболов при виде подергивающегося поплавка.

— «Вюрцбург» красный обнаружил цель, герр оберлейтенант, — доложил Вилли Рейнеке, — в квадрате «Гейнц-Эмиль-четыре».

Все происходило так, как предусматривал Август.

— Приказ: «Карузо» десять лево, «Кошка-один», — сказал Август.

Лёвенгерц нажал на педали руля направления. Он должен выполнять любое указание без промедления, ибо тяжелый «юнкерс» с его неуклюжей антенной конструкцией не намного быстроходнее «ланкастера».

— Перехват на встречно-параллельных курсах, — продолжал Август. — Я выведу его немного севернее противника.

— Сообщение: скучный фильм, — сказал Лёвенгерц. Это было кодовое обозначение плохой видимости.

Вилли Рейнеке чуть слышно возмутился:

— Вечно они жалуются на видимость!

В помещении прокладочного поста собралось много свободного от дежурства персонала. Все горели желанием посмотреть, как развернутся события дальше.

— Приготовиться: разворот на сто восемьдесят градусов, — приказал Август.

— Ясно, — ответил Лёвенгерц.

Он стал теперь частью машины. Сейчас самолетом, по существу, управлял Бах.

Август взглянул на полные нетерпеливого ожидания лица тех, кто находился в помещении прокладочного поста. Они смотрели как зрители, наблюдающие азартную карточную игру. Август видел, как два световых пятна быстро двигались друг другу навстречу. Он понимал, что ошибись он в определении момента разворота истребителя «Кошка-один» — и контакт будет потерян. Такой исход на виду у всех подчиненных был бы для Августа Баха наименее желательным.

Кошер Коэн посмотрел на путевую карту, освещенную лампой, укрепленной над штурманским столом.

— До голландского берега осталось одиннадцать минут, — доложил он.

Ламберт поерзал, поудобнее устраиваясь на жестком ранце парашюта.

— Мы в зоне видимости радиолокационной станции, — предостерег он свой экипаж. — Смотрите в оба за истребителями.

Как и все радиооператоры на бомбардировщиках, Джимми Гримм пытался обнаружить голоса противника в полосе частот от семи тысяч пятидесяти до семи тысяч ста килогерц. Обнаружив их, он мог бы начать передавать на этой частоте сигналы и забивать таким образом разговор между оператором наведения на командно-диспетчерском пункте и летчиками на истребителях. Для передачи таких помех в каждом двигателе бомбардировщика был вмонтирован специальный микрофон. Неожиданно Джимми услышал немецкую речь.

— Я засек разговор между оператором и ночным истребителем! — возбужденно воскликнул Джимми Гримм.

— Тот, кого преследует истребитель, находится на вашем курсе, — заметил Дигби. Вытянувшись в носовой части во всю длину, он смотрел вниз, пытаясь обнаружить голландский берег.

— Эх, если бы получше знать немецкий, — с сожалением проворчал Джимми Гримм.

— Вполне возможно, что он летит за нами, — подал голос Бинти из средней верхней турели.

— Нельзя ли лечь на курс восемьдесят градусов, командир, чтобы проверить? — спросил Коэн.

— Ты штурман, тебе и карты в руки, — ответил Ламберт и начал выполнять мелкий вираж.

— Он все еще далеко позади бомбардировщика, — сказал Коэн, — и оператор наведения подает команду снизиться.

Флэш Гордон напряженно вглядывался в темноту через открытую часть хвостовой турели. В ней теперь было очень холодно, но зато Флэш видел намного лучше, чем раньше. Когда он немного наклонялся вперед, его голова оказывалась почти вне самолета. Он непрерывно поворачивал турель, описывая дулами пулеметов небольшие окружности, как, бывало, на тренировках в школе воздушных стрелков, где он проделывал эти манипуляции, вставив в дула пулеметов карандаши.

Флэш Гордон и Лёвенгерц напряженно всматривались в темноту навстречу друг другу со всей сосредоточенностью, на какую они были способны, однако стояла слишком темная ночь, чтобы увидеть что-либо.

Флэш слышал, как Коэн попросил изменить курс, и наблюдал за проносившимися мимо хвостовой части самолета облаками.

Август Бах видел, как красное световое пятнышко на столе изменило направление движения.

— Он повернул влево, — заметил Август. — Теперь он уже совсем близко.

— По-моему, истребитель преследует нас, — сделал вывод Коэн.

— Оператор приказывает ему отвернуть влево.

— Забивай, забивай его! — поспешил приказать Ламберт, закладывая глубокий вираж.

Лёвенгерц на ночном истребителе изменил курс, как ему указали. Неожиданно на радиолокационном экране Закса появился световой сигнал.

— Мы засекли его! — проговорил Закс, стараясь скрыть радостное возбуждение.

Внезапно в телефоне появились оглушительные помехи. Значит, противник совсем рядом.

— Вовремя догадался, — произнес Лёвенгерц.

Закс убрал громкость, чтобы свести помехи до минимума. Лёвенгерц поставил защелки предохранителей на риску «Огонь», и на приборном щитке появилось несколько красных огоньков. Неожиданно «юнкерс» вошел в турбулентный поток. Лёвенгерцу пришлось приложить максимум усилий, чтобы удержать самолет на курсе.

— Спутная струя от самолета противника, — сказал Лёвенгерц.

— Выведите меня на один уровень с ним. Я потеряю высоту, когда увижу его.

— Вы в пятистах метрах от него.

— Вижу! — крикнул вдруг Лёвенгерц. Прямо перед ним темноту пронзили восемь желтых световых точек — пламя из выхлопных патрубков.

Поскольку все примитивные ритуалы, особенно относящиеся к смерти, имеют свои специфические названия, Лёвенгерц доложил Баху об обнаружении бомбардировщика словами: «Литавры, литавры!»

Флэш Гордон был человеком кроткого нрава, невысокого роста, скромного происхождения и говорил тихим голосом. Хотя Флэш никогда по-настоящему не лгал, он пришел тем не менее к заключению, что белая ложь иногда совершенно необходима для прогресса рода человеческого. «Если ложь — единственный путь к совершенствованию самолетов с аэродрома Уорли-Фен, то я пойду на такую ложь», — подумал он. Более спокойного момента, чем теперь, никогда не бывало: казалось, они перехитрили немецкий истребитель и теперь в небе вокруг них никого не было.

— Истребитель, истребитель! Влево вниз! — крикнул вдруг Флэш Гордон. И, не пытаясь воспользоваться прицелом, он открыл бешеный огонь по непроницаемой темноте, в которой абсолютно ничего не было видно.

Ламберт, инстинктивно подчиняясь команде, которую имел право дать любой член экипажа, бросил «скрипучую дверь» в крутой вираж и позволил ей камнем устремиться вниз.

Бинти Джонс, дабы не позволить своему коллеге превзойти его, также открыл огонь из пулеметов. По небу пролегли изгибающиеся трассы, ибо «скрипучая дверь» падала вниз куда быстрее, чем вращались ее турели.

— О боже! — воскликнул Лёвенгерц, заметив приближающуюся к нему трассу.

Он быстро уклонился от трассы, а восемь язычков пламени, вырывавшиеся из выхлопных патрубков двигателей «двери», заняв вертикальное положение, выскользнули из поля видимости прямо перед носом «юнкерса». Небольшие, 0,303-дюймовые пули, которыми стреляли англичане, редко оказывались фатальными для прочного «юнкерса», но Лёвенгерц все же избегал летать навстречу им.

Ламберт выполнял классический противоистребительный маневр «змейка», монотонно информируя членов экипажа об эволюциях самолета:

— Влево вниз! Влево вверх! Перекладываю! Вправо вверх! Вправо вниз! Перекладываю! Влево вниз! Влево вверх!..

Лёвенгерцу много раз приходилось наблюдать такой маневр уклонения противника. Четыре или пять раз ему удалось выполнить этот же маневр синхронно со своей жертвой и в конце концов поразить ее. На этот раз такой маневр ему не удался.

— Цель потеряна, — сказал Закс.

— Моя вина, — отозвался Лёвенгерц и включил радиопередатчик:

— «Кошка-один» оператору наведения: потерял цель.

Август посмотрел на прокладочный стол и увидел, что световое пятно, которое обозначало бомбардировщик «скрипучая дверь», переместилось к самой границе зоны видимости станции «Горностай».

— Этому англичанину повезло, — сказал он с разочарованием.

— За ним следует много других, — успокоил его Вилли.

Ламберт вывел «скрипучую дверь» из «змейки». Его руки дрожали, но он продолжал крепко держать штурвал, чтобы Бэттерсби не заметил этого.

— Кош, дай мне курс на Нордвейк, — приказал Сэм.

— Ну как, теперь вы верите в целесообразность выреза в остеклении моей турели? — наконец не удержался от вопроса Флэш Гордон. Он долго ждал хотя бы одного слова похвалы или благодарности.

— Все получилось чертовски здорово, — отозвался Ламберт.

— Я не верю, что ты видел что-нибудь, — усомнился Бинти Джонс.

— Здоровенный ночной истребитель, ясно?

— Ничего там не было, — настаивал Бипти.

— В таком случае зачем же ты стрелял? — спросил Флэш. Ответа не последовало. — Я назову это «смотровой щиток со свободным обзором Гордона»! — гордо заявил Флэш.

— А ну-ка замолчите все! — приказал Ламберт.

Бомбардировщик Суита отстал из-за ошибки в определении ветра в районе Лоустофта, а «скрипучая дверь» несколько раз поворачивала и выполняла «змейку» над морем, поэтому к часу ночи и Суиту, и Ламберту оставалось до берега еще около восьми миль. В это время Томми Картер на своем «ланкастере» уже прошел Нордвейк, повернул и пролетел четыре мили по последней прямой, ведущей к объекту бомбардировки.

Маяк в Нордвейк-ан-зе построен на современной эспланаде, и теперь его затемненный огонь был включен, так как мимо проходил конвой в охранении крейсера противовоздушной обороны «Гельд». Крейсер засек своими радиолокационными станциями пролетавшие над ним бомбардировщики и открыл огонь. Каждый артиллерийский залп «Гельда» сотрясал стекла в окнах домов, а вспышки выстрелов освещали всю приморскую часть города.

— Вот молодцы-то, — сказал Ламберт, — включили для нас маяк в Нордвейке.

Ламберт и Дигби в носу самолета еще любовались пульсирующим затемненным огнем маяка, когда вся эспланада неожиданно ярко осветилась, будто солнце выбрало этот город для индивидуальной утренней зари. Два «ланкастера» из группы наведения сбросили светящие бомбы, чтобы обозначить таким образом точку поворота для всей колонны бомбардировщиков. Смотритель маяка уставился в окно на ослепительно яркие желтые «рождественские елки» из огней, которые, громко потрескивая, медленно опускались, оставляя после себя змейки белого дыма.

Высоко-высоко над Нордвейком находился самолет королевских военно-воздушных сил «москито». Летчик на нем тоже видел светящие бомбы. Восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитные снаряды не доставали самолеты «москито», потому что те летали на очень большой высоте. Радиолокационные станции «Вюрцбург» обнаруживали их и следили за ними с трудом, так как эти самолеты построены из дерева, а ночные истребители не могли угнаться за ними, потому что «москито» обладали большей скоростью. «Москито», который находился сейчас над Нордвейком, шел, ориентируясь по специально передаваемым для него сигналам радиомаяков, и его задача состояла в том, чтобы сбросить над Крефельдом четыре красные ориентирно-сигнальные бомбы для наведения на цель тяжелых бомбардировщиков. Таков, по крайней мере, был план.

Светящие бомбы повисли над Нордвейком в одну минуту второго. В считанные секунды донесение об этом было передано по телефону в Делен, и там без промедления отметили это на огромном светящемся экранов. Крейсер противовоздушной обороны «Гельд» сообщил пеленги на них.

Не позднее чем через две минуты немцы располагали достаточной информацией, чтобы сделать вывод: летящие бомбардировщики поворачивают на новый курс. В районах, над которыми летели бомбардировщики, было произведено полное затемнение. Поезда на железных дорогах остановились, станции были затемнены, рабочие заводов и фабрик укрылись в бомбоубежищах.

Города, поселки и деревни до самого Кельна и Дортмунда получили распоряжение приготовиться к отражению воздушного налета через тридцать минут. На зенитных батареях сигареты были отброшены в сторону, кофе остался недопитым. Люди, ворча, смеясь и зевая, выходили из домов и бараков и, ежась от ночной прохлады, застегивали шинели и пальто на все пуговицы. Стволы зенитных Орудий были направлены вверх, прожекторы развернуты в нужном направлении, радиолокационные станции прогреты, взрыватели ввинчены в снаряды. Под котлами с супом был зажжен огонь, одеяла рассортированы, покрывала приготовлены, продовольственные карточки заверены, и узлы с поношенной одеждой развязаны. Альтгартен тоже оказался в угрожаемой зоне.

Тяжелые шторы на окнах в отдельном кабинете в ресторане Френзеля Штюбе создавали для гостей интимную обстановку. В этом старинном зале пахло сейчас жареными утками, шнапсом, свечами и хорошими сигарами. Эти запахи глубоко впитались в дубовые панели стен и напоминали о других званых обедах в другие времена. Гости, повеселевшие от тщательно подобранного бургомистром и неограниченно подававшегося вина, уселись в кресла и приготовились произносить речи и тосты, которых хватило бы на всю оставшуюся часть вечера.

Герд Белль выбрал весьма удачный момент, чтобы распрощаться с хозяином. Отведав знаменитого френзелевского яблочного пирога, Герд решил, что вечер, в части его касающейся, вполне можно на этом закончить. Он объяснил свой ранний уход тем, что обязан быть готовым выполнять свои функции в случае воздушного налета. На самом же деле Герд намеревался пойти в буфет железнодорожного вокзала, чтобы поиграть там с друзьями в скат.

Когда принесли кофе, начальник полиции обер-вахмистр Мюллер встал, чтобы произнести тост, но Герд прибавил шагу и успел скрыться за дверью. Мюллер одернул синий форменный френч, нервно откашлялся и начал говорить о заслугах бургомистра, о вкладе Альтгартена в победу, а также о том, как этот город соблюдает законы третьего рейха.

Шел уже второй час ночи, когда прибывший из ратуши посыльный прошептал что-то на ухо бургомистру. До появления этого парня в служебной форме, с каской на голове и в больших казенных перчатках на руках все чувствовали себя так, будто не было никакой войны.

— Минуточку внимания, господа, — проговорил бургомистр, и на лицах гостей появилась тревога. — Я получил официальное сообщение, что несколько минут назад в воздухе обнаружено крупное соединение английских военно-воздушных сил. Наши радиолокационные станции предсказывают, что бомбардировке подвергнется Рур. Я не сомневаюсь, что мои гости пожелают выполнить свой служебный долг и как можно скорее разъедутся по своим местам. Разрешите пожелать вам всем успехов. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — повторили без особого энтузиазма гости.

Вскоре после этого в городе прозвучало предупреждение об угрозе воздушного нападения.

Альтгартенский железнодорожный вокзал был примечателен скорее оживленностью своего буфета, чем оживленностью расписания движения поездов. Каждый день с утра до поздней ночи в буфете стоял шум и дым от сигар. Не раз, когда основная железнодорожная магистраль подвергалась бомбардировке, войсковые эшелоны направлялись через Альтгартен, и тогда две пожилые дамы, содержавшие привокзальный буфет, подавали пиво, кофе и бутерброды до тех пор, пока у них не иссякали все запасы.

Буфет был обставлен как гостиная Викторианской эпохи. Его украшением служили несколько десятков декоративных растений, бюст Бетховена, написанный маслом портрет Вагнера, цветная репродукция портрета фюрера и старинное пианино.

Три столика около пианино считались лучшими. Сегодня средний столик заняла группа игроков в скат. Вокруг игроков — это были Герд Бёлль и два его друга инженера — собралась толпа любопытных.

В час ночи, точно по расписанию, на вокзал прибыл поезд. Гудок, пыхтение и свист стравливаемого пара смешались с воем сирен в громкоговорителях, возвещавших об угрозе воздушного нападения. Эхо неприятных, внушающих страх звуков прокатилось по всему городу. Но даже и после этого из буфета вышли не все. Надо полагать, что если бы сигнал общей тревоги прозвучал еще страшнее, то здесь, в Альтгартене, его восприняли бы в чисто академическом плане, ибо все считали, что бомбы предназначаются для одного из крупных городов в Руре.

Наконец Герд Белль решил, что и для него настало время поехать на своем фургоне к ратуше и доложить старшему на командно-диспетчерском посту гражданской обороны о своей готовности выполнить долг. Как только радиолокационные станции сообщали, по какому району наносится удар, Герд направлялся в город, подвергшийся бомбардировке, и оказывал посильную помощь пострадавшим. «В этом, пожалуй, преимущество одинокого», — подумал Герд и сразу вспомнил о Гансе и Анне-Луизе. Пожалуй, ему лучше заехать в дом Августа и убедиться, что они укрылись в убежище. Герд поднял брови, чтобы спросить своего друга Бодо Рейтера, что, по его мнению, произойдет. Бодо бросил свои карты на стол, давая этим понять, что игру продолжать нельзя.

— Бери мой бакалейный фургон, — предложил Герд Рейтеру. — Я возьму у кого-нибудь мотоцикл и приеду еще до того, как тебе прикажут куда-нибудь выехать.

Анна-Луиза, как всегда перед сном, расчесывала волосы — не меньше трехсот взмахов щеткой. В соседней комнате неожиданно раздался голос Ганса:

— Фрейлейн, фрейлейн…

— Да, Ганс. Но почему ты не в постели, мальчик? Он раздвинул занавески на окне:

— Какие чудесные огни, фрейлейн! Смотрите, как красиво! Как будто рождественские елки в небе.

Анна-Луиза подошла к окну.

— Да, — согласилась она. — И правда как рождественские елки, Ганс.

— Это папа пускает их?

— Нет, мой милый. — Цветные огни были близко, совсем близко. Она взяла мальчика на руки. — Скоро ты станешь слишком тяжелым, чтобы поднимать тебя, Ганс.

— Когда я стану большим, то буду поднимать вас, фрейлейн.

— О, это будет чудесно! — воскликнула Анна-Луиза и поцеловала мальчика.

Когда раздался стук в дверь, она подошла к ней с Гансом на руках.

— Герр Белль, что-нибудь случилось?

— Я хочу, чтобы вы укрылись в соседнем доме, у герра Фосса. В прошлом месяце он предложил Августу, чтобы в случае воздушного налета вы и мальчик укрывались у него. Его убежище укреплено, и в нем есть вентиляторы, нагнетающие свежий воздух. Духота — очень опасная вещь, понимаете?

— Сегодня?

— Они уже сбрасывают светящие бомбы. Это они обозначают цели. Вам нужно поспешить.

— Но… Не будут же они бомбить Альтгартен?

— Пожалуйста, Анна-Луиза, поторопитесь.

— Мне нужно взять обувь и пальто для Ганса.

— Я не могу больше ждать, фрейлейн, — сказал Герд. — Поторопитесь и хорошенько постучите в дверь герра Фосса. Я уверен, он дома, но иногда проигрывает на патефоне пластинки и может не услышать стука.

— Спасибо, герр Белль, вы очень любезны.

— Я обещал Августу, — проговорил Герд и, нажав ногой на педаль мотоцикла, уехал в сторону лагеря инженерных частей.

Когда падали первые бомбы, Анна-Луиза услышала новые для себя звуки: быстро перемещающийся шелестящий полусвист, будто по покатому металлическому лотку скользит тяжелый груз в упаковке. Каждый такой звук заканчивался оглушительным взрывом и лязгом металла, от которых больно било барабанные перепонки и сотрясалась земля под ногами.

— Нам надо торопиться, милый Ганс.

Огни последнего «ланкастера» скрылись за высоким забором аэродрома Уорли-Фен. Подписав все документы и выключив настольную лампу, полковник раздвинул шторы затемнения и открыл окно. Когда улетали самолеты, он всегда испытывал одно и то же чувство: где-то в глубине души командир базы всегда опасался, что в одну из таких ночей ни один из них не вернется и тогда он навеки останется на аэродроме в одиночестве. В текущем месяце это был уже двенадцатый рейд. Слишком много. И его подчиненные, и он сам очень устали. Он стремился предпринять все возможное, чтобы его эскадрилью использовали в составе групп наведения, хотя, по правде говоря, его люди не были подготовлены для выполнения таких задач. Это были самые заурядные летчики, а он самый обычный командир.

Когда его глаза привыкли к темноте, он начал различать стоянки самолетов и служебные помещения второго отряда. В металлических бараках, где летный состав дежурил холодными ночами, разжигали крохотные обогревательные печки. Только в одном этом месяце он потерял три экипажа, погибших в свой первый же боевой вылет. Один экипаж пробыл на аэродроме всего лишь восемь дней. Их смелость и отвага равноценна смелости и отваге тысячи львов, и он никому не позволит омрачить чувство гордости, которое испытывал, находясь вместе с ними на передовой линии. Полковник задвинул шторы и опять включил настольную лампу.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошла его подчиненная.

— Капрал Тэйлор, прибыла по вашему приказанию, сэр, — доложила она.

— Здравствуйте, капрал. Ничего, ничего, стойте вольно. Мы с вами, кажется, не знакомы. — Полковник улыбнулся. — Но вам-то, вероятно, приходилось видеть меня. Вы заведуете складом спасательного снаряжения, так ведь?

— Да, сэр.

— Садитесь, капрал. Как вы, наверное, знаете, у нас в королевских военно-воздушных силах существует традиция, когда в определенных случаях офицеры и их подчиненные разговаривают, что называется, как мужчина с мужчиной. Это значит, что все, о чем мы говорим друг другу, не является официальным. Вы курите, капрал?

— Нет, спасибо, сэр.

— Так вот, капрал, я хотел бы знать, как давно вы вышли замуж за старшего сержанта авиации Ламберта?

— Три месяца назад, сэр.

— Ну и как, вам здесь хорошо живется, капрал? Полковник так напоминал ей в этот момент ее отца! Что она могла сказать ему о том, как ей здесь живется? Горящие в полнакала лампочки ночью, железные солдатские койки, грязное постельное белье, сырые стены, постоянно хлопающие двери. А позади этих дверей какаянибудь лишившаяся родных и дома девушка принимает невыносимо горячую ванну и пьет джин…

— Я рядом с мужем, и это уже хорошо, — ответила Рут.

— Правильно. Тем не менее вы продолжаете числиться в списках женской вспомогательной службы под вашей девичьей фамилией?

— Да, сэр. Я хотела бы что-то предпринять в этой связи, но…

— Но командир секции Холройд не настаивает на этом, а вы боитесь, что вас переведут куда-нибудь еще, если об этом узнает регистрационная канцелярия?

— Да, сэр.

— Ну что ж, я говорил с мисс Холройд о вас. Она сказала, что вы добросовестный работник, а, по ее мнению, на действующей авиационной базе эффективно работающие люди — это главное.

— Да, сэр.

— Да, в наши дни и в наш век самое важное — это эффективность. Королевские военно-воздушные силы — молодой вид вооруженных сил с молодыми идеями, и он не ограничивается узкими рамками правил и наставлений. Однако при всем этом должно соблюдаться правило взаимных уступок. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Пожалуй, я возьму сигарету, сэр.

— Да-да, пожалуйста. Спички на столе. Ваш муж, миссис Ламберт, один из моих наиболее опытных командиров экипажей. Тем не менее если у нас появляется парень, который рисует на своем самолете портреты коммунистов, то, как по-вашему, что об этом подумают люди?

— Портреты коммунистов?

— Да, миссис Ламберт. Портрет Сталина! Полагаю, вы согласитесь, что это портрет коммуниста?

— Но портрет Сталина нарисован не на самолете моего мужа. Это на самолете сержанта Картера, сэр.

— Мне лучше знать мои самолеты, миссис Ламберт! Вы не можете не согласиться, что я лучше знаю их, чем вы. — Он улыбнулся, сожалея о ее женской ограниченности.

— Поэтому вы меня и вызвали, сэр?

— Нет, не поэтому, капрал. Я вызвал вас, чтобы вместе докопаться до причин, по которым с вашим мужем происходит что-то непонятное, миссис Ламберт. Он, кажется, полон решимости бросить вызов начальству. А на этом аэродроме… — Полковник улыбнулся. — Э-э, на этом аэродроме начальство — это я.

— Бросить вызов вам, сэр?

Полковник откинулся на спинку стула. Он, видимо, не совсем представлял себе, как продолжать разговор. Когда он вновь заговорил, в его голосе появились такие нотки, будто он решил по неожиданному побуждению раскрыть ей все.

— Может быть, вам известно, миссис Ламберт, что я являюсь членом различных комитетов. Ничего не поделаешь, я всегда это любил и буду любить. И если на свете существует такой комитет, в котором я состою с особым удовольствием, так это крикетный. Игра в крикет несколько напоминает боевой вылет. Я люблю это сравнение: за томительно долгим свободным временем вдруг наступают мгновения, когда парни сталкиваются лицом к лицу со стремительно поданным мячом. Вы понимаете меня, миссис Ламберт?

— Боюсь, что нет, сэр.

— В субботу крикетный матч. Уорли-Фен против Литл-Бестериджа. Я хочу, чтобы команда Уорли-Фена победила. Ведь это вполне естественно, правда?

Рут улыбнулась. Все разговоры и заботы об этой игре казались ей ребячеством.

— И вы хотите, чтобы мой муж был в команде? — спросила она.

— Вы просто видите меня насквозь, миссис Ламберт! Как сказала однажды моя мать: «На свете нет такой женщины, которая не смогла бы разгадать тебя». — Полковник засмеялся и попыхал своей трубкой.

— Вы льстите мне, предполагая, что я могу повлиять на своего мужа, сэр. Но, если бы даже и смогла, я отнюдь не уверена, что это было бы разумно.

— Ну что вы, что вы, миссис Ламберт! Не настолько уж я наивен, да и вы тоже. Помогать друг другу и уступать друг другу — вот что характерно для людей в военно-воздушных силах. Вы скрываете, что живете здесь со своим мужем, так как это противоречит существующим положениям, а ваш непосредственный начальник командир секции Холройд и я не хотим быть неоправданно строгими по отношению к вам…

Рут осмотрелась вокруг, словно прикидывая, как бы ей уйти из кабинета.

— Единственное, о чем я прошу вас, капрал, это неофициально сообщить вашему мужу о состоявшемся между нами разговоре. — Он вытряхнул пепел из трубки и продолжал: — А ведь я даже подумываю о том, чтобы отстранить его от полетов. — Медленно выговаривая слова, полковник внимательно наблюдал за Рут, но никаких перемен в выражении ее лица не заметил. Эта глупая девчонка становилась невыносимой, и он начинал терять терпение. Преданная и умная жена сразу поняла бы, что ее мужу угрожает неприятность. — Вам известно, миссис Ламберт, что означает отстранение от полетов, что за этим последует?

Рут старалась не повышать тона, но все же не смогла скрыть охватившего ее гнева:

— Я знаю, что за этим последует, сэр. Это самое строгое наказание в военно-воздушных силах. Но меня оно не пугает. Как, по-вашему, я себя чувствую, когда его самолет взлетает ночью? Я лежу с открытыми глазами, несмотря на множество принятых снотворных таблеток, и жду, что вот-вот у двери раздастся звонок вместо привычного поворота ключа в замке. Отстраняйте его от полетов, если вы так решили, у меня тогда будет муж, который доживет до того, чтобы увидеть конец войны.

Полковник сделал вид, будто ищет какой-то документ на столе.

— Мне кажется, вы плохо понимаете, какой это позор, если он будет отстранен от полетов…

Рут собрала всю свою волю, чтобы вновь не повысить голоса.

— Этот позор существует только для мужчин. Приберегите слова об этом для ваших школ и клубов или до того момента, когда вы проиграете матч в крикет.

Полковник исподлобья посмотрел на нее.

— Вы что же, миссис Ламберт, так и детей своих будете воспитывать? Без чувства гордости и собственного достоинства? — Он сказал это таким тоном, будто был совершенно уверен в том, что дети будут воспитываться именно так.

— Спросите вдов ваших погибших летчиков, как они объясняют гордость своим детям, оставшимся без отцов… Или сборщику квартирной платы.

Рут покрутила свое обручальное кольцо и посмотрела полковнику прямо в глаза, пытаясь увидеть, какой эффект произвели на него ее слова. «Разве он может понять это? — подумала она. — У него нет ни жены, ни детей, ни своего дома…»

— Хорошо, капрал. Постарайтесь сделать так, чтобы ваш муж знал, что ему угрожает.

— Не беспокойтесь, сэр. По-моему, любой у нас на базе знает, что ему угрожает. Мы все — игроки в вашем крикетном матче! Так ведь, сэр? Хотелось бы мне знать, какой счет будет у вашей команды сегодня в Крефельде? И еще хотелось бы мне знать, вернется ли сегодня мой муж?

— Я полагаю, это все, капрал, — сказал полковник. — Мы сделаем так, чтобы ваше положение соответствовало тому, что вы состоите в браке с Ламбертом.

— Вы вправе сделать выбор между тем, чтобы сделать очень несчастной меня или моего мужа, сэр. Но знайте: один из нас будет вполне удовлетворен.

— Вы уволены со службы, капрал.

Рут медленно встала и с надменной четкостью отдала полковнику честь.

Когда она вышла, он нервно нажал кнопку звонка на столе.

— Мне надо поговорить с командиром секции мисс Холройд. Пусть она зайдет ко мне утром, — сказал он вошедшему секретарю.

Эта невозможная девица ведет себя совершенно недостойно! Позволять себе этакое как раз в тот момент, когда его храбрые ребята рискуют своей жизнью! Нет, он не может допустить это…

Глава 12

В мирное время такая радиолокационная навигационно-бомбардировочная система, как «Обоу», пробыла бы еще месяцев шесть на испытательном стенде плюс четыре или пять месяцев как опытный образец и прошло бы не меньше года, прежде чем ее пустили бы в серийное производство и стали бы использовать на самолетах. Но сейчас шла война, поэтому «Обоу» пустили в производство. За ней пришлось тщательно ухаживать почти на всем пути до цели, но даже и после этого старший лейтенант не удивился, когда за двадцать пять миль до Крефельда станция вдруг отказала начисто.

— Нам ни за что не найти цель при неработающей «Обоу», — сказал он своему наблюдателю и неожиданно развернул «москито» на обратный курс в Англию. Никакого смысла продолжать полет не было.

Отряд из трех самолетов, которым предстояло обозначить цель для самых первых бомбардировщиков, уменьшился теперь до двух: один летел в десяти минутах за Другим.

Летчик и штурман на ведущем самолете сделали все в соответствии с наставлением. Они не имели ни малейшего представления о том, что сопровождавший их «москито» повернул на обратный курс, поскольку у него вышла из строя радиолокационная установка «Обоу». Не знали они также и о том, что теперь их сопровождал немецкий самолет, поскольку они летели почти в стратосфере. Это был специально оборудованный «Юнкерс-88», на котором в нагнетатели впрыскивалась закись азота, в результате чего технические характеристики самолета повышались почти на двадцать процентов, хотя продолжительность полета таких самолетов измерялась минутами.

— Бомбы на «взрыв», — доложил штурман «москито».

При скорости, с которой они летели, до Крефельда оставалось две минуты пути. В этот момент неожиданно раздался глухой звук удара и штурвал вырвался из рук летчика. Приборную панель погнуло и разорвало, во все стороны полетели стекла от приборов. Когда удары прекратились, двигатели загудели на октаву выше обычного. «Москито» резко накренился, на какой-то момент выровнялся, но затем задрал нос вверх и начал сваливаться.

Из левого двигателя вырывалось синее пламя, вылетали оранжевые искры. Штурман дернул за находящуюся рядом с ним ручку аварийного сброса бомб. Самолет тряхнуло — две двухсоттидесятифунтовые бомбы, каждая величиной почти с человека, выскочили из бомбового отсека. Штурману показалось, что он возился с ручкой несколько часов, прежде чем бомбовый отсек оставили еще две бомбы. Освобожденный от бомбового груза, самолет стал более послушным. Летчик направил нос машины вниз и отчаянно пытался войти в находившуюся под ним гряду облаков, но до нее еще оставалось около двух тысяч футов. В это время «Юнкерс-88» атаковал снова. Пушечные снаряды пробили деревянный корпус «москито» в нескольких местах, от самолета отделились куски крыльев.

На «юнкерсе» вспыхнули сигналы, предупреждавшие, что горючее на исходе. Он сделал свое дело: закись азота была использована блестяще. «Юнкерс» отвернул от «москито». Немецкий летчик был преисполнен уверенности, что задача им решена.

Над большим районом Рура низко над землей лежал слой холодного, не тревожимого ветром воздуха. Этот холодный неподвижный воздух сковывал дым, выходящий из труб заводов и фабрик, превращая его в подобие серого покрывала. Одна ориентирно-сигнальная бомба, сброшенная с самолета «москито», оснащенного радиолокационной установкой «Обоу», попала в этот слой воздуха недалеко от Рейна в районе Дуйсбурга. Вторая угодила в Рейн. Через полторы минуты на расстоянии девяти миль от первых еще две бомбы упали на юго-восточную окраину Альтгартена.

Взорванная барометрическим давлением на высоте одной тысячи футов, каждая ориентирно-сигнальная бомба на сотни ярдов разбросала вокруг себя бензол, резину и фосфор. Таким образом образовались два огромных ярко-красных шара, хорошо видимые с бомбардировщиков, летящих на высоте четырех миль над землей. На пути бомбардировщиков от побережья к Крефельду волею судьбы суждено было оказаться Альтгартену. Беда, как говорится, не приходит одна. Случилось так, что ориентирно-сигнальные бомбы упали на дальней окраине Альтгартена, в результате чего из-за сползания назад все бомбы накрыли город.

Возможно, более опытные экипажи не были бы введены в заблуждение ориентирно-сигнальными бомбами и не стали бы бомбить маленький город, но многие акры теплиц — особой гордости Альтгартена — воспринимались на экранах радиолокационных бомбардировочных прицелов, как необыкновенно большие фабричные цехи.

Первый самолет группы обозначения цели, прежде чем сбросить светящие бомбы к юго-востоку от ориентирносигнальных, сделал два круга, пытаясь с помощью визуального наблюдения убедиться, что он находится над целью. В это время самолет из группы обеспечения — для его экипажа это был первый боевой вылет — сбросил серию фугасных бомб между светящими и красными ориентирно-сигнальными бомбами, затем второй самолет из той же группы сделал то же самое. Последняя из серии этих бомб подожгла главную газовую магистраль.

«Ланкастер» Томми Картера выполнял роль самолета обозначения цели. Он прибыл на пять минут раньше и сбросил свои четыре зеленые ориентирно-сигнальные бомбы на красные, ярко вспыхнувшие на высоте тысячи футов над Альтгартеном. В течение десяти минут десятки самолетов из групп обозначения цели и обеспечения сбросили светящие бомбы на Альтгартен.

Тем временем в час «Ч» плюс три минуты третий самолет «москито» с радиолокационной станцией «Обоу» прибыл в назначенное время в район над Крефельдом и обозначил истинную цель четырьмя точно сброшенными красными ориентирно-сигнальными бомбами. Они так и сгорели, не замеченные ни одним летчиком главных сил. К этому моменту все внимание бомбардировщиков было сосредоточено на Альтгартене.

План операции начал осуществляться с ужасной ошибкой.

Сразу же после объявления тревоги бургомистр на служебной машине был доставлен по опустевшим улицам Альтгартена в ратушу. Когда он по ступенькам спускался в хорошо защищенный мешками с песком командно-диспетчерский пост гражданской обороны, его четко, по-военному, поприветствовал дежурный полицейский. В передней поста находились два мотоциклиста из гитлерюгенда, готовых исполнить любое распоряжение, а в самом помещении поста за столами сидели три девушки из женской организации содействия гражданской обороне.

Бургомистр повесил на крюк шляпу, сел за письменный стол, потрогал своими длинными белыми пальцами три телефонных аппарата, пресс-папье, подушечку для печати и остро очиненные карандаши, будто хотел убедиться, все ли готово к тому, чтобы отдавать распоряжения. Раньше ему никогда не приходилось действовать во время воздушного налета. В течение многих месяцев он изучал различные инструкции и отчеты, а сегодня ему предстояло применить на практике все полученные знания. Неожиданно он встал. Послышался глухой, но сильный взрыв. Это первый самолет группы обеспечения сбросил серию из шести пятисотфунтовых фугасных бомб. Если бы в серии было не шесть, а семь бомб, то последняя упала бы на ратушу.

Кто-то неистово задергал дверную ручку, и, когда дверь наконец открылась, в помещение поста вошел подросток из гитлерюгенда. Покрасневший от быстрой езды на велосипеде, он возбужденно доложил:

— Горит магистраль, герр бургомистр!

— Что горит? Какая магистраль?

— Тонкое белое пламя высотой с дом, — ответил подросток.

— Фрейлейн Ева, сообщите об этом начальнику городской службы газоснабжения. Молодой человек, укажите фрейлейн точное место повреждения магистрали. Фрейлейн Берта, подсуньте что-нибудь под дверь, чтобы она была открытой и не мешала входить в пост. И чтоб завтра же починили эту проклятую ручку! Я прошу уже целую неделю об этом, а до сих пор ничего не сделали.

— Будет исполнено, герр бургомистр, — ответила девушка.

— Соедините меня с начальником городской службы водоснабжения.

Телефонистка несколько раз набрала нужный номер, но никакого ответа не последовало. На вызов никто не отвечал. Начальник службы водоснабжения оказался первой жертвой в Альтгартене. Когда упали цветные ориентирно-сигнальные бомбы, он побежал, но его засыпало каскадами вещества, горящего зеленым пламенем. Взрывная волна подбросила его в воздух и вместе с обломками деревьев погребла во вспаханной почве картофельного поля.

Упитанному низкорослому герру Фоссу было пятьдесят девять лет. И хотя макушка его головы сверкала плешью, вьющиеся от природы волосы красиво опускались на уши и даже на шею. Он и его жена любили музыку. У них была большая коллекция пластинок с записями от американского джаза до квартетов Бетховена. Каждый вечер они слушали музыку, и порой до двух часов ночи. Однако в этот вечер его жена находилась в гостях у их единственной дочери и зятя во Фрейбурге.

Анна-Луиза и Ганс постучались в дом Фосса вскоре после того, как их посетил Герд Белль. Старый Фосс разыскал большую связку ключей, открыл дверь в подвал и проводил девушку и мальчика по ступенькам лестницы вниз. Семейное бомбоубежище превратилось в хранилище сокровищ. В нем стояли набитый серебром застекленный сервант и ящик с множеством стеклянных и фарфоровых изделий, тщательно обернутых газетами. Между разложенных повсюду старомодных ценных вещей, коробок и ящиков было втиснуто четыре старинных удобных кресла. Здесь же находился параллельный телефонный аппарат. Фосс зажег керосиновую лампу, хотя электрическая лампочка светила достаточно ярко и нужды в дополнительном освещении не было.

Анна-Луиза уложила Ганса в кресло. Он был в полусне, и она накрыла его голову одеялом, чтобы доносившийся извне шум не мешал ему спать.

Двухтысячефунтовая фугасная бомба упала всего за квартал от дома Фосса. В подвале от ее взрыва взлетела пыль с полок. Старый Фосс закашлялся. Снаружи взрывом этой бомбы снесло большую часть жилого массива, как будто кто-то отрезал кусок торта. На плоскости среза виднелись оклеенные яркими обоями стены комнат. Коегде можно было наблюдать странные капризы судьбы: например, уцелевшее на стене зеркало, неповрежденные картины, совершенно нагая и не получившая ни одной царапины горничная в саду. Взрыв застал ее спящей на верхнем этаже.

Взрыв этой бомбы заставил герра Фосса подняться из убежища наверх. Взрывом разорвало девятидюймовую чугунную водопроводную трубу, проходившую рядом с его домом. Свинцовые уплотнительные прокладки на стыках трубы треснули, и через них начали бить фонтаны воды. Затем вода стала стекать в подвал Фосса. Сначала ручеек был не больше, чем из кухонного крана, но через некоторое время трещины в трубе под давлением воды увеличились и ручеек стал шире. Вода залила в подвале весь пол. Осушительного насоса в подвале не было, и Фосс понял, что, если в ближайшее время не прибудут ремонтные рабочие и не заделают трещину, весь подвал затопит. Поэтому-то он и поспешил наверх.

Взрывы бомб к этому моменту до самого основания сотрясали дом Фосса. Ганс проснулся и начал тихо всхлипывать. Анна-Луиза подошла к лестнице наверх и позвала герра Фосса, но ей никто не ответил.

Его безжизненное тело лежало в сточной канаве в нескольких ярдах от дома.

Глава 13

Род Мунро вел свое происхождение от скандинавов. Многие из его рода на острове Никьюиш были свирепыми богобоязненными вояками. Начиная с 1704 года в английской армии всегда был один или несколько человек из семьи Мунро. Сейчас Джон и его младший брат Йэн служили в королевских военно-воздушных силах. «На этом, пожалуй, может кончиться фамильная военная традиция», — думал Джон Мунро.

Никогда раньше его не охватывало такое предчувствие близости смерти. Сегодня был его последний вылет на бомбардировку, и он старался внушить себе, что все это и влияет на его настроение. Тем не менее накануне вылета вечером он выписал чеки своему портному, дантисту II для оплаты котлового довольствия. Затем написал письмо жене и ребенку, положил его на подушку и еще раз просмотрел свое завещание. Все было сделано.

Слегка отклонив руль направления, он подправил курс самолета.

Мунро спокойно смотрел вниз на медленно меняющийся темный ландшафт под самолетом. Хотя для молодых летчиков лучи прожекторов и огненные вспышки стреляющих зенитных орудий являлись сбивающим их с толку опасным лабиринтом, для такого ветерана, как Мунро, вспышки зенитных орудий были не чем иным, как зловещей серией навигационных ориентиров. Впереди по курсу, там, где должна была находиться цель, не было никаких признаков прожекторов или зенитного огня.

— Джок, у вас есть картинка на экране радиолокатора? — спросил он штурмана.

— Да, и не такая уж плохая.

— Вы видите реку Маас?

— Да, сэр.

Лофти, стрелок на самолете Мунро, проводил поиск целей с помощью радиолокационной станции, не забывая осматривать время от времени пространство над собой визуально. Неожиданно он заметил тень. Небольшое темное пятно с пугающей медлительностью отделилось от ночного неба и устремилось к ним, как бы намереваясь схватить их в свои черные объятия. Человеку в кислородной маске кричать нельзя, но, не зная этого, стрелок закричал. Он почти задохнулся, хватая воздух с такой силой, что заныла грудь. Включив затем переговорное устройство, чтобы доложить о случившемся Мунро, он с большим трудом выговорил:

— «Ланкастер» чуть не содрал с меня волосы, сэр.

— Направление? — спросил Мунро.

— Тот же курс, что и у нас, сэр, но только на несколько футов выше. Я просто удивляюсь, как мы не врезались в него.

— Пока бомбардировщики летят одним курсом, — сказал Мунро довольным тоном. Джок улыбнулся. Это было характерно для Мунро: даже в момент, когда они только что избежали столкновения в воздухе, его больше беспокоил вопрос о том, выдерживают ли самолеты курс.

Никто на борту летевшего выше «ланкастера» не заметил, что самолет Мунро находился совсем близко от их самолета. Единственный член экипажа, который мог бы увидеть это, был Джамми Джайлз, бомбардир, но он в этот момент не лежал в носу и не смотрел вниз, а сидел на месте летчика и сжимал рукоятки управления. Он никогда до этого не управлял самолетом в боевом полете. Джамми отказывался брать на себя эту функцию и сейчас, но летчик, старший лейтенант канадских ВВС Питерсон, известный своим друзьям как Родди, заявил, что это не просьба, а приказ. Джамми был старше Родди по званию, но Родди был командиром экипажа, и его приказы следовало выполнять.

— Хорошо, пьяная канадская свинья, — сказал Джамми, — только знай: я сейчас должен лежать на пузе и наблюдать.

Заменить летчика на «ланкастере» оказалось не так-то просто, как они оба думали. Чья-то нога в тяжелом ботинке ударила по штурвальной колонке, и в течение какого-то времени на педали управления рулем направления не было ничьей ноги: эти два обстоятельства привели к тому, что самолет занял в воздухе какое-то уму непостижимое положение.

Сначала они пробовали шутить. Джамми сочувствовал Родди, у которого начался понос.

— Родди, а ты знаешь, у кого коэффициент умственного развития равен одной сотне?

— Нет. У кого?

— У десяти канадцев! Ну ладно, выходи из этого богоугодного заведения, садись на свое место и веди самолет.

— Я больной.

— Канадский шут!

— Английский дурак!

— Я говорю серьезно! Давай иди!

— Я серьезно болен. На цель самолет поведешь ты, Джамми.

— А кто будет лежать на пузе? Ты, что ли, трансатлантический шут?

— Пусть бомбы сбросит Эл. У него это всегда получалось лучше, чем у тебя.

Джамми вздохнул:

— Ну ладно. Элун, брось этот радиолокатор, иди к бомбовому прицелу, слышишь?

— Есть, сэр, — ответил Элун. Он собрал в пачку лежавшие под лампочкой карты и направился с ними вперед. Когда он пробирался мимо сиденья летчика, Джамми протянул руку и ободряюще похлопал его по спине.

— Не забудь поставить бомбы на «взрыв», Эл.

— Хорошо, сэр.

В этот момент Джамми увидел со своего места необыкновенно сильный, как ему показалось, луч прожектора, который двигался по небу прямо на них. Луч прожектора казался синим-синим, каким, как ему говорили, он и должен был быть. Джамми торопливо нажал на педали руля направления.

Гиммель тоже увидел этот луч прожектора. Когда он двигался по гряде облаков, они светились, как покрытое инеем стекло. Хорошо видимый на фоне светлых облаков, как таракан на белой скатерти, двигался силуэт самолета.

— Сообщение: литавры, литавры! — произнес Гиммель в микрофон. Он ввел «юнкерс» в крутое пикирование и развернул его на тот же курс, которым следовал противник. Однако он шел слишком быстро и поэтому был вынужден направить нос своего самолета вверх. Этот маневр на какой-то момент поднимет его глаза выше обнаруженного противника, но так лучше, чем показать ему выхлопное пламя своей машины.

— Уходи влево! — крикнул Лофти Ли на бомбардировщике, пойманном лучом прожектора, и открыл огонь, а Мунро резко отжал штурвал от себя и поставил самолет на крыло. Лофти тщетно пытался удержать ночной истребитель противника под прицелом своих пулеметов, но это оказалось невозможным, так как бомбардировщик в это время находился в глубоком вираже. Мунро снизил горизонтальную скорость (а следовательно, и выхлопное пламя) до минимума и испытал приятное удовлетворение, увидев, что «юнкерс» на большой скорости промчался над бомбардировщиком.

— Никому не стрелять! — крикнул он. — «Юнкерс» потерял нас.

— Затаив дыхание, Мунро наблюдал, как истребитель впереди тщетно ищет упущенную цель. — Отличная работа, Лофти! — крикнул Мунро своему верхнему стрелку, который предупредил их о приближении истребителя Гиммеля. — Всем внимательно осматриваться. В такую ночь, как эта, они поднимут в воздух все свои истребители. — Мунро начал осторожно поднимать нос самолета, чтобы снова выйти на заданную для бомбометания высоту.

— Радиолокатор действует, сэр. Я буду сбрасывать бомбы на пожар в центре, — сказал бомбардир.

— О'кей, — ответил Мунро, — все в ваших руках.

— Левее, левее! Еще немного. Хорошо. Так держать! Левее, левее.

Пожары внизу напоминали маленьких пушистых зверушек. И они, действительно по-звериному, то вытягивались, то сжимались. Кое-где можно было различить крохотные яркие вспышки десятков зажигательных бомб. Каждый бомбардировщик сбрасывал фотобомбу, и они освещали цель яркой, в семь миллионов свечей, вспышкой. Такие бомбы сбрасывались каждые три-четыре секунды. В момент одной из таких вспышек Мунро насчитал вблизи своего бомбардировщика еще восемь «ланкастеров», и это так испугало его, что он отвел взгляд на приборную панель своего самолета.

— Левее, левее! Так держать!

Ошибочное восприятие этих команд было исключено, ибо слово «левее» всегда произносилось дважды. Добавочные слова «Так держать!» без всякой паузы бомбардир произносил тогда, когда хотел, чтобы Мунро только слегка довернул влево. Начался интенсивный зенитный огонь. Небольшие очаги пожара ползли по нитям прицела мучительно медленно: горящая школа, горящий газопровод, горящий альтгартенский рынок. Бомбардир ждал, когда к перекрестью подойдет самый крупный пожар — горящие здания в районе больницы.

— Левее, левее! Так держать! — Граница очага наползла на перекрестье. — Бомбы сброшены!

Бомбосбрасыватель был установлен на залповое бомбометание. Весь бомбовый груз был сброшен одновременно, и «ланкастер» подбросило вверх. Мунро поднял нос самолета. Еще тридцать секунд они летели по горизонтальной прямой, ожидая, когда взорвется фотобомба и аэрофотоаппарат зафиксирует, с какой точностью были сброшены бомбы.

— О'кей, — сказал Мунро и начал медленно разворачиваться. — Летим домой.

Всего в ста ярдах позади «ланкастера» Мунро шел бомбардировщик, управляемый Джамми Джайлзом. Джамми прилагал все свое умение к тому, чтобы как можно аккуратнее выполнять команды бомбардира, но так уж получалось, что его довороты оказывались все время чересчур большими.

— Левее, левее! — говорил Элун. — Правее. Слишком много, левее, левее. Так держать. Нет, слитком поздно. Правее. Так держать. Так, так, хорошо. Держи так!

Желтые огни от ориентирно-сигнальных бомб проскользнули намного левее от перекрестья прицела. Самолет прошел над церковью Либефрау. Штурвал дернулся во вспотевших руках Джамми.

— Бомбы сброшены, Джамми. Боюсь только, не очень точно, — доложил Элун.

— Давай сматываться отсюда, — ответил Джамми и начал разворот, увеличив с помощью бортинженера скорость полета.

— Подожди, пока взорвется фотобомба! — крикнул ему Родди, когда самолет начал крениться.

— Вот дьявол! — проворчал Джамми. — Я и забыл. Ну ладна, черт с ней. Дай мне курс домой, Элун.

— Ложись на двести восемьдесят четыре градуса, Джамми, и держись на нем точно четыре минуты.. — Закрой створки бомболюка, ты, болван!

— А я и забыл о них.

— А вот сделать снимок ты действительно забыл, — насмешливо сказал Родди.

— Слушай-ка, ты, бездельник! Неужели ты думаешь, что я специально повернул, чтобы не делать снимка?

— Английский ублюдок!

— А ты дезертир.

— Ты выпил перед вылетом, Джамми? — спросил Родди..

Несколько секунд Джамми не отвечал.

— Всего пару рюмок, — виновато признался наконец Джамми.

И тогда сразу всем стало ясно, почему обычно не очень-то храбрый Джамми проявил такое веселое безразличие к опасности.

Сидящий на месте летчика Джамми сначала очень смутился, а потом подумал: «Пусть уж они лучше знают».

Глава 14

В ратуше телефоны бургомистра звонили беспрерывно: «Час тридцать девять. Флораштрассе. Фугасные. Пятнадцать раненых, двое убитых. Подземные магистрали не повреждены. Улица завалена». Телефонистка прикусила губу, когда добавила эту телефонограмму к множеству других, нанизанных на канцелярскую наколку. Телефонистка жила на Флораштрассе. «Час сорок одна. Больница Святого Антония. Фугасные. Число пострадавших не известно. Подземные магистрали не повреждены. Улица завалена».

Бомбы с самолета Мунро попали прямо на парадные ступеньки неоклассического фасада больницы Святого Антония. Рухнули стройные колонны и большой фронтон, за ними некоторые балочные фермы. В передней части здания, к счастью, находились главным образом служебные кабинеты, главная лестница, лифт, справочное бюро и склады. Сильно пострадал один из операционных залов. Швейцару оторвало ногу, дежурный врач получил сильные ожоги паром из поврежденной системы центрального отопления. Двух операционных сестер пришлось выводить из шокового состояния, а также перевязывать им много-. численные легкие ранения. Четверо больных получили порезы от разлетевшихся осколков стекол. После взрыва бомб все считали чудом, что причиненный ущерб пока невелик. Однако налет, по существу, только начался.

Наклонных скатов и большого, предназначенного для кроватей лифта больше не существовало, так что эвакуация людей с верхних этажей стала невозможной. Вспышки взрывов бомб и зенитных снарядов ярко освещали лица перепуганных, попавших в ловушку больных в палатах.

Узнав, что в месте соединения водопроводных труб в районе Постгассе упали мощные двухтысячефунтовые бомбы, бургомистр отдал категорическое распоряжение бросить все силы на ремонт труб. Этими работами следовало заняться в первую очередь. Инженеры и техники прибыли к месту повреждения буквально через четыре минуты. Они поддерживали слабый поток воды в трубах до того момента, когда бомба, упавшая на площадь Либефрау, сильно повредила еще одно соединение труб. Несмотря на это, инженеры продолжали ремонт. Они работали в глубокой яме по четыре человека поочередно: прорыли траншею под треснувшей трубой, подвели под нее подпорки, подняли ее до нормального положения, а затем обмотали клейкой прорезиненной лентой. Поскольку во время работ из трубы все время шла вода, в яме собралось много жидкой грязи. Работавший здесь Герд Белль увяз в грязи до подмышек, и только благодаря расторопности и находчивости оператора стоявшей рядом на грузовике лебедки его удалось вытащить.

Вскоре в ратушу прибыл подросток из гитлерюгенда и доложил, что повреждение главной водопроводной магистрали ликвидировано. Теперь бургомистру предстояло принять решение, к которому он никогда не готовился. Ров, снабжавший город водой, проходил мимо водоочистительной станции, затем поворачивал в обратном направлении и шел через старый город. Если преднамеренно направить основной поток воды из городской водопроводной системы в ров, то все, кто борется сейчас с пожарами в самом центре старого города, где огонь бушевал с наибольшей силой, получат воду.

Бургомистр посмотрел на план города. Пожары охватили церковь Либефрау, дома возле газового завода, школу, Нерингштрассе, старый рынок, новые здания около больницы. Большинство этих объектов только выиграет от направления основного потока воды в ров.

Если же принять другое решение и направить основной поток воды в городскую водопроводную систему, воду получит та часть города, где расположены больничные здания. Вместе с тем если направить основной поток воды в городские водопроводные трубы, то придется немедленно приказать всю пищевую воду перед использованием обязательно кипятить. Это, конечно, создаст большие затруднения для больницы, кухонь и вообще для каждого человека в Альтгартене. Бургомистр провел пальцами вдоль направления основного потока воды. Однако если пламя пожара перескочит на старые здания, тогда больница Святого Антония окажется в огне, а ведь она забита людьми, которым трудно передвигаться.

Электрический ток пока имелся во всех наиболее важных районах города. Пока в главных линиях электропередачи будет ток, будет работать и телефон, а значит, будет шанс, что город выживет.

Бургомистр повернулся к телефонистке.

— Пустить основной поток воды в городскую водопроводную систему! — приказал он. — Откачивать с водоочистительной станции, чтобы поддерживать необходимое давление.

На водоочистительной станции находились инженеры, и бургомистр был уверен, что они справятся.

В течение почти целой минуты пожарники испытывали удовлетворение от сильно бьющей струя воды, которая долетала до самых дальних очагов огня в здании учебного центра Красного Креста. Пожарники и полицейские успели даже несколько раз прокричать негромкое «ура». Однако радость быстро сменилась разочарованием. Бургомистр не знал, что двухтысячефунтовая бомба, упавшая рядом с домом Фосса, вызвала сотрясение водопроводных магистралей на протяжении всей Мёнхенштрассе. Водопроводные трубы под землей дали течь в семи местах — там, где они соединялись друг с другом при помощи уплотнительных колец. Под напором направленного в водопровод основного водного потока эти трещины теперь увеличились, и драгоценная альтгартенская вода, попадая в канализационную магистраль, уходила, не принося никакой пользы. Пожарные шланги сначала обмякли, а затем и совсем лишились воды.

Когда напор воды в трубах, несмотря на дополнительный источник их питания, неотвратимо ослабевал, а пожарник бежал к насосам, чтобы остановить их, подростки уже наклеивали на фонарные столбы предостережения: гражданам во избежание заболевания тифом предписывалось кипятить водопроводную воду.

К этому времени на потеплевших улицах города впервые появился сладковатый трупный запах, исходивший от недавно убитых людей. Мало кто из альтгартенских жителей понимал это, а некоторые даже думали, что так пахнет, вероятно, какой-нибудь новый дезинфекционный химикат. Только бывалые солдаты мрачно поглядывали друг на друга, готовя к использованию хлорную известь.

Альтгартен теперь представлял собой внушающее благоговейный страх зрелище, которое летчики могли видеть, находясь за сотню миль от города. С большой высоты все пожары в городе казались вытянутыми неконтрастными красными каплями. Они казались такими из-за высокой скорости бомбардировщиков, сбрасывающих сотни кассет с зажигательными бомбами, которые вспыхивали и горели, пока все вокруг не воспламенялось. В один из моментов сверху можно было увидеть огромную розовато-лиловую вспышку: это накоротко замкнулась линия электропередачи.

Настала очередь «ланкастера» капитана Суита.

— Левее, левее! Так держать!

Суит сунул голову в прозрачный блистер, чтобы увидеть землю под самолетом.

— Я хочу положить их вон на то темное пятно на западной окраине, — сказал он своему бомбардиру. — Давай встряхнем их пожарников. Знаешь, как на учении…

— Хорошо, сэр, — торопливо ответил Пип Спик. — Помоему, мы еще успеем сбросить туда. Правильно?

— Подожди, не торопись. Зайдем снова. К чему весь этот длинный путь? Давай уж отбомбимся по всем правилам. Ясно?

Суит начал крутой разворот.

— И чтобы никакого нытья и жалоб! — продолжал он после некоторой паузы. — Надо выполнить задачу как следует, тогда можно и домой. И не придется прилетать сюда еще раз. — Суит продолжал медленно разворачивать самолет над сельской местностью к югу от пожарищ.

— Литавры! Литавры! — сообщил Гиммель. Он занял очень хорошую позицию. Офицер на командно-диспетчерском пункте, внимательно наблюдая за самолетом Суита, разгадал, что тот делает повторный заход для бомбардировку.

Стрелок в хвостовой турели на самолете Суита успел израсходовать только сто сорок шесть патронов до того, как подача анергии на его турель прекратилась. И сам стрелок стал первой жертвой на самолете.

Посланные Гиммелем пушечные снаряды попали также во внешний левый двигатель, и его жидкий хладагент воспламенился. Суит резко двинул рычаг управления двигателем вперед, затем рванул его до отказа назад.

— Перекрой подачу горючего к левому внешнему, — приказал он Мерфи.

— Готово, — доложил Мерфи.

Суит отдал штурвал вперед, чтобы не снижалась скорость полета, но самолет никак не отреагировал. Суит нажал на кнопку флюгирования и закрыл радиатор. Они подождали, когда винт перестанет вращаться. Свет от воспламенившегося двигателя позволял хорошо видеть винт.

Элероны были во многих местах повреждены, из-за чего самолет накренился градусов на пятнадцать, а погнутый руль направления разворачивал его влево. Суит напряженно манипулировал рулями. Все это время самолет ужасно вибрировал, угрожая развалиться на части. Суит поманипулировал каждым из рычагов управления двигателем и убедился, что вибрация ослабевает в зависимости от изменения режима работы правого внешнего двигателя.

— Перекрой подачу горючего к правому внешнему, — приказал он.

— Кран правого внешнего закрыт, — доложил Мерфи.

— Лопасти винта не стали во флюгерное положение, и я не могу выровнять крен.

— У нас вытекает горючее из левых баков, и это нарушает устойчивость, — сказал Мерфи. — Сломанная лопасть вызывает вибрацию.

Оба они одновременно перевели взгляд на пламя. Пока горела только струя бензина, вытекающего из поврежденного бака. Суит нажал на кнопку, приводящую в действие огнетушители, но это не дало видимого эффекта.

Суит всем своим весом навалился на штурвал, и нос самолета медленно пошел вниз.

— Не пикируй, командир, — предостерег Мерфи.

Но это не остановило Суита. Слишком много он слышал хвастливых рассказов летчиков о том, как они сбивали пламя с двигателя пикированием. Однако многие летчики убедились в обратном: увеличение скорости лишь раздувало пламя, в результате чего начинал гореть сам металл. К сожалению, эти летчики не возвращались, чтобы поделиться своим опытом.

Мики Мерфи со страхом и тревогой смотрел на пылающий двигатель. Ему приходилось видеть горящий сплав, и теперь он пристально наблюдал за белым, ослепительно ярким свечением, предвещавшим такое загорание. Носком ботинка Мерфи предусмотрительно придвинул поближе к себе парашют.

Это было крутое пикирование: стрелка указателя скорости резко подскочила до трехсот девяноста миль в час. Суит покрутил штурвальчик триммера высоты назад и потянул на себя штурвал, но тот поддался лишь после того, как Суиту помог своим весом Мерфи. Самолет медленно вышел из пикирования, а затем даже немного набрал высоту. Стрелка указателя скорости начала возвращаться назад, дошла до опасно малой цифры — сто миль в час, а потом заколебалась между цифрами восемьдесят и сто двадцать.

Суиту удалось перевести самолет в горизонтальный полет, но на меньшей скорости вибрация усилилась. Обтекатель двигателя накалился до матово-красного цвета. Сваренный сплавом шов на одном из зажимов разошелся, и обтекатель под действием спутной струи начал угрожающе дрожать и подскакивать. При каждом таком подскоке под обтекателем обнаруживалось ярко-желтое раскаленное горнило. В трещине развился сверхскоростной поток воздуха, который раздувал пламя добела, пока не разошелся второй сварной шов зажима. Какие-то доли секунды обтекатель трепетал над горящим двигателем, словно светящиеся красные крылья хищной птицы, потом загнулся назад, три раза ударился о переднюю кромку крыла и, оторвавшись, слегка подскочил вверх, а затем плавно отлетел прочь, пройдя над хвостовым оперением.

— Кусок крыла! Отлетел кусок крыла! Он только что пролетел мимо меня! — крикнул радист.

— Спокойно, спокойно! — властно приказал Суит. — Самолет управляем. Обтекатели — это твоя забота, инженер, — обратился он к Мерфи. — Ты осматривал этот перед взлетом?

Мерфи бросил на него удивленный взгляд. Кабина летчика была залита ярко-желтым светом, и Мерфи хорошо видел блестевшее от пота лицо Суита, который напряженно манипулировал рукоятками управления.

— Обтекатель был в полном порядке, сэр, — ответил Мерфи, — к тому же тогда не горел левый внешний двигатель.

— Подавись ты своим дьявольским сарказмом! — рявкнул Суит. Он обеими ногами давил на педали управления рулем направления, пытаясь предотвратить рыскание самолета.

— Пламя на задней кромке крыла весьма опасно, мистер Суит! — взволнованно сказал Мерфи. — Могут взорваться топливные баки.

— Наука утверждает, что это невозможно, инженер, — ответил Суит, улыбнувшись. — Даже в пустом баке топливно-воздушная смесь слишком богатая, чтобы воспламениться.

— Мне случалось видеть, как она воспламенялась, — настойчиво возразил Мерфи.

Суит посмотрел через плечо на пламя и успокаивающе кивнул Мерфи. Самолет пока подчинялся ему, и, хотя пламя было действительно угрожающим, оно, по крайней мере, не увеличивалось.

— Сейчас будем бомбить, — сказал Суит. — Открыть створки бомболюка!

— Ты, сумасшедший идиот! — крикнул стрелок верхней средней турели Кит Пеппер. — Разве ты еще не сбросил эти проклятые яйца?

— Бомбы сброшены, — доложил Спик, и самолет резко тряхнуло в подтверждение его слов.

— Эй ты, дурак, — возмутился Суит, — кто приказал тебе сбрасывать?

Мерфи наблюдал, как остановился поставленный во флюгерное положение винт.

— Зажигание левого внешнего выключено, сэр.

— Этот вылет тебе засчитан не будет, — официальным товом заявил бомбардиру Суит. — Сбрасывание бомб не по цели равнозначно невыполнению полета.

— Я сбросил бомбы по цели, — проговорил бомбардир. извиняющимся тоном.

— Лжец! — рявкнул Суит. — До цели еще несколько миль. — Бомбардир молчал. — Это называется саботажем, и я привлеку тебя и ответственности, когда мы вернемся.

— Если мы действительно вернемся, — мрачно возразил Спик. — Привлекайте, я не боюсь.

— Закрыть створки бомболюка! — приказал Суит. — Штурман, дай мне курс на Уорли-Фен. Раз вы все наложили в штаны и перепугались, вы не можете действовать как полагается! Мы летим домой.

— Курс двести восемьдесят три, сэр, — сказал штурман.

— Компас не работает, сэр, — доложил Мики Мерфи.

— Тогда я поведу по звездам, — ответил Суит и наклонился вперед, чтобы лучше увидеть бомбардира. — Что это ты там делаешь, черт тебя возьми? — с угрозой в голосе спросил он.

— Хочу выброситься, — спокойно ответил Спик, изо всех сил стараясь открыть носовой аварийный люк. — Пусть они награждают «Крестом Виктории» летчиков, которые продолжают полет на горящем «ланкастере», но не бомбардиров. Бомбардиров они все равно не наградят.

— Ты предстанешь перед военным судом!

— А ты будешь убит, — сказал Спик. Наконец он открыл люк и, словно опасаясь, что Суит может подняться со своего места и схватить его, нырнул в него головой вперед. Когда его ноги стукнулись о кромку люка, раздался глухой удар. Один летный ботинок Спика остался в носу самолета.

В хвостовой части «ланкастера» радист и Кит Пеппер тщетно пытались открыть входную дверь. Один из пушечных снарядов Гиммеля погнул замок. Пришлось несколько раз стукнуть по нему пожарным топориком. Дверь слегка подалась. Суит, почувствовав перемещение веса двух человек в хвостовую часть, покрутил штурвальчик балансировочного триммера и выровнял самолет. Он разгадал их намерение.

— Никому не покидать самолет. Это приказ! — властно произнес он.

— О'кей, командир, — отозвался Кит Пеппер, не прекращая, однако, попыток открыть дверь в фюзеляже. Кит жестами дал понять радисту, что хочет пролезть через узкую щель слегка приоткрытой погнутой двери. Тот кивнул ему в знак согласия.

— Мы долетим, ребята, — проговорил Суит. Из левого внешнего двигателя в этот момент вылетели искры. — Я держу самолет на курсе двести восемьдесят три.

— Компас не работает! — возмущенно крикнул Мерфи. — Мы идем по кругу. Слева опять появляется цель. Рули деформированы. Самолет горит. Вы что, не видите, что ли?

Высота полета теперь уменьшилась, и пожары в Альтгартене стали казаться еще больше и интенсивнее. Большинство горящих объектов были лимонного и светло-красного цвета, но вот начали появляться и темно-красные пятна — видимо, там, где огонь совершенно вышел из-под контроля.

Гиммель развернулся еще для одного захода. Разрывы пушечных снарядов отзывались внутри металлического фюзеляжа «ланкастера», как удары крикетного мяча по жестяной коробке из-под галет. Мерфи слышал, как кто-то неистово завопил. В воздухе вокруг них засвистели металлические осколки. Он постучал по указателям температуры масла — восемьдесят девять градусов. Не так уж плохо! Давление — семьдесят фунтов на квадратный дюйм. Это и вовсе нормально. Последовало еще несколько ударов от разрыва снарядов. Мерфи чувствовал, как каждый из них сотрясал металлический пол в самолете. Он понимал, что положение безнадежное, но, как и всегда, цепенел от страха при одной мысли о прыжке с парашютом.

Когда Гиммель вновь заходил на цель — так же устойчиво, как грузовой состав по рельсам, — он наблюдал, как «ланкастер» становился все крупнее и крупнее в его пушечном прицеле. Бах! Бах! Бах! В течение четырех секунд из его пушек вылетело сорок семь фунтов стали и бризантного взрывчатого вещества, и большая их часть попала в «ланкастер» Суита.

Находившиеся у выходного люка бортрадист и стрелок видели, как «юнкерс» Гиммеля сближался с «ланкастером» во время третьего захода сзади слева. Кит включил микрофон, чтобы предостеречь Суита, но в следующее мгновение издал пронзительный вопль. Снаряд ударил ему в живот и разметал в стороны ноги и верхнюю часть тела. Кровью забрызгало все внутренние стены фюзеляжа до самого заднего лонжерона. Бортрадист, который находился рядом с Китом, на мгновение пришел в себя, лишь когда уже висел в воздухе под куполом раскрывшегося парашюта. Он чувствовал озноб, и ему хотелось спать. Его бедренная артерия была перебита, и он терял кровь с такой скоростью, с какой бешено бьющееся сердце способно было выталкивать ее в ночной воздух. Он умер на высоте четыре тысячи футов над Альтгартеном.

«Ланкастер» круто накренился. До этого момента штурман Билли Пэйс не испытывал страха, но, оставшись живым после третьего захода Гиммеля, он отчаянно захотел почувствовать под ногами твердую почву, какуюнибудь крепко сколоченную ровную и нешатающуюся платформу. Пэйс предпринял попытку выбраться из самолета через аварийный люк в потолке над главным лонжероном. Он прикрепил парашют к металлическим кольцам подвесной системы, но не смог пролезть через маленький люк. Пэйс терпеливо втащил плечи назад в самолет, отстегнул парашют и начал выбираться через люк, держа парашют в руке. Воздушный поток ударил его, как кувалдой. Хлестанув по лицу и груди со скоростью двести тридцать миль в час, он намертво прижал ноги Пэйса к кромке люка. Дюйм за дюймом вытягивал Пэйс свое тело из люка, подставляя его бешеной силе потока. Удары воздуха мешали нормальному дыханию. Неожиданно воздушный поток преодолел силу его рук и припечатал верхнюю часть тела к фюзеляжу, перекрутив при этом ноги в коленях. Затем поток выдернул его из люка.

Пламя на левом внешнем двигателе позволяло видеть все, как днем. Пэйс хотел уцепиться за что-нибудь рукой, но ничего не нашел. Спутная струя потащила его по шероховатой поверхности и метнула вверх. Парашют он крепко держал рукой.

Пэйс падал, все более и более отчаиваясь. Он видел, как над ним прошел самолет, потом появилась луна. Хвостовое колесо пронеслось буквально в ярде от его лица, и оттого, что в какое-то мгновение его скорость была почти такой же, как и скорость самолета, Пэйсу показалось, что тот движется очень медленно. Пейс понимал, что парашют не спасет, если его не пристегнуть к подвесной системе, и вдруг расплакался от отчаяния и гнева, так как никак не мог нащупать металлические кольца. Он уже находился на высоте четыре тысячи пятьсот футов. Неожиданно ему в голову пришла мысль, что он может посмотреть вниз на руки и тогда ему будет легче найти кольца. Он без особого труда пристегнул один карабин, но с другим это ему не удавалось. Тогда он решил, что будет держать второй строп рукой, и дернул за вытяжной трос парашюта, надеясь, что опустится на одном кольце. Его сильно рвануло в сторону, и он повис на одном стропе. Купол открылся с громким хлопком, и Билли Пэйс целым и невредимым начал медленно спускаться в прозрачном воздухе над Альтгартеном.

Теперь живыми в самолете остались только Суит и Мерфи.

— Выбрасывайся! — приказал Суит. Мики Мерфи кивнул.

— Иди к носовому люку и жди моей команды, — добавил Суит.

Мерфи взял кислородный баллон и стал пробираться вперед. Он схватился за нижнюю кромку приборной панели летчика и нырнул под нее ногами вперед. Сначала он встал на ступеньку, а потом, широко раздвинув ноги, — у открытого люка. Включившись в переговорное устройство, Мерфи доложил:

— Готов прыгать, сэр.

Суит проворчал что-то себе под нос.

— А вы не собираетесь прыгать, сэр? — спросил Мерфи.

— Я поднял самолет, я его и посажу.

— Одному вам не сделать этого.

Суит усмехнулся:

— Ты можешь пригодиться, пожалуй.

Мерфи боялся прыгать через люк. И хотя самолет горел, но он был почти домом для него. Мерфи повернулся и подошел к ступеньке. Воздушный поток подтолкнул его к месту бортинженера. Мерфи ухватился рукой за металлическую балку.

— Пользуйтесь ручной балансировкой, — посоветовал он.

— Я как раз собирался это сделать, — сказал Суит.

— И увеличьте число оборотов. Топливо экономить незачем. Нас осталось только двое.

— А как насчет ночного истребителя? — нервно спросил Суит.

— Э-э, я и забыл о нем, — сухо ответил Мерфи. Да, пожалуй, нас трое.

Гиммель подошел к ним совсем близко, со страхом и зачарованностью наблюдая за пылающим бомбардировщиком.

— Бедные ребята, — заметил наблюдатель.

— Они сжигают наши города и заживо хоронят под обломками наших людей, — возразил Гиммель. Он выбрал позицию для coup de grace. [последний удар — франц.] В этот момент возле правого крыла «ланкастера» взорвался зенитный снаряд. Оба самолета сильно тряхануло.

— Зенитные снаряды прикончат его, — сказал наблюдатель.

— Они могут прикончить и нас, — проворчал Гиммель, но пока не открывал огня по пылающему «ланкастеру». Гиммель убрал газ и неожиданно увидел яркие сине-желтые вспышки из выхлопных патрубков своего двигателя.

Даже еще не взглянув на прибор, Гиммель понял, что число оборотов падает. Проклятый двигатель! Если бы механик сменил его, вместо того чтобы в целях экономии средств подсовывать ему новый комплект поршневых колец, то он наверняка сбил бы еще одного англичанина.

— Затяни потуже ремни, — сказал он наблюдателю и резко наклонил нос «юнкерса» вниз, ибо теперь нужно было выжать из него максимально возможную скорость, чтобы успеть посадить истребитель на землю. Горящий «ланкастер» над ними медленно выровнялся и вновь летел по прямой.

Глава 15

— Налет кончился, — сказала телефонистка бургомистру. — Бомбардировщики улетели. — Она записала в журнал телефонограмму с наблюдательного поста на шоссе Фенло. Сообщения, поступившие от других наблюдателей, также подтверждали окончание налета.

Не совсем еще веря всем этим сообщениям, бургомистр медленно, как-то сразу, за одну ночь, состарившись, поднимался по ступенькам лестницы командно-диспетчерского поста гражданской обороны. За ним поднялись и все остальные. Когда Они миновали обложенный мешками с песком вход в убежище, ослепительное зарево от пожарищ заставило их прищуриться. Слабый ветерок медленно разгонял разогретый пожарами воздух по. всей равнинной местности Альтгартена и его окрестностей. Чем больше кислорода поглощали пожары в нижних слоях атмосферы, тем выше поднималось их пламя.

Захватывало дух от вида полыхающего газопровода. Наиболее интенсивное и высокое пламя стояло над зданием учебного центра медицинских сестер. Людей из него, к счастью, удалось эвакуировать без жертв. В воздухе ощущался жар от полыхающих зданий, слышался гул бушующего огня, но рев моторов над Альтгартеном уже прекратился. Неожиданно из района церкви Либефрау донесся оглушительный треск и грохот. В небо взвился гигантский огненный язык, на крыши соседних домов брызнули раскаленные добела искры.

Пожарники знали, что это произойдет с секунды на секунду. Неполная кассета зажигательных бомб сделала свое дело. Расплавленный свинец капал в течение нескольких минут. Люди на крыше церкви, увидев, что стропильные фермы начали прогибаться, поспешно спустились на землю. Вскоре после этого с оглушительным гулом рухнули колокола. Каменная кладка наружных стен под аккомпанемент каких-то невероятно гневных стонов начала вздуваться, а затем лопалась с оглушительным треском. Корабль церкви был охвачен пламенем, а ее огромные окна из цветного стекла никогда раньше не светились так красиво, как в эти предсмертные минуты. Контрфорс рухнул с ужасным грохотом. Каменные стены продолжали вспухать и трескаться и наконец гулко рухнули. Лишенная опоры крыша скрылась в бушующем пламени внутри церкви. Искры взметнулись на высоту тысячи футов, а окна вспыхнули кроваво-красным светом.

Запрестольный образ пятнадцатого века, резная кафедра проповедника и искусно выполненные маслом изображения великомучениц, якобы принадлежавшие кисти самого ван дер Вейдена, — все это кануло в вечность. Отчаявшиеся что-либо спасти пожарные переключились на другой горящий объект.

Когда удалились бомбардировщики, в Альтгартене наступила относительная тишина, о которой жители уже и не мечтали. По узким улицам, как по трубам, гулял теплый ветер, раздувая пожары и унося крики раненых, умирающих и заваленных обломками людей. Большая часть города, к счастью, не пострадала.

За двадцать восемь минут на Альтгартен сбросили свой смертоносный груз двести шестьдесят бомбардировщиков. Сто пятьдесят шесть самолетов сбросили бомбы в Пределах трехмильной зоны от точки прицеливания. И только восемь самолетов оставили Альтгартен в покое на своем пути к Крефельду.

Теперь, когда бомбардировщики улетели, тишипа странным образом угнетала. И когда бургомистр наконец заговорил, его голос показался без надобности громким.

— Слава богу! — произнес он.

Окружающие бросили на него удивленный взгляд: эти слова отнюдь не выражали национал-социалистских чувств. Бургомистру это, видимо, было совершенно безразлично.

— Слава богу! — сказал он еще раз.

Луна на какое-то время спряталась за облаками, которые, становясь вое плотнее, так низко проплывали над городом, что окрашивались в ярко-красный цвет пожарища и напоминали танцующих в небе чертей.

— Свиньи проклятые! — произнес Бодо Рейтер.

— Направьте всех ваших людей со шлангами на Мёнхенштрассе, — распорядился бургомистр.

— Сейчас же направлю, герр бургомистр, — четко ответил Рейтер.

На освещенной заревом пожаров Дорфштрассе среди обломков на тротуаре валялись разбитые взрывом витринные манекены. Однако в тех местах, где пожары пылали особенно сильно, Рейтер увидел и тела погибших людей.

Но не пожары и не вид погибших заставили Рейтера широко открыть глаза: его поразило отсутствие целого городского квартала, который до сегодняшнего налета находился между Дорфштрассе и углом, где был магазин. Четырехэтажные дома, занимавшие более ста квадратных ярдов площади, превратились теперь в беспорядочную груду обломков; кроме двух фундаментов печей, не осталось ни одной стенки выше человеческого роста.

Рейтер поспешил к Герду Беллю, который стоял там, где совсем недавно был дом Фосса.

— Что ты так пристально смотришь туда? — спросил Рейтер.

— Здесь был дом Фосса. В подвале домашняя работница моего двоюродного брата и его сын.

Рейтер заметил, что брови его друга обгорели. Они смотрели на груду развороченных камней и обломков в том месте, где тысячефунтовая бомба разрушила дом Фосса.

Всего в нескольких ярдах от места, где стояли Рейтер и Белль, Анна-Луиза и маленький Ганс оказались пленниками заваленного обломками подвала герра Фосса. Бомба взорвалась над ними на третьем этаже. Взрывная волна от этой бомбы, как и от большинства тонкостенных мощных бомб, распространялась в стороны. В самом подвале взрыв этой бомбы показался не таким оглушительным, как взрыв предыдущей бомбы средней мощности, которая, прежде чем взорваться, ушла глубоко в землю на проезжей части улицы.

Анна-Луиза не очень испугалась, когда ей не удалось открыть дверь из подвала. Она и не подозревала, что подвал засыпало двумястами тонн разбитого камня и обломков.

В подвале было сравнительно тихо, если не считать журчания просачивавшегося в него ручейка воды. Сейчас подвал освещался только тусклым светом керосиновой лампы, ибо подача электроэнергии прекратилась. Свет лампы отражался от гладкой темной поверхности воды, глубина которой в самых низких местах старинного каменного пола достигала трех-четырех дюймов. Это тоже не особенно беспокоило Анну-Луизу, ибо при той скорости, с которой ручеек из поврежденной трубы бежал сейчас, понадобилось бы несколько недель, чтобы уровень воды в подвале стал угрожающе высоким.

Анна-Луиза встревожилась лишь тогда, когда инженеры и техники перекрыли сток воды в канализационную магистраль. Проложенная вдоль улицы водопроводная магистраль была повреждена и дала течь не менее чем в шести местах. Вытекающая вода держалась на безопасном уровне до того момента, пока не начала просачиваться к подвалу по канализационной трубе. Затем уровень воды поднялся до поврежденных труб над подвалом, и это увеличило поток заполняющей подвал воды. Анну-Луизу очень напугало количество прибывающей воды, но это продолжалось недолго: когда в самой низкой части подвала глубина воды достигла шести дюймов, поток практически прекратился.

Это произошло потому, что пожарники начали брать воду из смотрового люка на Дорфштрассе, который заполнился к этому времени до краев. Наконец-то пожарники, боровшиеся с огнем в районе больницы, могли располагать достаточным количеством воды!

Огонь для них стал одушевленным противником. Больных уже эвакуировали в не тронутое взрывами и огнем крыло здания. Пожарникам понадобилось бы еще часа два — и с огнем было бы покончено.

Сначала больных охватила паника, однако вскоре в их моральном состоянии произошел перелом. Это случилось в тот момент, когда фрау Торн выплеснула на загоревшийся стул в операционном зале содержимое своего подкладного судна. Все знали фрау Торн, и потому все засмеялись, когда она сделала это. Казалось, что это событие восстановило стоическое спокойствие. Больничные койки сдвинули так тесно, что просвет между ними стал не более дюйма. Больные столпились в коридорах и кладовках. Никто не жаловался. В одной палате больные даже начали петь.

Бургомистр решил не возвращаться на командно-диспетчерский пост гражданской обороны. Налет прекратился, самолеты противника улетели, к тому же все телефоны в ратуше и в помещении поста вышли из строя. С этого момента все службы гражданской противовоздушной обороны должны были действовать по собственной инициативе. Бургомистр направился в сторону красного зарева над старым городом.

Он шел по городу, не веря своим глазам. С лица земли были стерты целые улицы из небольших домиков. На их месте он увидел лишь сплошные груды обломков, освещенные пламенем огромного пожара, бушевавшего в районе повреждения городской газовой магистрали.

Всего через три минуты после того, как бургомистр отправился из ратуши в старый город, на его команднодиспетчерский пост прибыл посыльный с сообщением, что к Альтгартену приближается вторая волна самолетов королевских военно-воздушных сил — около четырехсот бомбардировщиков.

Глава 16

С того момента, когда они поднялись с аэродрома Уорли-Фен, Ламберт мельком видел шесть бомбардировщиков. До сих пор полет протекал без происшествий. Иногда по возвращении из рейда он слышал рассказы других летчиков о том, как их обстреляли, как они бомбили, какие понесли потери, в то время как он, Ламберт, видел очень мало, а иногда и вообще ничего не видел за весь полет. Но бывали и такие вылеты, когда получалось все наоборот.

— Посмотри налево, — сказал Бинти. — Прожектора засекли какого-то беднягу, и снаряды вокруг него разрываются, как конфетти.

Ламберт инстинктивно нажал на педали руля направления, чтобы уклониться от зенитных снарядов. Дигби продолжал лежать в носу самолета. Цель под ними представляла собой море разноцветных огней и вспышек. Дигби видел также, как от какого-то взрыва заколебалось пламя самого большого, самого яркого пожара.

— Истребитель! Истребитель слева на траверзе! — неожиданно завопил Флэш Гордон. К бешеному огню из его четырех пулеметов тотчас же присоединился огонь двух пулеметов верхней турели.

— Он атакует кого-то еще, — сказал Бинти.

Примерно в двухстах ярдах слева от них тонкая трасса зажигательных снарядов повернулась в темноте, словно кто-то невидимой рукой перевел стрелку огромных часов. Это ночной истребитель сначала сблизился со своей жертвой, а затем резко отвернул от нее вверх и скрылся в темноте.

— Створки бомболюка открыты!

Началось! Они сейчас на курсе, который ведет через самый центр пожарищ и рвущихся в воздухе зенитных снарядов. Цель под ними — как торт в день рождения ребенка: в затемненной комнате дрожит пламя шести желтых свечей. Торт в день рождения ребенка!

— Левее, левее! Так держать!

Самолет впереди них горел. Лопасти одного из его винтов стали вращаться медленнее. Его, видимо, поставили во флюгерное положение, но пламя раздувалось соседним винтом. Ночной истребитель наверняка зайдет еще раз, и тогда «скрипучую дверь» осветит это проклятое пламя, которое разгорается все ярче. Ламберт видел, как разламывался на части обтекатель горящего двигателя.

— Ты виляешь, командир, — крикнул Дигби в переговорное устройство. — Еще немного левее.

«Даже если там Мики Мерфи, пусть бы этот самолет пошел вниз! — подумал Ламберт. — Этот ночной истребитель наверняка сейчас позади нас. Спокойно, спокойно! Нет, им ни за что не удастся спастись. Выбрасывайтесь! Прыгайте, прыгайте, прыгайте, черт вас возьми! Прыгайте, вы, идиоты! Ваш самолет горит и вихляет, как боксер после оглушительного удара. Наверное, сломана лопасть винта у двигателя на другом борту…»

Летчик горящего самолета снизил скорость. Расстояние между ними уменьшалось, и языки пламени, казалось, так и потянулись к ним. Еще ближе… Бэттерсби с ужасом смотрел на Ламберта.

— Здорово горит, — спокойно сказал Дигби.

«Боже, это он говорит о цели, — пронеслось в сознании Ламберта. — Цель! Я совсем забыл о ней. Через какие-нибудь секунды этот горящий гроб совершенно потеряет скорость, и мы врежемся в него. Спокойно! Он опять приближается…»

— Сбрось эти проклятые бомбы! — пронзительно крикнул кто-то высоким встревоженным голосом, не похожим на чей-нибудь из экипажа. Только когда крик повторился, Дигби узнал голос Ламберта.

— Подходим, командир, не горячись! — спокойно проговорил Дигби.

«Неужели Дигби так прилип к прицелу, что не замечает, как этот горящий «ланкастер» освещает все небо? — подумал Ламберт. — Заставить его убраться? Обстрелять, но заставить убраться? Что угодно, только дайте мне темноту. Ради бога, темноту! Может, на том самолете уже все мертвы? И он летит с автопилотом и будет лететь так в нашей колонне, рядом с нами, до самой Англии?»

— Бомбы сброшены, — доложил Дигби абсолютно спокойным тоном, но, увидев летящий рядом охваченный огнем самолет, изумленно воскликнул: — О боже!

Стекающий с задней кромки крыла бензин на горящем «ланкастере» распылялся и горел, как газовое пламя.

— Держись на курсе, командир, для фотосъемки, — попросил Дигби.

Пока тянулись эти самые длинные в жизни Ламберта тридцать секунд, его кабина сверкала, как золотая.

— Желоб для сброса фотобомб погнут, командир, — раздался тревожный голос Джимми. — Фотобомба застряла в нем.

— Вытолкни ее, — ответил Ламберт. — Не буду же я вечно так лететь!

— Ее не стронешь с места. Они даже не сделали снимка для фотопланшета. Ламберт вздохнул. В текущем месяце это уже второй случай, когда он возвращается из рейда без контрольного аэрофотоснимка. На доске начальника разведки, где в три ряда в хронологическом порядке располагались аэрофотоснимки целей, в одном месте будет торчать блестящий белый лист бумаги. Белый лист будет означать, что ни «скрипучей двери», ни ее экипажа, ни бомбовой нагрузки у них как бы вовсе и не существовало.

Ламберт заложил вираж и скользнул в спасительную темноту, прочь от пылающего «ланкастера», который Мерфи и Суит терпеливо пытались вернуть на землю.

— Всем смотреть за ночными истребителями, — предостерег Ламберт.

Теперь наступил момент наибольшей опасности. Напряжение, которое все испытывали над целью, сменилось расслабленностью: люди еще не верили, что остались живы. Все почувствовали страшную усталость. В такие мипуты притупляется бдительность, снижается способность сосредоточиваться и всех охватывает желание уснуть.

— Сосредоточиться! — еще раз приказал Ламберт. — Около пятидесяти миллионов немцев сейчас готовы убить нас! Будьте внимательны! — Ламберт всегда говорил чтонибудь подобное в таких случаях.

Флэш Гордон рассматривал из хвостовой турели подвергшиеся бомбардировке горящие объекты — разбросанные красные пятна. Неожиданно одно из пятен как бы вспучилось и сделалось белым: это обрушилась крыша церкви Либефрау.

Ламберт почувствовал сильную головную боль и брасил в рот таблетку аспирина. Бинти принял, как обычно, таблетку амфетамина. Кошер записал в бортжурнал: «Над целью охвачен пламенем неопознанный четырехмоторный самолет».

Луна к этому времени поднялась высоко. Здесь она совсем не воспринималась как золотой шар, рассеивающий серебристый свет для людей на земле. Здесь она казалась холодным голубоватым диском.

— Я, пожалуй, уменьшу высоту, — сказал Ламберт, — У нас немного увеличится скорость, да и брюхо прикроют облака. — Бэттерсби рассеянно кивнул. — Тогда к нам никто не подкрадется сзади снизу.

— Смотровой щиток свободного обзора просто прелесть, командир! — похвалился Флэш Гордон.

«Хорошие ребята! — подумал Ламберт. — Все они хорошие ребята. Мне просто повезло».

Он позволил самолету медленно терять высоту, пока тот не коснулся крыльями верхней кромки серо-голубых кучевых облаков. Бомбардировщик шел сквозь облака, то подминая их под себя, то, наоборот, ныряя в них, словно прячущийся под пушистым одеялом шаловливый ребенок. «Самое трудное осталось позади», — подумал Ламберт, увидев впереди побережье Голландии. Дальше небо было безоблачным. Внизу навстречу им бежала бесконечная гладь освещаемого луной, неподвижного, как густая черная патока, Северного моря.

Глава 17

Когда на Альтгартен начали сбрасывать смертоносный груз бомбардировщики второй, более мощной волны, страх был далеко не главным чувством, сковавшим альтгартенцев. Лишь немногие просто озлобились или чувствовали себя жертвами роковой судьбы. Большинство же оказалось парализовано неврозом, тем самым, который проявляется у людей, когда их заставляют делать что-то явно выходящее за пределы их сил и возможностей. Люди теряли контроль над собой.

Симптомов такого невроза было много. Некоторые даже начали терять рассудок. Кое-кто из пожарников стал разговаривать с огнем, как с чем-то одушевленным, ругая его непристойными словами и выражениями. Недалеко от школы квартальный надзиратель, предупреждая людей, что опасно поливать водой горящую зажигательную бомбу, неожиданно для всех вдруг поднял ее руками, будто это была безобидная учебная болванка, и причинил себе страшные ожоги.

Когда вторая волна бомбардировщиков начала атаку, Герд Белль и его друг Рейтер поняли, что этот налет будет намного интенсивнее первого. Англичане всегда так делали. Гул моторов их самолетов был таким мощным, будто над городом кружил громадный осиный рой. Бомбовые залпы приходились по уже бушевавшим пожарам. Взрывы как кувалдой били по барабанным перепонкам Белля и Рейтера, а взрывной волной их отбрасывало в самых неожиданных направлениях. Они оба понимали, что здравомыслящие люди давно укрылись бы в убежище, а вот они. идут по Мёнхенштрассе к горящему госпиталю. Им приходилось двигаться и прыжками, и перебежками и подолгу пережидать.

Зарево над горевшей больницей, отраженное в мокрой мостовой, они увидели еще до того, как повернули за угол, на Дорфштрассе. При свете пожара вода в сточных канавах создавала впечатление, будто главная улица проходит между двумя кроваво-красными ручьями. Рейтер наступил на фосфористое пятно и попытался счистить липкую массу с ботинка, но фосфор воспламенился. Это было отвратительное, страшное вещество, которое прилипало ко всему, как клей. Рейтер сунул ботинок в заполненную водой сточную канаву, пламя на ноге погасло, но в воздухе тотчас же вспыхнуло вновь. Наконец Герд догадался взять обломок кирпича и соскрести им фосфор с ботинка.

На своем коротком пути они увидели больше сотни горящих зданий. Их не раз просили оказать помощь тем, кого завалило обломками, но Рейтер чувствовал себя обязанным прежде всего помочь людям в больнице, а Герд Бёлль хотел быть рядом с Рейтером.

Когда они наконец подошли к больнице, пожилой унтер-офицер сообщил им, что около двух сотен больных и несколько медсестер все еще находятся на верхних этажах больницы.

— А что это за звуки, как будто кто-то поет? — спросил Рейтер.

— Это вопли и визг, — объяснил унтер-офицер. — Когда рядом раздается взрыв или когда они увидят зажигательную бомбу, то кричат об этом друг другу. Паники там нет, но смотреть оттуда на все происходящее в городе, да еще будучи прикованным к постели, сами понимаете, нелегко. — Унтер-офицер мрачно улыбнулся.

— Как держится конструкция здания? — спросил Рейтер.

— Весь фасад рухнул вместе с металлоконструкциями. Верхний этаж, по словам только что спустившегося оттуда больного, все больше и больше наклоняется.

— Пойдемте наверх и посмотрим, как там. Возьмитека с собой пару связных и пару здоровых парней с веревками и топориками.

Путь на четвертый этаж был длинным, окольным, но не опасным. На второй этаж они поднялись по служебной лестнице, и, хотя на ней было очень темно и валялось много крупных обломков, сама лестница осталась неповрежденной. Они прошли через переполненное детское отделение на втором этаже и по коридору, где были разбросаны мокрые обгоревшие одеяла. Через открытую служебную дверь слева они увидели оперирующего хирурга. Операционную освещали две керосиновые лампы, карманный электрический фонарик и пять свечей. Через выбитые двери Рейтер и Герд проникли в старое здание и поднялись по винтовой лестнице. Взбираться по ней было довольно трудно, так как в некоторых местах консольные каменные ступеньки обвалились и остался только их металлический каркас с зияющей под ним страшной пустотой.

То в одном, то в другом месте их обдавали струи холодной воды. Затем они терпеливо подождали, пока групна пожарных спускала по лестничной шахте дверь. Когда дверь повернули, Герд увидел бледное лицо пожилого мужчины, крепко привязанного к двери. Его руки неестественно торчали в стороны, как у деревянного манекена. Мужчина не издавал ни звука, но лицо его выражало ужас, глаза были выпучены, рот широко открыт. Он, видимо, пытался кричать, но силы оставили его.

— Держитесь вплотную к стене! — приказал Рейтер пробиравшимся вместе с ним людям.

Пол под ногами шатался, кирпичные стены вспучивались от огня. Металлические балки тоже прогибались: упираясь в потолок и искривляясь от жара, они выстреливали горячими заклепками, как пулями.

— В каком темпе удается эвакуировать людей вниз? — спросил Бодо.

— Одних выносят по лестнице, других опускают через шахту. На каждого больного уходит около семи минут.

— Спустите всех сестер вниз, — распорядился Рейтер.

Унтер-офицер небрежно козырнул и обратился к своим подчиненным:

— Спустите всех сестер на землю. Давайте начнем с этого этажа.

Солдаты инженерных войск последовали за унтер-офицером, собрали сестер и приказали им оставить больных и спуститься вниз. Те начали было возражать, но им пришлось подчиниться строгому приказу.

— Сколько, по-вашему, все это еще продержится, Рейтер?

— Не больше десяти минут, Герд. Никто из них не видел, как вниз соскользнул первый ряд коек. Один связной громко выругался, завизжала какая-то сестра, и за какую-нибудь секунду вся дальняя часть отделения опустела. Пламя пожара осветило потолок — стены уже не было. Вздувшись, она рухнула во двор вместе с койками и людьми. За ними со скрежетом поползли койки второго ряда, но, столкнувшись, на какоето время остановились. Искалеченные больные пытались ухватиться за что-нибудь, но лишь срывали себе ногти. Одна из сестер проехалась сидя по хорошо натертому полу, на всем пути стыдливо прикрывая юбкой обнаженные ноги, пока не рухнула вместе с другими во двор.

Теперь все визжали и вопили. Это были истерические крики. Никто уже не предупреждал об опасности и не взывал о помощи. Это были пронзительные вопли обреченных на гибель людей, проклинающих столь несправедливый к ним мир.

Спасательные команды делали все, что было в их силах. Герд, Рейтер и солдат, схватив по одному больному с койки и буквально волоча прихрамывающих людей, стали пробираться с ними вдоль пышущей жаром вспученной стены. Они чувствовали, как при каждом новом взрыве бомбы здание качается, как карточный домик. Добравшись до винтовой лестницы, они обвязали каждого больного веревкой и отправили двоих вниз для приема этих калек. В лестничном колодце было темно. Жар поднимался по нему, как по печной трубе.

— Дайте мне умереть, — простонал пожилой, совершенно седой человек, когда они обвязывали его веревкой.

— Замолчи ты, старый дурак! — закричал на него Рейтер. — Придет время — умрешь.

— Яволь, герр лейтенант, — покорно ответил старик солдатской скороговоркой, какою он не говорил, наверное, с тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Всем сестрам с верхнего этажа помогли спуститься вниз по лестничному колодцу, затем на веревках начали спускать больных. Оставалось эвакуировать лишь несколько человек, но в этот момент все старое здание больницы рухнуло. Койки и тела людей смешались в одну огромную кучу на дворе.

— Черт возьми! — выругался Рейтер. Еще пятнадцать минут-и мы очистили бы все палаты.

Ни Герд, ни Бодо не стали говорить о двух сотнях мужчин и женщин, погибших в грудах развалин во дворе больницы.

— Пойдем отсюда, — сказал Герд. — У меня мороз по коже пробегает.

В воздухе, как светящаяся саранча, кружилось множество искр вперемежку с раскаленными угольками, долетавшими сюда от соседних пожаров. При каждой вспышке фотобомб или когда взрывались бомбы было видно, как взлетают в воздух обломки. Некоторые из уцелевших альтгартенцев рассказывали позднее, что английские самолеты сбрасывали в эту ночь и листовки. Люди говорили, что листовки зловеще предупреждали о еще более крупных налетах в будущем. На самом же деле листовки были сброшены в эту ночь над Северной Францией, а на Альтгартен сбрасывались только бомбы. В воздухе над Альтгартеном действительно летало много обгоревшей бумаги. Некоторые листочки поднимались на высоту до тысячи футов. Однако вся эта бумага поднялась из самого Альтгартена. Тут были счета, завещания, различного рода заявления, накладные, рекламные листки, долговые расписки, акции, любовные письма, свидетельства, ордера, гарантийные письма, копирка, этикетки, ярлыки, квитанции, пропуска, договоры об аренде и многое другое. Обгоревшие по краям, они летали, гонимые теплым ветром, и черными хлопьями падали на город.

К Рейтеру подъехал на мотоцикле полицейский и, ваяв под козырек, вручил ему письменное распоряжение: «На ферму фрау Керстен упал английский самолет. Очень важно, чтобы экипаж не успел уничтожить его до тщательного осмотра специалистами».

Рейтер кивнул. Он знал, что некоторые части и приборы самолета необходимо немедленно направить в специальную электронную лабораторию, созданную командованием люфтваффе с целью раскрыть наиболее строго охраняемый секрет королевских военно-воздушных си — магнетронную ампу сантиметровой радиолокационной установки.

— Немедленно, — подтвердил он, получив распоряжение.

— Я не пойду с тобой, — сказал Герд Белль. — Я нейду назад к дому Фосса. Там в подвале сын моего двоюродного брата и его домашняя работница.

— Давай поезжай, — согласился Рейтер и, обратившись к полицейскому, сказал: — Отвезите этого человека на Мёнхенштрассе.

Герд забрался в цеппелиноподобную коляску мотоцикла и включил свой мощный электрический карманный фонарик, помогая водителю объезжать груды бревен, кирпича и камня.

Невольная пленница подвала, Анна-Луиза не испытывала особого страха. Она чувствовала себя обязанной успокоить ребенка и, занимаясь этим, успокаивала и себя. Подвал использовался когда-то в качестве кухни, и рядом с лестницей она обнаружила небольшой служебный лифт. Шахта лифта была завалена кирпичом, но рядом с ней на стене торчала переговорная труба. Анна-Луиза несколько раз крикнула в нее, но ответа не последовало. Снаружи все еще доносились глухие удары взрывов, и она решила, что большинство людей, видимо, укрывается в убежищах.

— Нам здесь безопаснее, чем наверху, Ганс, — сказала она успокаивающим тоном. — Да и спешить нам с тобой некуда. — Она потрогала пальцем тонкое серебро и замысловатые фигурки. — Я всегда буду любить твоего папу, Ганс, — добавила она тихо.

Мальчик улыбнулся: все любят его папу.

Глава 18

Если бы Суит имел в тот момент возможность взглянуть на свое лицо с близкого расстояния, он наверняка заметил бы, что оно стало иссиня-бледным — верный признак недостатка кислорода в крови. Соединительный шланг его маски был поврежден, и кислород поступал в маску в очень небольшом количестве. У него появились симптомы кислородного голодания — приток кипучей энергии, чувство благополучия и необоснованный оптимизм, хотя все это далеко не соответствовало окружающей обстановке. Кислородное голодание очень похоже на состояние легкого опьянения.

Что касается горящего крыла самолета, то теоретически Суит был прав: при нормальной температуре воздушно-топливная смесь в любом частично заполненном топливом баке слишком богата, чтобы воспламениться. Однако температура внешнего бака левого борта на его «ланкастере» была не нормальной. Когда раздался взрыв, Суит подумал, что это прямое попадание зенитного снаряда. Взрывной волной снесло большую часть плексигласового фонаря кабины. Штурвал вырвался из его рук. Суит не имел представления ни о том, что произошло, ни о полученных повреждениях, зато Мерфи, который ждал этого взрыва, отлично понял, что именно случилось.

Когда самолет начал сильно крениться, Мерфи схватил парашют и пристегнул к подвесной системе. Он слышал, как Суит сказал:

— Без паники, я выведу его.

Напрягая все свои мышцы, Мики Мерфи согнул ноги в коленях, чтобы упереться каблуком в стенку бомбового отсека. Преодолевая охвативший его страх, он с трудом продвигался навстречу сильнейшему воздушному потоку, который бил по нему, словно невидимый кузнечный молот. Дюйм за дюймом, используя всю силу мышц своих ног, он опускал тело все ниже и ниже. Потный и почти выбившийся из сил, Мерфи вдруг почувствовал, что оказался в темной холодной ночи. Центробежная сила бросила его тело в полет по кривой. Когда кривая начала выравниваться, Мерфи понял, что он быстро кувыркается в скрюченном положении, почти прижав лицо к коленям. Он знал, что парашют нельзя открывать, пока не. перестанет вращаться тело. Однако вращение не прекращалось.

Мерфи казалось, что прошел целый час, пока вспышки, мимо которых он летел, не стали опасно близкими. В отчаянии он дернул за вытяжной трос парашюта. Купол и стропы парашюта вывалились из коричневого брезентового чехла и ударили его по лицу. Затем его так швырнуло, что при очередном обороте одна его нога запуталась в стропах. Мерфи несколько раз подергал ею, но от стропов не освободил. Он медленно падал на разбомбленный Альтгартен. На какое-то мгновение Мерфи попал в луч прожектора, и купол парашюта показался ему ослепительно белым. Мерфи вспомнил молитву, которую учил в детстве, и прочитал ее вслух.

Суита не тревожила возрастающая скорость вращения самолета, ибо он знал: чем быстрее вращение, тем больше у самолета скорость и тем легче будет возобновить управление им. Он спокойно перенес вес всего своего тела на обе ноги и нажал ими на одну педаль управления рулем направления. Он предполагал, что потребуется огромное напряжение мышц, и поэтому жал на педаль изо всех сил. Ни левого элерона, ни самого левого крыла на самолете к этому моменту уже не было.

— Черт возьми! — буркнул Суит.

Он ни в малейшей степени не сомневался теперь, что надо выпрыгивать. С оглушительным ревом и дребезжанием огромная машина с бешеной скоростью летела вниз по спирали. Раздавались звуки лязгающего металла. Стрелка высотомера с опасной скоростью вращалась в обратном направлении. Суит, убедившись, что парашют пристегнут правильно, решил прыгать через носовой люк. Статистика свидетельствовала о том, что носовой люк самый безопасный.

Сначала это показалось невероятно глупым, но Суит не мог встать с сиденья. Он пытался оторваться от него и вверх, и в сторону, и ползком, но все попытки были тщетными. Сила тяжести прижимала его к сиденью так, что он оказался неспособным преодолеть свой вес. На голову тоже давила какая-то тяжесть, из-за которой у него образовалось два подбородка, и он почувствовал тошноту. Кровь из головы оттянуло вниз, и у него потемнело в глазах. Какая нелепость! У него так много всего, для чего надо бы жить: он здоров и красив, у него медаль, две любимые девушки, небольшой личный доход, повышение в чине в августе, много хороших друзей среди сослуживцев. Почему он не может подняться со своего сиденья? Суит стал еще хуже видеть, так как возрастающая от вращения сила тяжести почти полностью приостановила мозговое кровообращение.

Когда «ланкастер» Суита рухнул на ферму фрау Кврстен, в почве образовалась яма тридцати футов шириной и восьми футов глубиной. Лучше всего сохранилась его хвостовая секция, которая упала в двухстах ярдах в стороне. Хвостовой стрелок, убитый во время первой атаки, так и остался в своей турели, которая отскочила перед ударом о землю. Носовая часть фюзеляжа врезалась в боковую стену фермы и разрушила весь дом. Кастрюли смешались с высотомерами, кровати с топливопроводами, а останки фрау Керстен и французского солдата — ее любовника перемешались с останками капитана Суита. На ферме поднялось зловоние от сгоревшего масла и горящего углерода, а раскаленные докрасна кусочки металла звенели, как бубенчики на упряжи.

Рейтер и его грузовик с солдатами инженерных войск прибыли на ферму фрау Керстен через пятнадцать минут после падения самолета. Рейтер тотчас же организовал поиск, чтобы убедиться, не упали ли какие-нибудь записные книжки, бортжурналы или радиоприборы в стороне от места падения самолета. Один солдат обнаружил застрявшего в ветвях дерева английского летчика всего в ста пятидесяти ярдах от разбившегося самолета. Это был плотного телосложения человек. Когда его о чем-то спросили, он лишь нервно улыбнулся. Два солдата убили его лопатами.

Освещенной стеклянной картой пользовались уже в течение часа. От накалившихся электрических лампочек, разогретого лака и окрашенного металла исходил запах, который смешивался с запахами натертого пола и вспотевших людей. Август Бах почувствовал ноющую головную боль. Она всегда появлялась у него в подобной обстановке.

В крайней восточной зоне его сектора красная отметка цели медленно повернула и стала перемещаться в направлении на Утрехт. Август дал поправку в курс истребителя.

— Он уходит, — сказал Вилли Рейнеке, который следил за светящимися точками своим восковым карандашом.

— Да, ему теперь не догнать его, — согласился Август тоном долго ждавшего человека.

Вилли Рейнеке уже давно снял френч и галстук и теперь вытянул и несколько раз покрутил руки над головой, чтобы размять затекшие суставы.

— Ну как, все в порядке, Вилли?

Вилли кивнул в знак согласия, но Август чувствовал: что-то происходит не так, как ожидали. «Что же именно?» — задался он вопросом и с беспокойством еще раз взглянул на стол и висевшую над ним карту высот. Неужели он осрамился перед всеми? Может быть, он дал этому последнему истребителю неверную высоту, а потом обвинит его в неумении обнаруживать противника? Однако ничего неверного в своих действиях Август не нашел.

— Не притворяйтесь, Рейнеке, в чем дело? — холодно спросил Август. Он понимал: что-то происходит не так, как надо, и он не позволит подчиненному обмануть себя, даже если этот подчиненный — его заместитель.

Вилли сжал пальцы, а затем громко щелкнул ими.

— Это цель, — сказал он наконец.

— Какая цель?

— Англичане производят прицельную бомбардировку Альтгартена, герр обер-лейтенант.

— Не может быть!

— Какая-нибудь ошибка… Неправильно учли ветер… Может, сбиты самолеты обозначения цели… Может, неисправны приборы…

— Альтгартен? Все соединение-на Альтгартен?!

— Боюсь, что именно так, герр обер-лейтенант. Август попытался представить себе картину подвергшегося бомбардировке Альтгартена и около минуты стоял молча.

— Встаньте к столу, Рейнеке! — попросил он наконец.

— Герр?..

— Попросите телефонную станцию соединить мой служебный телефон вот с этим номером, — приказал Август, передавая бумажку связисту Тшолю.

Тшоль взял клочок бумаги и некоторое время стоял неподвижно, прежде чем выполнить распоряжение. Таким образом он предоставил Августу достаточное время, чтобы тот изменил свое решение о телефонном звонке по личным вопросам. Это строго запрещалось инструкциями.

— Ваш служебный телефон? — спросил наконец связист.

— Да, — ответил Август. — И пусть они попробуют другие номера, если не ответит первый.

Когда в подвале раздался телефонный звонок, АннаЛуиза полудремала, ибо вентиляторы остановились и в убежище стало тепло и душно.

— Говорит Крефельд. Служебный телефонный вызов по линии департамента связи люфтваффе, из Роттердама. Ответьте на вызов.

Еще до того как Анна-Луиза смогла ответить и несмотря на треск в поврежденных телефонных линиях, она узнала голос Августа:

— Анна-Луиза? У тебя все в порядке?

— Все в полном порядке, герр обер-лейтенант, — ответила Анна-Луиза. Теперь она окончательно проснулась и догадывалась, что Август пошел да большой риск, позвонив ей по телефону. — Я… то есть Ганс и я находимся в бомбоубежище герра Фосса. Работа идет, как обычно, — добавила она, чтобы придать разговору более официальную окраску. — Все в порядке, — сказала она еще раз. — Все обстоит точно так, как я обещала. Сегодня во второй половине дня…

— Да, все будет так, так мы решили, — сказал Август, также стремясь придать разговору официальный характер.

Гул от самолета Суита, летевшего в это время над городом чуть повыше крыш, был достаточно громким, чтобы Анна-Луиза услышала его даже в глубине подвала в доме Фосса. Когда самолет рухнул на землю, раздался оглушительный грохот.

— Я не слышу вас, герр обер-лейтенант, — сказала Анна-Луиза.

— Что-то очень скрипит, а ваш голос еле слышно…

— Я люблю тебя, — сказал Август и с отчаянием положил трубку. — Слава богу, — сказал он себе вполголоса и вернулся к столу «Зеебург».

— У нас уже появился другой, — доложил Вилли. Август принял от него микрофон. На «скрипучей двери» Кошер Коэн подался вперед и прислонил повалившуюся косоглазую куколку Фланаган к лобовому стеклу фонаря кабины.

— Не переношу, когда Флан валяется, — сказал он.

Куклу подарили Ламберту накануне самого первого боевого вылета, и с тех пор он брал ее с собой в каждый рейд. Он заметил, что каждый член экипажа во время полета улучал момент, чтобы прикоснуться к потрепанной кукле, хотя Коэн и Джимми Гримм всегда бы нашли подходящее оправдание своим действиям и ни за что бы не признались, что они суеверны. Жена Джимми даже заштопала в прошлом месяце растрепавшуюся ногу Фланаган.

Кошер возвратился к своему штурманскому столику, а Ламберт медленно направил нос самолета к гряде облаков. Во второй раз за эту ночь «скрипучей двери» предстояло пересечь прокладочный стол на радиолокационной станции «Горностай».

Герд Белль был экспертом в совершенно новом искусстве — искусстве распознавать тип разрушений, причиненных бомбами. Он знал, что разрушения можно подразделить на три основных типа. Бывают такие здания, которые, разрушаясь, превращаются в груды камней, образующих сплошную пирамиду из обломков. Бывают здания, которые рушатся на одну сторону, так что полы всех этажей с этой стороны сползают на землю. С больницей произошло именно это. Бывает также и третий вид руин, самый трудный и предательский. В этом случае полы этажей проваливаются в центре здания и образуют несколько громоздящихся друг на друга У-образных фигур, готовых в любой момент осесть еще ниже и придавить собой неосторожных спасателей.

Герд знал, что таят в себе обломки разрушенного здания. Он знал, что на какой-нибудь хрупкий стул могут опираться несколько тонн битого камня или в сочетании с какой-нибудь другой мебелью этот стул может образовать предательскую пустоту в самом центре руин. Он знал также, что в недоступных для воздуха карманах может скопиться достаточно плотный газ, который способен воспламениться или погубить сунувшего в него голову человека. Он знал, какую опасность представляет собой безобидная на первый взгляд капающая вода, и понимал, что человеку, склонному к панике, для проникновения в руины или для выхода из них необходимо вдвое большее пространство, чем человеку спокойному и уравновешенному. Именно с такими, склонными к панике, спасательными командами, происходили случаи, когда они не могли вернуться из руин тем же путем, каким проникли в них. Короче говоря, Герд был экспертом.

Он не обнаружил никаких доступных путей, чтобы проникнуть в гору обломков, накрывших вход в подвал дома Фосса. Вершина руин находилась на высоте не меньше двадцати футов над уровнем земли на улице, а остальная масса обломков представляла собой ровную возвышенность с небольшим углублением вокруг основания. Обычно в таких случаях он начал бы раскапывать вход в руины как можно ближе к грунту, но тут заметил, что валявшиеся на вершине обломков старая софа и кухонный стол как будто бы прикрывали собой достаточно широкий проход в развалины. Герд пнул ногой разбитую мебель. С места стронулись лишь игрушечная собака да несколько кусков штукатурки. Из этого Герд сделал вывод, что руины достаточно устойчивы, а потому можно попытаться воспользоваться обнаруженным проходом.

Он протиснул свое тело в проход, предварительно вытащив из него несколько паркетин и сломав ножку стула, которую протянул стоявшим позади него солдатам.

— Герр Белль в своем амплуа, — сказал один из солдат.

Герд был уверен, что Анна-Луиза воспримет все это достаточно спокойно: она очень рассудительная и серьезная девушка.

Герд полз теперь под более отлогим углом к подвалу, и вскоре ему удалось проникнуть в самую середину руин.

Внизу, сравнительно близко от Герда, в кресле сидела Анна-Луиза. Она нежно покачивала спящего на ее коленях Ганса и ласково гладила его волосы. Спокойствие девушки передалось мальчику, и он задремал. Анна-Луиза до минимума убавила пламя в лампе, ибо понимала, что света в подвале не будет и утром. Она решила терпеливо ждать, когда кто-нибудь придет ей на помощь.

Герд Белль добился замечательного успеха: чтобы добраться до грунта, ему потребовалось меньше часа. Ему никогда еще не удавалось пробираться через руины так быстро. Как опытный археолог, он распознавал сдавленные пласты этажей здания. Герд проложил путь через кучу кафельных плиток в ванной, выбрался на лестничный ковер, подполз к разбитой кухонной раковине. Пол в кухне был каменный, и Герд понимал, что для проникновения через него потребуется немало усилий и времени, но все это оказалось не так уж сложно. Каменные плитки во многих местах раскрошились, а в податливой земле под кухней имелась довольно широкая яма. Герд осторожно пролез через дыру и все же поцарапал ноги об острый битый камень.

Он уже почти добрался до подвала, когда неожиданно столкнулся с препятствием. Сравнительно легкий до этого путь ему преградил какой-то зеленый металлический предмет. Круглый по форме, он имел около двух с половиной футов в диаметре. Странный предмет плотно прилегал к обломкам, будто это была вмонтированная в стену круглая дверь сейфа. Герд провел по металлической поверхности рукой и задумался над вопросом, какую функцию в домашнем хозяйстве могло бы выполнять такое странное устройство? Может быть, это цистерна для воды? Но разве такие цистерны обязательно делать такими прочными, как эта? Толстые стальные части соединены между собой массивными болтами… Боже, да ведь это бомба!

Бомба упала на руины и проделала в них проход. Поэтому-то Герду и удалось так легко пробраться через обломки к грунту. Он прошел по тому же пути, что и бомба. Взрыватель с довольно большим замедлением. Но сколько еще осталось? Минута? Две? Сутки? Герда бросило в жар и холод, сердце застучало, как барабан. Тысячефунтовое яичко снесет с лица земли половину улицы, а он гладит его рукой. Герд еще раз потрогал бомбу, и ему показалось, что она теплая, хотя, возможно, его ввела в заблуждение температура своих собственных нервно дрожащих рук.

С этого момента Герду пришлось пробираться с трудом. Он обошел стороной гладкую металлическую поверхность бомбы и проник на шесть футов ниже ее. Неожиданно обломок железной кровати легко сдвинулся с места, подвальная стена прогнулась и рухнула. Герд почувствовал, как скользит по ней вперед в свободное пространство. Присущая ему самодисциплина удержала его от того, чтобы ухватиться эа бомбу. Он грузно упал и сильно ушибся.

— Герр Белль! — воскликнула Анна-Луиза, открыв глаза и увидев сидящего на мокром полу маленького человека, который появился перед ней так же неожиданно, как дьявол-искуситель в какой-нибудь пантомиме. Весь обсыпанный кирпичной пылью, он старательно массировал ушибленный локоть.

— Это бомба, — с трудом проговорил Герд, показывая на темный гладкий предмет, едва видневшийся в проломе потолка подвала.

— Похожа на водяную цистерну, — пробормотала Анна-Луиза, приближаясь к пролому, чтобы лучше разглядеть предмет.

— Нет, я полагаю, это бомба, — сказал Герд Билль. В его сознании мелькнуло неприятное подозрение о возможном умственном потрясении Анны-Луизы. Герд неловко улыбнулся ей. — По-моему, нам надо попытаться выбраться отсюда, — добавил он.

— Здесь много чудесных драгоценностей, герр Белль.

— Фосс был состоятельным человеком, — сказал он.

— Он очень милый, — заметила Анна-Луиза. — Нас могло бы убить, если бы он не позволил нам спрятаться в своем убежище.

— Я помогу вам подняться в проход, — сказал Герд, пододвигая кресло, на которое она могла бы встать. — Мальчика оставьте со мной. Я выберусь с ним, я уже делал это не раз.

В этот момент шестьсот фунтов взрывчатки превратили подвал и руины над ним в мельчайшие кусочки. Взрыв был слышен во всем Альтгартене. Никто позже не нашел ни единой могущей быть узнанной части тела, или принадлежности, или одежды Герда Белля, Анны-Луизы или Ганса, зато даже в наши дни в возделываемых на этом месте землях нет-нет да и находят осколки дорогостоящих фарфоровых фигурок и бесформенные кусочки серебра.

На вычислительном пункте радиолокационной станции стояла такая тишина, что слышно было, как электрические часы отсчитывали каждую секунду.

— Этот англичанин ушел далеко на север от своей колонны, — сказал Август.

— Неисправный компас?

— Наверное.

— Он должен быть сейчас здесь, почти над нами.

— Вызовите на связь «Кошку-один», Вилли.

Виктор Лёвенгерц посмотрел на свои наручные часы. Он не доверял часам в кабине самолета: команда наземного обслуживания следила за ними недостаточно тщательно. Лёвенгерц переключил двигатели на главный топливный бак и обеднил смесь. Ему может понадобиться каждая капля горючего, ибо самолетам противника, которые входят сейчас в его сектор на обратном пути, потребуется не меньше часа, чтобы пересечь этот сектор. Последние бомбардировщики обычно самые уязвимые, и Лёвенгерц хотел быть вполне уверенным в том, что будет в воздухе, когда они появятся в его секторе.

Другие летчики, такие, как Гиммель, действовали вопреки существующим приказам и гонялись за самолетами противника на протяжении всего их полета до цели. Лёвенгерц не позволял себе этого. Он патрулировал в своем секторе и неукоснительно выполнял приказы командира поста наведения Августа Баха. Сейчас Бах вызвал его по радио и сообщил, что они засекли четырехмоторный английский самолет.

— Сообщение: большой автомобиль. Приказ: курс триста градусов.

— Вас понял, — ответил Лёвенгерц и тотчас же увеличил скорость, чтобы догнать английский самолет до того, как он выйдет из зоны видимости радиолокационной станции.

На крейсере противовоздушной обороны «Гельд» ночь для экипажа прошла спокойно. За пятьдесят пять минут, которые потребовались Ламберту, чтобы пролететь сто миль до цели я возвратиться назад, конвой прошел всего девять морских миль вдоль берега. Впрочем, «Гельд» прошел чуть больше, чем следовало, ибо в настоящий момент он находился на милю впереди конвоя, вместо того чтобы быть в его хвосте.

Единственной отметкой цели на экране радиолокационной установки «Вюрцбург» на крейсере была отметка, соответствующая самолету «скрипучая дверь», и так было до тех пор, пока сзади не подкрался самолет Лёвенгерца.

— Огонь!

Это был огонь, управляемый с помощью радиолокационной станции, и поэтому взрывы зенитных снарядов образовали весьма четкую прямую линию вспышек в воздухе. Счетно-решающее устройство радиолокатора нежно замурлыкало и откорректировало прицел. Следующий залп был дан с поправкой на скорость самолета. Второй залп оказался более точным, а третий — и того точнее.

Последний снаряд третьего залпа взорвался на раестоянии семидесяти одного фута от левого двигателя Лёвенгерца. Двадцать восемь осколков поразили «юнкерс». Четыре осколка попали в левый двигатель, а остальные — в крыло и фюзеляж. Лёвенгерц направил нос машины вниз и перекрыл топливный кран. Затем он дал на левый двигатель полный газ, чтобы израсходовать в нем остатки топлива и таким образом уменьшить опасность загорания. Лёвенгерц узнал берег, над которым летел. Он не раз совершал здесь вынужденные посадки в кошмарных снах, перед тем как проснуться.

Лёвенгерц сорвал крышку аварийного комплекта возле своего сиденья. Топливо вылетало из хвоста самолета в виде искрящегося в холодном лунном свете тонкого серебристого плюмажа длиной пятьдесят футов. Он закрыл створки радиатора на поврежденном левом двигателе и несколько увеличил мощность работающего правого. Затем сбалансировал самолет так, чтобы, поднять носовую часть.

Лёвенгерц посмотрел на побледневшие лица членов своего экипажа. Никто не произнес ни слова. Лёвенгерц сбросил заднюю часть фонаря кабины, и она с ужасным грохотом отлетела в сторону, подставив их под бешеный поток ледяного воздуха, который с воем и свистом завихрялся у кромок лобового стекла. Это нарушило балансировку, и Лёвенгерц отжал штурвал, чтобы опустить нос самолета.

Мросек выбросился первым, тщательно запрятав перед этим свой цейсовский бинокль под мундир. Один его ботинок мелькнул в опасной близости от головы Лёвенгерца. Мросек выскочил из самолета рывком. Сначала Лёвенгерцу показалось, что он выбросился благополучно, но раздавшийся в тот же момент неприятный глухой удар свидетельствовал о том, что спутная струя отбросила Мросека назад и он ударился о хвост самолета. Бинокль вдавился Мросеку в грудную клетку и сломал ему четыре ребра. Кувыркаясь, Мросек ударился запястьем об левую плоскость стабилизатора, и его оттянула назад спутная струя, разбрызгивающая топливо из трубы аварийного слива.

Обессилевший от удара головой и после бензинового душа, Мросек начал падение с высоты три тысячи футов. Холодный ночной воздух, проникая сквозь влажную одежду, пробирал до костей. В полубессознательном состоянии Мросек дернул вытяжной трос парашюта и благополучно опустился под его куполом на картофельное поле.

Закс всегда был несколько робок. Лёвенгерц решил, что этому человеку нужно нечто большее, чем обычный приказ.

— Если ты немедленно не выбросишься, то выброшусь я и оставлю самолет на тебя! — крикнул он.

Только после этого радиооператор Закс начал медленно подниматься для прыжка. Этому богатому молодому человеку неизменно везло в жизни. Он без происшествий отделился от самолета и благополучно приземлился.

Когда разорвался роковой зенитный снаряд, Лёвенгерца пронзила острая боль, которая затем вызвала общее недомогание. Ему казалось, будто его живот и талию кто-то обтянул чересчур горячим мокрым полотенцем. Причиной всему был рваный осколок насеченного латунного взрывателя из головной части зенитного снаряда. Этот кусочек весом всего в одну шестидесятую унции попал Лёвенгерцу в живот, проложил путь через мелкие артерии и почку и раздробил один из его поясничных позвонков. В позвонке осколок застрял, слегка повредив спинной мозг.

Лёвенгерц мрачно улыбнулся. Он вызвал по радио пост наведения и кратко доложил, что самолет поврежден, а сам он ранен и ведет машину на запад над одним из крупных островов в районе к югу от Роттердама.

— Выбрасывайтесь, «Кошка-один», — предложил Август Бах тревожным голосом.

— Сообщение: невозможно, — ответил Лёвенгерц, — у меня повреждена спина.

— Приказ: возвращайтесь назад.

— Слишком быстро теряю высоту.

— Приказ: оставайтесь на связи, — сказал Август. — Мы известим аварийно-спасательную службу. Они засекут ваше место для спасательных катеров.

— Спасибо, — ответил Лёвенгерц.

Ноги Лёвенгерца стали безжизненными. Действовала только верхняя часть тела. Зрение также ослабевало: красные и зеленые огоньки на приборной панели и яркая серебристая луна окрасились в грязно-серые тона. Гул исправного двигателя, казалось, тоже ослаб, и Лёвенгерц задался вопросом: не по этой ли причине тяжелый «юнкерс» так плохо держится в воздухе? Серый самолет приближался к серой поверхности моря, и вспышка, которая произошла, когда он ударился о волны, была такой же серой, как и вода, в которой он скрылся.

Установка «Вюрцбург» на радиолокационной станции «Горностай» следила за «юнкерсом» до самого моря, до того самого момента, пока отметка на экране не вспыхнула фосфоресцирующим светом и не исчезла совсем.

— Погиб, — сказал Вилли.

— Всегда погибают самые лучшие.

— И все этот проклятый крейсер!

— Они не виноваты. Им ничего не было известно, Вилли.

Ламберт нервно осмотрелся вокруг. В небе не было видно ни одного самолета противника.

— Командир, можно за меня немного посидит Джимми, а то меня здорово подпирает? — спросил Бинти Джонс.

— Джимми, ты можешь? — спросил Ламберт.

— Могу, командир. Ламберт почувствовал, как изменилась балансировка самолета сначала от того, что бортрадист пошел к верхней турели, а потом от того, что спустившийся вниз Бинти пошел в туалет в хвостовой части самолета.

Джимми Гримм, как и большинство бортрадистов, был обучен выполнять обязанности стрелка и всегда и с удовольствием занимал место в турели, откуда можно было видеть, что происходит вокруг самолета в небе. Он сдвинул шлемофон и прижался лицом к холодному как лед плексигласу турели. Джимми при этом испытывал такое чувство, будто выпил большой глоток холодного пива.

— Все в порядке, Джимми?

— Все в порядке, командир.

Ламберт заметил, как мелькнул свет от лампочки над штурманским столиком. Кто-то позади него отодвинул в сторону занавеску. Ламберт сразу догадался, что в кабину на минутку вошел Бинти. Бинти был твердо убежден, что управлять бомбардировщиком куда сложнее, чем водить мотоцикл, и поэтому очень любил наблюдать за действиями Ламберта.

— А как насчет фотобомбы, Бинти? Посмотри, нельзя ли ее сбросить, ладно? — сказал Ламберт.

— А мне поможет кто-нибудь?

— Нет, — ответил Ламберт.

— Я помогу ему, командир, — предложил Коэн.

— Хорошо, — согласился Ламберт. Посмотрите, можно ли ее сбросить.

Находясь над морем, трудно было предположить, что тебя начнут обстреливать восьмидесятивосьмимиллиметровыми зенитными снарядами, но, даже если каким-то чудом такое орудие и появится под ними, «скрипучая дверь» не пострадает, ибо идет на три тысячи футов выше, чем могут достать такие снаряды.

В тот момент, когда Ламберт размышлял над этим, около стабилизатора «скрипучей двери» разорвался стопятимиллиметровый снаряд, посланный из более мощных орудий крейсера противовоздушной обороны «Гельд». Взрывная волна отбросила Ламберта на штурвал, сбила с мест и привела в действие огнетушители и разметала по всей кабине штурманские карты Кошера. Все это сопровождалось яркой вспышкой света. Она ослепила Ламберта, глаза которого привыкли к ночной темноте.

Штурвал так надавил на живот Ламберта, что у него не хватило сил остановить его движение. Нос «скрипучей двери» задрался вверх. Самолет напоминал вставшую на дыбы, насмерть перепуганную лошадь.

— Мики! Мики! — закричал по привычке Ламберт.

Бэттерсби бросился Ламберту на помощь: он знал, что этот крик адресован ему. Бинти Джонса взрывной волной отбросило на пол. Ламберт понял, что «скрипучая дверь» получила тяжелое повреждение. Затем, как молния, сверкнула еще одна ярчайшая вспышка света, гораздо большая, чем вспышка от разрыва зенитного снаряда. Это был огромный ослепительный беззвучный взрыв в непосредственной близости от нижней части фюзеляжа «скрипучей двери».

— Посмотри, что там произошло, Бинти, — сказал Ламберт, — там, в хвосте.

Бинти уже поднялся с пола, а Бэттерсби упирался ногой в основание сиденья летчика и изо всех сил нажимал на штурвал. Лицо его покраснело, как свекла. Вены на лбу вздулись от напряжения.

Штурвал не поддавался, но Бэттерсби и Ламберту все же удалось приостановить его движение назад. Оба они прилагали все свои силы, и Ламберт уже начал сомневаться, удастся ли им вообще отжать его вперед, пока они будут лететь над Северным морем.

Бинти отдернул шторку у штурманского поста. Его сразу же ослепила яркая, неестественно зеленая вспышка. Бинти испуганно перекрестился: уж не в преисподнюю ли они попали? Зеленый свет вспыхнул еще ярче и сразу пропал. Бинти ощупью добрался до сиденья штурмана, но там никого не оказалось. Самолет заполнило дымом. Бинти осторожно направился к хвостовой части и, дойдя до своей турели, увидел в фюзеляже пробоину, через которую прошел бы небольшой автомобиль.

— Боже мой! — пробормотал Бинти. Он ожидал, что ему хоть что-то скажет на это сидящий в турели Джимми Гримм, но, направив вверх луч карманного фонаря, вдруг с ужасом понял, что нижней части тела Джимми не было. Вместо нее он увидел месиво из обломков костей, кропи и внутренностей. В эту массу из труб, которые шли в хвостовую турель, стекало масло. Бинти отвел фонарный луч. К горлу подступила тошнота. Бинти прижался к холодной как лед металлической обшивке фюзеляжа.

Ламберт чувствовал, что педали управления рулем направления не действуют. Значит, хвостовая часть самолета сильно повреждена. Он убрал газ и снизил скорость, чтобы уменьшить напряжение всего корпуса самолета.

Бинти включился в переговорное устройство:

— Флэш, ты на месте? Ответа не последовало.

— Бинти, что там происходит? — спросил Ламберт.

— Джимми убит, командир. Флэш не отвечает.

— А ты разве не можешь пойти и узнать, что с ним?

— Дальше невозможно пройти, командир. Тут полно дыма. Оторвало чуть ли не половину фюзеляжа с одного борта. Хвост едва держится, вот-вот отвалится.

— Кошер, у тебя все в порядке? — спросил Ламберт по переговорному устройству.

Никто не ответил.

— Ты где, Кошер? — еще раз спросил Ламберт. В переговорном устройстве послышалось какое-то бормотание.

— Ты ранен? В ответ опять раздались булькающие звуки. Похоже, что Кошер, как и все раненые, шептал слово «мама».

Ламберту приходилось водить самолет с ранеными и мертвыми. Он уже хорошо знал, что тот, кто не отвечает, или убит, или совсем невредим. Тот же, кто воет благим матом, наверняка легко ранен или поцарапан, ибо тяжелораненые не могли кричать громко и долго. Слабое бормотание, такое, какое издавал сейчас Коэн, обычно было свойственно тем раненым, которым следовало срочно наложить жгут и дать морфий.

— Найди Кошера, Бинти, — приказал Ламберт.

— Я уже нашел его, командир. Придется опуститься пониже, ему необходим кислород.

— Соедини его шланг.

— На нем нет кислородной маски. Она обгорела. Я достал из коробки морфий. Сколько ему впрыснуть из этой ампулы?

— Введи ему половину ампулы в руку. Это уже будет двойная доза.

— В руку трудно, командир. Можно ввести в ногу?

— Можно, Бинти. Дигби, поди помоги Бинти, слышишь?

Бинти попытался сдвинуть Коэна вперед, к прикрепленной над главным лонжероном койке, но Коэн прилип обгоревшей спиной к желобу для сброса фотобомб. Бинти опасался, что может разорвать Коэна, так как теперь, после укола морфия, тот не почувствует боли, а когда почувствует, будет уже поздно.

Бинти прижал к себе Коэна, как ребенка. После укола морфия Коэн начал дрожать, как в лихорадке, но вскоре снова затих. Его открытые глаза стали стеклянными, как у игрушечного плюшевого медвежонка.

Неожиданно все услышали голос Флэша Гордона:

— Хвостовой стрелок — командиру. У меня все в порядке.

— Где ж ты был, черт возьми?! — спросил Ламберт.

— Извини, командир. У меня отсоединился разъем, а я и не заметил. Я все время вызывал вас и спрашивал, что происходит.

— Командир, прикажи Флэшу пройти вперед, — предложил Бэттерсби. — А то его вес так далеко в хвосте… — Он не договорил, как бы давая Ламберту самому представить, чем это грозит.

— Ты можешь прийти сюда, Флэш? У нас кое-что произошло в средней части, поэтому иди осторожно и захвати с собой парашют.

— О'кей, командир, — ответил Флэш.

Без помощи штурмана и бортрадиста, который мог бы определить место самолета по радиомаякам, Ламберт попытался построить в уме треугольник скоростей. Он снизил «ланкастер» до четырех тысяч футов, чтобы Кошер не погиб от недостатка кислорода, хотя ветер здесь опять мог быть совершенно другим.

— Командир, разреши, я попробую настроить радиостанцию, — предложил Дигби.

— Оставайся в носу. Помоги мне определить момент, когда мы пересечем береговую линию.

Луна светила очень ярко, но Ламберт видел только Северное море внизу и бесформенное нагромождение облаков впереди. Он отлично понимал: чтобы посадить самолет на землю, надо вести его под облаками. Итак, ему снова приходится возвращаться из рейда с мертвым в умирающим, в то время как сам он не получил ни царапины. Рут всегда говорила, что здесь нет его вины, но она, конечно, ничего не понимает в этом. Ведь машину ведет он: легкое прикосновение его ноги к педали — и их место в воздухе моментально изменится на полмили. Все, что происходит с самолетом, происходит с его ведома и по ею вине. Никаких оправдывающих или смягчающих обстоятельств! Не существует никаких прав без ответственности! Ребята делали все так, как он им приказывал, без малейших возражений. Никто не просил разрешения выброситься с парашютом, и никто из них не сказал, что, отреагируй он побыстрей на вспышки зенитных орудий корабля, и самолет не был бы поврежден.

— Бэттерсби, возьми огнетушитель и тщательно осмотри все в средней части самолета. Если сможешь, найди сигнальный фонарь и осмотри двигатели через иллюминатор около радиста.

— На приборах все в норме, командир. Двигатели, судя по ним, работают отлично.

— Стой здесь, дружище, я просто разнервничался немного, — признался Ламберт.

— О'кей, командир, — ответил Бэттерсби.

Подавленный, чувствуя необъяснимую вину за то, что с ним самим-то ничего не произошло, Бинти прижимался к Кошеру и вполголоса, кашляя от едкого дыма, одну за другой перечислял гайки и болты каждой детали побывавших в его владении четырех мотоциклов. Флэш сидел на полу, прислушиваясь к нудному бормотанию Бинти и стараясь не глядеть в сторону верхней турели. В кабине летчика Ламберт и Бэттерсби боролись с непокорной, еще неизвестно как поврежденной «скрипучей дверью». В носу в поисках земли жадно смотрел на море Дигби. Через некоторое время он крикнул:

— Вижу землю! Это английский берег. Олдборо.

— Командир — всему экипажу. Я могу приземлиться на запасном аэродроме в Менстоне или попытаюсь найти Уорли-Фен.

Около двух минут все молчали, потом Бинти несмело предложил:

— Давайте довезем Коэна домой. Через несколько минут Ламберт и Дигби увидели вертикально направленный луч прожектора. Усталость как рукой сняло. Пользуясь только элеронами, Ламберт все ближе в ближе подводил «скрипучую дверь» к аэродрому Уорли-Фен. Градус за градусом он вывел самолет на такой курс, который позволил начать посадочный маневр за девять с половиной миль до аэродрома.

Ламберт управлял высотой полета посредством дросселей, позволяя самолету медленно терять высоту вместе с уменьшением скорости. Рули высоты по-прежнему не действовали.

— Мне понадобится весь твой вес, Мики, — сказал Ламберт, обращаясь к Бэттерсби.

Они медленно приближались к взлетно-посадочной полосе со светотехническим оборудованием. Бэттерсби включил механизм выпуска шасси и, ко всеобщему облегчению, оно плавно встало на замки без каких-либо происшествий.

— Закрылки на двадцать градусов. Держитесь крепче за что-нибудь. Если хвост и отскочит, то только самый кончик. Смотрите не выскользните из самолета, — дал Ламберт несколько распоряжений подряд.

Он вел самолет на высоте не более четырехсот футов над деревьями и продолжал снижаться. Вышка аэродрома Уорли-Фен поползла вверх и пронзила линию горизонта. Ламберт прилагал все силы, чтобы удержать штурвал. «Ну-ну, давай, «скрипучая дверь», не подведи, родная! Последний раз!» — взмолился Ламберт про себя. Бэттерсби и Ламберт наваливались на штурвал с такой силой, что стали даже опасаться, не погнулся бы металл.

Никто из них не произнес ни слова. Они уже прошли значительную часть полосы, но колеса еще не коснулись ее.

— Не могу посадить, не слушается! — пробормотал Ламберт.

Продолжать лететь по такой глиссаде означало бы сильнейшее и роковое столкновение с землей где-то за серединой аэродрома или еще хуже-в рощице за ним.

— Будь что будет, — сказал Ламберт и взял назад до отказа все рычаги управления двигателями.

«Скрипучая дверь» стукнулась о полосу, как кулак рассерженного человека о стол. Заскрипели заклепки. Покрышки на колесах завизжали, как побитые собаки, и этот визг повторялся всякий раз, когда подпрыгивающий самолет разогретой резиной касался бетонированной полосы. Ламберт полностью выпустил закрылки, но самолет все еще мчался прямо на деревья в дальнем конце полосы со скоростью шестьдесят миль в час.

— Самолет качается! — крикнул Бэттерсби, но Ламберт уже заметил это и пытался уменьшить размахи качания.

В следующий момент началось невероятное, и псе перемешалось, как в аду. Бэттерсби был совершенно уверен, что им не сесть на полосу, и тем не менее понимал, что они садятся. Все ниже и ниже. Самолет сильно ударился и весь задрожал. По обоим бортам взметнулось яркое пламя. В окнах кабины замелькали желтые искры. Раздался пронзительный визг и скрежет. Послышались звуки раздираемого металла. В сумасшедшем ритме замелькали по сторонам деревья. Потом все звуки внезапно оборвались и наступила такая тишина, какой они никогда раньше не ощущали. Дигби в какое-то мгновение даже показалось, что он умер. Потом послышались булькающие звуки вытекающего из поврежденных баков бензина, заскрипел согнувшийся и теперь оседающий металл. Запахло гарью и стооктановым бензином, остро ощущались сладковато-терпкие запахи теплой крови и свежих ран.

Все молчали и не шевелились. Даже если бы самолет охватило огнем, вряд ли бы кто-нибудь из них пошевельнулся.

— Извините, ребята, — проговорил наконец Ламберт. Вынужден был убрать шасси. Выбирайтесь из самолета как можно скорее, он может вспыхнуть. Бинти, Кошер с тобой?

— Да, командир. Мы вынесем его.

— Флэш?

— Да-да, командир. Фланаган не забыл? — Ламберт протянул руку к косоглазой тряпичной кукле.

— Да, с Фланаган все в порядке, — сказал он. В последнее время Ламберт стал недолюбливать эту куклу.

В помещении для инструктажа каждому вернувшемуся из рейда члену экипажа давали по стаканчику рома. Низкорослая девушка из женской вспомогательный службы, тщательно накрашенная и напудренная, протягивала каждому по чашке сладкого чая с молоком. Два летчика раздвигали шторы затемнения на окнах. Небо на востоке стало бледно-розовым. За раскладными столами сидели офицеры и опрашивали возвратившиеся экипажи. Они торопливо записывали все, что говорили толпившиеся вокруг них летчики, которые по памяти воспроизводили все достойные внимания события в полете.

Их голоса звучали резко, а на чумазых лицах еще виднелись красные полосы от кислородных масок, напоминающие нарисованные улыбки на лицах грязных клоунов. Неожиданное осознание того, что они остались живы, действовало на них куда более возбуждающе, чем предписанный министерством авиации стаканчик рома.

Ламберт не уходил из помещения, хотя опрос возвратившихся уже закончился. Он всегда поджидал, но на этот раз его ожидания оказались напрасными. Никаких признаков возвращения Мики Мерфи или кого-нибудь другого из экипажа Суита не было. Поеживаясь от холодного ночного воздуха, на предангарной бетонированной площадке, где обычно стоял самолет Суита, сгруппировалось шесть членов экипажа наземного обслуживания этого бомбардировщика. На них были шерстяные подшлемники и длинные шарфы. Они глубоко засунули руки в карманы курток и вынимали их оттуда лишь для того, чтобы закурить новую или еще раз зажечь потухшую сигарету. На бетоне под их ногами валялось множество растоптанных белых окурков. Никто не произносил ни слова, только кто-нибудь время от времени спрашивал, который теперь час. Наконец сержант — специалист по двигателям, когда-то изучавший основной курс вместе с Мики Мерфи, — сказал:

— Пойдемте, ребята. Пора завтракать.

Они медленно пошли по аэродрому, глядя себе под ноги и надеясь не встретить никого из знакомых.

Гиммель последним из эскадрильи посадил свой истребитель на аэродром Кронсдейк. Вышедший из строя двигатель доставил ему немало хлопот во время рулежки, но летчик ожидал этого и потому был готов. Гиммель подрулил к месту стоянки на большой скорости и с такой силой нажал ногой на левую тормозную педаль, что машина неожиданно круто развернулась. Затем он выключил оба двигателя. Гирокомпас и гирогоризонт остановились с приятным музыкальным мурлыканьем, а остывающие двигатели слегка зазвенели. Недалеко от самолета стояла группа людей. Христиан Гиммель узнал среди них начальника медицинской службы и майора Реденбахера. Дежурный офицер по командно-диспетчерскому пункту явно нервничал и торопливо выключил огни на взлетно-посадочной полосе.

В дальнем конце аэродрома было оживленно. Светили карманные фонари и фары автомашин. По тому, как беспокойно двигались их лучи, Гиммель понял, что происходит что-то необычное, что все куда-то торопятся.

— Что происходит? — спросил Гиммель механика из команды наземного обслуживания, когда спустился по стремянке на землю.

— Неудачная ночь, Христиан. Сбили обер-лейтенанта Лёвенгерца, а сейчас они полагают, что и лейтенант Кокке тоже погиб.

— Этот двигатель надо сменить, — сказал Гиммель механику. — Он сегодня отказал в самый разгар перехвата.

— Это не оттого, что на свечах было масло.

— Как раз от этого, — настоял Христиан, — клапаны тоже неисправны. Ты же слышал, как работает двигатель! Так или иначе, но командир эскадрильи приказал сменить двигатель, если он еще раз забарахлит.

— Хорошо, мы поставим новый двигатель, Христиан. Кстати, по телетайпу сообщили, что Лёвенгерц награжден Рыцарским крестом.

— А это точно, что Лёвенгерц погиб?

— Оператор на радиолокационной станции «Горностай» видел, как его самолет взорвался при падении в море. Говорят, будто его подбил снаряд с корабля противовоздушной обороны. Рыцарский крест ему должен был вручить лично рейсхмаршал Геринг.

— А Кокке?

— Там сначала думали, что это его рация работала, однако никаких сообщений о том, что он где-нибудь сел, не получено, — ответил механик.

— Может, они еще появятся? — заметил Христиан.

— Тебя ждет командир авиационной эскадры, — предупредил механик Гиммеля. — И этот пожилой в штатском.

— Я знал, что они придут, — сказал Гиммель. — В моем шкафчике есть бутылка коньяку и купол от американского парашюта. Можешь взять их себе.

— Начальник медицинской службы тоже там, — продолжал механик.

— Да, он, конечно, хочет посмотреть, — сказал Гиммель. — В конце концов он ведь тоже человек.

Механик оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что его никто не слышит.

— Ударь меня! — сказал он.

— Что?

— Ударь меня и беги. Ударь покрепче, чтобы это было убедительно.

— Спасибо, ты хороший друг, — сказал Гиммель и пошел к ожидавшей его группе людей.

Мунро очень легко посадил свой «ланкастер», будто это был не тяжелый самолет, а какое-то перышко. Однако при всем его мастерстве спустившая покрышка колеса, ударившись о твердое бетонное покрытие на скорости восемьдесят миль в час, сначала сплющилась, а затем разорвалась на длинные резиновые полосы. «Ланкастер», описав правильную дугу, свернул с взлетно-посадочной полосы и, слегка накренившись на один борт, почти невредимым остановился на мокрой от дождя траве. До обломков «скрипучей двери» оставалось не больше двухсот ярдов.

— Экипажу можно сойти на землю! — нарочито четко произнес Мунро. Он снял кислородную маску, отключился от переговорного устройства, отстегнул привязные ремни, открыл замок подвесной системы парашюта и протянул руку за своей фуражкой и тростью.

— Вот это да, черт возьми! Посмотри-ка сюда, Джок.

Мунро взмахнул обломком своей трости. Маленький осколок разломил ее на две части. Мунро поморщился и решил, что больше никогда не будет брать с собой никаких талисманов. Если бы перед тем, как совершить эту цирковую посадку, Мунро узнал, что трость его перебита, неизвестно, удалась ли бы ему тогда посадка.

— Поздравляем, командир! — сказал Джок. — С отличной посадкой и окончанием рейда!

— Спасибо, — ответил Мунро.

Сержант Бинти Джонс позволил Флэшу Гордону вывести свой мотоцикл из котельной, куда он ставил его, когда отправлялся в полет. Засунув в карман зубную щетку, Бинти помчался на мотоцикле на свидание с Роуз в Питерборо. Он повел мотоцикл по протоптанной летчиками тропинке позади столовой, чтобы кратчайшим путем попасть на шоссе. Бинти уже почти поравнялся с шедшим ему навстречу человеком, когда узнал его. Это был Мунро.

— Э-э, я вижу, некоторые из вас… — удивленно начал подполковник. — Куда это вы собрались?

Встреча для Бинти была слишком неожиданной, чтобы говорить неправду.

— В Питерборо, сэр.

— На свидание с женщиной? Да?

— Да, сэр, — ответил Бинти, не в состоянии скрыть волнения в голосе.

— А не подвезете ли вы меня на железнодорожную станцию Питерборо? — неожиданно вырвалось у Мунро. — Я тогда успею на поезд. Хочу съездить домой.

Когда Ламберт пришел в раздевалку, там уже никого не было. Он открыл свой шкафчик. В это время появился Бэттерсби. Он вытер рот рукой и спросил:

— Ну как, ты доволен мной, командир?

Ламберт подмигнул ему.

— Лучше любого ветерана, Бэттерс. Бэттерсби радостно улыбнулся.

— Я звонил в лазарет, — сказал он.

— Я тоже звонил, Бэттерс.

— Я хотел там побыть, но они сказали, что никакой пользы от этого не будет. Они делают все возможное.

— Иди поспи, Бэттерс. Самое страшное осталось позади.

Бэттерсби хотелось о многом спросить Ламберта, но он лишь улыбнулся и пошел к двери. Ламберт достал с полки свои ботинки и увидел в них групповую фотографию. Все парни на ней широко улыбались, будто бессмертные. Он засунул фотографию в шкаф и бросил туда же Фланаган.

Ламберт вышел из помещения и вывел свой велосипед. До деревни было всего десять минут езды. Ему нравились эти поездки. Кругом стояла тишина. От деревьев исходил пьянящий аромат. Иногда под ними раздавался негромкий шорох — это копошились маленькие зверьки. Во время таких поездок Ламберт поздравлял себя с тем, что вернулся живым еще из одного рейда. Он прислонил велосипед к живой изгороди и, стараясь не шуметь, вошел в дом.

Рут не спала. Она всегда ждала его возвращения. Ламберт догадывался, что она вообще никогда не спала, пока он находился в полете. Правда, он ни разу не спрашивал ее об этом. Не зажигая света, он медленно разделся. Луна, которая так ярко светила над голландским побережьем, здесь пряталась за легкие облака и освещала комнату мрачно-голубоватым полусветом.

— Ну как, все в порядке, дорогой?

Ламберт ничего не ответил, и Рут поняла, что вылет закончился плохо. Вот так же он молчал в тот день, когда их обстреляли и убили штурмана. Ламберт лег в постель, вытянулся и долго лежал, как бревно. «Будто мертвый», — подумала Рут, но тут же отогнала эту мысль. Его кожа была шероховатой и холодной, а дыхание — почти беззвучным. Рут положила голову на плечо Ламберта. Он никак не отреагировал, но и не отодвинул плеча. Он вернулся из рейда, и уже за одно это надо быть благодарным судьбе. Тысячу раз умирают не только трусы. Жены, матери и невесты тоже умирают тысячу раз.

— Коэн и Гримм, — выговорил наконец Ламберт. Он ничего не сказал о Мики.

Рут промолчала.

— Я ведь обещал его отцу, — сказал Ламберт.

— Он сам заставил тебя пообещать, — возразила Рут.

— Я обещал. Она хотела рассказать ему о разговоре с полковником, но не стала причинять еще одно огорчение.

— Не можешь же ты нести ответственость за всех за свете, Сэм, — сказала она. — Ты не должен…

— Я больше не полечу. Пусть делают что хотят, Рут. Я выдохся. Кончено. Капут.

Рут протянула руку к прикроватной тумбочке и достала снотворную таблетку для него. Он принял ее, как маленький ребенок, нисколько не интересуясь, что это такое в откуда взялось.

— В воскресенье тебе, пожалуй, лучше сыграть в крикет. В Лондон мы можем поехать на следующей иеделе.

— Ты прелесть, Рут. — Он обнял ее и закрыл глаза, но очень долго еще не мог заснуть.

Примерно в то же время, когда Ламберт закрыл глаза, бургомистра нашли на пепелище его дома. Он собрал в кучу все уцелевшие кирпичи и пытался построить из них стены. Разумеется, он клал кирпичи без цемента, поэтому, когда подъехавший на велосипеде посыльный задел за стену, все сооружение развалилось, как карточный домик. Бургомистр очень расстроился, и четырнадцатилетний посыльный стал помогать ему восстанавливать стены. Прошел почти целый час, прежде чем мальчик понял, что бургомистр пытается построить для себя маленький домик.

На площади Либефрау группа солдат из инженерных частей под руководством Рейтера дружно тянула такелажные снасти. С каждым новым рывком хвостовая секция «ланкастера» Суита поднималась все выше и выше, пока, поддерживаемая со всех сторон подпорками, не вытянулась в центре города во всю свою длину. Ее слегка покачивал порывистый ветер, тот самый, который так помог разгореться большим ночным пожарам. Поднятая хвостовая секция напоминала какое-то доисторическое животное, подвешенное здесь для того, чтобы смягчить гнев богов.

— Да здравствует победа! — воскликнул один из солдат, и его поддержали другие. Разбитый «ланкастер» Суита постоит здесь около недели, затем его переплавят, и через семь недель он поднимется в воздух уже как немецкий самолет.

Радиолокационной станции люфтваффе «Горностай» повезло в этот день с почтой. Станция оказалась первой береговой частью люфтваффе на пути почты из Роттердама. В почте имелось письмо для Августа Баха. Это было письмо от ювелира в Альтгартене — расписка в получении задатка и счет за свадебное кольцо. Как сообщал ювелир, свадебное кольцо — самый рискованный предмет из всех, которые продаются в кредит.

В комнате дежурного по аэродрому Уорли-Фен раздался телефонный звонок. Телефонистка сообщила дежурному сержанту:

— Мне нужно соединить вас с одним полицейским участком. На вашем командно-диспетчерском посту никто не отвечает.

— О'кей, — ответил старший сержант Бишоп, — соединяйте участок со мной.

— Аэродром королевских военно-воздушных сил Уорли-Фен? — раздался голос в трубке. — С вами говорит сержант Форд из полицейского участка Кембриджшира. У нас здесь авария. Столкнулись мотоцикл и грузовая машина. Превышение скорости. Летели как сумасшедшие. Вот их имена… — Наступила пауза: полицейский листал лежащие у него на столе документы. — Мунро Джон — подполковник авиации. И Джонс Уильям Гаррет — сержант. Вы знаете их?

— Я знаю подполковника Мунро, а что касается сержанта… У нас на аэродроме почти все сержанты.

— Хорошо. Я полагаю, что ваша военная полиция позвонит нам утром и сообщит решение командования. Кроме того, вам надлежит получить у нас поврежденный мотоцикл.

— Подождите, подождите, — сказал Бишоп, хитро улыбаясь самому себе. — Вы не имеете права задерживать до утра подполковника. Во всяком случае, не имеете права задерживать его за нарушение правил дорожного движения.

— О, извините. Мне надо было сказать поточнее. Они мертвы. Разбились насмерть. Наскочили на грузовую машину при скорости девяносто миль.

— О'кей, я передам это сообщение по дежурству, — ответил старший сержант и положил трубку.

Поднимавшееся от горизонта солнце гасило своими лучами немногие оставшиеся на небе звезды. Ламберт повернулся во сне, пробормотал что-то и тихо засмеялся. Он не разбудил жену, потому что она еще и не засыпала. Рут смотрела на мужа как мать на больного ребенка.

В лазарете два врача впервые за два с половиной часа разогнули спины и встали во весь рост. Вырвать сержанта Коэна из тисков смерти им так и не удалось.

В Альтгартене давно уже кончились бланки свидетельств о смерти, и власти начали использовать для этих целей листки из ученических тетрадей, предварительно поставив в их левом верхнем углу штамп ратуши. Здесь давно уже кончились не только бланки, по и бинты, кровь для переливании, лубки и шины, повязки для пострадавших от огня, йод и морфий.

Неподалеку от Альтгартена находился единственный уцелевший член экипажа самолета Суита — штурман Билли Пэйс. Приземлился он, однако, не совсем удачно. Темные очертания густого леса он увидел всего за какую-то секунду до того, как опустился вместе с парашютом на деревья. Он сильно ударился ногой о сук. Зацепившийся за верхушки деревьев купол парашюта резко приостановил падение. Острые ветки деревьев глубоко поцарапали Билли. Затем раздался треск разрываемого полотна, в Билли опустился еще на несколько футов, а потом остановился в подвешенном положении. В лесу было очень темно. Билли попробовал разглядеть что-нибудь, но ничего не увидел. Нащупав в кармане спички, чиркнул одной, но пламя осветило лишь находившиеся рядом с его лицом ветки, а вокруг, казалось, стало еще темней. Он висел в таком положении три долгих часа и многое передумал за это время. Наконец восходящее солнце дюйм за дюймом осветило темный лес, и Билли увидел, что земля находится всего в пятнадцати — двадцати дюймах от его пяток. Он спрыгнул с дерева. В этот момент мимо проходил лесник. От лесника Билли узнал, что этот небольшой лес примыкает к отелю «Вальд». В сопровождении лесника Билли прошел в его сторожку и с помощью нескольких немецких слов все ему объяснил.

Позади сторожки лесника Билли Пэйс увидел похожую на манекен застывшую фигуру. Маленькие руки были плотно прижаты к груди, как у защищающегося от ударов боксера, а обгоревший рот растянулся в дьявольской улыбке, обнажившей большие, ровные белые зубы. По обгоревшим коротко подстриженным усам Пэйс узнал бомбардира Спика, который выбросился из «ланкастера» Суита без разрешения. Он опустился на парашюте в охваченный пламенем лес.

Лесник разрешил Пэйсу посмотреть на погибшего.

— Камерад? — спросил он.

— Да, камерад, — ответил Пэйс и поспешил скрыться в сторожке, так как почувствовал, что его бросает в жар и холод.

Лесник дал Билли чашку горькой коричневой жидкости, которую назвал кофе, и, воспользовавшись телефоном, предназначенным для сообщений о лесных пожарах, вызвал в сторожку солдат охраны. Как объяснил лесник, ему, Билли, будет безопаснее идти по подвергшемуся бомбардировке городу с солдатами, чем тащиться по нему одному. Билли показал леснику фотографию своей матери и задумался: скоро ли мать узнает, что он попал в плен, а не убит в бою?

Как только на аэродром Уорли-Фен приземлился последний бомбардировщик, в подразделениях аэрофотослужбы началась напряженная работа. Из снятой с каждого бомбардировщика аэрофотокамеры F-24 извлекали длинные высокочувствительные фотопленки пятидюймовой ширины и проявляли их. Затем старший сержант брал мокрую пленку и протаскивал ее через специальный ящик с подсветкой, чтобы проверить эксиозицию и качество проявления. Он не заметил на пленках ничего необыкновенного. Ничего не заметили на них и другие фотолаборанты. Наконец лаборантка, капрал женской вспомогательной службы, повесила пленки сушиться в специальной камере с вентилируемым подогретые воздухом.

Девушка разыскала глянцевую фотографию, сделанную во время предыдущих налетов на Крефельд, и, тщательно рассмотрев ее, перевела взгляд на свежие негативы. Она несколько минут сосредоточенно думала, прежде чем доложить свои выводы старшему сержанту. Девушке вовсе не хотелось оказаться в дураках перед ним.

— Старший сержант Бут, докладывает фотолаборатория. Налет произведен не на Крефельд, сэр. Я только что просмотрела все негативы. Расположение улиц и площадей совсем не такое, как в Кре-фельде. И вообще не сходится ни один объект. Нет ни одного похожего объекта.

Эпилог

Некоторые совершенно забыли события той ночи 1943 года. Другие никогда не смогли забыть их, а многие просто не остались в живых, чтобы помнить. Погибли не только Лёвенгерц, Кокке и Суит со своими экипажами. Потери люфтваффе в эту ночь составили восемь ночных истребителей. Королевские военно-воздушные силы потеряли сорок четыре бомбардировщика. Тридцать один из них сбили ночные истребители, девять погибло от зенитного огня, и еще один был сбит английским же ночным истребителем, который ошибочно принял его за самолет противника как раз в тот момент, когда бомбардировщик пролетал над английским побережьем в сорока милях южнее района, предусмотренного планом операции.

Три бомбардировщика допустили роковую навигационную ошибку. Один, снижаясь, прошел через облака и разбился о скалу возле Ставангера в Норвегии. У другого кончилось горючее, когда он находился в ста шестидесяти милях восточнее Оркнейских островов. Еще один упал во Франции: его сбили из зенитных орудий. Экипажи всех этих самолетов погибли.

Август Бах теперь совсем седой старик с глубокими морщинами на лице. Его сына, эсэсовца Петера, вскоре после налета на Альтгартен повысили в чине и должности. Четырьмя днями позже, когда его часть отдыхала позади линии фронта, их обстреляли партизаны, и он умер от ран. После войны Август уехал в Бразилию, женился там на местной женщине, и у них родились два сына и дочь. Он начал работать на небольшом предприятии, строившем моторные катера для рыболовов-любителей, главным образом из Соединенных Штатов. Спустя четыре года хозяин предприятия принял Баха в пайщики, а через несколько месяцев после этого Бах стал полноправным совладельцем, поскольку пожилой хозяин совершенно устранился от дел. Бах к этому времени тоже был уже пожилым человеком, но он привлек к делу своего старшего сына и мужа дочери, и их предприятие с каждым годом расширялось.

На том месте, где находилась радиолокационная станция «Горностай», от самой станции не осталось и следа. Только бетонированные площадки для зенитных орудий сохранились до сих пор. Летом, по воскресным дням, туда иногда приезжают голландцы — любители птиц, но цапель теперь там не бывает.

Христиан Гиммель был казнен за государственную измену в понедельник 13 сентября 1943 года.

Доктора Штаркхофа арестовали за участие в политическом заговоре и попытке совершить убийство Гитлера 20 июля 1944 года. Штаркхофу удалось доказать свою невиновность и таким образом избежать смертного приговора, однако его все же заключили в концентрационный лагерь. Через три месяца после освобождения лагеря американскими войсками Штаркхоф умер.

Бургомистр попал в дом для умалишенных и умер там еще до окончания войны.

Ламберт больше не летал. Рут забеременела, уволилась из женской вспомогательной службы королевских военно-воздушных сил в все остальное время войны не разлучалась с мужем. После войны Ламберт начал работать чертежником на авиационном заводе. В 1954 году он получил патент на модификацию компрессора и стал компаньоном по его производству. Он счастлив и относительно богат, однако его, как и многих бывших летчиков-бомбардировщиков, иногда беспокоят боли в спине. У Ламбертов родились дочь и два сына.

Бэттерсби, Флэша Гордона и Дигби включили в экипаж другого бомбардировщика. Когда они закончили цикл боевых вылетов, их перевели в учебное подразделение, а затем, еще до окончания войны, возвратили еще для четырех вылетов второго цикла. В последнем из этих вылетов их самолет подвергся ожесточенному обстрелу. Флэш Гордон был ранен в левую руку, и ее пришлось ампутировать. Многие турельные установки на «ланкастерах» были оборудованы смотровым щитком свободного обзора. Командир базы добился в министерстве авиации, чтобы щитку присвоили название «смотровой щиток Суита».

Бэттерсби женился на девушке-водителе из женской вспомогательной службы, с которой он познакомился в ту памятную ночь. После войны он поступил в Лондонский университет, как и планировал его отец, но, к немалому удивлению последнего, стал изучать английскую средневековую историю. Позже он написал книгу о средневековых фортификационных сооружениях, а в настоящее время читает курс лекций в крупном американском университете.

Дигби возвратился в Австралию. Он возглавляет австралийское агентство одного из английских производителей легких самолетов. Разъезжая по стране, он продает эти самолеты фермерам, убеждая их, что уж если он, Дигби, научился управлять таким самолетом, то им сможет управлять каждый. Бывает, что какой-нибудь дотошный покупатель спросит его, не служил ли он во время войны в военно-воздушных силах, но Дигби настойчиво повторяет, что в те времена был еще слишком молод, чтобы участвовать в военных действиях. Теперь он совершенно лысый и носит парик.

Оба родителя Коэна умерли в 1948 году один за другим в течение трех месяцев. Нора Эштон продолжает жить со своей матерью в домике рядом с домом Кознов. Она весьма удивляет некоторых людей тем, что до сих пор не выходит замуж, хотя всем известно, что ей было сделано множество предложений.

Взлетно-посадочные полосы аэродрома Уорли-Фен еще сохранились, хотя увидеть их довольно трудно, так как теперь здесь раскинулось поле. Сохранились здесь и некоторые старые постройки. Барак, где находился лазарет и где скончался Коэн, стал теперь загоном для овец, а из окон помещения, в котором когда-то была сержантская столовая, теперь доносится хрюканье множества свиней. Лишь командно-диспетчерская вышка мало изменилась и сохранилась почти в прежнем виде.

РАССКАЗ О ШПИОНЕ

(роман)

«Война — это игра, в которую короли, если они достаточно мудры, играть не будут.»

УИЛЬЯМ КОУПЕР, 1731–1800

Глава 1

«После овладения рубежом войска прекращают боевые действия до назначения нового рубежа».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон

Сорок трое суток без смены дня и ночи: шесть бледно-голубых флуоресцентных недель без глотка свежего воздуха, без звездного неба. Я пил соленую влагу тумана и вдыхал запах йода и гнилых морских водорослей — этот запах на берегу именовали озоном.

Ракетная подводная лодка «Викинг», находящаяся на глубоководной якорной стоянке в восточной Шотландии, не место для празднования возвращения в реальный мир. Необитаемые острова в миле или более от берега были окутаны морским туманом. Над головой словно в гонке проносились темные тучи, разбивавшиеся о гранитные вершины Большого Хэмиша. Затем, вытянувшись в линию, тучи опускались к подножию гор и просачивались сквозь каменные стены, которые когда-то были высокогорными вершинами.

Вместе с нашей на якоре стояли еще четыре подводные лодки. Это только на стоянке, а не на якоре было еще больше. Порывы западного ветра заставляли лодки прижиматься к надводным кораблям с их поющими двигателями. Сквозь туман проглядывали желтые палубные огни. Стаи чаек с пронзительным криком кружились и набрасывались на отходы с камбуза.

Ветер принес дождь, хлеставший по волнам и как бы сверливший корпуса подводных лодок. Под ногами я чувствовал огромное темное тело лодки, вытянувшейся на якоре. Сходни прогнулись. Идти по сходням легче, если не смотреть вниз.

Рядом застонал корпус соседней лодки: это все та же волна накатилась и забулькала у нее на носу. Прогноз погоды подтверждался: сплошная низкая облачность, мелкий дождь, западный ветер. Дождь царапал морскую поверхность цвета помоев и забирался в рукава, ботинки, за воротник. Мой резиновый ботинок скользнул по сходням, но я сохранил равновесие. Вытер лицо от дождевых капель и безадресно выругался.

— Держись. — Сзади оказался Ферди Фоксуэлл. Я опять выругался, теперь уже упомянув его имя.

— По крайней мере ВМС появляются вовремя, — продолжал Ферди.

На дамбе стоял оранжевый «форд». Дверь автомобиля открылась и из него выскользнул стройный мужчина. На нем был непромокаемый плащ и твидовый костюм, но я знал, что он является британским морским офицером и служит в управлении полиции. Он наклонил голову, отворачиваясь от дождя. Вооруженный часовой ВМС США высунулся в конце сходен из своего укрытия, чтобы проверить кто идет. В британском офицере я узнал лейтенанта Фрэзера. Он направлялся к нам по скользким сходням, проворно ступая со ступеньки на ступеньку.

— Позвольте мне. — Он протянул руку, но затем, заметив, что блестящий металлический чемодан пристегнут к цепочке, уходящей под рукав моего пальто, смущенно улыбнулся.

— Помогите мистеру Фоксуэллу, — сказал я, — он свой никогда не пристегивает.

— Ты бы тоже не пристегивал, если бы хоть немного соображал, — запыхтел Фоксуэлл.

Лейтенант шел за мной и я мог посмотреть вниз на жирную пену, почувствовать запах дизельного топлива и прийти к выводу, что Ферди Фоксуэлл прав. Когда я ступил на сходни следующей подводной лодки, то опустил чемодан и оглянулся. Молодой офицер сгибался под тяжестью чемодана. Ферди, растопырив руки, чтобы сохранить в равновесии свои двести дряблых фунтов, двигался по сходням, как цирковой слон по канату. Шесть недель в стальной «трубе» все-таки многовато, даже несмотря на кварцевые лампы и тренажеры. Я поднял чемодан, заполненный магнитофонными кассетами и катушками, и вспомнил, как бегал по сходням во время похода.

Красный «понтиак», двигаясь вдоль дамбы, притормозил около склада торпед и осторожно преодолел двойной скат. Автомобиль проехал перед нами, завернул у магазина красок и исчез между длинными рядами бараков. Покатые крыши бараков блестели от дождя. Вокруг не было ни души и строения напоминали старые черные гранитные горы, сверкавшие невдалеке своими влажными склонами.

— С вами все в порядке? — спросил Фрэзер.

Взвалив чемодан на плечо, я начал спускаться к дамбе. Дверь будки часового была немного приоткрыта, и я слышал, как по радио передавали музыку Баха.

— О’кей, приятель, — раздался голос моряка. Он захлопнул дверь после того, как порыв ветра забросил внутрь горсть дождя.

Позади «форда» стоял небольшой грузовик. Полицейский из Адмиралтейства, явно не в настроении, проворчал что-то о том, что мы на два часа опоздали и что американцы совсем не умеют готовить чай. Он нахмурился, глянув на чемоданы, и закрыл их в сейф грузовика. Ферди выставил вперед желтый от никотина палец, изображая пистолет, и «выстрелил» в затылок полисмену. Фрэзер, заметив этот жест, позволил себе подобие улыбки.

— Может быть, по глоточку? — спросил он.

— Мне бы твою работу, — ответил Ферди Фоксуэлл.

Фрэзер кивнул. Мы все готовы были ему это сказать.

Хлопнула стальная дверь. Я посмотрел на атомную субмарину, на которой ходил в Арктику. Нам, гражданским, всегда разрешали сойти на берег первыми. Сейчас экипаж должен собраться на палубе перед боевой рубкой — это последнее усилие я научился называть «уборкой парусов». Команде предстояло еще несколько часов поработать до прибытия нового экипажа, который и уведет лодку снова в море.

— Где все?

— Я не удивлюсь, если спят, — ответил Фрэзер.

— Спят?

— Русская лодка прошла через Северный пролив в Ирландское море в среду утром… Была большая паника — сторожевики, локационные буи, эсминцы класса «Каунти» и прочее. Метры телетайпных сообщений. Семьдесят два часа повышенной боевой готовности. Только прошлой ночью дали отбой. Вы пропустили представление.

— Боялись, что они будут выгружать оружие в Ольстере? — спросил Ферди.

— Кто его знает? — ответил Фрэзер. — В районе Малин-Хед также были два русских разведывательных судна, замаскированных под траулеры, и эсминец. Тут поневоле забеспокоишься.

— Ну и?..

— Мы прекратили секретные радиопереговоры на пять с половиной часов.

— А подводная лодка?

— Ребята выследили ее за Уэксфордом вчера днем. Похоже, русские просто выясняли обстановку. — Он улыбнулся и открыл дверцу автомобиля. Салон был чисто убран, отделан черным пластиком. На заднем стекле шторки в стиле Ламборгини и даже стеклоочиститель.

— Они хитрые бестии! — воскликнул Ферди примиряюще. Он подул на руки, согревая их.

Фрэзер сел на место водителя и перегнулся назад, чтобы открыть заднюю дверцу.

Я достал из-под дождевика сухой платок и протер мокрые от дождя очки. Фрэзер включил зажигание.

Ферди Фоксуэлл сказал:

— Бог с ними, с деньгами, гренками с корицей, бифштексами… Шесть недель без выпивки — это явно противоестественно.

— Не у всех шкиперов такие амбиции, — откликнулся Фрэзер.

Ферди устроился на заднем сиденье. Это был крупный мужчина, выше шести футов, широк в плечах. Ему было уже за пятьдесят, но каштановые волнистые волосы еще достаточно пышны, и их обладатель посещал парикмахера не реже раза в месяц. Но его волосы были не большей рекламой парикмахера, чем мятые костюмы для портного или удивительная способность Ферди грамотно писать для известной публичной школы, куда он отдал двух своих сыновей.

— Выпить хочется, — улыбнулся Фоксуэлл. Его кривым редким зубам не хватало только золотой проволочки, чтобы завершить образ непослушного ребенка.

Автомобиль Адмиралтейства ехал в соответствии с инструкцией — со скоростью пятнадцать миль в час. Мы держались всю дорогу сзади. Территория была обнесена двойным забором с большими КПП на каждых воротах, проволока поднималась вверх на двадцать футов. Новичкам всегда говорили, что ракетная подводная лодка «Викинг» служила во время войны лагерем для военнопленных, но это было неправдой: лодку использовали для проведения испытаний торпед. Но все уже в прошлом, все в прошлом…

Часовые, оставив собак, завывавших как оборотни, пили на вышке горячий кофе и кивком разрешили нам проехать. Мы оказались на дороге, идущей по побережью, спустились по ней вниз мимо домов, офицерского клуба, кинотеатра. Улицы были пусты, но автостоянка у кафе оказалась заполненной. Окрестные огни терялись в морском тумане, окутывавшем нас. Машина Адмиралтейства продолжала свой путь по направлению к аэропорту. Мы выбрались на дорогу, которая шла выше. Для этого пришлось медленно подняться по узкой улочке, ведущей к причалу и далее в объезд Хэмиша.

В результате применения «дикими» фермерами дефолиантов земля здесь годилась разве что для выпаса нескольких черномордых овец. Этот древний гористый кусочек Шотландии был только чуть прикрыт истощенной почвой, защищавшей тяжелый гранит, не подверженный воздействию погоды. Я чувствовал, как колеса проскальзывают на льду. Перед нами поднимался холм, серый от выпавшего на прошлой неделе снега. Только шотландская куропатка могла выжить в этой местности, прячась под вереском и питаясь подножным кормом, очень осторожно передвигаясь, чтобы не провалиться под снег.

Отсюда долина образовывала огромный стадион, крышей которого служили проносившиеся черные облака. На середине дальнего пологого склона сгрудились серые кирпичные коттеджи, над трубами которых курился дым. Одно из этих зданий оказалось небольшой тесной пивной.

— Остановимся выпить у «Боннета»?

— Мне будет трудно проехать мимо, — поддержал я.

— Господи, как холодно! — Ферди стер конденсат со стекла, чтобы посмотреть, сколько осталось до пивной.

— Вот такой хочу себе в следующем году купить, — показал Фрэзер на идущий сзади голубой БМВ. Руль управления у него находился слева. — Подержанный, — извиняющимся тоном добавил Фрэзер. — Мне он обойдется не дороже моей нынешней новой. У моего соседа такой. Говорит, что никогда больше не купит автомобиль английского производства.

Для шотландцев если автомобиль, политика или погода плохие, то они английские, если хорошие — британские. Может быть, угадав мои мысли, он сказал, улыбнувшись:

— Это удивительно.

Сейчас я услышал легкий шум гор. Безусловно, для ВМС лучше было использовать для этой работы местного жителя. Приезжие, выехав за пределы города, натолкнулись бы на стену тишины.

Фрэзер выполнял крутые повороты с предельной осторожностью. На одном из поворотов он остановил машину, сдал назад, чтобы не попасть в окаймленную снегом яму. Голубой БМВ терпеливо следовал за нами. Более терпеливо, чем было бы естественно для водителя такого автомобиля.

Фрэзер опять посмотрел в зеркало.

— Я думаю, не помешает. — Он высказал наши общие мысли и записал в блокнот номер БМВ. Блокнот был в переплете из крокодиловой кожи. Номер был города Дюссельдорфа, и, пока Ферди писал, БМВ просигналил и стал нас обгонять.

Каковы бы ни были его намерения, момент был выбран удачно. Он обошел нас слева, пронесшись в брызгах мелкого снега, и инстинктивная реакция Фрэзера была — отвернуть от потока голубого света и тяжелого взгляда бородача, сидевшего рядом с водителем БМВ.

Дорога вела вниз, корка льда была и здесь довольно толстой и блестела на вершине Хэмиша. Фрэзер сжал руль, так как машину повело, — медленно, как лодку на якоре, — и мы проехали вниз по дороге в притирку к обочине.

Сбросив скорость, Фрэзер нажимал педаль тормоза, тщетно пытаясь удержаться на дороге. Я видел только бездну, в трехсотметровой глубине которой нас готовы были принять на свои вершины ели.

— Ублюдки, ублюдки, — бормотал Фрэзер. Ферди, чтобы не потерять равновесие, не вцепиться в Фрэзера и таким образом не угробить всех нас, уперся в крышу и в щиток для защиты от солнечного света.

Когда заднее колесо зацепило камни на обочине дороги, раздался глухой скрежет, и заскрипевшие шины на минуту, на мгновение получили достаточное сцепление с грунтом. Фрэзер включил заднюю передачу, и на следующей кучке камней машина заурчала, достаточно хорошо послушавшись тормозов, чтобы угол, под которым мы скользили вниз, выровнялся. Дорога стала более покатой и малой передачи было достаточно для медленного спуска. Фрэзер дважды резко нажал на клаксон, перед тем как мы врезались в сугроб, образовавшийся на повороте, словно крем вокруг праздничного пирога. Заскрежетало железо, и автомобиль осел на амортизаторах.

— О господи! — воскликнул Ферди. С минуту мы сидели тихо, молясь, вздыхая и чертыхаясь, в зависимости от того, кто во что верил.

— Я надеюсь, ты не будешь так дергаться каждый раз, когда кто-нибудь попытается нас обогнать? — спросил я.

— Только в случае с иностранными номерами, — ответил Фрэзер.

Он опять запустил двигатель. Аккуратно выжав сцепление, он позволил машине выбраться из сугроба. Фрэзер занял середину дороги и на скорости никак не больше двадцати пяти миль в час мы продолжили спуск к мосту, а затем преодолели подъем к кафе «Боннет».

Мы въехали во двор, под колесами заскрипел перемешанный со льдом гравий. БМВ был уже здесь, но никто из нас не вспомнил, как его водитель чуть не отправил нас на тот свет.

— Я не уверен, что мне это понравилось, — сказал Фрэзер, имея в виду проделанную дорогу. Он изучал наши лица, как бы пытаясь угадать, какое впечатление произвела на нас почти аварийная ситуация. — Я сам рисковый парень, но предпочитаю держать голову над водой.

Я бы описал Фрэзера как клерка, но, если бы он захотел предстать пиратом Джоном Сильвером, я бы и в это поверил.

— Мирное время, — произнес Ферди. — Северный поход подводной лодки ничем не отличается от выслеживания русских в Средиземном море на судне, замаскированном под траулер.

— Зимой в Средиземном море намного хуже, — возразил я.

— Ты прав, — согласился Ферди, — я чувствовал себя как побитая собака, а русский эсминец все время возвышался рядом как скала.

— Это был ваш второй поход, не так ли? — спросил Фрэзер.

— Точно так.

— Вы, ребята, больше чем в один поход за год не ходите. Для вас теперь все кончено, да?

— А ты что, нас купить хочешь? — спросил Фоксуэлл.

— Только если недорого, — ответил Фрэзер.

Когда мы выбрались из машины, то оказались под шквалом ветра. Вид, правда, открывался прекрасный. Горы по другую сторону долины затеняли якорную стоянку, но по обе стороны вершин я видел пролив и затянутые дымкой острова, тянущиеся к серым атлантическим льдам. Ветер пел в автомобильной антенне и рвал дым, струящийся из труб. Мы забрались достаточно высоко и сейчас были окутаны нижним слоем быстро летящих грозовых облаков. Ферди глотнул холодного сырого воздуха и закашлялся.

— Это все из-за того, что дышим постоянно кондиционированным воздухом, — прокомментировал Фрэзер. — Лучше возьмите свой чемоданчик — все-таки меры безопасности и тому подобное, вы понимаете.

— Дешевая перестраховка, — ответил Ферди и снова закашлялся.

Фрэзер обошел автомобиль, проверяя двери и колеса. Он посмотрел, не дрожат ли у него руки. Руки дрожали, и Фрэзер сунул их в карманы плаща.

Я подошел к БМВ и заглянул внутрь. На сиденье лежал непромокаемый плащ, рюкзак и толстая трость — полный набор для туриста.

Домик оказался крошечным: бар и зальчик, если не считать покоробленную маленькую кассу и перегородку, обожженную сигаретами и оструганную ножами пастухов. На выбеленных стенах висели: ржавый морской кортик, гравюра мчащегося на всех парусах корабля, до блеска начищенная рында и обломок сдавшейся в мае 1945 года немецкой подводной лодки. Хозяин, гигант с густой шевелюрой, одет в юбку шотландских горцев и залитую пивом рубашку.

Двое посетителей сидели за выпивкой. Они занимали скамью около окна, поэтому мы стали вокруг открытого огня, протянув к нему руки и бормоча под нос поздравления с тем, что добрались до тепла.

Пиво было отменное: темное и не очень сладкое, и не кристально чистое, как пойло, рекламируемое фирмами по телевидению. У здешнего был запах пшеничного каравая. Фрэзер хорошо знал хозяина заведения, но, соблюдая принятую в этом горном районе формальность, называл его мистер Макгрегор:

— Снега еще много навалит, мистер Макгрегор, до конца дня.

— Вы на юг направляетесь, мистер Фрэзер?

— М-да.

— Горные дороги уже засыпало. Парень, который доставляет сюда масло, не смог пробиться: был вынужден ехать по дороге вдоль залива. Там никогда не замерзает. Для мальчика это было очень длинное путешествие. — Он расшевелил торф кочергой и огонь разгорелся с новой силой.

— Вы заняты? — спросил Фрэзер.

— Туристы. Люди путешествуют даже зимой. Я этого не понимаю. — Он не пытался понизить голос и бесстрастно кивнул на двух посетителей у окна. Они разглядывали крупномасштабную туристическую карту, измеряя расстояния крохотным приспособлением с колесиком, которым они водили по карте.

— Путешественники, туристы и шпионы, — сказал Фрэзер. Ветер бил в тонкие стекла окон.

— О, шпионы! — Хозяин почти рассмеялся: двое мужчин у окна — прямо-таки сцена из глупого фильма о русских шпионах. На них были черные пальто и темные твидовые шляпы. У обоих на шее цветные шелковые шарфы, у одного — коротко подстриженная борода с проседью.

— Мы выпьем еще по кружке, хозяин, — предупредил Ферди.

С предельной осторожностью хозяин поставил на стол еще три пинты своего специального пива. В установившейся тишине я услышал, как один мужчина сказал другому: «В наше доброе время». Его голос был мягким, а звонкие согласные и акцент выдавали выходца из средней Англии. В контексте нашего разговора его слова повисли как торфяной дым в камине. Что было в их доброе время, спросил я себя.

— Ну, что происходит в реальном мире? — спросил Ферди.

— Ничего особенного, — ответил Фрэзер. — Переговоры по воссоединению Германии, похоже, продолжаются: в газетах полно сообщений об этом. Еще одна забастовка автомобилистов. Арабы подложили бомбу на Токийскую биржу, но ее удалось обезвредить. Аэрофлот начал свои рейсы в Нью-Йорк.

— Это новости всемирного значения, — прервал Ферди. — А вот новости из дома, из Америки: я могу рассказать тебе о погоде, внутренней политике и результатах футбольного чемпионата лучше, чем любой англичанин. Ты знаешь, что в Портленде, штат Мэн, женщина родила шестерых?

Пошел снег. Фрэзер посмотрел на часы:

— Нам нельзя опаздывать на самолет.

— Еще есть время выпить по рюмочке из каменной бутылки хозяина, — сказал Ферди.

— Каменной бутылки? — удивился Макгрегор.

— Иди сюда, волосатый ублюдок, ты же знаешь, о чем я говорю, — ответил Ферди.

Лицо Макгрегора не дрогнуло. Можно было бы подозревать, что он глубоко оскорблен, но Ферди знал его достаточно хорошо. Не сводя глаз с Ферди, Макгрегор достал из кармана пачку «Ротманса». Прикурил одну сигарету, а пачку бросил на стойку.

Макгрегор ушел в дальний конец бара, вернулся с кувшином и щедро разлил из него по кружкам.

— У вас хороший вкус для саксонца.

— После твоего виски заводское пить никто не станет, Мак, — сказал Ферди. Макгрегор и Фрэзер переглянулись.

— Да, вот этими руками я делаю кое-что стоящее.

— Прекращай, Мак, ты среди друзей, — остановил его Ферди. — Ты что думаешь, мы не нюхали ячменя и торфяного дыма?

На лице Макгрегора появилась тень улыбки, ничего, однако, не значащая. Ферди взял кружку с солодовым виски и осторожно пригубил.

— Ну как, не изменилось? — спросил Макгрегор.

— Лучше стало, — одобрил Ферди.

Фрэзер отошел от камина и сел у стойки. Макгрегор подвинул ему виски:

— Это поможет вам выстоять под жестоким западным ветром.

Он, должно быть, наделал много подобных напитков на этих голых склонах Грампианских гор. Заброшенное место: летом во время цветения вереск вырастает очень высоким, и туристу нужен хороший нож, чтобы прорубить себе дорогу в зарослях. Я немного повернул голову. Парни, сидевшие в углу, больше не разговаривали между собой. Они смотрели в окно на падающий снег, но у меня было чувство, что они изучают нас.

Макгрегор взял еще три крошечных стаканчика и с чрезмерной осторожностью наполнил каждый из них. Когда он делал это, я увидел, как Фрэзер потянулся за пачкой сигарет, оставленной хозяином на стойке. Фрэзер закурил. Обстановка располагала к подобной свободе действий.

— Могу я купить бутылку? — спросил Ферди.

— Не можете, — ответил Макгрегор.

Я отхлебнул из своего стакана. Виски имело мягкий привкус дыма, который чем больше вдыхаешь, тем более он приятен.

Фрэзер вылил виски в пиво и залпом выпил.

— Ты, чертов язычник, — возмутился хозяин. — А я еще угостил его виски двенадцатилетней выдержки.

— Все равно они в желудке перемешаются, мистер Макгрегор.

— Проклятый варвар, — прорычал хозяин, звук «р» резал ухо, — ты испортил и мой эль, и виски.

Я понял, что это шутка, которую они уже использовали раньше. Мне было известно, что лейтенант Фрэзер служил в управлении безопасности королевских ВМС. Интересно, не работает ли на них и наш хозяин? Бар — очень удобное место для наблюдения за чужаками, которые приезжают, чтобы «полюбоваться» стоянкой подводных лодок.

Позже я утвердился в своей догадке: Фрэзер взял пачку сигарет хозяина, из которой до этого угощался. Переход пачки к новому владельцу был осуществлен незаметно, и я был уверен, что кое-что еще, помимо сигарет, обрело нового хозяина.

Глава 2

«Если во время игры не используется программа случайностей и в случае, если два противостоящие подразделения, равные по численности и имеющие одинаковые качественные характеристики, занимают один и тот же рубеж или объект, подразделение, первым занявшее рубеж или объект, имеет приоритет».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Рейс на Лондон задерживался. Ферди купил газету, а я, в четвертый раз, прочитал информацию на табло вылета. Затем мы продрейфовали через пропитанное парфюмерией воздушное облако, созданное зевающими девицами с часами от Картье и морскими офицерами с пластиковыми «дипломатами». Мы старались уловить мелодию в ритмах, которые были созданы специально без мелодии, пытались разобрать слова объявлений по трансляции и все это до тех пор, пока не произошло чудо и не был наконец объявлен наш вылет.

В салоне уверенный в себе голос представился по радио нашим капитаном, объяснил, что так как рейс задержали, провизии на борту нет, но мы можем купить зажигалки с рекламой авиакомпании, а слева по борту можно видеть Бирмингем, если он не затянут облаками.

Ранним вечером я прибыл в Лондон. Небо было угрожающе темно-синим, облака плыли не выше освещенных огнями небоскребов. Водители были взвинчены и непрерывно шел дождь.

Мы прибыли в Хэмпштед в Центр стратегических исследований как раз тогда, когда служащие уже заканчивали работу. Пленки отправили военным самолетом, и они меня уже ждали. Чемодан с пленками был опечатан, и мы выгружали их под неодобрительными взглядами охранников отдела оценки. Был соблазн воспользоваться услугами службы обеспечения Центра, работающей круглосуточно: здесь всегда можно принять горячий душ, на кухне тебя ждет горячая еда, но я спешил к Мэрджори. Я подал знак на окончание работы.

Я должен был проявить больше здравого смысла, а не ожидать, что после шести недель на открытом воздухе в условиях лондонской зимы моя машина заведется по первому моему желанию. Замерзшее масло и отсыревшие свечи сделали свое дело: автомобиль дернулся и заглох. Горестно застонав, я продолжал выжимать педаль газа, пока воздух не наполнился удушливыми выхлопными газами, потом считал до ста в надежде, что за это время свечи подсохнут. С третьей попытки двигатель завелся. Я резко вдавил педаль, и зазвучало стаккато древних свечей. Наконец они присоединились к общей «песне» двигателя, и я медленно вывел машину в вечерний автопоток Фрогнела.

Если бы поток двигался быстрее, я, возможно, добрался бы домой без проблем, но пробки на вечерних зимних магистралях Лондона добивают такие древние автомобили, как мой. Я был в квартале от бывшей своей квартиры на Ерлз Корт, когда машина заглохла. Я открыл капот, стараясь решить, куда приложить усилия, но все, что я увидел, это капли дождя, стекающие по горячим внутренностям двигателя. Вскоре и капли перестали шипеть, а я стал раздумывать, как бы скатить машину с дороги. В конце концов, так ничего и не решив, я влез обратно в салон и уставился на старую пачку сигарет: я бросил курить шесть недель назад и в этот раз решил, что навсегда. Застегнувшись на все пуговицы, выбрался из машины и направился к телефонной будке. Трубка аппарата оказалась срезанной. Полчаса я не мог найти свободную будку. Мне оставалось либо пройти остаток пути до своего дома пешком, либо лечь посреди дороги. И тут я вспомнил, что сохранил ключ от своей прежней квартиры.

Центр будет оплачивать аренду этой квартиры еще месяц. Возможно, и телефон еще не отключили. Квартира была в двух минутах ходьбы.

Я позвонил в дверь. Ответа не последовало. Я постоял еще пару минут, помня, как часто сам не слышал звонок, если находился на кухне. Затем открыл дверь своим ключом и вошел. Электричество не отключили. Мне всегда нравилась квартира номер восемнадцать. В некотором роде она мне более по вкусу, чем нынешняя клетка с масляным отоплением, подходящая для спекулянта с плохим вкусом, но я не из тех, кто из эстетических соображений стремится иметь синтетический шерстяной ковер на стене и двойные стекла георгианской эпохи.

С тех пор как я выехал, квартира изменилась. Я имею в виду, что на полу не валялись журналы «Прайвит ай» и «Роллинг стоун», а на них, в свою очередь, не высились переполненные мусорные корзины. Квартира выглядела так, как в дни уборки, которую три раза в неделю приходила делать соседка. Мебель была вполне приличной, я имею в виду, что ее все же еще можно было называть словом «мебель». Я сел в лучшее свое кресло и поднял телефонную трубку. Есть гудок. Набрал номер местной компании по ремонту автомобилей. Начались переговоры диспетчера с водителями: — Кто-нибудь едет по Глочестер Роуд к Фулхэму?… Кто-нибудь согласится на маршрут до Фулхэма за двадцать пять пенсов? В конце концов какой-то рыцарь дороги согласился проделать путь по Глочестер Роуд до Фулхэма за семьдесят пять пенсов, при условии что я подожду еще полчаса. Я знал, что это означает три четверти часа. Согласившись, я спросил себя, не начал бы я вновь курить, если бы положил ту пачку сигарет в карман.

Если бы я не был таким уставшим, я бы заметил изменения, как только вошел. Но я очень устал и с трудом удерживался от сна. Я просидел в кресле еще минут пять или больше, прежде чем заметил фотографию. Вначале не увидел в этом ничего странного, кроме того, как я ее мог оставить. Только заставив себя сосредоточиться, понял, что это не мое фото. Рамка была такая же, какую я купил на рождественской распродаже в Селфридже в 1967 году. В рамку была вставлена почти такая же фотография, что и тогда: я в твидовом пиджаке, брюках машинной стирки, несуразной шляпе и двутонных туфлях. Одна нога на хромированном «альфа-спайдере» с откидной крышей. Но на фотографии был не я. Все остальное было прежним, включая номера на автомобиле, но мужчина был старше и плотнее меня. Прошу учесть, я всматривался в фотографию с небольшого расстояния. И у него и у меня не было усов, бороды, бакенбардов, мы оба были не фотогеничны, но, клянусь, на этой фотографии был все-таки не я.

Меня это не встревожило. Вы знаете, какими нелепыми могут вначале казаться вещи, но затем приходит логическое, рациональное объяснение — которое обычно дает близкая вам женщина. Итак, я не ударился во внезапную панику, я просто стал заново внимательно изучать комнату. А потом я мог кричать и паниковать в своем расслабленном, не невротическом стиле.

Что этот ублюдок делал в такой же, как у меня, одежде? Разные размеры, некоторые легкие различия, но абсолютно весь мой гардероб. И фотография мистера Мэйсона, этого «грудного ребенка», который делает распечатки прогнозов погоды для военных игр. Теперь я забеспокоился. И так было со всем в квартире. Мои галстуки. Мой китайский фарфор. Мое виски «Гинесс». Мой музыкальный центр «Лик», пластинки фортепианных концертов Моцарта в исполнении Ингрид Хеблер. И около кровати, на которой было такое же, как у меня, темно-зеленое покрывало из универмага Уитни, фотография в серебряной рамке: мои отец и мать. Отец и мать в саду. Эту фотографию я сделал в день тридцать пятой годовщины их свадьбы.

Я заставил себя сесть на диван и стал разговаривать сам с собой. Послушай, сказал я себе, ты знаешь, что это такое, это одна из сложных шуточек, которые богатые люди проделывают друг над другом в телевизионных спектаклях, не имеющих финала. Но у меня не было друзей достаточно богатых и глупых, чтобы разыгрывать со мной подобную шутку только для того, чтобы поставить меня в тупик. Я имею в виду, что меня довольно легко поставить в тупик и не прибегая к подобным фокусам.

Я вошел в спальню и открыл шкаф, дабы еще раз пересмотреть одежду. Я говорил себе, что это не моя одежда, потому что она просто не может быть моей. Конечно, у меня не было таких вещей, о которых я мог с уверенностью сказать, что никто другой таких не имеет, но такого набора одежды фирм «Брукс бразерс», «Маркс», «Спаркс», «Тернболл и Ассерс» не могло быть больше ни у кого. Особенно если учесть, что все эти вещи уже пять лет как вышли из моды.

Но, если бы я не обыскал шкаф, я бы не заметил, что раму для галстуков передвигали. Я бы не увидел, что кто-то здесь плотничал, заменив заднюю стенку шкафа.

Я постучал по ней. Она оказалась полой. Тонкая фанерная пластина легко поддалась, за ней оказалась дверь.

Держалась дверь крепко. Я отодвинул одежду, это позволило навалиться на дверь с большей силой. Дверь поддалась, и сантиметров через пять дело пошло легче. Я ступил в комнату за стеной шкафа, как Алиса в Зазеркалье. Принюхался. В чистом воздухе стоял легкий запах дезинфекции. Я чиркнул спичкой. Комната оказалась без окон. С помощью спички нашел выключатель. Обстановка напоминала небольшой офис: стол, кресло, пишущая машинка, блестящий линолеум. Белые стены были свежевыкрашены. На стенах висели календарь в виде цветной иллюстрации воздушного термоскопа фон Герика, подаренный хозяину главой по производству медицинского оборудования в Мюнхене, далее дешевое зеркало, незаполненный настенный ежедневник, прикрепленный к стене хирургическим пластырем. В ящиках стола я обнаружил пачку белой бумаги, пакет бумажных бланков и две белые нейлоновые рубашки в пакетах из прачечной.

Дверь из офиса также отворилась легко. Теперь я оказался в соседней квартире. За холлом шла большая комната — соответствующая моей гостиной, — освещаемая полдюжиной ламп за матовым стеклом. Окна были оборудованы легкими плотными деревянными ставнями, похожими на те, что используют в фотоателье. Стены в этой комнате также были выкрашены в белый цвет. Все содержалось в строжайшей чистоте: стены, пол и потолок — блестящие, без пылинки. В одном из углов новая раковина из нержавеющей стали. В центре комнаты стоял стол, накрытый накрахмаленной хлопковой скатертью. Скатерть в свою очередь была покрыта прозрачной пластиковой клеенкой. С такой было бы удобно стирать брызги крови. Любопытный был стол: его высоту и наклон крышки можно было менять. Очень был похож на простейший операционный стол. Большой аппарат рядом со столом не напоминал мне ни один из известных медицинских приборов. Трубки, циферблаты, ремни — дорогое было устройство. Хотя я не мог его узнать, но был уверен, что уже видел подобное раньше, правда, никак не мог выловить его из глубин памяти.

Из этой комнаты вела еще одна дверь. Очень осторожно я взялся за ручку, но дверь оказалась заперта. Я наклонился к двери и услышал голоса. Придвинувшись еще ближе, я разобрал слова говорившего:

— …затем на следующей неделе ты сделаешь средний крен и так далее. Похоже, они не знают, когда все начнется.

Ответ — это был женский голос — был почти не слышен. Затем мужчина, находившийся ближе ко мне, сказал:

— Конечно, если начальство предпочитает один поворот, мы можем изменить вращение и сделать его постоянным.

Опять прозвучал неразборчивый женский голос, затем звук льющейся воды, как будто мыли руки.

Вновь мужской голос:

— Если тебя интересует мое мнение, то ты права, как проклятая служба безопасности. Родилась ли моя бабушка в Соединенном Королевстве? Какая дерзость. Я отвечаю «да» на все.

Когда я выключил свет, разговор внезапно оборвался. Я ждал, стоя в темноте без движения. Свет из крошечного офиса пробивался сюда. Если они откроют дверь, то, без сомнения, увидят меня. Послышался звук сушильного аппарата и затем кто-то чиркнул спичкой. Разговор возобновился, но на более далеком расстоянии. Очень медленно на цыпочках я пересек комнату, закрыл вторую дверь и, пролезая через шкаф, внимательно разглядел выполненные в нем перестройки. Фальшивая дверь за шкафом вызывала у меня больше вопросов, чем любопытный разговор, свидетелем которого я стал. Если кто-то строит потайное помещение, а это связано с трудностями сохранения аренды соседней квартиры, если он тайно разбирает кирпичную стену и сооружает дверь в задней стенке платяного шкафа, разве не пойдет этот человек до конца и не замаскирует тщательно вход? Эту же дверь мог при поверхностном осмотре обнаружить любой новичок таможенной службы. Эта дверь не имеет смысла.

Зазвонил телефон и я поднял трубку.

— Ваша машина у подъезда, сэр.

Не часто сегодня услышишь слово «сэр» из уст таксиста. Это должно было вызвать у меня подозрения, но я очень устал.

Я спустился вниз. На первом этаже у квартиры консьержа стояли двое мужчин.

— Извините, сэр, — обратился ко мне один из них. Вначале я подумал, что они ждут консьержа, но когда хотел пройти мимо, они заступили мне дорогу. Обратившийся ко мне продолжал: — В последнее время здесь совершено много квартирных краж, сэр.

— Ну и что?

— Мы из сыскного бюро, которое занимается охраной этого квартала, — объяснил тот, что повыше. На нем было короткое замшевое пальто с овчинной подкладкой. Тот тип пальто, что необходим человеку, который много времени проводит, дежуря в подворотнях.

— Вы здешний жилец? — спросил он.

— Да.

Высокий застегнул воротник пальто. Это казалось поводом, чтобы держать руки около моего горла.

— Вы не могли бы показать какие-нибудь документы, сэр?

Я начал считать до десяти, но, едва я мысленно произнес «пять», тот, что пониже, нажал кнопку в квартире консьержа.

— Что там еще? — раздался из-за двери голос.

— Это ваш жилец? — спросил высокий.

— Я из восемнадцатой квартиры, — подсказал я.

— Никогда его не видел, — заявил показавшийся на пороге консьерж.

— Вы не консьерж, — сказал я, — здесь консьержем Чарли Шорт.

— Чарли Шорт иногда приходит сюда подменять меня на час-другой…

— Только вот этого не надо. Чарли — консьерж, а вас я никогда здесь не видел.

— Каков наглец! — заявил лжеконсьерж.

— Я прожил здесь пять лет, — запротестовал я.

— Замолчи, — оборвал он меня. — Никогда его не видел. — Он улыбнулся, как будто был очарован моей наглостью. — Джентльмен из восемнадцатой прожил здесь пять лет, но он значительно старше этого нахала — выше, крупнее, — этот мог бы сойти за него где-нибудь в толпе, но не здесь при ярком свете.

— Я не знаю, о чем вы… — начал я. — Я могу доказать…

Неоправданно моя злость сконцентрировалась на человеке, выдававшем себя за консьержа. Один из сыщиков взял меня за руку:

— Ну, сэр, мы же не хотим драки, правда?

— Меня ждет «Война и мир», — заявил лжеконсьерж и захлопнул дверь с такой силой, которая не располагала к дальнейшим спорам.

— Никогда не думал, что Альберт так много читает, — сказал высокий.

— Он имел в виду телефильм, — пояснил второй. — Итак, — он повернулся ко мне, — вам лучше пройти с нами и назвать себя.

— Но это не консьерж, — сказал я.

— Боюсь, вы ошибаетесь, сэр.

— Я не ошибаюсь.

— Это займет не более десяти минут, сэр.

Я спустился к выходу. У входа стояло мое такси. Пошли они… Я открыл дверцу и приготовился сесть в машину, когда заметил третьего. Он сидел на заднем сиденье в углу. Я замер.

— Давайте, садитесь, сэр, — пригласил он. Меня должна была ждать малолитражка, а это была большая машина-такси. Не нравилось мне все это.

Одну руку я держал в кармане. Я отступил и изобразил пальцем через пальто ствол пистолета.

— Выходи, — сказал я с намеком на угрозу в голосе. — Выходи очень медленно.

Он не шевельнулся.

— Не надо глупостей, сэр. Мы знаем, что вы не вооружены.

Я вытянул свободную руку и щелкнул пальцами, подзывая его. Он вздохнул:

— Нас здесь трое, сэр. Или мы все сядем в машину спокойно, или со скандалом, но в любом случае мы сядем в машину все.

Я посмотрел по сторонам. За дверью стоял еще один. Водитель не двигался.

— Мы вас долго не задержим, сэр, — сказал мужчина на заднем сиденье.

Я забрался в машину.

— Что все это значит?

— Вы знаете, что квартира больше не ваша, сэр. — Он кивнул головой, водитель проверил, закрыта ли дверь, и машина поехала по Кромвель Роуд. Мужчина с заднего сиденья продолжал:

— Что привело вас в этот дом в столь поздний час? Вы оторвали нас от бриджа.

Высокий сидел рядом с водителем. Он расстегнул свое пальто с овчинным мехом.

— Это меня ободряет, — сказал я. — Полицейские, играющие в покер, могут подстроить вам какую-нибудь гадость, полицейские, играющие в понтон, могут забить вас до смерти, но кто же испугается полицейских, играющих в бридж?

— Вы должны бы лучше ориентироваться, — мягко сказал высокий. — Вы ведь знаете, как ужесточены меры безопасности за последний год.

— Вы, ребята, со мной так говорите, будто мы работаем в связке. Я никогда раньше вас не видел. Вы со мной не работаете. Кто вы, черт возьми, — дежурные полицейские?

— Не будьте так наивны, сэр.

— Вы имеете в виду, что телефон всегда прослушивался?

— Его контролировали.

— Каждый звонок?

— Это же пустая квартира, сэр.

— То есть — «кто поедет по Глочестер Роуд до Фулхэма за пятьдесят пенсов?» — это все ваши парни?

— Бэрри был так близок к выигрышу, — сказал второй.

— Я зашел только чтобы позвонить.

— И я верю вам, — ответил полицейский.

Машина остановилась. Было темно. Мы миновали Хаммерсмитский мост и находились в какой-то богом забытой дыре в Барнсе. Слева большой кусок ничейной земли, и ветер, прорываясь сквозь деревья, слегка раскачивал автомобиль. Движение было слабым, но иногда вдалеке мелькали огни и проезжал рейсовый автобус. Я прикинул, что это может быть район Ричмонд Роуд.

— Чего мы ждем?

— Мы вас долго не задержим, сэр. Сигарету?

— Нет, спасибо, — ответил я.

Подъехал черный «форд икзекьютив» и припарковался впереди. Из «форда» вылезли двое и направились к нам. Полицейский в овчинном пальто опустил стекло. Один из подошедших направил мне в лицо луч фонаря:

— Да, это он.

— Это ты, Мэйсон?

— Да, сэр. — Мэйсон — это человек, готовивший распечатки прогнозов погоды и фотографировавшийся с незнакомцами, носящими мою одежду.

— Ты тоже, значит, в этом замешан? — спросил я.

— Замешан в чем?

— Не надо мне лапшу на уши вешать, ты, маленький змееныш.

— Да, это он. — Мэйсон выключил фонарь.

— Ну, мы так и знали, — сказал первый полицейский.

— О, конечно, — ответил я, — когда бы еще я получил свидание с вами за двадцать пять пенсов.

Как я мог оказаться таким идиотом. Ведь по этому телефону, если набираешь номер службы времени, слышишь тиканье часов старшего комиссара полиции.

— Давайте мы вас лучше домой отвезем, — сказал полицейский. — И спасибо вам, мистер Мэйсон.

Мэйсон позволил шоферу открыть ему дверцу «форда», как будто с ним так обращались с рождения. Этот маленький ублюдок, без сомнения, раззвонит обо всем, что здесь произошло. Весь Центр будет в курсе.

Они довезли меня до самого дома.

— В следующий раз, — сказал полицейский, — пользуйтесь служебным транспортом. После похода вы имеете на это право, как известно.

— Вы не могли бы послать кого-нибудь из своих парней подобрать мою машину — так, в перерывах между партиями в бридж.

— Я сообщу, что автомобиль похищен. Местные полицейские его подберут.

— Бьюсь об заклад, иногда вы жалеете, что приходится быть таким честным, — сказал я.

— Спокойной ночи, сэр.

Дождь по-прежнему шел. Я выбрался из машины. Они высадили меня не на той стороне улицы: разворот был здесь запрещен.

Глава 3

«Все время должно быть посвящено игре…»

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Я вошел в квартиру как можно тише. Мэрджори всегда включала отопление в мое отсутствие, и сейчас стоячий воздух, тяжелый от запаха свежего дерева и краски, обдал меня как вчерашний перегар. Прошло достаточно много времени, прежде чем я привык к этой квартире.

— Это ты, дорогой?

— Да, любимая. — Я просмотрел почту, откладывая конверты нераспечатанными, оставил только открытку с лыжного курорта, журнал «Награды и кокарды» да подержанную книгу о битве под Москвой. На серебряном подносе — используемом для срочных сообщений — лежал обрывок медицинского рецепта, на котором было выведено: «Приходите, пожалуйста, в воскресенье в дом полковника Шлегеля. Он будет ждать Вас с десятичасовым поездом». Записка выполнена аккуратным почерком Мэрджори. Я поеду в понедельник, несмотря на то, что слово «воскресенье» трижды подчеркнуто красным карандашом, который Мэрджори использует, когда чертит схемы.

— Дорогой!

— Иду-у. — Я вошел в гостиную. В мое отсутствие она редко сюда заходила: обычно готовила себе что-нибудь на скорую руку, а потом изучала бумаги с результатами медицинских исследований, проведенных после окончания университета, грудой лежащие в «дипломате» и на прикроватном столике. Но сегодня к моему приезду все было прибрано: спички рядом с пепельницей, тапочки у камина. На столике в кувшине между экземплярами ее книги «Дом и огород» даже стоял большой букет всевозможных цветов, обрамленных папоротником.

— Я скучал по тебе, Мэрдж.

— Привет, морячок.

Мы обнялись. На ее губах я почувствовал вкус мяса, запах которого услышал еще в холле. Она запустила мне руку в волосы и взъерошила их.

— Они не выпадут, — сказал я, — они вшиты в череп.

— Глупости.

— Извини, что поздно.

Она повернула голову и радостно улыбнулась. Сейчас Мэрджори была похожа на маленькую девочку: большие зеленые глаза и симпатичное личико потерялись в растрепанных волосах.

— Я приготовила мясо, но оно немного суховато.

— Я не голоден.

— Ты даже не заметил цветы.

— Ты что, опять в морге работаешь?

— Ублюдок, — сказала она и нежно меня поцеловала.

В углу «ящик» надрывался дешевой истерией: британская справедливость побеждала жирных немецких фашистов, кричащих: «Свиньи!»

— Цветы от моей мамы к празднику. Она желает, чтобы праздник повторился.

— А что, ты собираешься еще раз отметить двадцатидевятилетие в этом году?

Мэрджори ударила ребром ладони мне по ребрам. Удар оказался болезненным: она достаточно хорошо изучила анатомию.

— Не принимай близко к сердцу, — выдохнул я, — это всего лишь шутка.

— Оставь свои вшивые шуточки для ребят с подводной лодки.

Она обняла меня и прижалась теснее. Поцеловала, отстранилась, заглянула в мои глаза, стараясь прочитать в них свое будущее.

Я еще раз поцеловал ее. Этот поцелуй удался лучше.

— Я начинаю удивляться… — Ее слова потонули в очередном моем поцелуе.

В электрическом термостате, который мог поддерживать нужную температуру часами, стоял наполненный кофейник. Я налил немного в чашку Мэрджори и отхлебнул. Вкус был как у металлических опилок с добавлением хинина. Я поднял голову.

— Приготовить еще?

— Нет. — Я взял ее руку. Эта чрезмерная любовная забота нервировала меня. — Ради бога, сядь. — Потянулся и отломил кусочек шоколадки, которую она ела до моего прихода. — Я не хочу ни есть, ни пить.

На экране герои увели ключи от нового секретного самолета из-под самого носа гестаповца со свиными глазками, который не переставая щелкал каблуками и орал «Хайль, Гитлер!» Двое английских хитрецов отсалютовали ему в ответ и, забравшись в самолет, обменялись понимающими улыбками.

— Не знаю, почему смотрю это, — сказала Мэрджори.

— Когда смотришь подобные фильмы, то удивляешься, почему нам понадобилось целых шесть лет, чтобы выиграть эту чертову войну, — ответил я.

— Сними плащ.

— Мне и так хорошо.

— Ты что, выпил, дорогой? — она улыбнулась. Она никогда не видела меня пьяным, но всегда подозревала, что я могу напиться.

— Нет.

— Ты дрожишь.

Я хотел рассказать ей о квартире и о фотографиях мужчины, обнаруженных там, но знал, что она скептически отнесется к этому рассказу: Мэрджори доктор, а они все такие.

— С машиной были неприятности? — спросила она наконец. Она хотела только наверняка убедиться, что я не хожу к другой женщине.

— Свечи. Как в прошлый раз.

— Может быть, тебе не ждать и купить новые?

— Конечно. И шестнадцатиметровый океанский катер. Ты встречалась с Джеком пока меня не было?

— Он пригласил меня на обед.

— Старина Джек.

— В «Савой гриль».

Я кивнул. Ее муж был респектабельным молодым педиатром. «Савой гриль» был для него как рабочая столовая.

— Вы говорили о разводе?

— Я ему сказала, что мне не нужны никакие деньги.

— Клянусь, это ему понравилось.

— Джек не такой.

— А какой он, Мэрджори?

Она не ответила. Мы и до этого не раз оказывались на грани ссоры из-за него, но Мэрджори была достаточно разумна, чтобы определить грань, за которую не следует переступать. Она потянулась и поцеловала меня в щеку.

— Ты устал, — сказала она.

— Я скучал по тебе, Мэрдж.

— Правда, дорогой?

Я кивнул. На столе рядом с ней высилась стопка книг: «Беременность и малокровие» и «Послеродовое малокровие» Беннета, «Лимфоцитное малокровие» Уилкинсона, «Клинические исследования» Шмидта, «Малокровие. История болезни» Комбе. Под книги была подоткнута пачка листов бумаги, испещренных мелким почерком Мэрджори. Я разломил плитку шоколада, лежавшую рядом с книгами, и отправил кусочек в рот Мэрджори.

— Ко мне опять приезжали из Лос-Анджелеса. Теперь предлагают машину, дом и каждый пятый год будет свободен от лекций.

— Я…

— Не вынуждай себя лгать. Я знаю как твоя голова работает.

— Я очень устал, Мэрдж.

— Хорошо, но нам когда-нибудь придется поговорить об этом. — В ней заговорил доктор.

— Да.

— На обеде в четверг?

— Прекрасно.

— Да.

— Великолепно, здорово, я не могу дождаться.

— Иногда я удивляюсь, как это мы так далеко зашли.

Я не ответил. Мне это тоже было удивительно. Она хотела, чтобы я признал, что не могу без нее жить. И у меня было недоброе предчувствие, что как только я сделаю это, она встанет и уйдет. Поэтому все так и шло: мы любили друг друга, но не признавались в этом. Или даже хуже: мы так заявляли о своей любви, что партнер не был уверен, действительно ли его любят.

— Чужие в поезде… — сказала Мэрджори.

— Что?

— Мы — чужие в поезде.

Я поднял глаза, как будто не понял, что она имеет в виду. Она откинула волосы назад, но они вновь упали на лицо. Мэрджори вытащила заколку и заново заколола волосы. Это было нервное движение, предназначенное не столько для того, чтобы привести в порядок волосы, сколько для того, чтобы дать ей возможность обдумать ситуацию.

— Извини, любовь моя, — я наклонился вперед и нежно поцеловал ее. — Извини. Мы поговорим об этом.

— В четверг… — улыбнулась она, зная, что я пообещаю все что угодно, лишь бы избежать обсуждения, о котором она думала. — Твой плащ промок. Лучше повесь его, а то помнется и надо будет чистить.

— Сейчас, если хочешь. Мы поговорим сейчас, если тебе так хочется.

Она кивнула:

— Мы едем в разных направлениях. Вот что я имею в виду. Когда ты добираешься до цели своего путешествия, ты выходишь. Я знаю тебя. Я знаю тебя слишком хорошо.

— Но это ведь ты получаешь предложения… фантастическая зарплата в исследовательских институтах Лос-Анджелеса, лекции по малокровию… и это ты шлешь вежливые отказы, обеспечивающие возможность еще более выгодных предложений.

— Я знаю, — согласилась она и озабоченно меня поцеловала. — Но я люблю тебя, дорогой. Действительно люблю… — На ее лице появилась привлекательная улыбка. — С тобой я чувствую свою значимость. То, как ты это воспринимаешь, дает мне уверенность, что я смогу справиться с этой чертовой работой, если поеду в Америку… — Она пожала плечами. — Иногда мне хочется, чтобы от тебя не исходила такая уверенность. Мне даже хочется, чтобы ты был более жестким. Бывает, что я хочу, чтобы ты заставил меня остаться дома и заниматься хозяйством.

Вы никогда не сможете угодить женщине — это фундаментальный закон вселенной. Вы стараетесь и делаете их счастливыми, но они никогда не простят вам, если вы откроете им, что они не могут быть счастливы.

— Вот и занимайся хозяйством. — Я обнял ее. Шерстяное платье было очень тонким. Я чувствовал тепло ее тела. Может быть, у нее было что-то вроде лихорадки, а может быть, это было желание. Или, может быть, я просто холодный ублюдок, в чем она меня часто обвиняла.

— Ты уверен, что не хочешь сэндвич с ветчиной?

Я покачал головой.

— Мэрджори, — начал я, — ты помнишь консьержа из моего прежнего дома? — Я подошел и выключил телевизор.

— Нет. А почему я его должна помнить?

— Стань на минуту серьезной… Чарли Шорт… усы, лондонский диалект… всегда рассказывал анекдоты о хозяевах.

— Нет.

— Подумай.

— Не надо кричать.

— Ты что, не помнишь обед… он залез в окно, чтобы открыть дверь, когда ты потеряла ключи?

— Это, наверно, было с какой-нибудь другой твоей женщиной, — лукаво ответила Мэрджори.

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

— Ты не очень хорошо выглядишь, — продолжала она. — Что-нибудь случилось в походе?

— Нет.

— Я волнуюсь за тебя. Ты выглядишь неважно.

— Это профессиональное заключение, доктор?

Лицо ее стало строгим, как у девочек, играющих в докторов и сиделок.

— Это действительно так, дорогой.

— А диагноз?

— Ну, это не малокровие, — засмеялась она.

Какая она красивая! Особенно когда смеется.

— И что вы обычно прописываете человеку в моем положении, док?

— Постель, — ответила она. — Обязательно постель. — Мэрджори засмеялась и развязала мне галстук. — Ты дрожишь, — встревожилась она.

Меня трясло. Поход, поездка на машине, погода, чертова квартира номер восемнадцать, где теперь обитает мой двойник, все это внезапно на меня обрушилось, но как ей объяснить? Я имею в виду, как все это объяснить доктору?

Глава 4

«Старший офицер-посредник осуществляет управление в начале игры. О замене посредника должно быть заблаговременно в письменной форме сообщено противоборствующим сторонам и всем другим командирам. Решение посредника — окончательное».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Вы можете думать, что знаете своего начальника, но на самом деле это не так. До тех пор пока не увидите его в воскресенье в домашней обстановке.

В воскресенье в Литл Омбер отправлялись всего три поезда. Тот, в котором поехал я, был почти пуст, если не считать пару, возвращавшуюся с субботней пирушки, да шестерых родителей, везущих своих чад к бабушкам, еще двух священников, направляющихся в семинарию, и полдюжины солдат.

Литл Омбер находится всего в тридцати пяти милях от Лондона, но городок этот провинциальный, благовоспитанный: мороженая рыба, мозаичные окна контор молодых клерков.

Я ждал на пустынной железнодорожной станции. Я был едва знаком с Чарлзом Шлегелем-III, полковником в отставке авиационного крыла Корпуса морской пехоты США, поэтому ожидал увидеть любой автомобиль — от малолитражки до «ровера» с шофером. Его приняли в Центр всего за десять дней до того, как я ушел в последний поход, и наше знакомство свелось к рукопожатию да к мимолетному взгляду на галстук Королевского аэроклуба. Но за это время он успел перепугать уже половину сотрудников от оператора коммутатора до ночного сторожа. Ходили слухи, что его прислали в Центр, чтобы он нашел причины закрыть заведение. В подтверждение этих слухов цитировались слова, авторитетно приписываемые Шлегелю: «Допотопная благотворительность, дающая возможность отставным английским адмиралам выигрывать за столом на карте сражения, которые они проиграли в жизни».

Мы все обиделись на эти слова потому, что они были неучтивыми и задевали всех нас. Нас интересовало, как он мог такое сказать.

Ярко-красная экспортная модель ХКЕ — и как я не догадался. Он выскочил из машины, как олимпийский чемпион в барьерном беге, мягко пожал мне руку, взяв за локоть так, что я не мог ответить на рукопожатие.

— Поезд, должно быть, пришел раньше расписания, — обиженно сказал Шлегель. Он посмотрел на свои большие часы с несколькими циферблатами. По таким часам можно засекать время подводных соревнований. На нем были черные брюки, башмаки ручной работы, шерстяная рубашка, точно цвета его автомобиля, и блестящая зеленая развевающаяся куртка с большим количеством изображений Мики Мауса на рукавах и на груди.

— Я испортил вам воскресенье, — сказал он. Я кивнул. Он был небольшого роста, полноват, грудь выпирала как у всех атлетов такого роста. Красная рубашка и манера склонять набок голову делали его похожим на огромную хищную красногрудую малиновку. Он обошел машину и, улыбнувшись, открыл мне дверцу. Извиняться Шлегель явно не собирался.

— Заедем домой, съедим по сэндвичу.

— Мне надо возвращаться, — неуверенно возразил я.

— Только по сэндвичу.

— Хорошо, сэр.

Он выжал сцепление и стал газовать на манер гонщиков. Он относился к машине так же, как, по моему мнению, относился к своим Ф-4 или Б-52, или к каким-то другим самолетам, на которых летал до тех пор, пока его не напустили на нас.

— Рад вас видеть, — сказал он. — Знаете, почему я это говорю?

— Изучаете кадры?

Он одарил меня улыбкой, говорящей: «Ты угадал, парень».

— Я рад вас видеть, — объяснял он медленно и терпеливо, — потому, что у меня не было возможности поговорить с вами или с Фоксуэллом о выполненном задании.

Я кивнул. Мне понравилось его заявление о том, что он рад меня видеть. Вы оцените заявление любого, кто заставит вас совершить путешествие в пустом поезде из Лондона в Литл Омбер в воскресенье.

— Чертов недоумок, — выругался он, обгоняя машину, идущую по разделительной полосе: водитель болтал с сидящими на заднем сиденье детьми.

Теперь, сидя рядом со Шлегелем, я видел, что искусственный загар был нужен, чтобы скрыть следы сложной хирургической операции на челюсти. То, что на расстоянии могло показаться следствием воспаления, оказалось крошечными шрамами, которые придавали одной стороне лица хмурое выражение. Иногда его лицо сморщивалось в любопытной, лишенной юмора улыбке, при этом обнажались зубы. Сейчас у него была именно такая улыбка.

— Могу представить, — начал он, — что говорят у меня за спиной: американский головорез, сотни операций во Вьетнаме. Возможно, даже говорят, что я был наемным убийцей. — Он сделал паузу. — Ведь говорят?

— Шепотом.

— А о чем еще шепчут?

— Говорят, что по очереди изучаете и оцениваете всех сотрудников. — Насколько я знаю, об этом не говорили, но мне была интересна его реакция.

— Как в данном случае?

— Поживем — увидим.

— Ха, — опять появилась его кривая усмешка. Мы проезжали деревню и он сбросил скорость. Деревня была классически английской: пять из шести магазинов продавали недвижимость. Такую истинно английскую деревню могли позволить себе только немцы, американцы и владельцы недвижимости. На дальнем краю деревни нам повстречались четыре местных жителя в воскресных одеждах. Они провожали нас взглядом. Шлегель лихо как в старых английских военных фильмах, отсалютовал им. Они кивнули и улыбнулись. Мы свернули с шоссе у пластикового указателя с надписью, выполненной старым английским шрифтом: «Вилла «Золотой акр». Шлегель». Машина поднималась по крутому проселку, разбрызгивая из-под протекторов гравий и землю.

— Прекрасное место, — сказал я, но, казалось, Шлегель читает мои мысли.

— Когда я уходил в отставку, мне сказали, что я должен жить в пределах быстрой досягаемости НАТО по борьбе с подводными лодками, то есть здесь, вниз по дороге в Лонгфорд Магна. Ваше правительство не дает нам, американцам, покупать землю под жилье — и все по закону, по закону! А половина графства находится в руках одного англичанина, который у меня как бельмо на глазу. — Он нажал на тормоз и мы остановились в нескольких дюймах от входной двери. — Проклятый землевладелец!

— Вам еще не надоели жалобы Чеса на землевладельца, я надеюсь, — сказала появившаяся в дверях женщина.

— Моя жена Хелен. Где-то в доме еще две дочери и сын.

Шлегель припарковал машину у большого, крытого соломой коттеджа из бревен, белых от свежей штукатурки. Над дверью коттеджа висело неизвестное мне сельскохозяйственное орудие, а на клумбе перед домом стоял однолемеховый плуг. Дочери хозяина появились, когда я не прошел еще и половины пути от машины. Стройные, розовощекие, обтянутые джинсами и цветастыми свитерами из овечьей шерсти. Было трудно отличить мать от дочерей-подростков.

— Как здорово уложена солома на крыше, — восхитился я.

— Это пластик, — пояснил Шлегель, — настоящая солома собирает паразитов. Пластик чище, быстрее укладывается и дольше держится.

Вмешалась миссис Шлегель:

— Эй, Чес, ты должен был предупредить меня. Я ничего горячего на обед не приготовила.

— Ничего горячего, Хелен! Ты хочешь, чтобы у него был шок? Эти британцы не представляют себе обед без ростбифа.

— Достаточно будет сэндвича из бекона, латука и помидора, миссис Шлегель.

— Хелен, называйте меня Хелен. Я надеюсь, Чес не был слишком груб, говоря об англичанине-землевладельце.

Юг США — климат и ландшафт там идеально подходят для подготовки пехоты и авиаторов — сыграл свою роль в формировании характера американских военных. И поэтому именно там многие из них и находили себе жен. Но миссис Шлегель не относилась к южным красавицам. Она представляла новое поколение американок, со всей хрупкой свежей уверенностью этого осторожного племени.

— Ему придется быть намного более грубым, если он захочет меня обидеть… Хелен.

В гостиной был большой отапливаемый дровами камин, добавляющий приятный запах в воздух, нагретый центральным отоплением.

— Выпить хотите?

— Не откажусь.

— Чес сделал кувшин «Кровавой Мэри» перед тем, как ехать за вами. — Она больше не казалась молодой, но вы оценили бы этот вздернутый носик и веснушчатое лицо с рекламного проспекта «кока-колы». Девичьи улыбки, порванные джинсы, руки в карманах — все это делало мое пребывание здесь приятным.

— Звучит заманчиво, — сказал я.

— Вы, англичане… этот милый акцент. Такой трогательный. Ты понимаешь меня? — спросила она мужа.

— Мы пойдем в «нору», Хелен. Он принес мне кое-какой «утиль» из «конторы».

— Возьмите с собой выпить, — посоветовала миссис Шлегель. Она налила нам из замерзшего стеклянного кувшина. Я отхлебнул из своего стакана и закашлялся.

— Чес любит покрепче, — пояснила миссис Шлегель. В это время в комнату вошел малыш в рубашке а ля Че Гевара: руки растопырены, на ковер роняет комья земли, плачет. Голосок у него был высокий.

— Чаки! — мягко сказала миссис Шлегель, потом повернулась ко мне: — Думаю, здесь, в Британии, любая мать душу из ребенка вынет за такое.

— Нет, мне кажется, остались еще такие, кто не сделает этого, — возразил я. Мы слышали, как крик удалялся в сад и за дом.

— Мы будем наверху в «норе», — сказал Шлегель. Он уже ополовинил свой стакан, долил его и мне немного добавил. Я прошел за ним через комнату. Потолок пересекали деревянные брусья, украшенные медной конской упряжью. Я ударился головой о нижнюю сбрую.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице, скрипевшей под ногами. Наверху оказалась маленькая квадратная комната, на двери которой висела табличка из стамбульской гостиницы «Хилтон». «Не беспокоить», — гласила табличка. Шлегель открыл дверь локтем. Крик ребенка стал ближе. Шлегель замкнул дверь.

Он тяжело опустился в кресло и вздохнул. Лицо у него как бы сделано из резины, что хорошо подходит его привычке мять руками лицо, потирать нос, рот, как будто он хочет убедиться, что все мускулы слушаются его.

— Ненавижу землевладельцев, — сказал он, вперившись в меня немигающим взглядом.

— Не смотрите на меня, — попросил я.

— О, я ничего плохого не имел в виду. Черт, никто не примет вас за землевладельца.

— М-да, — я попытался, чтобы мой голос звучал безразлично.

Из окна «норы» был виден окружающий пейзаж. Вот группа тополей, лишенных листвы, если не считать букетиков омелы и птиц, отдыхающих на ветках, перед тем как спуститься вниз и попировать ягодами остролиста. Ворота на соседнее поле были открыты и была видна дорога, накатанная телегами и блестевшая льдом, уходящая за холм, над которым виднелась колокольня церкви Литл Омбера. Часы на колокольне пробили двенадцать. Шлегель посмотрел на свои часы:

— Эти чертовы деревенские часы тоже спешат.

Я улыбнулся. В этом состояла сущность Шлегеля, насколько я успел понять.

— Что-нибудь стоящее в этот раз привезли?

— Дам вам знать, когда увижу результаты обработки.

— А по горячим следам что можете сказать?

— В одном из походов в прошлом году обнаружили, что русский Северный флот использует новую частоту. Капитан корабля-наблюдателя получил разрешение изменить маршрут и сделать радиоперехват. Русские использовали радиостанции с сорока тремя заданными частотами. Перехват содержит какое-то перечисление.

— И…? — спросил Шлегель.

— Буи. Метеорологические станции, некоторые без названия.

— Но идея была не ваша.

— Я всегда был сторонником осторожных действий.

— Если бы вы служили в морской пехоте, вряд ли бы вы хотели иметь слова в своей служебной характеристике.

— Но я не в морской пехоте.

— И я теперь тоже — это вы имеете в виду?

— Я ничего не имею в виду, полковник.

— Пейте. Если новые данные похожи на анализ, который я читал, то хочу проверить результаты во время военных маневров и подготовить их к следующим летним учениям НАТО.

— Такое предложение уже было.

— Дерзкий план, понимаю. Но, думаю, должен на это пойти.

Если он ожидал бурю аплодисментов, то я разочаровал его.

— Если удастся, Центр получит деньги, вот увидите, — продолжал Шлегель.

— Радостное известие для финансистов.

— И для директора Центра, вы имеете в виду?

— Если мы начнем использовать полученные в походах данные для учений флотов НАТО, увидите, русские сильно засуетятся.

— Каким образом? Для начала их Главком примет передвижения сил НАТО за мероприятия по повышению боевой готовности и поймет, что походы подводных лодок имели целью сбор информации. Он устроит разнос своему заместителю, а тот перевернет с ног на голову весь флот… Как вам такие новости, полковник?

— Считаете, что мы всячески должны избегать этого?

— Вы меня правильно понимаете. Они будут точно знать, что мы имеем лодки на морском дне у Архангельска, и догадаются о патрулировании в районах Амдермы и Диксона. А затем они, может быть, поймут, что мы заходим в Обь. Плохие дела, полковник.

— Послушайте, голубчик, а вы думаете, эти «крошки» не сидят в Норфолке, штат Вирджиния, и не записывают все наши переговоры?

— Полковник, я думаю, они сидят у Норфолка. Насколько мне известно, они доходят по Темзе до Стратфорда и высаживают свободные от вахты расчеты для осмотра достопримечательностей замка королевы Анны в Хатауэй. Но до сих пор обе стороны скромно умалчивали о подобных операциях. Вы положите в основу учений НАТО реальный режим готовности русских, и их Северный флот окажется как на сковородке. Чтобы вернуть жизнь в нормальное русло, им придется поймать одну из наших подводных лодок.

— А вы предпочитаете все делать тихо-мирно?

— Мы получаем информацию, полковник. И не надо посвящать в это русских.

— Нет смысла сейчас спорить об этом, сынок. Решение будут принимать начальники намного выше нас.

— Я надеюсь на это.

— Вы думаете, что я пришел в Центр, чтобы создать империю? — Он махнул рукой. — Думаете, думаете. Не надо отрицать, я вижу вас насквозь. Это же и Фоксуэлла раздражает. Но вы жестоко ошибаетесь. Это не то задание, которое я хотел получить, парень. — Сидя в глубоком кресле, атлетичный полковник морской пехоты был похож на уставшего старого кукольника, который дергает за веревочки и улыбается. — Я здесь, чтобы делать реальное дело, и вам в это лучше поверить.

— Хорошо. По крайней мере мы оба презираем землевладельцев.

Он наклонился вперед и шлепнул меня по руке.

— Молодец, сынок! — Шлегель улыбнулся. Это была тяжелая натянутая гримаса, подходящая для тех случаев, когда человек напрягает глаза, вглядываясь в ледяной ландшафт. Симпатизировать ему будет трудно, но он и не похож на очаровашку.

Он повернулся и пластиковыми щипцами взболтал лед в кувшине.

— Кстати, как вы попали в Центр? — сосредоточился он на размешивании напитка.

— Я был знаком с Фоксуэллом. Мы встретились в баре, когда я искал работу.

— Ну-ну, сынок. Сейчас больше никто не ищет работу. У тебя был год на написание диссертации и на рассмотрение множества довольно хороших предложений.

— Грош им цена, если предложение из Центра оказалось наилучшим.

— Но ты получил степень магистра, изучил другие науки: математика и экономика, убедительное сочетание!

— В свое время не очень.

— Но Фоксуэлл помог устроиться?

— У него много знакомых.

— Я слышал об этом. — И он опять уставился на меня. Фоксуэлл и Шлегель! Похоже, дело идет к неизбежному столкновению характеров. Тому, кто окажется на коленях, не позавидуешь. И к чему эти разговоры о землевладельцах… Ферди не землевладелец, но, без сомнения, он всегда будет для Шлегеля объектом ненависти, пока не появится настоящий землевладелец в золоченой карете. И Ферди выдержит это?

— Он сказал в отделе планирования, что я имею достаточный опыт работы на компьютере. А потом научил меня, что нужно сказать.

— Прямо мистер Все-Улажу-Сам. — Обожания в его голосе не было.

— Я отработал свой хлеб.

— Я не это имею в виду. — Шлегель улыбнулся мне открытой голливудской улыбкой а ля «одобрено министерством здравоохранения». Но улыбка не была ободряющей.

Из соседней комнаты слышались крики детей, заглушавшие звук телевизора. Раздались мягкие шаги, кто-то пробежал по дому, затем дважды хлопнула дверь на кухню и стали бросать крышки от мусорных баков на кучу компоста. Шлегель потер лицо.

— Когда вы и Ферди проводите исторические исследования, кто работает на компьютере?

— Мы не переносим исследования на планшетный стол. Используем десятки плоттеров, записи переговоров, задействуем все дисплеи.

— Не переносите?

— Многие данные представляют собой простое суммирование, которое быстрее обрабатывать на машине, чем вручную.

— Вы используете компьютер как вспомогательное средство?

— Нет, это преувеличение. Я тщательно составляю низкоуровневую программу символов. Затем мы прогоняем ее различными данными и анализируем результаты в кабинете Ферди. Время работы на компьютере небольшое.

— Вы сами составляете программу?

Я кивнул и сделал глоток из стакана.

— Как много сотрудников отдела исследований могут составлять программу и все остальное? — спросил Шлегель.

— Под всем остальным вы подразумеваете умение перевести необходимую информацию в цифры, обработать их и получить результат?

— Именно это я и имел в виду.

— Немногие. Политика всегда была…

— О, я знаю, какой была политика, и именно поэтому я здесь. — Он встал. — Удивлю ли вас, сказав, что сам всего этого не умею?

— Меня бы удивило, если бы умели. Руководителем назначают обычно не потому, что человек умеет работать на компьютере.

— Это я и имею в виду. Хорошо, мне нужен человек, который знает, что происходит в отделе, и который умеет работать на компьютере. Что вы скажете, если я предложу вам стать моим личным помощником?

— Меньше работы, больше денег?

— Не надо говорить мне об этом. Вы же не говорите так Ферди, когда работаете бесплатно почти каждую субботу. Больше денег — может быть, но не настолько много.

Миссис Шлегель постучала в дверь и полковник впустил ее. Она переоделась в короткое приталенное платье, английские туфли, на шее было ожерелье. Темные волосы стянуты сзади в хвост. Шлегель присвистнул:

— Теперь я вижу дань уважения гостю. И не надо биться об заклад, чтобы угадать, что мои дочери тоже одеты в юбки и модные кофточки.

— Ты угадал, — сказала Хелен Шлегель и улыбнулась. Она принесла поднос с сэндвичами из поджаренного хлеба, бекона, салата и помидоров, а также кофе в большом серебряном термосе.

— Прошу простить, что кроме сэндвичей ничего нет, — еще раз извинилась она.

— Не верьте ей, — возразил полковник. — Если бы не вы, она подала бы только ореховое масло и черствые крекеры.

— Чес! — Она повернулась ко мне. — Положила много горчицы: Чес так любит.

Я кивнул. Меня это не удивило.

— Он станет моим новым личным помощником, — похвастался Шлегель.

— Он, должно быть, с ума сошел, — воскликнула Хелен. — Сливки?

— Зарплата будет значительно больше, — поспешил я оправдаться. — Да, будьте любезны, и два кусочка сахара.

— Мне нужны деньги, — сказала миссис Шлегель.

— Она думает, они у меня есть, — объяснил Шлегель и впился в сэндвич. — О, неплохо, Хелен. Бекон от того парня из деревни?

— Я слишком смущаюсь, чтобы продолжать этот разговор. — Она ушла. Было ясно, что на данную тему Хелен разговаривать не хочет.

— Ему нужна была значимость, — сказал Шлегель и повернулся ко мне: — Да, расскажите, чем занимаетесь на командном пункте «синих»… — Он выковырнул кусочек бекона из зубов и бросил его в пепельницу. — Я готов побиться об заклад, что она купила бекон у этого ублюдка из деревни. Мы покрасили комнату, в которой обычно хранятся пленки. Подберите туда мебель. Ваш секретарь пока останется в своем кабинете, хорошо?

— Хорошо?

— Эта работа с Фоксуэллом… Вы говорите, что составляете низкоуровневую программу символов. Зачем мы используем автокод для повседневной работы?

Я понял его замысел. Моя работа в качестве личного помощника Шлегеля будет заключаться в том, чтобы предупреждать его о конфликтах во всех отделах. Я сказал:

— Программирование языка машины требует больше усилий, но компьютер уменьшает время на обработку данных. Мы так экономим уйму денег.

— Прекрасно.

— Также вместе с отделом истории мы почти всегда проигрываем одно сражение несколько раз, изменяя данные, чтобы проверить, что случилось бы, если бы… Вы меня понимаете.

— Продолжайте.

— Сейчас мы занимаемся битвой за Британию… Вначале пропускаем все сражение через правила Ривли…

— Это что такое?

— Масштаб сражения определяет время сражения между боевыми действиями. Увеличение времени отдельных операций не допускается. Используя историческую дату сражения, мы проигрываем его трижды. Повторения обычно делаются, чтобы убедиться, что исход битвы явился более или менее закономерным и не был результатом совпадения ряда случайностей, влияния погоды или других причин.

— Какие меняющиеся величины вы закладываете в программу? — спросил Шлегель.

— Пока только данные по топливу. В период сражения немцы крепили дополнительные баки с горючим к одноместным истребителям, но не использовали их. Если программировать двойной запас топлива для истребителей, то приходится делать изменения в плане бомбовых ударов. Мы можем изменить маршрут, направив самолеты через Северное море. Можем в два раза увеличить дальность действий бомбардировщиков — большее количество городов станет объектом бомбовых ударов, снизятся возможности ПВО. Можно придерживаться обычных маршрутов для бомбардировщиков, но на час увеличить время эскортирования истребителями. Когда в наличии такое количество вариантов, лучше все их запрограммировать, так как в автоматическом режиме время работы на компьютере сокращается на четверть.

— А если вы проигрываете ситуацию только один раз?

— Это случается редко. Один или два раза мы разыгрывали сражения как шахматные партии, и Ферди все время выигрывал. После этого у меня пропал энтузиазм к подобным затеям.

— Конечно, — полковник кивнул, одобряя мое разумное решение.

В доме, как и во всей округе, установилась тишина. Облака рассеялись, открыв большой кусок чистого голубого неба. Солнечные лучи высвечивали зимнюю пыль на строгом металлическом столе, за которым сидел Шлегель. За его спиной на стене висела коллекция фотографий в рамках. Здесь же были и документы, как и фотографии, рассказывающие о карьере хозяина дома. Вот Шлегель кадет летной школы в кабине биплана «Стирман» на каком-то солнечном американском аэродроме во время Второй мировой войны; вот он — улыбающийся пилот истребителя, на фюзеляже которого видны две свежие свастики; а здесь Шлегель уже капитан — только что вернулся с задания с какого-то тропического острова; а здесь — худой, изможденный, — ему помогают выбраться из вертолета. Было также с полдюжины групповых фотографий и на всех в центре Шлегель.

Пока я разглядывал фотографии, послышался отдаленный гул Ф-4. Они были как точки в голубом небе, курс держали на север.

Шлегель предположил, что они летят на полигон вблизи Кингз Линн.

— Они сделают разворот на северо-запад, — пояснил он, и как только эти слова были сказаны, самолеты изменили курс. Я повернулся скорее к сэндвичам, вместо того, чтобы похвалить его. — Я же говорил, — сказал он.

— Ферди не хотел давать никому возможности ссылаться на дороговизну машинного времени как на уважительную причину.

— Да, я слышал, а что, эти исторические исследования вообще стоят машинного времени?

Я не отреагировал на провокацию. Человек не будет расходовать свое свободное время на то, в успех чего он не верит. Я сказал:

— Вы босс, вы и решите.

— Я хочу понять, чего это стоит. Мы не можем позволить поедать сами себя у всех на глазах.

— Центру верят, полковник Шлегель. По договоренности исторические исследования являются частью работы Центра. У нас нет необходимости давать прибыль к концу года.

Он ущипнул себя за нос как летчик, снимающий синусное давление.

— Съешь еще сэндвич, сынок. А потом я отвезу тебя к поезду на два двадцать семь.

— Фоксуэлл — историк, полковник, он посвятил много лет историческим исследованиям. Если они будут прекращены, это негативно скажется на всей группе.

— Это ваше мнение?

— Мое мнение.

— Я буду иметь его в виду при определении цены этих исследований. А сейчас как насчет еще одного сэндвича?

— Только без майонеза, — попросил я.

Шлегель встал, повернулся ко мне спиной и посмотрел вслед улетевшим «фантомам».

— Буду с тобой откровенным, сынок, — начал он. — Ваша работа не закончена, но я могу прекратить ее. «Опекуны» перестали контролировать Центр, хотя и остаются в списках авторского коллектива на обложке журнала Центра и упоминаются в годовых отчетах. Теперь руководство через меня осуществляет тот же комитет по морским делам, что управляет Аналитическим центром ВМС США, вашей Британской школой подводников и группой «Норд» НАТО в Гамбурге.

— Понятно.

— О, ты сможешь продолжать дальше исторические исследования, если это то, чего ты хочешь, но дни лошадей и кабриолетов проходят и тебе бы лучше убедиться, что Фоксуэлл знает это.

— Я уверен, это станет очевидным, полковник.

— Черт, ты прав, это станет очевидным. — Шлегель посмотрел на часы: — Нам лучше одеваться — стоянка поезда очень короткая.

Глава 5

«Никакие решения или действия во время военной игры не являются обязательными и не связывают стороны, если не оформлены письменно».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

В кабинете Ферди Фоксуэлла стояла твердотопливная плита. Он очень любил тепло и поэтому подкупил пятерых сменивших друг друга швейцаров, которые втихаря таскали ему уголь от соседей. Я думал, что швейцары менялись, чтобы Ферди было кому давать взятки, но он сказал, что эти домыслы — плод моего больного воображения.

В любом случае, у него была плита, и я любил зимой заходить к нему в кабинет, так как тоже люблю тепло, правда, в меньшей степени.

Когда я вошел, Ферди читал «Красную звезду», газету советского Министерства обороны, которая использовалась СМЕРШем, чтобы убивать своими скучными материалами.

— В России сто двадцать военных училищ, — сказал Ферди. — И это не считая институтов по подготовке технических специалистов. — Он завернул страницу, подворачивая ее по мере того, как прочитывал колонку. Закончив читать, Ферди поднял голову: — Шлегель ирландец?

— Да, — ответил я. — Выходец из бостонской семьи О’Шлегелей.

— Я так и думал.

— Последняя программа не получилась, Ферди. Машина дважды выдавала отказ. Когда один из парней внес коррекцию, машина приняла программу, но затем вновь встала. Сейчас делают промежуточную распечатку.

— М-м.

— Кому-то сегодня ночью придется остаться.

— Зачем?

— Если сегодня не закончим, у нас до четверга не будет машинного времени. Или ты знаешь, как подзаряжать пустые компьютерные батареи?

Наши программы записаны в ФОРТРАНе (языке расшифровки формул) и вводятся в компьютер вместе с «процессорной лентой», переводящей в команды, которые исполняет машина. При использовании ФОРТРАНа возможно программирование определенных общих ошибок (как в данном случае по вине Ферди был введен двойной знак), чтобы посмотреть в распечатке работу машины. В этот раз компьютер выдал следующее послание: «Я всего лишь машина, но и я знаю, что знак надо печатать один раз».

Я думал, это рассмешит Ферди, и подтолкнул к нему распечатку через стол в надежде, что он ее возьмет и пришпилит на стену. Ферди посмотрел на послание, скатал из него шарик и бросил в направлении корзины для мусора.

— Чертов Шлегель, я думаю, узнает об этом.

— Он просматривает материалы каждый день.

— Только потому, что ты их ему носишь.

Я пожал плечами. У Ферди не было необходимости делать программы самому, но так как эту составлял он, то и ошибка была на его совести, глупая ошибка. Ее никак нельзя было скрыть от Шлегеля.

Нет необходимости в стычке между Ферди и шефом, тем не менее она кажется неизбежной, что они оба уже поняли. Фоксуэлл отнесся к моей работе в качестве личного помощника Шлегеля как к штрейкбрехерству; Шлегель же был убежден, что я провожу половину своего рабочего времени, покрывая некомпетентность моих закадычных друзей.

Ферди бросил скомканную газету в корзину и вздохнул. Он не читал ее, он ждал, когда я вернусь от компьютера. Встал со стонами и кряхтением, спросил:

— Выпить хочешь?

— В «Лайтхаусе»?

— Где захочешь.

Обычно Ферди был более высокомерным в своих предложениях. Я принял его слова за извинение.

— Только чтобы домой не очень поздно вернуться, — согласился я.

Вечер был холодный. «Лайтхаус» оказался переполнен: в основном завсегдатаи, несколько студентов-медиков, члены Уэльсского регбийного клуба, в ряды которых внедрились несколько сильно подвыпивших австралийцев.

— Я знал, что он окажется ублюдком, — сказал Ферди, туго заматывая на шее кашемировый шарф. Подали напитки и он положил на стойку фунт: — Выпей с нами, хозяин.

— Спасибо, мистер Фоксуэлл, мне чего-нибудь покрепче, — поблагодарил бармен.

Как это свойственно ему, Ферди выбрал укромный уголок у стойки бара под огромной бочкой хереса, образующей заднюю стену.

— Ты единственный, кто может руководить русским направлением, Ферди, — сказал я. — Почему бы тебе завтра не поговорить со Шлегелем? Скажи ему, что если не вернет двух твоих помощниц и программиста, то ты за себя не ручаешься.

— Не ручаюсь? — спросил Ферди. — Ты имеешь в виду старый прием каратэ «и-и-я»!

— Ферди, он замену тебе будет искать недели. А направление без руководителя оставить не могут, так? Черт, тебе что, вообще деньги не нужны? Я не понимаю, чего ты так упрямишься.

— И-и-я, Шлегель! — попробовал силы Ферди. — Нет, не думаю, что это мой стиль.

— Считаешь, мне больше подходит?

— Старик, я этого не сказал.

Ферди скорчил гримасу, изображая Шлегеля.

— И кончай эту чепуху со всякими «и-и-я», Фоксуэлл. Ты хорошо изображаешь неудачника, и я тебе неудачника покажу, — закончил он, растягивая слова на южный манер, как это было свойственно Шлегелю. Я со страхом подумал, что́ Ферди вытворяет, изображая меня в мое отсутствие.

Я сказал:

— Ты должен как-нибудь на уик-энд собрать у себя твоих титулованных родственников…

— И пригласить Шлегеля с женой. Ты знаешь, я даже решил, что…

— Большие люди мыслят одинаково.

— Но это как-то унизительно, да?

— Ты знаешь своих родственников лучше меня.

— Лучше, но даже мои ублюдочные родственники не заслуживают, чтобы я им устраивал уик-энд в компании Шлегеля. Пей, старина, сейчас еще закажем.

Ферди движением бровей заказал бармену, с которым обращался как со старым семейным слугой, еще выпить. Я заплатил, и Ферди присосался к бренди с содовой, как будто боялся, что отнимут.

— Какая разница, — сказал он, осушив стакан. — Ясно, что чертовы янки хотят нас закрыть.

— Здесь ты не прав, — возразил я.

— Время покажет, — зловеще сказал он.

— Нет необходимости ждать. Я тебе скажу, что они всадят пару миллионов в исследовательскую группу в следующие шесть месяцев. У нас будет пять часов машинного времени в день, включая субботу и воскресенье.

— Ты серьезно?

Но Ферди знал, что я говорю серьезно.

— Прогнозы будем делать, — сказал я. — Вместо исследований мы должны будем делать прогнозы: стратегические предсказания, что может случиться в будущем.

Ферди был всего на несколько дюймов выше меня, но всегда, когда он нагибался, чтобы что-то мне на ухо сказать, я чувствовал себя карликом.

— Нам понадобятся все американские данные — все серьезные данные, — сказал он.

— Я думаю, мы их получим, Ферди.

— Придется напрячься. Материалы будут иметь высший гриф секретности. Уровень Объединенного комитета начальников штабов! Прямо как в гестапо!.. Пластиковые кредитные карточки с нашими фотографиями, а Шлегель контролирует наши активы.

— Не надо меня цитировать… — Я пожал плечами.

Ферди уткнулся в бренди.

— О’кей, — проворчал он, — тогда это просто повседневная работа.

Как по сигналу в бар вошел Шлегель. Я видел, как он ищет нас. Поочередно он изучал все лица у стойки, затем перешел на остальных посетителей.

— Я рад, что нашел вас, — сказал он и улыбнулся, как бы давая понять, что не замечает того, что застал нас в баре в рабочее время.

— Мне бренди с содовой, — сказал Ферди, — а это вино марки «барли».

— Хорошо, — ответил Шлегель и махнул рукой, показывая, что понял. — Вы не можете сыграть завтра за адмирала «красных» для представителей ОВМС НАТО?

— И-и-я, — ответил Ферди.

— Ну-ка повторите еще раз, — попросил Шлегель, прикладывая руку к уху.

— Так, коротенькое замечание, — ответил Ферди. Он скрестил ноги и прикусил губу, как бы пытаясь разрешить возникшую проблему, хотя мы все знали, что он сделает это, если Шлегель попросит.

— Так было в Пирл-Харбор, — сказал Шлегель. — Единственное, о чем прошу, — просто отработайте противолодочные действия, чтобы показать этим идиотам, как мы работаем.

— Отработать противолодочные действия, — спокойно повторил Ферди, как будто в первый раз слышал это словосочетание. Легко понять, почему Шлегель злится.

— Отработать противолодочные действия, — не теряя самообладания, произнес еще раз Шлегель. Он говорил будто с маленьким ребёнком: — Вы будете играть за главнокомандующего русским Северным флотом, а эти ребята из НАТО будут за «синих» противостоять вам.

— А в какой игре?

— Тактическая игра «Северный мыс», но если она выйдет за рамки тактической, мы препятствовать не будем.

— Хорошо, — согласился Ферди, когда пауза подошла к критической отметке.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Шлегель с таким энтузиазмом, что один из членов Уэльсского регбийного клуба прекратил петь.

Полковник посмотрел на нас и улыбнулся:

— Будут адмиралы Кассиди и Финдлейтер: высший командный состав ОВМС НАТО. Ну, мне предстоит еще многое сделать до их прибытия. — Он оглядел бар, как будто искал наших собутыльников. — Не опаздывайте утром.

Ферди проводил его взглядом до самой двери.

— По крайней мере теперь знаем, как избавиться от этого ублюдка. Попросить его купить чего-нибудь выпить.

— Остынь, Ферди.

— О, не думай, что я не вижу происходящего вокруг. Иди, купи мне еще выпить, и я стану к нему снисходительнее.

— Хорошо, Ферди. Ты идешь своей дорогой. — С минуту я готов был взорваться, как это случалось раньше. Но надо помнить: я личный помощник Шлегеля и так это должно выглядеть. Я сказал:

— Постучи четыре раза по стойке. Помнишь?

— Прости, — сказал Ферди. — Чертовски трудная неделя была.

— Почему?

— Я уверен, они опять следят за домом.

— Кто?

— Помнишь, нас ограбили в прошлом мае; возможно, те же самые люди.

— О, грабители.

— Да, я знаю, вы все думаете, что я придумал.

— Нет, Ферди.

— Подожди пока тебя ограбят. Это не так уж смешно.

— А я никогда так и не говорил.

— Вчера ночью у дома стояло такси. Водитель просто сидел и ждал — почти три часа.

— Такси?

— Еще скажи, что он ждал пассажира. Спросишь, был ли включен счетчик — да, был включен. Но это не значит, что он не мог быть грабителем. Что делать около моего дома в три часа ночи?

Был подходящий момент рассказать Ферди о моем визите на старую квартиру. Рано или поздно мне придется кому-нибудь рассказать, пока же я даже Мэрджори не сказал. Именно в этот момент я вспомнил, что не видел Мэйсона — человека, который меня опознал, — в Центре в последнее время.

— Ты помнишь маленького придурка по имени Мэйсон? Он распечатки сводок погоды готовит. У него еще была в кабинете маленькая собачонка, которая однажды выбралась в холл и на нее наступил итальянский адмирал.

— Мэйсон его звали.

— Я и говорю: Мэйсон.

— Он ушел, — сказал Ферди. — Говорят, получает теперь в два раза больше. Устроился где-то в немецкой компании по производству компьютеров… Гамбург или что-то вроде того… Считаю, хорошо рокировался.

— Как давно ушел?

— Пока мы были в походе. Месяц или около того. Надеюсь, ты не одалживал ему денег?

— Нет.

— Повезло. Насколько я знаю, он предупредил об уходе только за сутки. Ребят это взбесило.

— Еще бы.

— Он пришел к нам из Таможенного управления, — сказал Ферди, будто это что-то объясняло.

Возможно, лучше всего рассказать Ферди о квартире номер восемнадцать вот так — за стаканчиком. А какова альтернатива: подозревать всех — паранойя, сумасшествие, внезапная смерть и путь к великой сцене из «Короля Лира».

— Ферди, — позвал я.

— Да.

Я с минуту смотрел на него, но так ничего и не сказал. Умение секретничать не относится к числу моих достоинств: возможно, это умение свойственно только детству. По крайней мере такова теория Мэрджори.

— Это у тебя бренди с содовой, да, Ферди?

— Точно, бренди с содовой, — вздохнул он. — Ты подождешь, пока я посмотрю программу еще раз?

Я кивнул. Мэрджори уже знает, что мне придется задержаться.

— Будет быстрее, если мы займемся этим вместе, — сказал я.

Когда я наконец покинул Центр, то не сразу поехал домой. Я направился на Ерлз Корт и проехал мимо своего бывшего дома. В конце улицы припарковал машину и просидел минуту-другую, раздумывая. На мгновение я подумал, что лучше было бы все рассказать Ферди и, возможно, взять его с собой сюда, но сейчас уже поздно мечтать об этом.

Я перешел на другую сторону улицы. Ночь была прекрасна. Над закругленными крышами домов удивительная россыпь звезд. Живительный полярный воздух, расчистивший небо от низких облаков, делал шум проезжающих автомобилей и моих шагов неестественно громким. Я ступал осторожно, делая вид, что ищу свою машину на стоянке. Но необходимости вести себя столь осторожно не было. Я увидел их метрах в пятидесяти впереди и намного раньше, чем они могли увидеть меня. Это был оранжевый «форд»: черная виниловая крыша, жалюзи на заднем стекле и какое-то абсурдное устройство, вероятно, для того, чтобы не отрывались задние колеса на скорости больше 1M. Фрэзер. Без сомнения, были и другие машины, похожие на эту, но эта принадлежала Фрэзеру. Длинная антенна и силуэт треугольника Адмиралтейства на стекле подтверждали мое предположение. Похоже, Фрэзер решил воспользоваться личной машиной вместо казенной.

С ним была девушка. Они курили и разговаривали, однако сидели так, чтобы держать в поле зрения мой бывший дом.

Говорят, что на смертном одре Вольтер, которого попросили отказаться от дьявола, сказал: «Сейчас не время наживать себе новых врагов». То же чувство я испытывал к Фрэзеру, кто бы и что бы за ним ни стояло. Я включил зажигание и подумал о доме.

Хотел поймать окончание концерта на третьем канале радио, а поймал новости на четвертом. В понедельник начинается забастовка рабочих автомобильной промышленности, требующих увеличения заработной палаты на тридцать процентов и шестинедельного оплачиваемого отпуска. Русские объявили состав делегации из шести человек, которая в Копенгагене примет участие в переговорах по воссоединению Германии. В делегации две женщины, включая главу делегации, которая будет бороться за место председателя в этом копенгагенском цирке. (Кандидатура эта поддерживается энергично организацией «За освобождение женщин», члены которой планируют организовать поход в Вестминстер в воскресенье в полдень). В парикмахерской в Финсбургском парке произошел пожар, ограбили выплатной пункт в Энсоме. В прогнозе погоды обещали мороз, облачность и дождь. А я пропустил лучшую часть концерта.

Глава 6

«Количество штабных офицеров или советников не обязательно должно быть равным или как-то ограниченным».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Здание Центра — сейчас он называется Лондонский Центр стратегических исследований — является ужасающим примером эпохи готического Возрождения и было бы в любом другом городе слишком бросающимся в глаза, чтобы в нем размещать секретное учреждение. Но это не относится к Хэмпштеду.

«Каледония»— было выгравировано на портале здания — построена фабрикантом железных изделий в девятнадцатом веке в честь решения Королевских ВМС усилить «деревянные стены» Англии броней.

Это был трехэтажный коричнево-горчичного цвета монолит с башнями, куполами, бойницами для лучников. Главная лестница отнюдь не вызвала бы спазм у Басби Беркли, а мозаичные сцены из морской жизни давали возможность Диснею гордиться собой.

Запах дешевого средства для чистки металлических изделий и теплого машинного масла проникал даже в отапливаемую печкой конуру Ферди, а карболка, которую использовали для мытья холла, была причиной гибели салата, выращиваемого мной в оранжерее.

Возможно, внимание людей, выбравших «Каледонию» для размещения Центра, привлек зал с покатой крышей, использовавшийся в свое время для проведения балов. И хотя пол зала лет десять-двадцать топтал армейский сапог, он сохранил свой внешний вид и упругость. Чтобы организовать Главный пункт управления — ящик богов — галерею расширили и застеклили. Теперь директор и его окружение могли сверху наблюдать за происходящим на столе-планшете.

Стол-планшет занимал почти весь зал. Ширина стола составляла добрых семь метров, а длина по меньшей мере метров двенадцать. В нижнем левом углу планшета находился остров Яна Мэйена. Северный полюс — на середине вверх от левого угла, справа — северное побережье Советского Союза от Моря Лаптевых и Новосибирских островов до Мурманска и далее часть Норвегии.

Весь планшет, являвшийся нашим хлебом с маслом, можно было сложить и заменить другими широтами. Сектора на планшете скреплялись шарнирами, чтобы участники игры могли дотянуться через Лапландию к Баренцеву морю. Недалеко от нижнего обреза располагался район Белого моря с Архангельском, где командование советским подводным флотом построило большой подземный командный пункт и несколько мощных передатчиков, чтобы контролировать подводные лодки Северного флота.

Всего в нескольких сотнях миль в Мурманске находился штаб Северного флота и дальше вдоль фьорда Кола — город Полярный. Это незамерзающий почти круглый год порт, из которого летали Ту-16 советского ВМФ: огромные «Бэджеры» с воздухозаборниками под каждым крылом, начиненные радарами и разведывательной аппаратурой и настолько нагруженные ракетами и бомбами, что русским пришлось увеличить взлетно-посадочную полосу на пятьсот метров, чтобы самолеты могли подняться в воздух. Эти парни долетали до Хэмиша и даже до устья Темзы, а затем уходили в Атлантику: засекали оборонные объекты, слушали радиопереговоры и следили за судами вплоть до восточного побережья Канады.

Отсюда же уходили на задание реактивные самолеты-лодки, вооруженные самонаводящимися торпедами и ядерными глубинными бомбами. Летом они патрулировали Северный морской путь, а зимой — арктические льды. Здесь же базировались вертолеты всех типов и размеров, от двухместных до тяжелых транспортных. Ребята они были, без сомнения, неплохие, но не думайте, что они продолжали бы свое всепогодное патрулирование, случись что с одним из судов.

— Все собрались? — спросил Ферди и подождал, когда два последних гостя присоединятся к нам.

В обязанности Ферди не входил показ визитерам Центра, но сегодня, когда я стал личным помощником Шлегеля, эта обязанность перестала быть и моей. Нашли компромисс: пока Ферди водил их по зданию, я находился рядом.

Гости посетили пункт управления «синих», где им придется сидеть неделю и «вести» боевые действия в Северном море. Это был прекрасный кабинет на первом этаже с круглолицыми ангелами по обеим сторонам камина и хрустальной люстрой. Люстра уцелела во время больших перемен, превративших элегантную библиотеку в пункт управления типа тех, что можно увидеть на ракетных крейсерах, только размером побольше. Рядом находилась квадратная комната, превращенная в гидроакустическую станцию, используемую нами для специальных игр, которые выполняли вспомогательную роль при разработке боевых действий. Сейчас ставни были открыты и пункт управления «синих» освещался солнечным светом, но завтра комнату затемнят, если не считать дисплеев и боковой подсветки, высвечивающей ход боевых действий шаг за шагом.

Библиотека — как мы продолжали ее называть — имела дверь, ведущую на верхнюю галерею. Ее прекрасная резная красного дерева балюстрада образовывала площадку, с которой можно было увидеть ярко раскрашенную мозаику пола внизу в холле. Было легко представить холл заполненным мужчинами в морской форме, разговаривающими о дредноутах, и женщинами в шелке и страусиных перьях, шепчущимися о любовных похождениях короля Эдуарда VII.

Комната по соседству с библиотекой когда-то служила небольшой спальней, а сейчас здесь был оборудован конференц-зал с телевизионным приемником, по которому транслировали последнюю информацию с пункта управления «синих». В этой комнате гости проведут большую часть времени, глядя на экраны дисплеев и агонизируя при решении проблемы: сохранить ядерные заряды или бросить свои передовые подводные лодки. На этом же этаже находились ванные комнаты, спальни, хорошо снабжаемый бар и часовой, который должен не позволять участникам игры подсматривать, что происходит внизу на большом столе-планшете, так как именно на нем было отражено истинное положение обеих сторон. «Синие», так же как и внизу «красные», получали только результаты докладов и анализа. Это была своего рода игра «Угадайка».

— При проведении больших стратегических игр мы часто принимаем, что северное побережье Норвегии уже оккупировано Советским Союзом, — сказал Ферди. — Если начнется война, это неизбежно произойдет — и мы думаем, что произойдет быстро.

Однажды для группы старших офицеров ВВС группы «Норд» он изложил эту мысль в более резкой форме. Никто из них, особенно норвежцы, не проявил себя способным воспринять данную стратегию Ферди.

Но сегодня норвежцев не было. Я смотрел на гостей, выстроившихся вдоль стола-планшета. Позади двух высокопоставленных американских адмиралов и их адъютантов стоял обычный набор слушателей: хорохорящиеся тридцатилетние, серьезные сорокалетние, отчаянные пятидесятилетние, офицеры-профессионалы, которые в своих плохо сидящих цивильных костюмах больше похожи на страховых агентов. Какие-либо неожиданности случались редко. Пожилой капитан из Новой Зеландии с мягким говором, член комиссии по закупкам; лысый голландец — старший офицер разведки; два американских капитана-подводника, только что после поездки в штаб ОВМС НАТО в Тихом океане; гражданский специалист из ОВМС НАТО в Атлантике; несколько ребят из посольств и одноглазый немец, уже дважды признавшийся нам, что потопил более ста тысяч тонн союзнических грузов. «Во время войны, конечно», — добавил Фоксуэлл, но это были только его слова.

— Возникает проблема для всех этих военных игр, — сказал один из военных атташе, канадец. — Если вы не привнесете элемент случайности — принцип «кому повезет», — вы не поймете, что может случиться в войне. Сделайте это — и вы станете участниками азартной игры.

Я подмигнул Ферди, но он продолжал выдерживать строгое выражение на лице, пока его разглядывал канадец. Мы часто говорим, что независимо от того, как медленно вы ведете брифинг, один из этих дятлов обязательно успеет задать подобный вопрос. Это можно заложить в машину и распечатать.

— У нас не те военные игры, что вы имеете в виду, — ответил Ферди. Он пригладил свои взъерошенные волосы. — Лучше относитесь ко всему как к воспроизведению фрагмента истории.

— Я не имею целью обидеть вас, — сказал канадец.

— Одни моменты истории более поучительны, другие — менее. Если вы почерпнете что-либо из здешнего опыта — прекрасно, но опасно рассматривать происходящее как будущие события.

— Это поэтому во главе вашего учреждения стоит гражданский человек?

— Может быть. — Ферди нервно взял один из пластиковых маркеров из утреннего прогона. — Давайте все же проясним. Мы не управляем какими-либо элементами флота отсюда, мы также не можем предсказать, что будет сделано в будущем. Однажды мы сделали энергичную попытку перестать использовать слово «игра» для обозначения того, чем мы здесь занимаемся, — «исследование», вот рабочее слово, — но все напрасно, люди больше привыкли к слову «игра».

— Причина в том, что ваши материалы устаревают к моменту попадания на стол-планшет? — спросил голландец.

— Материалы, используемые здесь, собираются разведывательными кораблями и самолетами. Мы, возможно, могли бы сделать радиозапрос и иметь достаточно свежие данные для игры, но если игра будет проводиться в том же темпе, что и реальное сражение, пользы не будет или будет очень небольшая.

— Я кое-что вам скажу, мистер Фоксуэлл, — начал капитан-немец. — Если, Боже упаси, нам когда-нибудь придется передавать данные электронной разведки с Баренцева моря… — он постучал по столу, — я дам вам дюжину пятизначных кодов до того, как русские пройдут ядерные минные поля, и навсегда закончу ваши игры.

Новозеландский офицер спросил:

— Время игры всегда идет намного медленнее, чем в реальной действительности?

— Да, по многим причинам это так. Завтра, когда вы будете играть за «синих», пытаться контролировать океан, полный кораблей, подводных лодок и самолетов, осуществлять снабжение и воздушное прикрытие баз — когда вы будете стараться распознать, какой из докладов наблюдателей содержит истинную информацию об ударном флоте Советов, а какой нет, вы захотите, чтобы времени у вас было в два раза больше того, что вы имеете.

— А вы будете играть против нас в одиночку? — спросил немец.

— Нет, — ответил Ферди. — У меня будет такой же как у вас штат.

Я перебил его:

— Мистер Фоксуэлл скромничает. Штаб «красных» — это завидное назначение для тех из нас, кто хочет легкого успеха.

— Я уже много раз был «красным» адмиралом, — сказал Ферди. — И помню много ответов компьютера на мои запросы. Мне будет намного легче, чем вам, держать перед глазами всю складывающуюся ситуацию. Я знаю все тактические хитрости, которые вы можете использовать. Между прочим, вы уже решили, кто будет со мной на стороне победителей?

— Я, — ответил капитан-подводник из США.

— Уверенность, которую вы демонстрируете, мистер Фоксуэлл, — ядовито улыбнулся немец, — объясняется низким уровнем подготовки тех, кого к вам присылают, или тем, что вы очень хороший специалист? — Он облизнул губы, как бы слизывая последние капли лимонного сока.

— Я выдам вам свой секрет, — сказал Ферди. — Вы самые опытные морские офицеры с большой практикой. Но все моряки романтики. Вы смотрите на стол-планшет и видите фрегаты, крейсера и ядерные подводные лодки. Вы слышите двигатели, чувствуете запах дизеля, вам чудятся голоса товарищей. Вводить в бой эту технику — с находящимися в ней людьми — для вас это драма. Вы сомневаетесь, вы колеблетесь, вы погибаете.

— А вы не моряк, мистер Фоксуэлл? — спросил немец.

— Для меня, — ответил Ферди, — вы только мешочек с пластиковыми маркерами. — Он взял один из маркеров, указывавший состав, направление действия и опознавательные знаки морских сил за островом Яна Мэйена, осторожно подбросил вверх и поймал. Затем запустил его в дальний угол комнаты, где маркер с треском и приземлился.

В пункте управления установилась тишина. Адмиралы продолжали смотреть на Ферди с тем вежливым интересом, с каким чемпионы смотрят на своих конкурентов.

— Ну что же, встретимся завтра, джентльмены, — закончил Ферди. — Приходите на бой.

Глава 7

«Успех ила неуспех всех военных игр определяется только через анализ, проводимый после игры. Поэтому достижение цели игры еще не обеспечивает победу».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Когда идут военные игры, Центр коренным образом меняется. Столовая накрывает сорок завтраков и в баре не остается даже стоячих мест. В соответствии со своими новыми обязанностями личного помощника Шлегеля я большую часть времени проводил на Главном пункте управления, наблюдая с балкона за тем, что происходит на столе-планшете. Я также входил в число немногих избранных, кому во время игры разрешалось заходить в пункты управления как «синих», так и «красных».

Ферди и пять его заместителей играли за «красных» внизу. Соседняя комната (конференц-зал) использовалась редко и только в действительно кризисных ситуациях. Ферди любил сидеть в затемненном пункте управления, наблюдать за экранами дисплеев и спорить с операторами. Иногда, когда он уставал, споры затягивались, и Шлегель посылал меня вниз прекратить их. В этот раз признаков «вавилонского столпотворения» не было. Даже «синие» в первый день держались спокойно, хладнокровно, вычитывали информационные сводки, спрашивали то, что им было неясно, у технических референтов.

Как и начальные ходы шахматной партии, первые действия в игре были предсказуемы. Дебютный ход конем, когда эта фигура занимает оборонительно-наступательное положение, был вполне сравним с первыми действиями сторон — размещением подводных лодок с ядерными ракетами как можно ближе к прибрежным городам противника. Делалось это для того, чтобы не допустить атак на лодки (из-за боязни противной стороны, что от глубинных бомб ядерные заряды на лодках сдетонируют и уничтожат прибрежные города). Прорывы «слонов» были сравнимы с битвой за северное побережье Норвегии, так как русским были необходимы незамерзающие порты для сосредоточения всех надводных сил в Атлантике.

Зимние сражения за незамерзающие порты были скорее делом удачи, чем расчета. Вторжение в Норвегию русских наземных сил «красными» не планировалось. Ферди получил эту информацию с большого компьютера. Развитие событий зависело от действий НАТО и ВМС США в других районах и в другое время. Продвижение русских войск при поддержке авиации по Финляндии в направлении Тромсё предоставляло морякам возможность самим решать свои проблемы. Но высадка морского десанта в порту Нарвик вынудила подводные лодки заняться решением оборонительных задач и заставила «красных» решать проблему колки льда, эскортирования конвоев, патрулирования Северного морского пути, а это означало, что вся авиация должна быть задействована для прикрытия.

Ферди повезло: современная стратегия исходит из того, что Швеция и Финляндия будут стараться не допустить продвижения через свою территорию, то есть центр борьбы будет перенесен слишком далеко на восток, чтобы истощить силы Северного флота «красных». Ферди облегченно вздохнул, когда читал полученный с телепринтера доклад о действиях наземных сил.

Он предложил мне одну из своих лучших сигар. Я отмахнулся:

— Пытаюсь бросить.

— Плохие времена, — сказал Ферди. Он аккуратно обрезал сигару фирмы «Панч Сьюприма» и предложил ее американцу-подводнику, выполнявшему обязанности адъютанта Ферди: — Сигарку, малыш?

— Нет, спасибо, товарищ.

Сигара разгорелась и Ферди выпустил кольцо дыма.

— Мне нужны данные воздушной разведки и точные данные о дрейфе льдов.

— У нас есть эти данные, — ответил подводник.

— У нас есть средние показатели за сезон. А я хочу иметь точные данные. — Он нацарапал заявку на данные воздушной разведки, и клерк напечатал ее на телепринтере, соединенном с Главным пунктом управления Шлегеля.

— Прогноз: видимость — две мили, потолок облачности — четыре тысячи футов, — доложил метеоролог.

Клерк за телепринтером ждал ответа с Главного пункта управления.

— Они дают нам две летающие лодки Бе-10 «Мэллоу» из Мурманска.

Ферди прочертил на карте линию красным карандашом. Она отделила Белое море от Баренцева в самом узком месте на западе. Клерк за телепринтером взял карточку Бе-10 и запросил компьютер о вооружении реактивных летающих лодок, которые Ферди собирался использовать. Летающие лодки имели на вооружении ракеты, самонаводящиеся торпеды, глубинные бомбы. Ферди кивнул и передал распечатку подводнику.

— Пустите их в самом начале, — сказал Фоксуэлл и повернулся ко мне. — Шлегель опустит облачность и выведет из боя эти летающие лодки, вот увидишь.

— Не говори глупостей, Ферди. Прогноз погоды идет с компьютера, и ты это знаешь.

Ферди мрачно улыбнулся.

Я продолжал использовать личный шкаф в кабинете «красных», главным образом не потому, что это было удобно мне, а чтобы не обидеть Ферди. Я прошел в узкую подсобку и дал двери захлопнуться, прежде чем включить свет.

Здесь было восемь шкафов — по одному на каждого офицера пункта управления, плюс пара свободных. На двери моей наклеена фотография обнаженной красотки из «Плейбоя», «наследство» от предыдущего владельца шкафчика. Эротический эффект фотографии не увеличивался портретом Бетховена, который Ферди аккуратно подклеил над головой дивы. Не давали этого эффекта и футбольные бутсы, дорисованные неделей позже неизвестным художником, любителем коллажа. К тому времени мало кто еще не знал, чей это шкафчик. Сейчас угол дверцы оказался отогнут вправо каким-то тупым инструментом, а в вещах кто-то порылся, хотя я собирался забрать их сам.

— Мой шкафчик взломали, Ферди.

— Я заметил это, — ответил он.

— Большое спасибо.

— Криком делу не поможешь.

— Тогда скажи, как помочь делу, — попросил я.

— Что-нибудь пропало? — поинтересовался американец.

— Нет, насколько я успел заметить.

— Ну вот, а ты шумишь, — сказал Ферди.

— Пойду прогуляюсь, — сказал я.

— Скажешь Шлегелю, что мне нужен прогноз погоды?

— Скажу. Но он возьмет информацию с компьютера, как я тебе и говорил.

— Позаботься о хорошей погоде или забудь о сегодняшнем обеде, — предупредил Ферди.

— Ну, ты так просто не отвертишься, — ответил я. — До встречи в восемь.

Ферди кивнул:

— Мы собираемся установить несколько гидроакустических буев и начнем поиск с помощью летающих лодок. Хорошенько просмотри сводки погоды и затем используй их.

Молодой американец-подводник уже был без кителя и теперь ослабил галстук. Он двинул пластиковые маркеры, обозначавшие русские летающие лодки, вдоль линии льдов. Океан, который всегда казался ему пустынным, сейчас превратился в сеть станций опознавания и морских радаров. Летающие лодки были самым эффективным оружием, так как могли садиться на воду и опускать свои системы поиска под воду. Затем магнитные детекторы малого радиуса действия извлекаются из-под воды и вы узнаете, действительно ли в этом районе находится подводная лодка, а не просто кит или теплое течение.

— Какова ледовая обстановка? — спросил американец.

— Забудь обо льдах — направляй лодки в любой район, где хочешь начать поиск.

— Сажать на лед?

— У них есть шасси — они либо приземлятся, если лед достаточно прочный, либо приводнятся.

Парень повернулся ко мне:

— Русские когда-нибудь так делали?

— Нет, — ответил я. — Но это безусловно изменит тактические карты, если случится.

— Это хорошенько встряхнет электронику, — сказал парень. — Самолет весит тонн сорок — произойдет разрушение заклепок и радиоламп, если так будем сажать летающие лодки. — Он задержал в руке пластиковый маркер, склонившись в замешательстве над глубоководным каналом, где американские ударные подводные лодки, возможно, развернутся, чтобы пойти к русским берегам.

— Устанавливай эти чертовы маркеры, — взорвался Ферди. — Это война, а не увеселительная прогулка за город.

— Господи, — прошептал парень, сейчас он уже был в холодном океане, над головой у него — две летающие лодки «Мэллоу», оснащенные всем необходимым для борьбы с подводными лодками: — Но если вы так поступите, места укрыться не будет.

Редко так случалось, что я возвращался домой достаточно рано, чтобы думать о правилах парковки. Мэрджори была уже дома. Она была одета, чтобы идти на обед к Ферди. Выглядела она красивой и отдохнувшей и явно намеревалась проявить обо мне «материнскую» заботу. Она сварила большой кофейник кофе и добавила к нему тарелку флорентийского печенья, поставив поднос со всем этим на расстоянии вытянутой руки от моего любимого кресла. Мэрджори предложила подвинуть свою машинку, чтобы и моей хватило места у счетчика. И перед тем как выйти, чтобы переставить обе машинки, она в третий раз напомнила, что мой костюм лежит на кровати, а чистая рубашка — в верхнем ящике шкафа. Она была такая красивая, умная и любила меня.

Звонок раздался всего через две минуты после того, как она спустилась вниз. Я покровительственно улыбнулся, как делают мужчины, когда женщина забывает ключи, не может открыть консервы или попадает в пробку на шоссе.

— Повесь все ключи на одно кольцо… — начал я. Но, когда дверь открылась достаточно широко, я увидел двух мужчин в черных пальто, у одного из них был полированный металлический чемодан, в котором вполне могли оказаться образцы мыла.

— Спасибо, не надо, — попытался я упредить их.

Но там, где учились эти двое, на первом уроке прививали навыки преодоления подобных отказов. Оба были тяжеловесами: в больших шляпах, надвинутых низко на глаза, их зубы смело можно было использовать для рекламы зубной пасты. Парни сдвинули плечи. Я почти закрыл дверь, когда четыре сотни фунтов животного протеина навалились на нее, и я сделал пируэт на пол холла.

При свете, проникавшем через окно холла, я мог рассмотреть их лучше. Одного — смуглого с аккуратно подстриженной бородой, в перчатках из свиной кожи — я видел раньше. Он был пассажиром голубого БМВ, который пытался столкнуть нас в пропасть по дороге в Хэмиш.

Он и попытался поднять меня, при этом его лицо оказалось достаточно близко, чтобы вмазать ему локтем. Он не испытал всю силу удара только потому, что закрутил головой и заворчал, когда я поставил свою ногу ему на подъем. Он отшатнулся к своему товарищу, но моя победа была непродолжительной. Мы все трое понимали, что у меня будет мало шансов, если они оттеснят меня в более просторную гостиную. «Гости» сделали небольшую паузу перед атакой, а затем я испытал на себе, что пришлось выдержать до этого панелям входной двери. Мои ноги оторвались от пола, и я перелетел через спинку дивана. Когда я приземлялся на ковер, то увлек за собой и поднос, и кофе, и печенье, и снегопад из китайского фарфора.

Я все еще лежал, вытянувшись во весь рост, когда, переступая через обломки, ко мне подошел гладковыбритый. Моей реакции хватило только на то, чтобы его большой черный хорошо начищенный военного образца ботинок с двумя узлами на шнурке лишь задел мне по уху вместо того, чтобы снести полголовы.

Я откатился от него и встал на колени. Схватил край ковра и, крепко удерживая его, вновь упал вперед. С поднятой ногой он стоял в очень удобной для меня позе. Я сбил его как кирпичную трубу дымохода. Раздался глухой звук и перезвон, когда он ударился головой в экран телевизора, а рукавом прошелся по кнопкам управления. Какое-то время он лежал без движения. На экране пели куклы, сильно сплющенные и разбитые на горизонтальные кусочки.

Бородатый не дал мне насладиться эффектом сделанного. Он подоспел, когда я еще и на ноги не успел встать. Одна его рука была готова к удару, другая — искала мое запястье. Но этот дзюдоист потерял равновесие в момент, когда хотел сделать захват. Я со всей силы ударил его. Он отступил на шаг и завопил, впрочем, это могло не произойти, не используй я каминные щипцы, подаренные нам на Рождество матерью Мэрджори.

Но я ни одного из них не покалечил. Только немного задержал. Хуже того, мои сюрпризы закончились: они стали осторожны. Парень под телевизором уже поднялся на ноги и уставился на мелькавших на экране марионеток, как будто испугался за свое зрение.

Затем он повернулся, и они стали приближаться ко мне с разных сторон.

— Эй, давайте поговорим, — предложил я. — Мне известно о технике насильственной продажи товаров, но это глупо.

Бородатый улыбнулся. Он умирал от желания продемонстрировать на мне свой знаменитый на весь мир «кросс» правой. Я мог заключить это из тех фигур, что он выписывал рукой, демонстрируя, как будет все происходить. Я успел дважды сказать ему колкости, а затем постарался упредить его удар. Удар пришелся мне в предплечье, было чертовски больно, но мой удар правой в челюсть был эффективнее.

Падая, он повернулся, и я увидел лысину у него на голове. На мгновение мне стало стыдно, но потом подумал, что, возможно, у Джо Льюиса и Генри Купера тоже были залысины. В это время второй провел серию ударов мне по ребрам, и я издал звук старого концертино, брошенного на пол.

Я ударил в ответ, но лысый, оказавшись сзади, с таким энтузиазмом схватил меня за левое запястье, что мой нос оказался у коленей. Внезапно весь мир рассыпался на горизонтальные кусочки и запел как марионетки в телевизоре, и я услышал, как этот поющий голос кричал:

— Что я тебе говорил, в машине! Что я тебе говорил, в машине! — Голос был очень злой.

Это была не Мэрджори. Это был широкоплечий полковник советской службы безопасности, в летах. Звали его Сток. Он размахивал пистолетом и по-русски грозился сделать что-то страшное со своими друзьями.

— Он напал на нас, — оправдывался волосатый.

— Давайте работать, — оборвал его Сток. Бородатый поднял металлический чемодан и прошел с ним в соседнюю комнату. — И побыстрее, — поторопил Сток. — Поторапливайтесь, поторапливайтесь.

— Будут неприятности, — сказал я.

— Мы думали, вы оба в машине, — объяснил Сток.

— Купите очки, прежде чем начинать Третью мировую войну.

— Мы надеялись, вас не будет дома, — повторил Сток. — Все было бы проще.

— Не надо усложнять таким образом, — разозлился я. — Вы и так выпускаете своих горилл из клетки, смазываете оружие, нападаете на граждан и ломаете мебель достаточно часто, чтобы вскоре жизнь стала здесь такой же простой, как и в Советском Союзе.

Через дверь мне было видно, как те двое доставали из чемодана дрели и молоток.

— Они здесь ничего не найдут, — сказал я Стоку.

— Готовится заговор, — сказал Сток. — Советское официальное лицо в опасности.

— Почему бы не обратиться в полицию?

— Откуда нам знать, что полиция тоже не вовлечена в заговор?

— В вашей стране вы этого не узнаете, — сказал я.

Сток открыл было рот, собираясь спорить, но раздумал. Вместо возражения он улыбнулся, но улыбка не была сердечной. Он расстегнул пальто, достал платок и вытер нос. Костюм у него был хорошим, западного производства. К костюму он носил белую рубашку и серебристый галстук. Нервозные руки и пронзительный взгляд дополняли облик «Крестного отца».

— Пять минут и мы уйдем, — сказал он.

В соседней комнате обменялись короткими русскими фразами. Говорили слишком быстро, чтобы я мог хотя бы приблизительно понять, о чем идет речь.

— Медицинская сумка, — обратился ко мне Сток. — Зачем вам медицинская сумка?

— Это Мэрджори, — ответил я. — Моей подружки, она врач.

Сток дал команду продолжать обыск:

— Если окажется, что девушка не врач, нам, возможно, придется вернуться.

— Если девушка окажется не доктором, я, возможно, умру, — ответил я.

— Вам не причинили вреда, — возразил Сток. Он подошел ко мне и посмотрел на легкую отметину, оставленную рантом ботинка. — Ничего страшного, — сказал он.

— По вашим меркам, это не более чем приятный вечер.

Сток пожал плечами.

— Вы под наблюдением, — сказал он. — Предупреждаю вас.

— Чем дальше, тем веселее, — ответил я. — Поставьте еще телефон на прослушивание, если от этого вам станет легче.

— Это не шутка.

— О! Конечно. Я рад, что вы сказали мне об этом до того, как я начал хохотать.

Я слышал, как в соседней комнате дружки Стока выстукивали стены и мебель в поисках тайников. Один из парней принес Стоку блокнот, в который я записывал свои расходы. Сток отложил пистолет и надел очки для чтения, чтобы проштудировать страницы блокнота, но я знал, что в записях нет никаких секретных сведений. Я рассмеялся. Сток поднял глаза, улыбнулся в ответ и отложил блокнот.

— Там ничего нет, — сказал я. — Вы зря теряете время.

— Возможно, — согласился Сток.

— Готово, — раздалось из соседней комнаты.

— Подождите минуту, — попросил я, поняв, что они собираются делать. — Я могу объяснить — эта квартира принадлежала букмекеру. Сейчас там ничего нет. Абсолютно ничего.

Я оттолкнул Стока, чтобы пройти в соседнюю комнату. Двое его друзей вешали на стену наш бирмингемский ковер. Ковер закрывал вмонтированный в стену сейф, к которому они сейчас прикрепили шесть небольших зарядов. Они подорвали их как раз тогда, когда я появился на пороге. Ковер вздулся огромным парусом, и затем раздался приглушенный взрыв. Волна горячего, пахнущего кордитом воздуха отбросила меня назад.

— Пусто, — сказал бородатый; он уже складывал свои причиндалы в чемодан.

Сток посмотрел на меня и высморкался. Парни торопились на выход, а Сток задержался. Он поднял руку, как будто хотел извиниться или что-то объяснить. Но слова ему не дались; рука упала вниз, он повернулся и поспешил за своими соратниками.

Послышался шум потасовки: это Фрэзер встретился с русскими на лестнице. Но Фрэзер представлял для них соперника не лучше, чем я, и поэтому он появился в дверях, прижимая к носу окровавленный платок. С ним был парень из службы безопасности — новичок, который настоял на том, чтобы показать мне свое служебное удостоверение, прежде чем начал фотографирование квартиры.

Да, думал я, это должны были быть русские. В этом было что-то непревзойденное. Также как и в попытке сбросить нас с дороги и в последующем сидении в «Боннете», где они давали нам понять, кто они такие. Как тральщики, которые следуют за кораблями НАТО, и огромные советские флоты, беспокоящие нас в океане. Это все части демонстрации ресурсов и знаний, попытка спровоцировать противника на плохо продуманные действия.

Типичным было и то, что полковник безопасности прибыл отдельно, а не в машине с взрывчаткой и орудиями взлома. И этот полужест сожаления — тупые ублюдки! — мне тоже не понравился. Я имею в виду, что, когда вы собираетесь прыгнуть в бассейн городских бань, то не ожидаете увидеть над водой акулий плавник.

К приходу Мэрджори их всех уже не было дома. Вначале она не заглянула в спальню, где находился сейф нашего предшественника с болтающейся на петле дверцей и замком, превращенным в пучок металлической стружки. Не обратила она внимания и на обрывки бумаги из-под зарядов, на мотки провода и сухие элементы питания. Мэрджори не видела толстого слоя старой штукатурки, покрывающей кровать и мой костюм и ее туалетный столик; ковер с большим прожженным пятном в середине.

Она застала меня собирающим осколки китайского чайного сервиза, подаренного ее матерью ей и Джеку на годовщину свадьбы.

— Я рассказывала тебе о старике с искривленным бедром.

— Что?! — воскликнул я.

— Он делает зарядку. Ты будешь делать то же самое. Вот увидишь! Ты составишь ему компанию в реанимационном отделении: ты слишком стар для серьезных нагрузок.

Я бросил осколки сервиза на поднос с разбитым чайником.

— Хорошо, если это была не зарядка, то что случилось? — спросила Мэрджори.

— Приходил полковник из советского посольства с подрывником и золотозубым бородатым водителем. А потом были представитель ВМС и службы безопасности: фотографировали.

Она уставилась на меня, пытаясь понять, не шутка ли это.

— Что делали? — спросила она осторожно. Мэрджори понюхала прожженный воздух и оглядела комнату.

— С такими исполнителями, — сказал я, — какой может быть заговор?

Глава 8

«Пропуск очередного действия. Участники игры должны помнить, что расходы топлива, снаряжения и другого имущества будут и в этом случае продолжаться. Руководство не прекратится (воздушное патрулирование и т. д.), морские соединения будут идти по курсу до получения особых распоряжений. Поэтому дважды подумайте, прежде чем отказаться от очередного действия.»

Словарь терминов. «Примечания для участников военных игр». Центр стратегических исследований. Лондон.

На Холланд-Парк авеню оказался большой кусок плюшевого ландшафта, «украденного» с Кэмпденского холма. На этом кусочке и жил Фоксуэлл. За полицейским участком шла улица осыпающихся вилл викторианского стиля, раскрашенных их обитателями — выходцами из Западной Индии в фисташково-зеленый, вишнево-красный и малиново-розовый цвета. При свете дня улица казалась огромным куском банана с окаемкой из помятых автомобилей.

На углу стояло похожее на конюшню кафе: по пятницам здесь танцевали полуголые девицы, по субботам дрались ирландцы, утром в воскресенье появлялись рекламные агенты и члены спортивного клуба автомобилистов. Рядом с кафе располагалась настоящая конюшня. Ворота в дальнем торце конюшни открывались в сторону совершенно невообразимого дома и сада, которыми владело вот уже третье поколение Фоксуэллов.

Было трудно поверить, что это центральная часть Лондона. Листьев на деревьях не было, а худосочные розы склонили свои сморщенные бутоны. В ста ярдах вверх по улице стоял большой дом, едва видимый в зимней дымке. Перед домом садовник жег остатки опавших листьев. Он обращался с огнем с большой осторожностью, как человек, имеющий дело с небольшим драконом. Над костром курился дымок, потрескивали, раскаляясь, угли.

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер, Том. Дождь будет? — Я обошел машину и открыл Мэрджори дверь. Она и сама могла это сделать, но сегодня у нее была прическа, а в таких случаях она предпочитала, чтобы с ней обращались как с престарелым инвалидом.

— В горах идет снег, — ответил Том. — Убедитесь, что у вас достаточно антифриза.

— Я забыл его слить прошлым летом. — Считая, что ею пренебрегли, Мэрджори засунула руки в карманы и поежилась.

— Это жестоко, — сказал Том. — Машина заржавеет.

Дом Ферди занимал два акра лучших лондонских земель, отведенных под застройку. В связи с этим выращиваемые в саду яблоки становились дорогим деликатесом, но в этом весь Ферди.

Около дома уже стояли машины: «рено» Ферди, «бентли» и чарующая старая модель — ярко-желтая, может быть, слишком нарочитая для Аль Капоне, но, безусловно, подходящая ему по размеру. Я припарковал свой «мини клабмен» рядом с ней.

Перед тем как позвонить, я на мгновение заколебался. Эти широко известные обеды у Фоксуэллов планировались с особым тщанием, с каким миссис Фоксуэлл относилась ко всему, что делала. Если верить Ферди, она входила в комитеты, занимающиеся благотворительными концертами, в общество борьбы за новую музыку, в фонд по восстановлению старых орга́нов. Но шутки шутками, а Ферди и сам тратил часть своего времени и денег на эту благотворительность. Я знал, что в конце обеда последует выступление какого-нибудь молодого певца или музыканта. Я также знал, что в программе будут Моцарт, Шуберт, Бетховен или Бах, так как Ферди поклялся никогда больше не приглашать меня на вечера, посвященные музыке двадцатого века. Это было «лишение», за которое я был ему благодарен. У меня было подозрение, что и другие гости, которых я встречал на обедах, опозорили себя участием в спорах о музыке.

Ферди и Тереза были очень ревностны, что касается этих музыкальных суарэ: они оказали на меня настоящее давление, заставив приходить на обеды в моем выходном поношенном костюме. В нем я выгляжу как руководитель оркестра тридцатых годов. Дважды, когда я приходил в темно-сером костюме, Тереза говорила нашему общему знакомому, что я разносчик из конторы Ферди и она посчитала себя обязанной просить меня остаться — демократия в действии. Я люблю Фоксуэллов, но у всех есть свои маленькие причуды. Верно?

Я нажал кнопку звонка.

Мэрджори дом нравился. У нее была идея, что к моменту, когда состаримся, мы будем жить в тяжелом пластиковом подобии такого дома. Она постучала в дверь. Вход был выполнен в виде морской ракушки. По обе стороны от входа включены стилизованные под старину фонари. В воздухе стоял запах горелых листьев. Движения на Ноттинг-Хилл почти не было. Я знал, что Мэрджори сохранит в памяти этот момент. Я наклонился к ней и поцеловал. Она прижалась к моей руке.

Дверь открылась. На пороге стоял Ферди, а за ним его жена Тереза. Послышались звуки музыки, смех, стук льда об уотерфордское стекло. В этом доме было все: кольчуги, оленьи головы, унылые портреты. И слуги с опущенными глазами, они всегда помнили, кто из гостей пришел в шляпе, а кто с зонтиком.

Была в этом какая-то спокойная красота, присущая очень-очень богатым. У Терезы Фоксуэлл были взрослые дети, самой ей было за сорок и она начинала стареть, но меланхолическая красота еще сохранялась, позволяя ее фотографиям по-прежнему появляться в колонках светских новостей. На ней было длинное желто-оранжевое платье из мраморного сатина. Я услышал глубокий резкий вздох Мэрджори. Тереза умела тратить деньги, в этом не было сомнения.

Ферди взял мое пальто и передал его кому-то за дверью.

Тереза под руку увела от меня Мэрджори. Она, должно быть, заметила штормовое предупреждение.

— Рад тебя видеть, — сказал Ферди.

— Да… — ответил я. — Это… хорошо.

— Ты рано ушел и пропустил кое-что интересное. — Он повернулся к слуге, который молчаливо стоял с подносом с шампанским. — Поставьте поднос на столик в холле.

— Поднос с шампанским, — сказал я. — Вот что я называю гостеприимством.

Ферди взял два фужера и протянул один мне.

— Шлегель вел себя грубо. Чертовски грубо.

Я сделал глоток и понял, что именно это мне и было нужно.

— Что случилось? — спросил я.

И началось: все тревоги и обиды, которые Ферди копил неизвестно сколько, вылились на меня в продолжительном заунывном монологе.

— Он совсем не обязан говорить все через микрофон, разве нет?

— Нет, — подтвердил я. — Но, может быть, ты расскажешь все сначала?

— Шлегель позвонил по желтому телефону, как только я направил летающие лодки в Карское море. Я не говорил «Баренцево море», дружок. Нет, я сказал «Карское». Ты знаешь, где Карское море, Ферди, дружок? — спросил он. — Ты знаешь, где Карское море?

Ферди отпил шампанского, улыбнулся и продолжил передразнивать акцент Шлегеля:

— А эти летающие лодки «Мэллоу» — там же подвижка льдов, дорогой, что же ты делаешь — проверь ледовую обстановку, паренек, и еще раз взгляни на Карское море. Сделай мне это одолжение.

Ферди сделал еще глоток, к этому времени я почти допил свой фужер. Фоксуэлл продолжал:

— Я не ответил. Шлегель включил громкоговорящую связь, начал кричать: «Ты слышишь меня, малыш Ферди? А, если ты решил из себя важную персону корчить, я извлеку твой зад из кресла с такой скоростью, что земли не почувствуешь, понял меня?»

— Может, Шлегель получил нагоняй от этих заезжих адмиралов? — предположил я.

Возможно, Шлегеля действительно волновало, что Ферди собирается сажать огромные летающие лодки на лед. Если большой компьютер покажет возможность безопасной посадки, большую часть арктической стратегии придется пересмотреть, но пока Ферди должен «умыть» двух важных гостей Шлегеля.

— Что бы ты сделал? — спросил Ферди.

— Накостылял бы ему, Ферди.

— И-и-я! — с сомнением произнес Ферди. — Давай выпей. — Он взял со столика фужер и протянул мне.

— Твое здоровье, Ферди.

— Твое здоровье. Нет, маленькая свинья разозлилась потому, что я не уступил. А так как он оказался таким ублюдком, я еще сбросил три ядерные глубинные бомбы у побережья Новой Земли. Были уничтожены две подводные лодки. Шлегель был настолько взбешен, что вырвал ленту распечатки из машины и гордо удалился с пункта управления даже не попрощавшись.

Ферди не заметил, что расплескал шампанское. Я понял: он слегка опьянел.

— Что теперь будет, Ферди?

— Ну вот. Я бы тоже хотел знать. Ждем маленькую свинью в любую минуту. — Он потянулся, чтобы потрепать таксу. — Хороший Бодин! Хороший песик. — Но собака, оскалив клыки, попятилась под стойку, и Ферди потерял равновесие.

— Я слушаю.

— А что я должен был делать — бежать за ним и отменить приглашение? — Он пролил шампанское на руку и слизал капли.

— Смотри, фужер уронишь.

— Маленькая свинья. — Ферди поднял фужер на уровень груди и опустил голову. Он был похож на большого взлохмаченного медведя и в нем была та же неуклюжая сила, что у этого враждебного создания.

— Что делают «синие» — разве можно так сближать две подводные лодки?

Ферди понимающе улыбнулся, вытер рот черным шелковым носовым платком, который достал из верхнего кармана.

— Шлегель прогибается перед адмиралами. Подсказывает им, как выиграть игру.

— Сделай одолжение, Ферди. То, что случилось сегодня, всего лишь самая типичная глупость «синих». Шлегель здесь не причем. Если он решит тебя достать, то будет делать это не так.

— Значит, компьютер ошибся. — Ферди позволил себе улыбнуться. Неисправность машины — эту причину мы приводили, чтобы прикрыть самые глупые человеческие ошибки. Фоксуэлл пожал плечами и взмахом руки пригласил меня в гостиную. Когда я проходил мимо, он взял меня за руку: — Я потерял этот чертов приказ на боевые действия Северного флота.

— Ну и что? Возьми еще один экземпляр.

— Я думаю, его Шлегель украл. Он заходил на пункт управления «красных», когда я был на завтраке.

— У него есть свой экземпляр. Ему стоит только попросить и, если нужно, еще дюжину напечатают.

— Я знаю, что не должен был этого говорить. — Ферди пригладил волосы, поднял фужер и одним глотком осушил его.

— Я не улавливаю, — признался я.

— Бодин, Бодин, — он встал на колени и звал собаку, но она к нему не подошла. — Неужели ты не понимаешь, что это нечестный способ избавиться от меня? — Его голос раздавался из-под стойки.

— Обвинив тебя в нарушении мер безопасности?

— И это сработает, разве нет? — Он выплевывал слова, и было понятно, что Ферди и меня полностью не исключает из «заговора». Возможно, этот рассказ был только его способом выразить Шлегелю недовольство.

— Жизнь слишком коротка, Ферди. Шлегель ублюдок, ты это знаешь. Если он решит избавиться от тебя, то вызовет к себе в кабинет и скажет прямо в глаза.

Ферди взял еще фужер с шампанским и протянул мне, приняв от меня пустой.

— Не перестаю себе это повторять, — сказал он.

Позвонили. Ферди беспокойно глянул на входную дверь.

— Морду ему набить, говоришь?

— Смотри только, чтобы за лодыжку не схватил.

Ферди улыбнулся.

— Я открою, — крикнул он, поднял фужер и допил шампанское. — Мы обосновались в библиотеке. Приходи туда, хорошо? Я думаю, ты всех там знаешь.

Это был любопытный вечер и все же нелегко передать его атмосферу. Все, должно быть, догадались, что внимание будет приковано к Шлегелю. Не потому, что он начальник Ферди, — не все присутствующие знали об этом, настолько поверхностно хозяин представлял гостей друг другу, — а благодаря личности Шлегеля. И это не совсем из-за его энергетической расточительности. Причина была и не в резонирующем голосе, делавшим ненужным крик. Причина была в атмосфере неуверенности, которую генерировал Шлегель, и, казалось, находил в этом удовольствие. Вот, например, что произошло дальше.

Шлегель обошел библиотеку, внимательно разглядывая резьбу, мебель, орнаменты, книжный шкаф. Затем подошел к пятифунтовой деревянной статуэтке средневекового пилигрима, стоявшей в углу.

— Чертовски привлекательная штучка, — сказал Шлегель голосом, который нельзя было не услышать.

— Разрешите предложить вам выпить, — обратился к нему Ферди.

— Настоящая?

Ферди налил Шлегелю еще.

Шлегель кивнул в знак благодарности и повторил свой вопрос:

— Настоящая, да? — Он похлопал деревянного монаха по руке, как часто хлопал меня, и затем замолчал, прислушиваясь. Может быть, он и мою подлинность всегда проверяет.

— Думаю, да, — извиняясь, проговорил Ферди.

— Да-а? Во Флоренции продают пластмассовые фигурки… такие же как эта, никогда не подумаешь, что ненастоящие.

— Правда? — Ферди покраснел, как будто иметь подлинную деревянную статуэтку было плохим тоном и стоило купить пластмассовую.

— Пятьдесят долларов штука, невозможно отличить. — Шлегель посмотрел на Фоксуэллов.

— Вы ужасный дразнилка, полковник Шлегель, — хихикнула Тереза.

— Ну, может быть, они стоят и сотню. Мы видели пару превосходных ангелочков — девяносто восемь долларов, — красавцы, скажу я вам. — Он повернулся и начал изучать большие настенные часы в стиле «чиппендейл». Гости опять заговорили, но очень тихо, ожидая, что будет дальше.

Мэрджори взяла меня за руку. Миссис Шлегель улыбнулась нам:

— Не правда ли, прекрасный дом?

— А я много слышала о вашем чудесном крытом соломой коттедже, — сказала Мэрджори.

— Мы любим его, — ответила миссис Шлегель.

— Между прочим, — начал я, — эта соломенная крыша очень симпатичная. И она подлинная, а не пластмассовая.

— Хочется в это верить, — рассмеялась миссис Шлегель. — Чэс сделал девяносто пять процентов крыши голыми руками: местный специалист был всю неделю занят на фабрике.

В это время к Терезе подошел дворецкий и сказал, что можно приглашать гостей к столу.

Я слышал, как миссис Шлегель сказала:

— Как говорят в рекламе кока-колы, нельзя превзойти подлинную вещь, миссис Фоксуэлл. — Она засмеялась, слуги открыли двери в столовую и зажгли свечи.

Выходной костюм темно-синего цвета с воротником, отороченным тесьмой, выгодно подчеркивал атлетическую фигуру Шлегеля. Миссис Фоксуэлл была не единственной женщиной, отметившей привлекательность гостя. За обедом Мэрджори села рядом с ним и ловила каждое слово. Я знал, что мои ужасные истории о Шлегеле теперь завоюют мало симпатий.

Свечей на столе было достаточно для того, чтобы столовое серебро сверкало, а женщины выглядели красиво, чтобы Шлегель мог отделить кусочки трюфелей от яйца и сложить их на край тарелки как трофеи.

На столе еще стоял полный графин вина, когда женщины были удалены из-за стола. Мужчины наполнили свои бокалы и придвинулись ближе к Ферди. Я знал из всех. По крайней мере их имена. Алленбай — молодой профессор новейшей истории из Кембриджа, на нем была кружевная вечерняя рубашка и вельветовый галстук. У него бледная кожа и идеальный цвет лица. Все свои серьезные высказывания Алленбай предварял словами: «Конечно, я не настолько верю в капитализм…»

— Коммунизм — это опиум для интеллектуалов, — сообщил нам мистер Флинн своим мягким голосом с акцентом графства Корк. — Выращенный, переработанный и экспортируемый из СССР.

Флинны строили клавесины в отремонтированном доме шропширского священника. Здесь был и молчаливый мистер Доулиш, смотревший на меня стальным хищным взглядом, с которым я однажды уже познакомился. Доулиш — высокопоставленный гражданский чиновник, который никогда не допивает свое вино.

Элегантный доктор Эйшельбергер после написания научной статьи «Физика водяных пластов и изменение температур в северных широтах» поймал на литературном поприще если не славу, то фортуну. Все его последующие научные работы были напечатаны, засекречены и отосланы в управление разработки подводных вооружений Министерства ВМС США.

И, наконец, присутствовал почетный гость: горлопан Бен Толивер, член Парламента, бизнесмен и любитель хорошо пожить.

Его низкий голос, волнистые волосы, пронизывающие голубые глаза и хорошо сидящий пояс завоевали Толиверу ведущую роль в британской политике конца 50-х — начала 60-х. Наподобие очень многих амбициозных британских политиков, он использовал лозунги Джона Ф. Кеннеди как пропуск в двадцатый век, выражая веру и в технологии, и в молодежь. Толивер давно понял, что современные банальности плюс дни без особых новостей дают возможность попасть на первые страницы газет. Толивер был доступен любой программе от «Любые вопросы» до «Джаз во время сна». А если его нет дома, кто-нибудь передаст вам номер телефона, по которому Толивера можно найти, и не беспокойтесь о лаке для волос: у него всегда найдется баллончик в портфеле.

Я думаю, все эти пуговицы с надписью «Б.Т. — в премьеры» заброшены на чердак вместе с костюмами с китайскими воротниками и обручами. Но когда я до сих пор слышу, как люди говорят об этом Питере Пэне (который добился на фабриках своего отца таких больших прибылей, одновременно громко выражая заботу о рабочих, что мог бы стать самым великим премьер-министром со времен молодого мистера Питта), мне хочется побыстрее стереть пыль со старья.

— Очень похоже на «Пояк», и это меня обмануло, — сказал Толивер, взбалтывая вино в бокале и изучая его цвет при свете свечи. Он оглядел присутствующих, приглашая к разговору, но все молчали.

— Космические исследования, сверхзвуковые полеты, разработка компьютеров, — сказал профессор Алленбай, возобновляя прерванную Толивером беседу, — также появились и развиваются в СССР.

— Но еще не экспортируются? — неуверенно спросил Флинн.

— Не обращайте внимания на всю эту чепуху, — вмешался Шлегель, — факт состоит в том, что пять процентов нас, американцев, производит такой избыток продовольствия, что мы продаем России зерно. А у русских в производстве продуктов питания занято двадцать пять процентов населения, и они работают так плохо, что вынуждены закупать продовольствие в США. Поэтому не обращайте внимание на чепуху о том, что там культивируется в России.

Молодой профессор подержался за кончик своего галстука и сказал:

— Мы действительно хотим измерить уровень жизни в процентах производства? Мы действительно хотим…

— Ближе к делу, парень, — прервал Шлегель, — давай без вступления.

— Русские, возможно, так все и измеряют, — сказал Флинн. — Если им нечего есть, кроме американского зерна.

— Смотрите сюда, — начал профессор Алленбай, — русские всегда страдают от этих плохих урожаев. Маркс разработал свою теорию, веря в то, что Германия — не Россия — будет первым социалистическим государством. Объединенная Германия даст марксизму реальную возможность проявить себя.

— Мы не можем этого позволить, — возразил Флинн. — Сегодня идея марксизма провалилась в половине стран мира. И Западная зона проглотит Восточную в случае объединения. Мне такая ситуация не нравится.

— Восточная зона? — переспросил Ферди. — Разве это название не устарело?

— Они называют ее ГДР, — ответил Толивер. — Я был там с профсоюзной делегацией позапрошлым летом. Они работают как муравьи. Это европейские японцы, если вас интересует мое мнение, и такие же продажные.

— Но будут ли социалисты поддерживать воссоединение, мистер Толивер? — спросил Флинн.

— Я так не думаю, — ответил Толивер. — Просто потому, что при нынешней обстановке на переговорах это выглядит как продажа. Это сделка между американцами и русскими, из которой выйдет более сильная капиталистическая Германия, — нет, спасибо. Эти западногерманские педерасты уже сейчас представляют проблему.

— А что от этой сделки будем иметь мы, американцы? — не без сарказма спросил Шлегель.

Толивер пожал плечами:

— Хотел бы я знать, что на это ответить, но для нас, британцев, не будет ничего хорошего, в этом будьте уверены. — Он оглядел присутствующих и улыбнулся. — Официальный текст говорит «федерация», не «воссоединение». В контексте истории Германия — мешанина княжеств, собранных вокруг императорского дома Бранденбургов. Для немцев не будет ничего нового. Воссоединение — динамичный процесс исторической реальности, неизбежно ведущий к марксизму.

— Каждое ваше слово, безусловно, стоит пятьдесят долларов, — сказал Шлегель. — Но не говорите об исторических реальностях ребятам, прошедшим с оружием от побережья до Берлина. Потому что мгновенно можете получить удар по своим «княжествам».

Профессор привык к цветистым шуткам. Он улыбнулся и спокойно продолжал:

— Общий язык двух Германий не положительный, а отрицательный фактор. Большинство трений между Западной и Восточной Германиями представляют собой просто раздутые локальные споры. Воссоединение неизбежно — этот фактор нужно спокойно принять.

— Никогда, — не согласился Флинн. — Объединенная Германия, продвинувшись дальше на Восток, будет сильно нервировать русских. Если Германия продвинется дальше на Запад, мы будем нервничать. Если, и это более вероятно, Германия решит занять промежуточную позицию, худшие дни «холодной» войны можно будет вспоминать с ностальгией.

— Русские уже приняли решение, — вмешался Толивер. — Американцам наплевать. Другие имеют мало шансов. Простой факт, что русские согласились на переговоры в Копенгагене, показывает их проницательность.

— Почему? — спросил Флинн. — Почему они такие проницательные?

— Присоединяйтесь к нам, Джордж, — раздался просящий голос Ферди, и все повернулись к Доулишу.

— Бог мой, — сказал этот пожилой седой мужчина, до сих пор почти не принимавший участия в разговоре. — Старые чудаки вроде меня не занимаются такими загадками.

— Но вы на прошлой неделе были в Бонне, а за месяц до этого в Варшаве, — сказал Ферди. — Что там говорят?

— Находиться там и узнать что-то от них — это две разные вещи, — возразил Доулиш.

— Дипломатическое наступление, — сказал Толивер, объясняя себе нежелание Доулиша углубляться в проблему. — Небольшая группа русских толковых парней протолкнула эти предложения. Если воссоединение произойдет, это будет такой триумф этих ребят, что они захватят руководство внешней политикой России.

— Безусловно, это необходимо обсудить, — сказал Ферди.

— Немцы обсуждали, — подал голос Эйшельбергер. — Они хотят воссоединения. Правильно ли, что иностранцы вмешиваются в этот вопрос?

— Нельзя немцам доверять, — заявил Толивер. — Дайте им объединиться, и они выберут нового Гитлера, попомните мои слова.

— Но мы ведь должны кому-то верить, — возразил профессор Алленбай, не напоминая Толиверу, что не далее как пять минут назад тот осуждал американцев, русских, немцев — восточных и западных — и японцев. Но все присутствующие поняли шпильку и установилась продолжительная пауза, во время которой Ферди открыл коробки с сигарами и очень активно начал передавать их по столу.

Я отказался и передал сигары Шлегелю. Он взял одну. Помял в пальцах, прислушиваясь. И только когда все обратили внимание на него, откусил кончик сигары. Он прикурил от спички, которую зажег о ноготь большого пальца. Полковник остановил свои глаза-бусинки на мне:

— Сегодня после вашего ухода на КП произошла большая неразбериха. Слышали?

— Портвейн, кто хочет, — нервно предложил Ферди.

— По моей информации, были небольшие затруднения, — ответил я.

— Это прерогатива хозяина, — сказал Шлегель. Он затянулся, кивнул и выпустил великолепное кольцо дыма. — Сейчас не время тянуть все назад и проверять балансировочную пружину.

Толивер отмахнулся от сигаретного дыма и с отменной осторожностью отхлебнул «Пояк», чтобы запомнить его аромат.

— Рад, что еще есть люди, которые играючи подают «Бордо», — сказал он, допил вино, взял графин и налил себе еще. — Что я смогу заказать из еды, если приду к вам в Центр? Ваше влияние распространяется на столовую, Фоксуэлл? — Он отбросил со лба прядь волнистых волос.

— Вам нет необходимости беспокоиться о еде, — сказал Шлегель. — Мы не организуем экскурсий.

Костяшки пальцев Толивера побелели, когда он взялся за горлышко графина с вином.

— Я не совсем турист, — сказал он. — Официальный визит… от имени Палаты.

— Никаких туристов, журналистов, посетителей, — продолжал Шлегель. — Такова моя новая политика.

— Не надо кусать руку, которая вас кормит, — парировал Толивер. Доулиш наблюдал за этой пикировкой. Он аккуратно взял графин с портвейном из рук Толивера и передал Эйшельбергеру.

— Я не вполне уверен, что понимаю вашу роль в Центре, — обратился доктор Эйшельбергер к Ферди. Он взял графин, налил себе немного вина и передал графин дальше.

— Военные игры, — ответил Ферди. Он был рад вырваться из-под обстрела Толивера и Шлегеля. — Я обычно играю за русский ВМФ.

— Это забавно, — сказал Толивер. — Вы не похожи на русского. — Он посмотрел по сторонам и от всего сердца рассмеялся, продемонстрировав белизну всех своих великолепных зубов.

— Но в чем состоят его обязанности? — спросил Шлегеля Эйшельбергер.

— Он вносит элемент человеческой ошибки, — ответил Шлегель.

— И это тоже очень важно, — серьезно кивнул Эйшельбергер.

— Атомные подводные лодки, — сказал молодой профессор Алленбай, — это наилучший символ империалистической агрессии. Они предназначены исключительно против стран, расположенных на большом расстоянии, и могут уничтожить только гражданское население больших городов.

Он остановил на мне взгляд своих светлых глаз.

— Я согласен, — сказал я. — И у русских лодок больше, чем у американского, британского и французского флотов вместе взятых.

— Чепуха, — возразил профессор.

— Точное попадание, — сказал мистер Флинн.

— Более того, — палец Шлегеля уперся в Алленбая, — ваши чертовы русские строят одну лодку в неделю, и это на протяжении многих лет. Не похоже, что темпы строительства собираются снижать.

— Бог мой, — воскликнул Флинн, — океан, должно быть, переполнен этими ужасными штуковинами.

— Так и есть, — подтвердил Шлегель.

— Наверное, пора присоединиться к нашим дамам, — прервал Ферди, боясь возникновения спора среди гостей.

Доулиш вежливо встал, я последовал его примеру, но Шлегель и его новоприобретенный противник, профессор Алленбай, не хотели сдаваться так просто.

— Типичный пример пропаганды военно-промышленного лобби, — сказал профессор. — Неужели не ясно, что русским нужно больше лодок: их побережье очень протяженное, кроме того, им нужны военно-морские силы для внутренних вод.

— Тогда какого черта они делают в Средиземном море, Атлантике, Красном море и в Индийском океане?

— Просто демонстрируют флаг, — отпарировал Алленбай.

— О, простите меня, — «завелся» Шлегель. — Я думал, что только фашиствующие реакционеры-империалисты делают это.

— Я не понимаю, почему вы, американцы, должны так бояться русских, — улыбнулся Алленбай.

— Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что вы, британцы, должны их бояться чуть больше, — сказал Шлегель. — Вы зависите от импортных поставок продуктов. Гитлер вступил в войну, имея двадцать семь подводных лодок дальнего радиуса действия. Он потопил достаточно ваших торговых судов, чтобы это сказалось на ваших возможностях продолжать войну. Сегодня, когда королевские ВМС буквально нельзя разглядеть невооруженным глазом, русский ВМФ имеет около четырехсот лодок, многие из которых являются атомными. Возможно, они и предназначаются для демонстрации флага, но тогда вы должны задать себе вопрос, где они собираются это делать.

— Я думаю, нам действительно лучше присоединиться к дамам, — сказал Ферди.

Кофе накрыли в гостиной. Эта великолепная комната, обитая материей, чтобы заглушить случайные звуки, была похожа на концертный зал. Была здесь и дюжина элегантных золоченых стульев, расставленных равномерно на бледно-зеленом афганском ковре. Бехштейновский рояль, освобожденный от семейных фотографий и цветов, располагался под огромной картиной с изображением любимой лошади дедушки Ферди.

Пианист оказался симпатичным молодым человеком в вечерней рубашке, разукрашенной сверх меры, и ярко-красном поникшем галстуке. Он сыграл все ноты сонаты номер десять Бетховена, причем некоторые из них были сыграны верно.

Кофе подали в большом серебряном самоваре — можете мне не поверить, но это был самовар Ферди, — вокруг самовара расставлены кофейные чашки размером с наперсток. Доулиш держал сигару в одной руке, а чашку с кофе и блюдце — в другой. Он кивнул в знак благодарности, когда я долил ему кофе.

Я взял молочник с горячим молоком и вопросительно поднял брови.

— Уорчестер, — сказал Доулиш, — конец восемнадцатого века тоже чертовски хорош.

Старый идиот догадался, что я спрашиваю, хочет ли он молока, но он был прав. Держать в руках антиквариат на сотню фунтов, чтобы только налить горячего молока, было частью чудесного образа жизни Фоксуэллов.

— Следующим будет Моцарт, — сказал Доулиш. На нем был старомодный выходной костюм и накрахмаленная спереди рубашка. Было трудно определить, то ли это фамильный стиль, то ли просто такой покрой.

— Да, так указано в программе, — подтвердил я.

— Это мой «хок стутц» на улице стоит.

— Ладно, хватит вам, ребята, — раздался сзади голос Толивера. — Проходите дальше. Не терплю молоко в кофе — заглушает весь аромат. Если так любите молоко, то пейте растворимый кофе.

— Я знаю, что вы интересуетесь двигателями, — сказал Доулиш. В дальнем конце комнаты я услышал резкий голос профессора истории, заявившего, что он очень любит ковбойские фильмы.

— Через минуту будут исполнять сонату до-мажор Моцарта, — не унимался Доулиш.

— Я знаю, — ответил я. — Мне нравится это произведение.

— Ну, тогда…

— Хорошо бы еще новый обогреватель.

— Наш друг хочет взглянуть на двигатель, — сказал он Ферди, который молча кивнул и начал глазами искать Терезу, чтобы убедиться, что она видела, как мы пренебрегаем ее протеже.

— Он в основном исполняет Моцарта, — сказал Ферди.

— Чудовищно много жрет, — продолжал Доулиш. — Галлон уходит на семь-восемь миль.

— Куда вы уходите? — спросила Мэрджори.

— Посмотреть двигатель, — объяснил Доулиш. — Верхний распределительный вал: восемь цилиндров. Пойдемте с нами, только накиньте пальто. Говорят, что снег пошел.

— Нет, спасибо, — отказалась Мэрджори. — Только недолго.

— Благоразумная девушка, — похвалил Доулиш. — Вы счастливый человек.

Мне было интересно, при каких климатических условиях, по его мнению, она приняла бы его приглашение.

— Да, я счастливый.

Доулиш надел очки и посмотрел на инструменты.

— «Блэк хок стутц» выпуска тысяча девятьсот двадцать восьмого года. — Он включил зажигание, и примитивный обогреватель начал свою работу. — Точно восемь, верхний распредвал. Она поедет, говорю я вам. — Он завозился, пытаясь открыть пепельницу. Затем сделал глубокую затяжку так, что его румяное лицо засветилось в темноте. Он улыбнулся: — Настоящие гидравлические тормоза — в полном смысле слова. Заполняются водой.

— К чему все это?

— Болтовня, — ответил он. — Просто болтовня.

Он повернулся, чтобы до конца закрыть окно автомобиля. Я про себя улыбнулся: Доулиш всегда любил, чтобы между ним и малейшей опасностью параболического микрофона находился кусок стекла. Появившаяся луна помогла ему найти ручку. При свете луны я увидел какое-то движение в сером «остине-2200», припаркованном под липами.

— Не беспокойтесь, — сказал Доулиш. — Это двое моих парней.

Облако набежало на луну и затем поглотило ее, как грязная перчатка фокусника поглощает белый бильярдный шар.

— Зачем они здесь? — спросил я. Перед тем как ответить, он включил радио. Это еще одна предосторожность против подслушивания. Передавали какую-то бессодержательную программу по заявкам. Шло заунывное бормотание имен и адресов.

— За последнее время все сильно изменилось, Пэт. — Он улыбнулся. — Пэт, ведь так? Пэт Армстронг, хорошее имя. Предполагал когда-нибудь такое?

— Да, очень забавно.

— Новое имя, новая работа, прошлое ушло навсегда. Ты счастлив, и я рад, что все прошло хорошо. Ты заслужил. Ты заслужил даже большего, но действительно это все, что мы могли сделать.

Снежинка упала на стекло. Она была большая и, когда попала под лунный свет, засверкала, как кристалл. Доулиш протянул палец, чтобы поймать снежинку, как будто стекла перед ним не было.

— Но ты не можешь все стереть из памяти. Ты не можешь забыть половину своей жизни. Не можешь стереть все и притвориться, что этого никогда не было.

— Нет? — переспросил я. — До сегодняшнего вечера у меня все было хорошо.

Я с завистью вдыхал дым его сигары, я бросил курить около шести недель назад и, будь я проклят, если такой человек, как Доулиш, заставит меня дать слабину. Я спросил:

— Это было специально подстроено? Что нас сегодня обоих пригласили?

Он не ответил. По радио начали передавать музыку. Мы наблюдали, как снежинка тает от тепла его пальца. Капелькой воды она сбежала по стеклу. Но ее место уже заняла другая, а за ней следующая, и еще, и еще.

— И в любом случае у меня теперь есть Мэрджори, — сказал я.

— Она такая красивая. Но, слава богу, я не додумался просить тебя лезть в грубую и непорядочную сторону всего этого.

— Было время, когда вы притворялись, что у этого дела нет непорядочной, темной стороны.

— Это было давно. К сожалению, за прошедшее время грубые стороны стали еще грубее. — Он не употребил слово «темные».

— Не совсем так. — Я сделал паузу. Не хочется ранить чувства старика, но он сам вынудил меня обороняться. — Просто я не желаю вновь становиться членом большой организации. Особенно государственной. Не хочу быть очередной пешкой.

— Быть пешкой, — возразил Доулиш, — это состояние души.

Он полез в карман и извлек маленькое приспособление со множеством лезвий, которое, как я заметил, использовалось во всех случаях жизни, начиная с прочистки трубки и заканчивая вскрытием замков. Сейчас он использовал шило для продувания сигары. Доулиш закончил работу и удовлетворенно кивнул. Он посмотрел на сигару и начал разговор:

— Я помню паренька — может быть, надо было сказать, молодого человека, — однажды вечером от мне позвонил… Это было очень давно… он звонил из телефонной будки… сказал, что произошел несчастный случай. Я спросил, нужна ли «скорая помощь», он ответил, что все намного хуже… — Доулиш дунул на сигару и потом поднял ее, чтобы мы оба могли оценить произведенные им улучшения. — Знаешь, что я ему сказал?

— Да, я знаю, что вы ему сказали.

— Я попросил его ничего не предпринимать, оставаться на месте, пока за ним не придет машина… Его быстренько увезли… каникулы в деревне, дело не попало на страницы газет, не было зарегистрировано полицией… никто даже на нас никогда и не подумал.

— Этот гад пытался убить меня.

— Вот какие дела может делать управление. — Он еще что-то подправил в сигаре и вновь предался наслаждению с гордым видом, как старый механик парома, положивший промасленную ветошь на только что починенный движок.

— И мне очень нравится, как вы со всем справились, — сказал Доулиш. — Нигде ни следа. Если я вернусь в дом и скажу Фоксуэллу — один из твоих лучших друзей, не говоря уже о твоей жене, — с которым работаешь в Центре, меня на смех поднимут.

Я ничего не ответил. Это был типичный пример комплиментов, которыми они обменивались на рождественских вечеринках, перед тем как предаться пьянству и преследовать по кабинетам шифровальщиц.

— Это не поза, — сказал я. — Я вне игры.

— Тем не менее вы будете нужны нам для дела Мэйсона, — возразил он.

— Вам придется прийти и заставить меня, — ответил я. Из динамика раздался голос Фрэнка Синатры: «Меняйте партнеров и танцуйте со мной».

— Всего час или около того для официальной беседы. В конце концов им все равно, кто это будет — вы или Фоксуэлл.

— Решили, пока нас не было?

— Глупо, не правда ли? Они должны были выбрать кого-нибудь посговорчивее, может быть, одного из радистов.

— Но все почти закончилось. — Я выуживал информацию, и он чувствовал это.

— Да, действительно. Все выглядело таким естественным. Ваша бывшая квартира, адрес в телефонной книге и один из них даже похож на вас. — Он выпустил кольцо дыма. — Им пришлось собрать девяносто тысяч фунтов. Смонтированные фотографии стоят этих денег. Красиво сработаны эти фотографии, да? — Он еще раз продул сигару и опять поднял ее для обозрения.

— Для чего все это?

— О, не только деятельность оперативных сил по противолодочной борьбе. Тут весь набор — схемы радиопредохранителей, последние модификации подводных лодок, лабораторные исследования корпорации «Локхид». Целый список вопросов. Но никто не заплатит больших денег, если спектакль будет разыгран не вами и Фоксуэллом.

— Очень лестно.

Доулиш кивнул.

— В воздухе все еще много пыли. Я надеялся подчистить вашего полковника сегодня вечером, но понял, что момент неподходящий. Он безусловно разозлится. — Доулиш постучал по отполированной приборной доске. — Такие варианты больше не проходят.

— Почему он должен разозлиться?

— Да, почему, но так обычно происходит, вы знаете это. Они никогда не говорят «спасибо», если мы попадаем в такую ситуацию… несоблюдение мер безопасности, смена директоров, ваша поездка, пустая квартира, отсутствие надлежащего взаимодействия: это все старая история.

— Ну и?..

— Возможно, будет суд, но их юристы договорятся, если они разумные люди. Не захотят, чтобы все это попало в газеты. Деликатная ситуация сложилась.

— Шлегель спросил, как я попал в Центр.

— Что вы ответили?

— Сказал, что столкнулся в баре с Ферди…

— Ну, так оно и было, разве нет?

— Вы когда-нибудь отвечаете прямо? — разозлился я. — Знает ли Ферди — должен ли я везде совать нос… Шлегель вполне может спросить еще раз.

Доулиш отмахнулся от дыма сигары.

— Не надо так волноваться. Почему, черт возьми, Фоксуэлл должен что-то знать? — Он улыбнулся: — Вы имеете в виду: Фоксуэлл — наш человек в Центре? — Доулиш мягко рассмеялся.

— Нет, я не имею в виду именно это.

Входная дверь дома распахнулась. В прямоугольнике света было видно, как Толивер наматывает шарф и застегивает пальто на все пуговицы. Я слышал голоса Ферди и Толивера, когда они шли к зеленому блестящему двухдверному «бентли» Толивера. Было скользко, и Толивер вцепился в руку Ферди, чтобы не упасть. Несмотря на закрытые окна машины, я слышал, как Ферди прощался:

— Спокойной ночи. Спокойной ночи. Спокойной ночи.

По мнению Доулиша, мое предположение звучало глупо. Зачем ему иметь своего человека в Центре, когда он может получать материалы анализа ежемесячно по первому требованию. Он сказал:

— Еще одна неприятность после всей проделанной работы — мы вынуждены вернуться к практике телефонной связи не через местный коммутатор, а через центральную федеральную станцию.

— Не надо, я не хочу ничего этого слышать. — Я открыл защелку двери. Она открылась с громким щелчком, но Доулиш, похоже, не услышал.

— Только на случай, если захотите связаться со мной.

В этом заключается система Доулиша: послать незатейливый конверт, который может изменить всю вашу жизнь. Но изменит не к лучшему. Сейчас я все хорошо понимал. Гамбит Доулиша, — пожертвовать пустяком, а затем сделать настоящий ход.

— Никаких шансов, — сказал я. — Никаких.

Доулиш почувствовал новый оттенок в моем голосе. Он нахмурил брови. На лице отразились смущение, обида, растерянность и искренняя попытка понять мою точку зрения.

— Забудьте об этом, — сказал я. — Просто забудьте.

«Вы, может, никогда не захотите менять партнеров», — пел Синатра, но у него был аранжировщик и рыдающая гитара.

Доулиш знал, что я соскочил с крючка.

— Как-нибудь сходим пообедаем, — сказал он. Так явно он еще никогда не признавал свое поражение. По крайней мере так я подумал в тот момент. Несколько секунд я сидел неподвижно. Машина Толивера дернулась вперед, почти остановилась и круто развернулась, чуть не зацепив соседний автомобиль. Раздался скрежет, это Толивер переключал передачу, и «бентли» вырвался за ворота. Через секунду за ним последовал «остин-2200».

— Ничего не изменилось, — сказал я, выбираясь из машины. Доулиш продолжал курить. Я продумал все, что должен был бы сказать, пока добрался до входной двери. Она была полуоткрыта. Из конца коридора слышались звуки музыки: это был не Моцарт, а Ноэль Кауард. Очередная демонстрация Ферди, как маленький толстый богатый мальчик делает добрые дела.

— «Величавые дома Англии…» — весело пел Ферди.

Я налил себе еще чашку кофе. Доулиш не вернулся. Я был этому рад. Я не верил его бойким объяснениям, специально предназначенным для того, чтобы я вылавливал из них правду. Но тот факт, что Доулиш был очень заинтересован, нервировал меня. Сначала Сток, теперь Доулиш…

— Могу я вам кое-что сказать? — спросил Шлегель. Он раскачивался на задних ножках золоченого кресла, наслаждаясь музыкой и сигарой. — Фоксуэлл открылся мне с совершенно новой стороны. Совершенно новой.

Я посмотрел на Ферди, который полностью сконцентрировался на том, чтобы не сфальшивить в музыке и не забыть слова. Он выдавил поспешную улыбку, когда закончил играть. В вечернем костюме от Савиля Роу с шелковым воротником сидел выпускник исторического факультета, владелец фермы, горожанин, умный стратег-непрофессионал, который часами мог говорить о различиях цифровых и аналоговых компьютеров. Ничего удивительного, что костюм сидел не очень хорошо.

— «Для власти высший класс всегда имел сильную руку», — пел Ферди бодрым голосом маэстро, и Хелен Шлегель с таким энтузиазмом вызывала его на бис, что он повторил песню.

Я подошел и сел рядом с Мэрджори.

— Он не пытался продать тебе эту отвратительную машину, нет? — спросила она.

— Мы знакомы сто лет. Так просто, поболтали.

— Этот ужасный Толивер один отправился домой?

— Я не знаю, куда он направился, но за руль сел сам.

— Если его поймают, достанется по заслугам. Он такой неприятный.

— С чего ты взяла?

— Он член совета попечителей больницы. Постоянно к нам приезжает. Пытается набрать нянь в ясли.

— С ним хорошо будет работать.

— Говорят, платит хорошо.

— Так и должно быть.

Как по волшебству, с последним аккордом вошел слуга и внес кофе и шоколад. Это был тонкий намек гостям, что пора по домам. Шлегелю очень понравилась игра Ферди. У меня сложилось впечатление, что Ферди решил присоединиться к попытке Шлегеля выжать деньги из командования ОВМС НАТО в Атлантике. Я мог представить Ферди, выступающим вне конкурса в Норфолке, штат Вирджиния. А Шлегель будет объявлять его как ярмарочный зазывала.

По дороге домой я сказал об этом Мэрджори, но она никак не отреагировала.

— Говоришь мне все время о Шлегелях, — упрекнула она. — В последнее время в нашем отделении идет ссора по поводу выплат за обучение — в патологическом отделении всегда идет обучение, — профессор не разговаривает со старшим ассистентом, персонал разделился на два лагеря и никто не хочет признаться, что причина в деньгах. Притворяются, что спор идет вокруг вопроса о расширении морга. А ты все о Шлегелях.

— Расширение морга. Звучит как название фильма Хаммера. Как тебе может нравиться работать в патологии?

— Пэт, я тысячу раз тебе говорила, мне противно там работать. Но это единственное отделение, куда я смогла попасть и где есть нормальный рабочий день с девяти до пяти. Ведь ты терпеть не можешь, когда я работаю по скользящему графику.

— Ах этот Толивер, — воскликнул я. — Везде успевает, всегда на подхвате, правда, получается не так хорошо, как когда-то во Франции.

— Он выглядит больным. — В Мэрджори победил профессионализм.

— Конечно. Я понимаю, почему он ходит в патологическую лабораторию. Вот чего не могу понять, так это как его оттуда выпускают.

— На прошлой неделе я слышала, как он сильно ссорился с нашим профессором.

— Нынешним профессором, да? Я думал, это тот, кого ты называла Джеком Великолепным. О чем была ссора?

— Свидетельство о смерти или что-то в этом роде.

— Старина Толивер.

— Они закрылись в кабинете, но все равно было слышно. Толивер кричал, что он важная персона и вынесет вопрос на совет. Я слышала, как он сказал, что работает на «определенное министерство, которое не будет называть». Помпезный старый дурак. Пытается делать вид, что работает на Сикрет Сервис или что-то вроде того.

— Насмотрелся телепередач о шпионах, — сказал я.

— Он смотрит на мир через дно стакана. В этом его проблема.

— Ты права. Но так, из вульгарного любопытства, ты можешь узнать, что точно хотел Толивер?

— Зачем?

— Мне просто любопытно. Он хочет, чтобы Ферди участвовал с ним в деле — новая клиника или что-то еще, — я желаю знать, к чему ему это. — Хилая импровизация, но Мэрджори обещала помочь. Я думаю, ей самой было интересно.

— Дорогой, ты не забыл, что завтра мы вместе обедаем.

— Как я могу, если ты напоминаешь каждый час.

— Бедняжка. Мы не будем разговаривать — будем просто есть. — Она обняла меня. — Ты заставляешь меня чувствовать себя ужасно сварливой, Патрик, а я не такая. Правда, не такая. Я должна чувствовать, что ты принадлежишь мне. Я люблю тебя.

— Мы будем разговаривать, — сказал я.

Глава 9

«Шахматисты. Уничижительный термин, которым называют неопытных участников военных игр, считающих, что обе стороны при наличии всей информации принимают рациональные решения. Любая книга по истории доказывает, что это заблуждение, и военные игры существуют только благодаря этому заблуждению».

Словарь терминов. «Примечания для участников военных игр». Центр стратегических исследований. Лондон.

Если телефон звонит посреди ночи, то это всегда за Мэрджори. Поэтому мы ставим аппарат с ее стороны кровати. В эту ночь, наполненную вином, коньяком и Доулишем, когда зазвонил телефон, я только фыркнул и перевернулся на другой бок.

— Это тебя, — сказала Мэрджори.

— Это я — Ферди. Я в своей машине.

— А у меня телефон рядом с кроватью — дикость, да?

— Да, я понимаю. Я очень извиняюсь, но мне надо поговорить с тобой. Ты не спустишься, чтобы открыть мне?

— А до утра твое дело не может подождать?

— Не будь свиньей, — вмешалась Мэрджори. — Иди и впусти его. — Она зевнула и с головой укрылась одеялом. Я не мог винить ее, она очень редко имела удовольствие видеть меня бодрствующим посреди ночи.

— Это вопрос жизни и смерти.

— Хорошо бы так. — Я повесил трубку.

— Ты разговаривал с ним как с ребенком, — упрекнула Мэрджори. — А он много старше тебя.

— Он старше, богаче и лучше выглядит. И он курит.

— А ты опять не начал? Я горжусь тобой, дорогой. Держишься уже почти два месяца, да?

— Шестьдесят один день, пять часов, тридцать две минуты.

— Еще и пятидесяти дней нет.

— Что, обязательно меня в лучших намерениях пресекать? — Я потряс спичечный коробок, взятый с прикроватного столика, и положил его обратно, не воспользовавшись. В доме не было ни одного коробка, иначе я бы дрогнул. Я отказался даже от сигар у Ферди. Иногда нельзя было не испытывать чувство большой гордости за себя. Я натянул пижамные брюки и свитер под горло.

— Я поговорю с ним в гостиной, — сказал я, выключая свет.

Ответа не последовало. Мэрджори обладала способностью засыпать мгновенно. Я зевнул.

Я впустил Ферди и проводил его в гостиную. В кастрюле с вечера осталось какао. Я поставил кастрюлю на плиту и принес из кухни чашки, таким образом у меня была уважительная причина просыпаться постепенно. Ферди мерил шагами ковер в гостиной в таком волнении, что руки его дрожали, когда он прикуривал сигару.

— Только мне не предлагай, — предупредил я.

Он послушно взял какао, но даже не пригубил.

— Сейчас, может быть, ты мне поверишь. — Он внимательно посмотрел на меня, но больше ничего сказать не мог. — Не знаю с чего начать.

— Ради бога, Ферди, сядь.

На нем было пальто импрессарио: черного цвета с барашковым воротником. Еще десять лет назад оно вышло из моды. Он сел и сбросил пальто с плеч величественным жестом.

— Странный район.

— Да, вшивенький, — согласился я.

Он оглядел запыленную комнату, пачку бумаги, подложенную под часы, пятна на диване, прожженный ковер, книги, на форзацах которых карандашом была указана цена.

— Ты бы жил лучше, если бы слушался меня.

— Я думал об этом, Ферди. Почему бы тебе меня не усыновить?

— Ты еще не знаешь, что случилось сегодня ночью.

— Шлегель ударил Бодина?

— Что? Ах да. — Ферди нахмурился, а затем небрежная улыбка подтвердила, что он понял шутку. — Они напали на бедного старого Толли.

— На кого?

— На Толивера, Бен Толивер — член Парламента. Ты провел в его обществе вчерашний вечер.

— Кто на него напал?

— Эта долгая история, Патрик.

— У нас впереди целая ночь, — зевнул я.

— Проклятые русские напали на него. Вот кто.

— Лучше давай все по порядку.

— Как раз перед тем как мы уехали, Толивер позвонил по телефону. За ним следили. У него в машине есть телефон, и он позвонил сказать, что возвращается. Когда ты ушел, я взял машину и поехал ему навстречу.

— Ты говоришь об этом на удивление спокойно. Почему не позвонил в полицию?

— Да, я не с того начал. Я должен был предупредить тебя, что Толивер работает на Сикрет Сервис… теперь, не удивляйся. Я говорю тебе чистую правду, любого можешь спросить…

— Что ты имеешь в виду: я могу спросить любого? Откуда, черт возьми, все знают?

— Любого из тех, кто знает, — чопорно произнес Ферди.

— О’кей, Ферди, теперь понятно. Но меня это не убедило.

— На минуту забудь свою ненависть к Толиверу…

— У меня нет к нему ненависти… Так, только зуб на него имею.

— Да, и я знаю почему, но, если бы ты по-настоящему узнал Толивера, он бы тебе понравился.

— С учетом того, что он работает на Сикрет Сервис.

— Ты хочешь, чтобы я продолжал рассказывать?

— У меня нет жгучего нетерпения, Ферди. Я спал, когда ты позвонил мне из машины.

— Забудь о телефонных звонках. Я знаю, тебя это тоже раздражает.

— Ради бога, продолжай. — Из соседней комнаты Мэрджори крикнула, чтобы мы не очень шумели. Я зашептал: — Толивер работает на Сикрет Сервис и за ним следили, когда он позвонил тебе из своего «бентли». Давай перейдем к тому моменту, когда ты с ним встретился. Что за машина преследовала его?

— Это был не легковой автомобиль. Восьмиколесный грузовик, — с сомнением сказал Фреди. — Я знаю, ты мне не поверишь, но я сам его видел.

— А Толивер был в «бентли»? Он мог запросто уйти от преследования.

— Вначале за ним следовал старый «хамбер истэйт». Толивер понял, что это слежка и притормозил, пропуская «хамбер». И в этот момент большой десятитонный грузовик обогнал их обоих. Толивер оказался в «коробочке». Грузовик шел со скоростью миль пятьдесят в час; «хамбер» подпирал сзади, а водитель грузовика не давал себя обогнать.

— Лихие парни.

— «Хамбер» ударил по заднему бамперу. Толли был крепко напуган.

— Ты мог говорить с ним по телефону?

— Да, он положил трубку на сиденье рядом с собой и кричал. Затем резко затормозил грузовик. Удивительно, как они не угробили Толли.

— Они не пытались это сделать.

— Почему ты так уверен?

— Я не уверен, Ферди, но люди, которые идут на такой риск и такие расходы… Понимаешь, в этом случае проще сделать столкновение летальным, а не наоборот.

— Толли всегда пристегивается.

— Где был ты, когда все происходило?

— В самом конце я пристроился за «хамбером». Они были слишком увлечены и не заметили меня.

— Что произошло, когда они остановились?

— Я тоже остановился, но на достаточном расстоянии впереди. Затем побежал назад к ним. Они так и не обратили на меня внимание. Открыли дверцы машины Толли и попытались вытащить его.

— Он сопротивлялся?

— Толли был без сознания. Он и сейчас еще не пришел в себя. Вот почему я приехал к тебе. Если бы Толли был в норме, я бы спросил его, что делать. Они говорили по-русски. Ты подумаешь, что я шучу, но они говорили на хорошем русском, был лишь очень слабый акцент какой-то местности. Они горожане — проскакивали польские гласные, — если бы мне надо было угадать, я бы предположил, что они из Львова.

— Не изображай профессора Хиггинса, Ферди. Что было потом?

— Да, я должен был рассказать до конца. Грузовик прижал «бентли», когда тот тронулся. Снес «бентли» крыло… Думаю, Толли хорошенько тряхнуло.

— Кто-нибудь обратил внимание на инцидент?

— Полицейская машина подъехала сразу же, как только мы все остановились. Полицейские посчитали, что это обычная авария. Бок у «бентли» был продавлен и разорван… крыло отогнулось назад. Не заметить этого было нельзя.

— И что сделали русские, когда приехала полиция?

— Так, ты начинаешь признавать, что это были русские, — хорошо.

— Что они сделали?

— Ты же знаешь, что бывает в таких случаях — проверка прав, страховки, тест на алкоголь.

— Но Толивер был без сознания.

— Мне позволили увезти его домой. Все были заняты с полицией, когда я уехал. Я сделал вид, что приехал одновременно с полицией. Никто из них не заподозрил, что я знаю, как все было на самом деле.

— Пей какао.

Знаю, вы подумаете, что я плохо обращался с Ферди, но я слишком давно знаю Фоксуэлла. Говорю вам, речь вполне могла идти об обычной дорожной аварии: два водителя, говорящие с сильным акцентом, ругались с пьяным Толивером, который чуть не убил их, выехав на красный свет.

— Я записал регистрационные номера и грузовика, и «хамбера». Ты не выяснишь, кому они принадлежат? И узнай, что полиция сделала с русскими.

— Сделаю, что смогу.

— Завтра?

— Хорошо.

— И, Патрик, ты должен помнить, что Толивер действительно работает на британскую Сикрет Сервис.

— А какая разница?

— Я имею в виду… не позволяй предрассудкам увести тебя в сторону.

— Послушай, Ферди. Толивер пьяница. Его выкинули с кабинетной работы, потому что он пьяница. В прошлом очень сурово обходились с пьяницами.

— Он по-прежнему член Парламента, — возразил Ферди.

— У него очень мало шансов быть переизбранным на следующих выборах. Но я хочу остановиться на том факте, что Толивер был членом коммунистической партии в сорок пятом и в сорок шестом годах. Его кандидатура никогда не будет рассматриваться для работы в спецслужбах, я уж не говорю о Сикрет Сервис.

— Откуда ты знаешь? Я имею в виду, что он был коммунистом.

Много лет назад я читал досье на Толивера, но не мог же я об этом сказать Ферди: «Это не секрет. Спроси любого».

Он улыбнулся:

— Толивер учился в Оксфорде на курс старше меня, в другом колледже, но наши дороги постоянно пересекались. Ему было тяжко. Отец едва помогал Толли. У нас у всех были машины, карманные деньги, а он, бедняжка, по вечерам выполнял всякую вшивую работу, чтобы свести концы с концами. Никогда не бывал на вечеринках. Беда была еще и в том, что он особо не блистал в учебе. Конечно, это не преступление быть средним, совсем не преступление, но вследствие этого он должен был сидеть за учебниками всегда и везде, когда не занимался мытьем посуды или какой-нибудь другой работой. Этого достаточно для кого угодно, чтобы присоединиться к коммунистам, разве не так?

— Ты разбиваешь мое сердце. А как насчет тех бедных ублюдков, которые даже не продвинулись дальше средней школы. Многие из них умнее Толивера и более здравомыслящие.

— Ты не любишь его, я знаю. Трудно оценить ситуацию, когда преобладают личные чувства.

— Ферди, ты не в том положении, когда можно судить людей отнюдь не блещущих. Или тех, кто позволяет личным чувствам воздействовать на их оценки других людей. Толивер не сотрудник разведывательной службы, я готов биться об заклад.

— Ты все еще хочешь получить регистрационные номера?

— Давай. Но уясни, Толивер не имеет ничего общего с британской Сикрет Сервис, а те люди не русские. Или, по крайней мере, не русские шпионы.

— Тогда кто они?

— Я не знаю, кто они, Ферди. Может быть, продавцы красного вина или делегация из журнала «Вкусная и здоровая пища». Но они не русские шпионы. А сейчас сделай мне одолжение, иди домой и забудь обо всем.

— Но ты проверишь номера?

— Проверю.

— Я бы пошел, но с этой игрой Шлегель…

— …убьет тебя голыми руками. Ты прав.

— Ты считаешь это смешным, а не приходило тебе в голову, что все это может быть делом рук Шлегеля?

— Потому, что он скрестил шпаги с Толивером на вечеринке? Если этого достаточно, то почему я не могу стоять за этим?

— Я должен был к кому-то обратиться, — сказал Ферди, и я понял, что он хорошо продумал мое предположение.

— Я пошлю Шлегелю записку, что опоздаю.

— Ему это не понравится, — Ферди прикусил губу.

— Мне не придется выслушивать его недовольство. Ты выслушаешь.

На светофоре вспыхнул зеленый свет; спортивный автомобиль с разбитым глушителем обогнал молоковоз, громыхавший так, будто переезжал свежезаделанную яму на дороге.

— Никогда не привыкну к этому продолжающемуся всю ночь движению, — сказал Ферди.

— Мы не можем все жить на двух акрах в Кэмпден Хилл, Ферди, — возразил я. — Будет ужасное перенаселение.

— О, дорогой, я не хотел тебя обидеть. Просто хотел сказать, что не представляю, как здесь можно уснуть.

— Не представляешь? Перестань болтать и я тебе покажу.

— Да, ты прав. У тебя еще что-нибудь есть?

Это мне нравилось в Фоксуэллах — «у тебя еще что-нибудь есть», как будто это он делает мне одолжение.

Глава 10

«Действия гражданского правительства не включаются в военные игры».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Новые значки службы безопасности, которые установил для нас Шлегель, казались подходящей штукой, чтобы произвести впечатление на полицейских детективов-сержантов. Я подтолкнул свой значок через заваленный всякой всячиной стол сержанта Дэвиса. Он очень медленно прочитал мои данные, словно искал орфографические ошибки, попытался надломить пластиковую основу, попробовал застежку с обратной стороны значка, согнул значок между пальцами. После этих всех испытаний значок был небрежным жестом возвращен мне: Дэвис просто перебросил его через стол. Значок упал между папками, озаглавленными «Предотвращенная гибель людей (курсанты)» и «Связь с общественностью». Сержант наблюдал, как я вылавливал кусочек пластика из бумаг и клал в карман.

— Ну и? — спросил он.

«Ну и?» — как будто он нашел какое-то нарушение на значке: оскорбительную анаграмму или усмешку на фотографии.

— Ну и ничего, — ответил я, но он не успокоился. Отодвинул в сторону бумаги, с которыми работал, даже не заметив, что перемешал их.

— «Бентли», — прочитал он на найденном листке. — Два сорок пять утра. — Это был классический полицейский. Об этом свидетельствовало не только «два сорок пять утра», но и короткая прическа, и до блеска начищенные туфли.

— Да, именно так.

— И вы выступаете от имени…

— Водителя, Толивера.

— Был без сознания.

— Да.

Он внимательно прочитал бумаги и поднял глаза.

— Все эти… — Лицо стало задумчивым: он искал подходящие слова. — Все эти «шпионь сейчас — заплатим позже», кредитные карточки… — Он указал на карман, в который я положил значок: — Это на меня не действует. И «бентли» тоже. — Дэвис махнул рукой, показывая, что еще не закончил. — Я расскажу вам столько, сколько рассказал бы парню из местной газетенки. Ни больше, ни меньше.

В кабинет вошла женщина в форме полицейского. Она принесла две кружки теплого чая. На кружке сержанта была цветная фотография королевы, на моей — Питера Рэббита.

— Спасибо, Мэри. — Он опять перетасовал бумаги, застенчиво прячась за ними, как флиртующий любитель оперы времен короля Эдуарда. — Грузовик столкнулся с зеленым «бентли»… — Он прервался и посмотрел на меня. — Ничего загадочного. Несоблюдение сигналов светофора, гидравлические тормоза, машины двигались слишком близко друг к другу — десятки подобных случаев каждый день.

— Вы считаете, что данный случай не для полиции?

Он посмотрел на часы.

— А вы, ребята, действительно отрабатываете свои деньги. Сейчас только десять минут девятого. Я думал, что только полицейские и грабители встают так рано.

— Вы считаете, что полиции здесь делать нечего?

Его голос поднялся на один тон:

— Дело полиции? А почему мы должны этим заниматься? Тест на алкоголь ничего не показал, права, страховка, путевка — все в порядке. Грузовик остановился на красный свет, у «бентли» повреждено переднее крыло. Такое повреждение говорит само за себя, согласны? Если ваш босс, Толивер, послал вас сюда, чтобы спасти свою незапятнанную репутацию, ему не повезло, ничего поделать нельзя.

— Толивер без сознания.

— Точно, я забыл. Тем не менее мой ответ остается прежним. — Он еще немного почитал бумаги, а потом начался детский лепет: — Констебль записал имена водителей грузовика, но вы можете сказать своему боссу, что он напрасно теряет время. Суд в подобных случаях всегда принимает во внимание свидетельство полицейских, а полицейские скажут, что ваш парень не соблюдал дистанцию. Если он хочет, чтобы его обвинили в неосторожном вождении, он получит свое.

— Возможно, это более серьезное преступление, чем простое дорожно-транспортное происшествие, — сказал я.

Дэвис слегка присвистнул — изобразил удивление.

— Вы что, пытаетесь на что-то намекнуть нам, мистер Армстронг? — Он произнес слово «нам» так, будто подразумевал под этим всю полицию Западного мира.

— Я пытаюсь вас кое о чем попросить.

— А я не понимаю вашу просьбу. Да, я очень глуп в это раннее утро четверга.

— Но сегодня вторник.

— Нет, сегодня… а, я думал, вы окажетесь комедиантом.

— Сержант, десятитонный грузовик, резко затормозивший перед другим автомобилем, — неплохой способ убить человека, разве нет?

— Это рискованный способ убийства, мистер Армстронг, по ряду причин. Для начала: смерть в подобном случае привлекает внимание газет, и умысел может быть установлен. Черт, у нас в подобных случаях достаточно свидетельств прохожих. — Он загнул палец, показывая, что это первая причина. — Я не повторяюсь насчет светофора, но хочу напомнить, что ваш босс не погиб…

— Он не мой босс.

— Кто бы он ни был, он жив. И это доказывает, что никакой маниакальной попытки убить его не было. Они затормозили достаточно осторожно, иначе он был бы похоронен в обломках, где-нибудь в дифференциале грузовика. Поэтому не говорите мне об убийстве.

Дэвис обнаружил в заявлении Ферди те же изъяны, что и я. С этим не поспоришь. Попытка убийства возможна, но вероятность ее очень мала: «Прямо за ним стоял «хамбер истэйт»».

— Да, целая процессия машин в обе стороны… Половина этого проклятого мира ездит по Лондону всю ночь, разве вы не знаете? Меня бесит, почему они не направляются домой спать, но это происходит каждый день. В любом случае, другие машины подъехали слишком поздно, чтобы что-то видеть.

— В самом деле?

— Что я должен был делать, пытать их водой?

— Но если появится что-нибудь новое, вы мне позвоните?

— Хорошо, оставьте свою фамилию и номер телефона у дежурного сержанта.

— Вы хотите отнести этот случай в статистику обычных ДТП. Почему?

Он обыскал все свои карманы в поисках сигареты, но я ничем не мог ему помочь. В конце концов Дэвису пришлось пересечь кабинет и взять пачку сигарет из кармана плаща. Мне сигарету сержант не предложил. Он взял одну сигарету, осторожно прикурил и закрыл пачку золотого «Данхилла». Потом сел и на лице его появилось подобие улыбки:

— У нас есть свидетель, вот почему, мистер Армстронг. Достаточно честно? Могу я теперь вернуться к своей работе?

— Какой свидетель?

— В машине с Толивером была женщина. Перед тем как доктор дал ей успокоительное, она подписала для нас заявление. Это была авария — ни паники, ни убийства, просто одно из тех статистических ДТП, о которых вы упомянули.

— Кто она?

Он взял маленькую черную книгу:

— Мисс Сейра Шоу, «Тэррин дю Шеф» — похоже на французский ресторан, да? Вы навестите ее, но смотрите, чтобы она не вызвала полицию. — Он улыбнулся: — Войдите к ней, но сделайте это осторожно, если понимаете, что я имею в виду.

Я встал и кивнул на прощание.

— Вы не допили чай, — сказал он.

Дэвис вытащил этого чертового свидетеля, как фокусник сюрприз из рукава, и сейчас был очень собой доволен.

— Могу я получить имена и адреса водителей грузовика? — спросил я.

— Вы ведь знаете, что я не имею права этого делать. — Но начал листать страницы. Потом перевернул один из листков так, чтобы я мог прочитать, встал и отошел.

— Они опаздывали на теплоход, — раздался позади меня его голос. — Вы посчитаете ненормальным, что польская фирма по производству мясных консервов послала грузовик и водителей сюда, чтобы они вернулись порожняком, но, мне кажется, парни знают, что делают.

— Может быть, эта индустрия у них национализирована, — предположил я. Фамилия была польская, длинная, адрес в Лондон-Уолл.

— Вы не допили чай, — опять напомнил сержант.

— Пытаюсь бросить, — пошутил я.

— Не надо бросать пить чай, — посоветовал Дэвис. — Бросьте играть в полицейского.

Глава 11

«Разведка и шпионаж (с их плюсами и минусами) планируются в соответствии с разделом 9 Программного руководства Центра. Командиры единолично ответственны за информацию, недостоверную или иную, собранную не в рамках ведения военных игр, т. е. во внеслужебное время».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Я почти решил не ходить к мисс Шоу, но это даст Ферди возможность потом долго еще скулить. «Тэррин дю Шеф» оказался перестроенным магазином в Мэрилбоун. «Французский ресторан» — красовалась золоченая надпись на окнах бывшего магазина, зал ресторана был скрыт за большими сетчатыми шторами.

Меню вставлено в подсвеченную рамку на входной двери. Написано оно от руки витиеватым почерком, что, по замыслу хозяина заведения, служило для англичан фирменным знаком французского ресторана. На двери висела табличка «Закрыто», но, когда я толкнул дверь, она открылась. Я потянулся, чтобы не дать колокольчику известить о моем появлении.

Место было отвратительное. Изогнутые деревянные стулья перевернуты на столы. Зал был оформлен под французское бистро тридцатых годов, с эмалированными рекламными объявлениями, мраморными крышками столов, замысловатыми зеркалами на каждой стене. Обломки пробок, бумажные салфетки и окурки были сметены в аккуратную горку в углу зала под раздаточным окошком. На стойке выстроились ножи, старые бутылки с воткнутыми в них разноцветными свечами и стопка свежевыстиранных красных скатертей. В ресторане стоял запах горелого чеснока, старинных сигар и чищенного картофеля. Я прошел на кухню. Из погруженного в сумрак двора за кухней был слышен тихо напевающий мужской голос, а также звон металлических крышек и мусорных баков.

Из кухни вниз в чулан вели две ступеньки. В чулане помещалась морозильная камера, гудевшая рядом с металлической ванной, наполненной чищенным картофелем. Тут же стоял большой пластиковый ящик с сухим льдом, пар ото льда серыми кобрами выбирался вверх. Вычищенный стол был освобожден под электрическую швейную машинку, включенную в розетку над столом. На спинке стула висел темный мужской пиджак. Но не пиджак привлек мое внимание, а шкатулка из манильской пеньки. Она была засунута под материал, но не слишком глубоко, чтобы ее нельзя было не заметить. Я вытащил шкатулку и открыл. На крышке был нарисован неуклюжий мужчина, размеры аккуратно указаны красными чернилами. Все остальное содержимое составляли фотографии.

Фотографий насчитывалось около дюжины, и они меня потрясли больше, чем те, что я обнаружил в своей бывшей квартире. На них был запечатлен все тот же мужчина, сфотографированный рядом с моей машиной, с моими родителями, но в этот раз фотографии были лучшего качества, и я мог более детально рассмотреть лицо моего двойника. Он был более чем на пять, а может быть, даже на пятнадцать лет старше меня: грудь колесом, копна волос, большие руки с короткими толстыми пальцами.

Никаких бумаг я в шкатулке не обнаружил, ничего, что могло бы рассказать о роде занятий незнакомца или его семье или о том, что он предпочитает на завтрак. Ничего, что подсказало бы мне, почему кто-то выбрал этого мужчину, чтобы усадить в мою машину, одеть в мою одежду, поставить с моими родителями рядом, поместить в рамки его фотографии и повесить их в моей бывшей квартире. Но фотографии открыли кое-что о людях, затеявших все это. В первый раз я понял, что оказался против кого-то, обладающего значительной силой и средствами. И этот некто обладал всей властью службы безопасности, например, службы безопасности русских. По причинам, которые я не мог понять, на одной из фотографий мой двойник был переодет в форму контр-адмирала советского ВМФ. На дальнем плане другой фотографии было расплывчатое, но не вызывающее сомнений изображение эсминца класса «Таллинн». Была ли эта фотография сделана в солнечный день в одном из британских портов или в Александрии, или в Большом Мальтийском заливе?

Деревянные ступени заскрипели под чьими-то шагами. Затем раздался стук двери в холодной комнате и шаги по кафелю. Я закрыл шкатулку и сунул обратно под сукно, где нашел ее. Потом быстро отступил назад и схватился за дверную раму, как, по моему мнению, должны делать моряки. Спрятался за косяк.

— Кто вы? — Она стояла в другом проеме. Позади нее находилось хранилище продуктов. Через открытую дверь я мог рассмотреть холодную комнату. Там лежала сетка с овощами, стояла мраморная плита, а на ней разложенный по тарелкам и украшенный веточками петрушки паштет. Движение воздуха включило термостат в холодной комнате и начала работать система охлаждения. Звук был громкий, вибрирующий. Девушка закрыла дверь.

— Кто вы? — спросил я. Это была мисс Шоу, хорошо одетая и без признаков приема успокоительного, и я принял правильное решение. Она оказалась классической блондинкой лет двадцати пяти. Ее длинные волосы посередине были разделены пробором и ниспадали вперед, обрамляя лицо. Кожа имела смуглый оттенок, мисс Шоу не нуждалась в косметике и знала это.

Она вошла так неожиданно, что я на мгновение растерялся, внимательно рассматривая ее.

— По поводу аварии, — вымолвил я.

— Кто вас впустил?

— Дверь была открыта, — объяснил я. Стройный мужчина в ярких хлопчатобумажных брюках поднялся по лестнице и замер. Он был вне поля ее зрения, но она знала, что он здесь:

— Это ты оставил дверь открытой, Сильвестр?

— Нет, мисс Шоу. Это парень, что принес мороженое свиное филе.

— Вот и объяснение, — сказал я. — Эти ребята с морожеными филе…

Я улыбнулся девушке улыбкой, которую уже с год не использовал.

— Авария, — она кивнула. — Пойди и посмотри, чтобы дверь была закрыта, Сильвестр. — На шее у нее висел желтый матерчатый метр, а в руке мисс Шоу держала темно-синий рукав форменной тужурки. Она скатала рукав.

— Да, мне звонил сержант из полиции, — повторила она, стройная, но не настолько, чтобы просочиться сквозь пальцы, и на ней был этот обалденный бледно-голубой свитер из кашмира, который так подчеркивал ее глаза. На ней была хорошо сидящая темная твидовая юбка и туфли на низком каблуке и с поперечным ремешком. Такие туфли очень удобны для долгих прогулок в сельской местности.

— Он разрешил выбросить вас, если будете надоедать.

Я ожидал услышать высокий голос, но он оказался мягким и нежным.

— Он подобным образом с вами разговаривал?

— Полицейские сегодня такие молодые.

— И сильные.

— У меня не было возможности в этом убедиться, — вздохнула она. Затем отложила в сторону синий рукав с большей, чем необходимо небрежностью и подняла руку, приглашая меня назад в кухню. Все это время она отвечала мне моей же суперулыбкой, сто крат отрепетированной, как учила няня. Что называется зуб за зуб.

На кухне она взяла два стула и поставила их друг против друга. Сама села на тот, что был обращен к двери. Я тоже сел. Мисс Шоу улыбнулась, положила ногу на ногу и поправила юбку так, чтобы я не увидел ее панталоны.

— Вы из страховой компании? — Она обняла себя, как будто ей внезапно стало холодно.

Я достал небольшой черный блокнот и начал большим пальцем листать страницы, как это делали, насколько я помню, агенты страховых компаний.

— И в эту маленькую книжечку вы все записываете?

— В действительности я использую ее для гербария, но я включил магнитофон, вмонтированный в наручные часы.

— Как забавно.

Блондин вернулся в кухню. С крюка за дверью он снял ярко-розовый фартук и осторожно надел его, как будто боялся испортить прическу. Потом начал раскладывать латук по деревянным чашкам.

— Оставь это пока, Сильвестр. Мы разговариваем. Принеси вино.

— Мне будет нужна теплая вода.

— Просто принеси бутылки из подвала. Мы долго не задержимся.

С видимым облегчением он покинул нас. Сзади на одежде у него были нашиты ярко-красные заплаты. Парень медленно спустился по лестнице.

— Зачем ему нужна горячая вода? Приклеивать этикетки Моутона Ротшильда на алжирское вино? — спросил я.

— Какая хорошая идея, — произнесла она голосом, рассчитанным на то, чтобы доказать, что кашмир должен подчеркнуть ее темперамент.

— Вы были с мистером Толивером, когда произошла авария?

— Да.

— И вы с ним были…?

— Друзьями.

— Да, друзьями.

— Еще одна подобная догадка, и вы уйдете. — Она одарила меня неповторимой улыбкой Снежной королевы, чтобы я продолжал гадать.

— Вы выезжали на обед?

— С друзьями — коллегами по бизнесу, я бы сказала, — мы возвращались ко мне домой. Мы ехали по Северной окружной дороге, когда произошла авария, или где-то рядом с ней, как мне потом сказали.

Я кивнул. Она была не из тех, кто опознает Северную окружную дорогу.

— Водитель грузовика затормозил слишком резко. Он не рассчитал дистанцию.

— Полиция сказала, что грузовик остановился на красный свет.

— Сегодня днем сержант Дэвис подвез меня, чтобы забрать «бентли». Там я все и уточнила. Он сказал, что это обычная вещь — займет минут тридцать или около того, а потом он отвезет меня домой.

Счастливчик сержант Дэвис. Если бы она была престарелой пенсионеркой, он, должно быть, предоставил бы ей возможность отправиться за «бентли» на автобусе.

— Какого цвета был грузовик?

— Каштановый и бежевый.

— И в нем было два водителя?

— Да, два. Хотите кофе?

— С большим удовольствием, мисс Шоу.

— Сейра все приготовит. — Она отключила кофеварку и налила нам две чашки. Затем накрыла кофейник большим стеганым чехлом. Кухня была узкая со множеством машин и механизмов. Все полотенца для посуды были украшены цветными картинками и росписью. На стене висела схема, которую я вначале принял за рисунок атома водорода, но при ближайшем рассмотрении она оказалась гербарием. Сейра поставила передо мной на стол печенье, масло и джем. Ее руки были элегантными, но ухаживала она за ними, видимо, сама. Я ел печенье, пока она подогревала молоко и проверяла насадку с чеками. Я так и не понял, носит ли она бюстгальтер.

— Вы не выглядите слишком расстроенной, — сказал я.

— Это вас обижает? Бен был другом моего отца. Мы встречаемся два-три раза в год. Он считает своим долгом пригласить меня на обед, но говорим мы мало, в основном о моих родителях. — Она смахнула со свитера крошки и раздраженно вздохнула: — Такая неуклюжая, как я, всегда должна надевать фартук. — Она повернулась ко мне и подняла руки. — Посмотрите на меня: я пробыла на кухне всего две минуты. — Я посмотрел на нее. — Так смотреть не надо, — попросила она. Раздался звонок электрической духовки и загорелась красная лампочка. — Вы ведь не совсем из страховой компании, вы мистер… — она поставила в духовку приготовленную пиццу и выставила таймер на О.

— Армстронг. Нет, я репортер, работаю на сержанта Дэвиса.

Сейра кивнула; она и этому не поверила.

— Это было дорожно-транспортное происшествие, мистер Армстронг. И, если честно, виноват Бен. Он ехал очень медленно: считал, что должен слышать работу двигателя.

— Владельцы «бентли» всегда прислушиваются к двигателю.

Она не поддержала мои обобщения о владельцах «бентли». Возможно, знала о них больше, чем я.

Сейра протянула мне еще печенье. Я смотрел на нее взглядом, который ей не понравился.

— Дорога была сухая и светофор работал исправно?

Она сделала глоток кофе, прежде чем ответить:

— Да, для обоих. — Она опять сделала паузу. — Вы всегда смотрите так обеспокоенно?

— Что меня беспокоит, мисс Шоу, так это то, как вы во всем уверены. Обычно свидетели очень неуверены в своих ответах, а вы даже в сумерках смогли рассмотреть, что машина была коричневой. Это почти телепатия.

— Я телепатка, мистер Армстронг.

— Тогда вы должны знать, что прошлой ночью я был на обеде вместе с мистером Толивером. Мне казалось, что его никто не сопровождает, если вы, конечно, не прятались в студне.

Она взяла чашку с кофе и занялась ложкой, решая, сколько сахара положить. Не поднимая глаз Сейра спросила:

— Надеюсь, вы не сказали об этом в полиции?

Я продолжил завтрак еще одним печеньем. Она продолжала:

— Это сложная ситуация — о, ничего такого. Бен подобрал меня вчера вечером у моего друга — подруги, — я не хотела впутывать во все это полицию. Я не думаю, что в этом есть какая-то надобность, согласны?

Время от времени она обнимала себя, как будто ей холодно или она нуждается в любви, или чтобы убедиться, что ее руки все еще целы. Так она сделала и сейчас.

— Возможно, нужды нет, — сказал я.

— Я знала, что вы хороший человек. — Она сняла шелковый чехол с серебряного кофейника и налила мне кофе. — Такие дела… Я знала, что меня вычислят. Даже когда я была еще ребенком, у меня не получалось безнаказанно соврать.

— Что вы делали, когда машина остановилась?

— О, стоит ли об этом говорить?

— Думаю, стоит, мисс Шоу. — В этот раз она не просила называть ее Сейрой.

— Я знала, что он в коме — он не был в полубессознательном состоянии или просто оглушен. Нас учили в школе оказывать первую помощь. Пульс почти не прощупывался и было много крови.

— Вы довольно спокойно говорите об этом.

— А вы более счастливы с девушками, которые запрыгивают на стол и задирают юбки…

— Конечно, — сказал я без всякой интонации.

— …при виде мышц.

Я надеялся, что, если она разозлится чуть сильнее, то скажет что-нибудь стоящее. Сейра опять села, сбросила туфли и подогнула ноги под стул. Она улыбнулась:

— Вы прорвались сюда при помощи какой-то чепухи о страховой компании. И вы же называете меня ни больше ни меньше как лгуньей. Вы упрекаете, что я недостаточно расстроена, а сами сорите второсортными шуточками. И все ждете, что я не попрошу вас уйти и не спрошу, кто вы, черт возьми.

— Спросите.

— Один из секретных помощников мистера Толивера. Я хорошо знаю, кто вы.

Я кивнул.

— Вы не очень хорошо справляетесь со своей ролью. Ничего удивительного, что все так смешалось.

— Что смешалось?

— Неважно, — она тяжело вздохнула.

Из чулана раздался голос блондина:

— Я не могу найти красное вино.

— Проклятые рыжие, — вымолвила она. Но потом пожалела о потере самообладания: — Я иду, Сильвестр. Только провожу своего гостя.

Я налил себе еще немного кофе.

— Ваш кофе так хорош. Не могу напиться, — похвалил я.

Она нахмурила брови. Это ужасно — быть настолько хорошо воспитанным, что не можешь выгнать посетителя из своего ресторана.

— На лавке нет? — спросила она.

— Я везде смотрел, — настаивал парень.

Девушка встала и заспешила вниз по скрипучим ступеням. Пересекая комнату, я слышал, как она разговаривала с Сильвестром. Я взял темно-синюю форменную тужурку и расстелил ее на столе. Это был рабочий офицерский китель со стоячим воротником. На груди было множество орденских планок, а на манжетах — кольца, соответствующие званию контр-адмирала советского ВМФ. Я отряхнул китель и поспешно повесил его на место. Мне понадобилось мгновение, чтобы вернуться к своему стулу, а красавица мисс Шоу была уже в дверях.

— Нашли вино? — вежливо спросил я.

— Да, — ответила Сейра. Ее глаза сверлили меня, и я вспомнил шутку о телепатии. — Я почти забыла, — начала она, — вы не купите пару билетов на наш спектакль?

— Какой спектакль?

— Мы все любители, но двое ведущих актеров очень хороши. Вам это обойдется всего в пятьдесят пенсов за билет.

— Что вы играете?

— Я не помню названия. Это о русской революции — броненосец «Потемкин», — вы, должно быть, видели фильм. Пьеса не такая политизированная, любовная история и только. — Она поднялась, давая понять, что я должен идти.

И когда эта девушка на что-то намекает, она делает это с величайшим великодушием. Она стояла подбоченясь и трясла головой, чтобы отбросить назад светлые волосы и окончательно убедить меня, что не носит бюстгальтер.

— Я знаю, вы думаете, что я неискренна, — сказала она мягким, нежным, сексуальным голосом.

— Можно так сказать, — подтвердил я.

— Вы не правы. — Она прошлась рукой по волосам так, как это скорее делают модели, а не владелицы ресторанов. Голос упал еще ниже, когда она сказала: — Я просто не привыкла, чтобы меня допрашивали. — Сейра остановилась позади меня, но я не повернулся.

— Вы неплохо играете для любителя, — сказал я, не двигаясь со стула.

Она улыбнулась и положила руку мне на плечо. Я чувствовал ее тело, когда она прижалась ко мне.

— Пожалуйста, — сказала Сейра.

Как мне передать звук ее голоса?

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ты хочешь, чтобы меня арестовали?

Теперь я чувствовал не только ее духи, это был набор запахов: картошка, которую она чистила, тальк, которым она пользовалась, твидовая юбка и тело под ней. В другое время и в другой обстановке я представлял бы для нее легкую добычу. Я сказал:

— Однажды я пошел на выставку мод в Париже. Нужно было протискиваться через толпу специалисток с острыми локотками, сидеть пришлось на крохотном, почти игрушечном стульчике. Из-за вельветовых кулис мы слышали крики моделей. Они ругались и дрались за зеркала, щетки для волос, застежки. Неожиданно накал ламп уменьшили до мощности свечей. Раздались легкие звуки скрипки и кто-то распрыскал в воздухе «Шанель». Старые дамы издавали шелест шелковых перчаток.

— Я тебя не понимаю. — Мисс Шоу снова придвинулась.

— О, это взаимно, — ответил я. — И никто не сожалеет об этом больше меня.

— Я имею в виду выставку мод.

— Она научила меня всему, что я знаю о женщинах.

— Чему же?

— Я не уверен.

Из чулана опять раздался голос Сильвестра:

— Сейра, «Шабле» подойдет?

— Нет, не подойдет, чертов рыжий педик, — закричала она. Сильвестр стоял на пороге, но слова были предназначены для меня.

— Боюсь, что у меня еще много вопросов, — сказал я.

— Придется подождать. Я должна готовить завтрак.

— Лучше пока отложите готовку.

Она посмотрела на часы и вздохнула:

— Вы не могли выбрать более неудачное время.

— Я могу подождать.

— О боже! Послушайте, приходите на завтрак — в зал. Потом мы обсудим ваши вопросы.

— Я уже приглашен на завтрак.

— Приводите ее с собой.

Я поднял брови.

— Я говорила вам: я телепатка. — Она заглянула в большую книгу. — Стол для двоих в час дня? У вас будет время выпить. — Сейра сняла колпачок с позолоченной ручки. — Как, вы сказали, ваше имя?

— Вам трудно отказать.

— Прекрасно, — она приготовилась записывать.

— Армстронг.

— И я дам вам билеты на спектакль. — Она подошла к двери и позвала: — Сильвестр! Какого черта ты там делаешь внизу? Нам нужно уйму дел переделать до завтрака.

Глава 12

«В целях проверки время военной игры может быть перенесено вперед, назад или остановлено, чтобы, используя скачок во времени, снова проиграть необходимую ситуацию. Никакие апелляции при этом не принимаются, за исключением того, что к началу этой проверки не было получено письменного уведомления».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Когда я вернулся, то поднялся на центральный пост. Шлегель звонил по телефону. Еще не было поздно, однако я знал, что мимо него просто так не пройдешь.

— Сукин сын! — рявкнул он и бросил телефонную трубку на рычаг. Я, правда, не испугался: это была его манера. Он расходовал слишком много энергии на все, чем бы он ни занимался; такую активность я замечал и раньше у коренастых коротышек, таких как Шлегель. Он с досадой хлопнул кулаком в открытую ладонь.

— О господи, Патрик. Ты же сказал — один час.

— Но вы же знаете, как это бывает.

— Нужно мне твои чертовы извинения! Самолеты — все это чепуха. Твой приятель послал ледоколы встречным курсом вдоль мурманского берега. Ледоколы с гидролокационными буями… Понятно? Он хочет определить положение и вычислить обе подлодки.

— Это неплохо, — восхитился я. — До этого еще никто не додумался. Может быть, именно поэтому русские и держат два атомных ледокола так далеко на западе.

У Шлегеля были проворные руки, и он вдруг вскинул их на меня так, что указательные пальцы воткнулись в мою рубашку.

— Мне дали двух адмиралов, и я собрал из Норфолка команду посредников, контролирующих действия «синих».

Он подошел к телетайпу, выдернул из него немного бумаги, оторвал ее от рулона, скомкал и швырнул комок через комнату. Я промолчал.

— А твой приятель Фоксуэлл выбрал именно этот момент для демонстрации, как коммунисты могут уделать нас по всем статьям.

Он показал на планшетный стол. Пластиковые кружки указывали те места, где Ферди стер ядерные подлодки. Две подлодки, идущие на замену со стороны Исландии и Шотландии, двигались вдоль мурманского побережья и должны были быть обнаружены буйками Ферди.

— Они обнаружат эти подлодки ближе к полюсу, — сказал Шлегель с сарказмом. Он подхватил свою куртку и встал в одной рубашке, перебросив куртку через плечо и держа ее большим пальцем за вешалку. Остальные пальцы обхватили его широкие красные подтяжки. Потом он влез в куртку и одернул рукава. У этой униформы сверху донизу был какой-то кургузый вид, однако Шлегель смотрелся в ней, как маленький Цезарь.

— Откуда нам знать, будут ли русские такими же ненормальными, как сейчас, если начнется реальная война? — сказал я.

— И оставят Карское море вообще без прикрытия? — Он затянул узел галстука.

— Все будет в порядке. — Я посмотрел на часы оперативного времени, которые ходили в зависимости от запрограммированных компьютером скачков во времени. Я взял розовые листки радиограмм, полученных от посредников «синих», и попытался вызвать на связь подводные лодки, выведенные из строя.

— Да они все равно не ответят, — сказал Шлегель. Я заметил, что на электронном табло подлодки высвечивались как действующие, а не вышедшие из строя. Я заглянул в служебные инструкции и сказал:

— Нам не мешало бы заложить в программу идеи Ферди и еще учесть все ледоколы, которые доступны русским. А потом сделать это снова, причем предусмотреть возможность поражения каждого ледокола.

— У тебя-то все на мази, — буркнул Шлегель. — Тебе-то не нужно в конце недели ехать на разбор с этими ребятами. Когда они вернутся в Норфолк, всех дерьмом измажут, попомни мое слово.

— Так что же, значит, в наших планах не предусматривалась надежная оборона русского материка, как было задумано?

— С чего ты взял? — бросил Шлегель. У него была привычка проводить указательными и большими пальцами по лицу вниз, как бы стирая с лица печать озабоченности и возраста. Сейчас он это и сделал.

— Флот приходит сюда только с одной задачей: они хотят всем показать, что они заодно с Пентагоном, и убедить, что эти дурацкие вояжи нисколько не грабят их бюджет.

— Наверное, так оно и есть, — сказал я. Шлегель презирал людей из Командования стратегической авиацией и с удовольствием пошел на союз с флотом, используя любой шанс насолить им.

— Наверное! А чем же, по-твоему, такой матерый десантник, как я, занимается здесь, в этой игральной комнате? Я был одним из первых претендентов на звание адмирала подводного флота. — Он задвигал челюстью, как будто хотел плюнуть, но не плюнул, а снова включил связь:

— Этап номер 8.

Он проследил за часами оперативного времени, на которых стрелки быстро передвинулись на 14.30.

— Ну, теперь им уж точно придется вычеркнуть эти подлодки, — сказал я.

— Они скажут себе: паковый лед повредил радио и для следующего этапа.

— Теперь одна из подлодок должна скоро готовиться к пуску ракеты, — сказал я.

— Они могут перенацелить ракеты-носители перед пуском? — спросил Шлегель.

— Нет, — сказал я, — но они могут задать другие цели для разделяемых боевых головок ракет.

— Значит, это будут разделяющиеся ракетные головные части, без автономного наведения?

— Да, их как раз так и называют: разделяющиеся РГЧ.

— Это то же самое, что слепить ракеты «Посейдон» и «Поларис» вместе.

— И не только, — сказал я.

— Да, и при этом получается побольше количества и качества, — добавил Шлегель. — И не только?! А сколько? Черт возьми, почему мне приходится из всех вас вытягивать информацию клещами?

— Таким образом, ударная мощность каждой ракеты увеличивается в несколько раз. Разделяемые РГЧ эффективнее всего использовать по разбросанным целям.

— Типа шахтных пусковых установок?

— Да, типа пусковых шахт, — ответил я.

— А как сработает компьютер? Например, для поражения десяти шахт пусковых установок?

Я ответил:

— Ну, если не будет ошибок в программе и «экстремальных погодных условий», то вероятность поражения стопроцентная.

— Прелестно, — сказал Шлегель.

Я был помощником Шлегеля, и в мои обязанности входило предоставлять ему информацию обо всем, что он хотел знать. Но я подозревал, что Шлегель негласно приложил свою руку в игре в пользу адмиралов «синих», и поэтому чувствовал, что бросил Ферди в беде.

— Разрешите мне дать Ферди информацию о воздушной разведке дрейфующих льдов и температуре воды?

Шлегель подошел ко мне вплотную.

— Патрик, послушай мой совет. Твой приятель находится под надзором.

— О чем вы говорите?

Он посмотрел через плечо, закрыта ли дверь.

— Я тебе говорю, что он под надзором органов безопасности, понятно?

— А мы все разве не под надзором? Почему вы мне это говорите?

— Для твоей пользы. Я имею в виду… Тебе не стоит тащить его в свой любимый бордель, если ты не хочешь, чтобы завтра утром на моем столе лежал рапорт. Понятно?

— Хорошо, я буду иметь это в виду.

Я взял результаты воздушной разведки и сводку погоды и спустился к Ферди.

Когда я вошел, Ферди выключил пульт. На пункте управления «красных» стало темно. Вокруг нас световые табло показывали меняющиеся серии цветных схем.

— Ну, что ты узнал? — с тревогой спросил он.

— Ничего особенного, — ответил я и рассказал ему о полицейском сержанте Дэвисе и о девушке.

Он усмехнулся.

— Разве я тебе не говорил: это дело рук Шлегеля.

— Шлегеля?!

— Он был послан сюда, чтобы все это обтяпать. Ты что, не видишь?

Я проигнорировал его вопрос, вышел в освещенный коридор и громко хлопнул дверью.

Когда вернулся на центральный пост, планшетисты наносили самолеты, производящие поиск по квадратам, вдоль всего побережья до самой норвежской границы. Исключая Архангельск, несколько из них патрулировали в узкой части Белого моря. Как таковых морей здесь нет. Линия побережья на такой карте ничего не значит в Арктике, где вы можете идти по паковому льду через весь полюс от Канады до СССР, где дрейфующие льды доходят почти до Шотландии. Здесь трудно увидеть что-либо живое — в этой пустыне белого безмолвия, где воют снежные бури и ветер превращает человека в глыбу льда, разбивает ее на куски и развеивает по равнине. Нет жизни на ней, но вот под ней… Под этим белым безмолвием война никогда не прекращалась…

— Этап номер 8, секция 1, — прошелестел динамик на пульте Шлегеля. Планшетисты повернули подлодки и ледоколы. Замигал телефон связи с «красными».

— Запрос, — сказал Ферди. Он, вероятно, ожидал, что трубку поднимет Шлегель, и переменил интонацию, когда услышал мой голос.

— Чем могу быть полезен, адмирал?

— Я насчет кромки льда из последней сводки погоды, которую ты принес. Она для более раннего сезона.

— Я не думаю, Ферди.

— Патрик, я не хочу спорить, но в это время года дрейфующий лед заполняет все устье реки и смыкает острова. Ты там был и знаешь, как это бывает.

— Они были пересняты машиной с фотографий, полученных со спутника.

— Патрик, покажи мне все сезоны, и я тебе докажу, что я прав. Они, наверное, перепутали карточки в машине.

Я был уверен, что он ошибался, но не стал спорить.

— Хорошо, сейчас принесу. — Я положил трубку. Шлегель смотрел на меня.

— Мистер Фоксуэлл запросил кромку льда, — сказал я.

— Избавь меня от него, Патрик. Это уже четвертый запрос за время игры. А вот «синие» еще ни разу ничего не запрашивали.

Я позвонил в комнату, где хранились карты ледового покрытия. Там мне сказали, что им потребуется не меньше часа, чтобы собрать вместе весь комплект по сезонам. Я позвонил дежурному оператору и позвал его на помощь. После этого позвонил Ферди и сообщил ему, что его запрос принят.

— Ты можешь спуститься сюда еще раз? — спросил Ферди.

— Я и так ношусь вверх-вниз, как черт на ниточке, — возразил я.

— Патрик, это очень важно, — сказал он.

— Ладно.

Я снова спустился вниз. Когда пришел на пульт управления, молодой подводник, избранный помощником Ферди, посторонился, пропуская меня. Мне показалось, что Ферди специально выбрал его помощником, чтобы расквитаться с ним.

— Война — сущий ад. И не говори, что это не так, — сказал парень.

Как только я вошел к Ферди, тот сразу сознался, что в моем приходе особой необходимости не было.

— Мне просто захотелось поболтать. Ты ведь тоже не можешь поболтать с этим американцем.

— Если Шлегель узнает, что мы задействовали оператора раскодировать инструкции, да еще загрузили компьютер для того, чтобы просто поболтать, он просто озвереет.

— А мне разрешено делать запросы.

— Да, но другая сторона не сделала еще ни одного.

— Новички, — сказал Ферди. — Патрик, я тут подумал над тем, что ты мне сказал… об этой девушке.

— Ну и что же? — спросил я. Но Ферди не ответил. Ему просто не нужен был ни разговор, ни слушатели.

Он наметил свои встречные удары через пролив Белого моря. На его планшетном столе он выглядел как Серпентинское озеро, но на самом деле это было более двадцати миль замерзшей воды с ледоколами, обеспечивающими всю зиму два судоходных пути.

Оператор телетайпа стал считывать информацию, подготовленную компьютером.

— Противолодочные подводные лодки ведут поиск в квадрате пятнадцать…

— Сколько из них приходится на мою долю? — спросил Ферди оператора.

— Только объединенный флот около Полярного и один — у Диксона.

— Проклятье, — сказал Ферди.

— Ты должен был знать, что может случиться, Ферди, — сказал я. — Тебе это, конечно, нравилось, но ты должен был осознать, что из этого выйдет.

— Еще есть время, — сказал Ферди.

Но времени уже не было. Ферди нужно было первым делом сделать обычный в этой ситуации ход: сначала уничтожить подлодку радиоэлектронной разведки. Эти лодки, которые используются нашими постами обнаружения, имеют решающее значение в любой игре. Ферди знал лучше любого со стороны «синих», что могут эти подлодки и почему от их действий так зависит использование американских ракет. Теперь таких подлодок было две, и они корректировали другие подлодки в наведении ракет на Москву, Ленинград и Мурманск, в то время как подводные лодки с более современными ракетами и разделяемыми РГЧ нацеливались уничтожить шахтные пусковые установки — как возмездие за наши западные города.

— Ты что, собираешься доиграться до Страшного Суда? — спросил я. Но если Ферди и задумал пойти на максимум разрушений без выигрыша в войне, он наверняка не стал бы информировать меня об этом.

— Да пошел ты… — буркнул Ферди. Если бы он мог знать, на каких подлодках есть ракеты с разделяющими РГЧ, то у него бы еще были шансы на победу. Подлодки с ракетами «Поларис», стартующими из глубины океана через ледовое покрытие, не могут достаточно точно поразить цель меньшую, чем город. Поэтому именно ракеты с разделяющимися головными частями представляли реальную угрозу для Ферди.

— Время запуска ракет прошло, Ферди. Ты можешь пыхтеть здесь хоть целую неделю, но чтобы выиграть, тебе необходима только жуткая удача.

— Я тебе сказал, пошел ты к… — бросил Ферди.

— Ладно, не горячись, — сказал я. — Это всего лишь игра.

— Этот Шлегель старается изо всех сил, чтобы насолить мне, — сказал Ферди и поднялся на ноги.

Его огромная фигура могла с трудом протискиваться между пультом и панелями.

— Это же только игра, Ферди, — повторил я. Он неохотно и слабо улыбнулся, как будто признавая извечный закон подлости, знакомый ему еще по Центру стратегических исследований. Если там и удосужатся дать нам медаль или погоны, то они как раз успеют на твою похоронную подушечку на надгробье.

Я наблюдал, как Ферди водил пальцами по карте Арктики.

— В следующем месяце у нас запланирован новый поход.

— Я тоже слышал, — ответил я.

— Со Шлегелем, — усмехнулся Ферди.

— Он никогда не был в Арктике. Поэтому он хочет все узнать.

— Мы будем в море не меньше месяца.

— Я думал, что ты любишь долгие походы.

— Только не с этим ублюдком Шлегелем. Нет уж.

— А что такое?

— Я ждал целую неделю, когда мне обновят пропуск в библиотеку.

— В прошлом году я ждал целый месяц. В этом виновата старая английская бюрократия. Это вовсе не Шлегель.

— Ты вечно его защищаешь.

— Ферди, ты иногда бываешь немного нудным.

Он сокрушенно покачал головой.

— Задержись на минутку, — сказал Ферди. Он был странным одиноким человеком, который привык чувствовать себя в своей тарелке только в узком кругу людей, кому были понятны его странные цитаты из латыни и из стихов полузабытых поэтов Китса и Шелли, и кто разделял его вкус к старым шуткам и кухне студенческих времен. Я не был одним из них, но я хотел бы войти в их круг.

— Задержись на пять минут.

Картинка на дисплее компьютера быстро сменилась, как только Ферди притронулся к клавиатуре.

Мы отработали пять усовершенствованных сценариев военных игр: русские противолодочные силы (Северный флот) имели 24 часа «военной опасности» для нейтрализации англо-американских подводных лодок на арктической базе. В этом случае сценарий начинался в сотне миль севернее Шпицбергена с действий подводной лодки, имеющей на борту ракеты с разделяющимися РГЧ. Если бы «синие» (или одна из их ракетных подлодок) находились ближе к Мурманску, то Ферди не смог бы атаковать их без риска, что взрывная волна не уничтожит и его собственный город. В этом и заключалась основная тактика 24-часовой военной игры: суметь разместить подводные лодки «синих» ближе к русским городам. Тогда Ферди, играя, по словам Шлегеля, в «шашки для сумасшедших», никогда бы не смог отыграться.

— Они, наверное, думают, что игра уже сделана? — спросил Ферди.

Я ничего не ответил.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал Ферди.

Дважды мигнул телефон. Я поднял трубку.

— Шлегель у телефона. Ты не мог бы принести данные по Средиземноморскому флоту?

— Они еще не готовы. Мне сказали, что эти данные будут подобраны вместе с другими в библиотеке. Так что они могут быть сейчас в библиотеке. Я их принесу.

— Тебе не нужно таскать книжки из отдела обработки информации. У нас есть для этого посыльный.

— Прогулка пойдет мне только на пользу.

— Как хочешь.

— Мне нужно идти, — сказал я Ферди. — Мы поболтаем попозже.

— Если тебе твой шеф разрешит.

— Это точно, Ферди, — ответил я с плохо скрываемым раздражением, — если мой шеф разрешит.

Здание отдела обработки информации находилось в 300 ярдах от нас. До дневного оперативного скачка во времени вряд ли можно было ожидать важных тактических перемещений. Я оделся потеплее и вышел на свежий зимний воздух Гампстеда. Воздух был прекрасен. После сидения в Центре любой воздух был прекрасен. Я даже удивился тому, сколько времени я мог без передышки работать над программой, по которой военные корабли прихлопывали, как мух, а выигрыш измерялся в «ликвидированных» городах.

Глава 13

«Мнение, выраженное любым из членов команды посредников, контролирующих проведение военной игры, считается секретным, независимо от того, касается ли это мнение самой игры».

Из приказа-инструкции по строевой части. Центр стратегических исследований. Лондон.

Отдел обработки информации выглядел, как переоборудованное административное здание, но стоило только пройти вовнутрь его через центральный вход, как сразу бросались в глаза многие различия. Около входа в стеклянной будке стояли двое полицейских в униформе министерства обороны, в стене с большими часами были вделаны ячейки со множеством карточек-пропусков, которые всю свою смену эти полицейские скрупулезно рассматривали и компостировали, прежде чем засунуть их в соответствующую ячейку.

Полицейский около двери взял в руки мою карточку-пропуск.

— Армстронг, Патрик, — объявил он другому полицейскому и повторил мою фамилию медленно по буквам. Другой полицейский шарил глазами по карточкам в ячейках.

— Вы только что выходили? — спросил первый полицейский.

— Я? — спросил я.

— Да. Вы.

— Я? Выходил?

— Да.

— Нет, конечно. Я только что пришел.

— Наверное, опять старая смена все карточки перепутала. Присядьте, пожалуйста, на минутку.

— Я не хочу сидеть здесь ни минуты, — терпеливо ответил я. — Я не собираюсь сидеть здесь ни секунды. Я должен идти.

— Вашей карточки нет в ячейке, — ответил он.

— Это уже ваша проблема — разбираться с этими карточками, — сказал я. — Мне еще не хватало разбираться с ними.

— Он и так старается найти вашу карточку как можно быстрее, — сказал полицейский у входа. Другой продолжал шарить глазами по карточкам в ячейках. При этом он произносил «К, Л, М, Н, О, П, Р, С, Т» подряд, пытаясь сконцентрироваться на нужной алфавитной ячейке.

— Мне нужно только подняться в библиотеку, — сказал я.

— Ага, — сказал полицейский у входа и недоверчиво ухмыльнулся, как будто именно эту фразу он слышал от множества иностранных шпионов.

— Все равно вам нужно в это здание. Библиотека находится на третьем этаже.

— Тогда вы пойдете со мной, — ответил я.

Он покачал головой, как бы сочувствуя моим проблемам. Потом пригладил ладонью свои седые усы и полез в карман униформы за футляром с очками. Он надел очки и снова уставился на мою карточку-пропуск. Когда этих карточек не было, не было и всяких проволочек. Теперь я стал жертвой закона Паркинсона о мерах по безопасности. Полицейский записал кодовый номер моего учреждения и стал искать его в папке-скоросшивателе со списками абонентов. Оттуда он выписал номер телефона и вернулся в стеклянную будку позвонить. Набирая номер, он покосился на меня, потом плотно захлопнул стеклянную дверь, чтобы я не мог подслушать разговор.

По его губам я понял, что он сказал:

— Эта карточка уже была использована сегодня утром, на ней проставлено время входа посетителя, а времени убытия нет… Этот посетитель… В нем вообще-то нет ничего подозрительного… около сорока лет, в очках, гладко выбрит, темные волосы, ростом около шести футов…

Он запнулся, как только я услышал раздраженный голос Шлегеля даже через закрытую стеклянную дверь. Полицейский открыл дверь.

— Подойдите, пожалуйста, к телефону.

— Алло, — сказал я.

— Это ты, Патрик?

— Да, сэр.

— Что ты там комедию разыгрываешь, любезный?

Я не ответил, а только отдал трубку полицейскому. Я почувствовал, что Шлегель разошелся, потому что через открытую стеклянную дверь, которую полицейский даже не успел снова закрыть, были слышны раскаты голоса Шлегеля, который ругал полицейского последними словами. Лицо старого полицейского густо покраснело, в то время как сам он примирительно пытался оправдаться и остановить поток красноречия Шлегеля.

— Ваш шеф сказал вам пройти наверх, — сказал полицейский.

— Это сказал мой шеф. Ну а что теперь скажете вы?

— Мы проверим карточки. Видимо, кто-то вышел с карточкой в кармане и не отметил времени убытия. Это иногда бывает.

— Когда я буду отсюда уходить, опять возникнут недоразумения?

— Нет, сэр, — ответил полицейский. — В этом можете быть уверены. У вас никогда не будет недоразумений при выходе отсюда. — Он улыбнулся и пригладил усы. Я демонстративно отвернулся.

Здесь была не одна библиотека, а несколько, расположенных слоями, словно древняя Троя. В самом низу находились книги с кожаными корешками и обтрепанными обложками оригиналов, переданных в дар еще Трастом, потом ряды коробок с реестрами и подшивками публикаций военных лет, а затем — новым слоем — полное собрание Истории обеих мировых войн. Лишь на новых металлических стеллажах находились последние издания, причем многие из них хранились в виде микрофильмов, которые можно было просматривать только в тесных кабинках. Из этих кабинок постоянно доносились щелканье работающих диапроекторов и запах перегретых лампочек.

Я начал с документации по Северному флоту, но я бы все равно нашел его, если бы даже и пришлось перебрать всех контр-адмиралов, используя мой собственный метод поиска по алфавиту. Ничего нового в современных микрофильмах я не нашел, однако обнаружил несколько новых слайдов. Наконец я нашел то, что искал. Это был человек, который хотел быть мной.

Ремозива, Иван Михайлович (1924 —)

Контр-адмирал.

Командующий силами ПЛО, Северный флот, г. Мурманск.

Семья Ремозивы представляла собой яркий пример революционного рвения. Его отец был рабочим-металлистом из Орла, мать — крестьянкой из Харькова. Они переселились дальше на восток, когда германские войска оккупировали обширные территории большевистской России — после Брест-Литовского договора. Из их семьи, в которой было семеро детей, выжили только две дочери и трое сыновей. Зато кем они стали! Кроме одного контр-адмирала, Петр стал профессором зоологии, Евгений — социологом, Елизавета — политологом, а Екатерина — вторая дочь — стала помощницей у мадам Фурцевой — первой дамы, достигшей членства в Центральном Комитете. Фамилия Ремозивы была в Советах такой же известной, как у нас фамилия Ферди Фоксуэлла.

Составитель досье проделал большую работу — даже если большинство сведений содержалось и в центральной регистратуре, — он нашел информацию даже о том, что социолог имеет орден Александра Невского, что у зоолога ампутированы три пальца, и (что меня удивило) у контр-адмирала были больные почки, которые, по всей видимости, стоили ему карьеры в высшем эшелоне министерства обороны.

Я просмотрел лист, на котором перечислялся послужной список Ремозивы. Своей карьерой он во многом обязан адмиралу Риковеру из американских ВМС — за решение строить ядерные подводные лодки с ракетами «Поларис» на борту. Это и явилось трамплином для карьеры Ремозивы. Это была история о ядерной золушке, ставшей принцессой. Когда в 1954 году киль «Наутилуса» ушел под воду, Ремозива был старшим лейтенантом, тянувшим свою лямку в частях береговой обороны Северного флота без малейшей перспективы пробиться на повышение — хотя бы в штаб береговой артиллерии. Внезапно кто-то вспомнил его публикацию о противолодочной борьбе во время войны, сдул с нее пыль и вытянул на свет божий. Ремозива сразу же был повышен в должности. ПЛО Северного флота была важнее даже противолодочной обороны Балтийского флота, поскольку в это время американский флот забрался под лед Арктики. Ремозива становится старшим штабным офицером. Хрущев дал толчок развитию ядерного подводного флота, и в 1962 г. подводная лодка «Ленинский Комсомол» тоже уходит под лед на Северном Полюсе. Находясь поначалу на задворках военно-морских сил, ПЛО Северного флота постепенно становится элитой русских вооруженных сил. Поэтому нет ничего удивительного в том, что было трудно найти фотографию Ремозивы, где бы он не улыбался.

Я вернул материал и подобрал информационные данные, которые ждал от меня Шлегель. Я отметился на проходной у улыбающихся полицейских в стеклянной будке и понес документы в Центр. Оставив их у дежурного на вахте, я вышел на улицу Саддлерс Уок, чтобы спокойно выпить чашку кофе.

Фасад кафе был покрашен красными и черными полосами, и его название «Анархист» было написано посередине золотыми буквами. Это была еще одна разновидность заведений подобного рода: кофе и хилые побеги свежей рубленой капусты, которая умерла, не успев как следует отцвести. Или выжить. Из благих вегетарианских намерений получилась уродливая коммерческая пародия.

Стены кафе поделили между собой портреты Че Гевары и Элвиса Пресли. Кофейные чашки были в деревенском стиле, а картофельный салат с любовью порезан и уложен. Был ясный сухой день, по улице гуляла толпа австралийцев в шерстяных шляпах и интеллигентные господа с беспокойными собачками. Несколько посетителей сидели в зале и пили кофе. За стойкой стояла девушка-анархист. У нее были очки в массивной оправе, а волосы затянуты в конский хвост так туго, что глаза казались раскосыми.

— Мы работаем первую неделю, — объявила она. — У нас в ассортименте есть еще ореховые котлетки — для каждого посетителя.

— Мне достаточно чашки кофе.

— Ореховые котлетки мы предлагаем бесплатно. Мы хотим привлечь постоянных посетителей, чтобы они могли убедиться в прелести вегетарианской диеты.

Она поддела шайбу из какого-то бледно-серого вещества, орудуя щипцами, как акушерка.

— Я положу ее на тарелку. Уверена, она вам понравится. — Она налила кофе.

— С молоком — если у вас это можно.

— Сахар на столе, — сказала она. — Натуральный коричневый сахар — это полезнее для вашего здоровья.

Я отхлебнул кофе. Сидя за своим столом, я посмотрел в окно и увидел на стоянке две какие-то развалюхи — грузовик и «рено» с французскими номерами. Я устроился поудобнее, достал блокнот и записал в него биографические данные о контр-адмирале. После этого стал припоминать все изменения, произошедшие на моей старой квартире и что меня при этом озадачило. Я набросал примерный портрет контр-адмирала Ремозивы, после этого начертил планировку своей старой квартиры, включая потайную переднюю с медицинским оборудованием. В детстве я мечтал стать художником. Иногда мне казалось, что Ферди Фоксуэлл всего лишь терпел меня — из-за того, что я мог поговорить об искусстве и отличить стиль одного художника от другого. А может быть, он питал что-то вроде зависти к новоиспеченным художникам и волосатой богеме, что вдруг стало заметно здесь, в Гампстеде. Вполне возможно, что при других обстоятельствах я мог бы быть одним из них. Я машинально чертил в своем блокноте и ни о чем особенном не думал, в то время как где-то в уголке моего головного мозга начали снова прокручиваться события, произошедшие со мной утром, при входе в Отдел обработки информации.

Я положил ручку и отхлебнул кофе. Понюхал содержимое чашки. Видимо, кофе был из желудей. Под посудиной с соевым соусом была подложена брошюра под названием «Шесть лекций о современном марксизме». Я перевернул ее, на обратной стороне кто-то написал карандашом: «Не жалуйтесь на кофе. Когда-нибудь и Вы станете старым и немощным».

Предположим, что двое полицейских не ошиблись. Предположим, что я действительно уже был этим утром в Отделе обработки информации. Я решил разобраться в этом странном деле. Допустим, что я был загипнотизирован или находился под наркозом. Нет, эту возможность не стоит принимать в расчет. Предположим, что там был мой полнейший двойник. Эту идею я тоже отбросил, потому что оба полицейских сразу бы вспомнили внешность. А что они вспомнили? Карточку-пропуск. Эти полицейские редко вглядываются в лица. Они просто сверяют номер карточки с ячейкой и со стенными часами. Так что здесь речь идет не о моем двойнике, а моей карточке-пропуске.

Я хотел было встать, как вдруг меня остановила тревожная мысль. Я снова сел за стол и достал бумажник, вытащил из пластиковой оболочки свою карточку-пропуск и как следует рассмотрел ее. Она была правильной формы и размера. Она должна быть немного замусолена по краям от постоянного всовывания в прорезь автоматического дверного замка, что я делал сотни раз. Но эта карточка-пропуск ни разу не была использована для этой цели. Ее края были острыми, белыми и чистыми. Это была не та карточка-пропуск, которую мне выдали, моя карточка была у кого-то другого. У меня была подделка!

Придя к такому мрачному выводу, я растерялся и почувствовал себя совсем одиноким. Мой мир не был населен великолепными мудрецами и влиятельными старцами, как мир Ферди. У моих друзей хватало чисто житейских проблем: кто поможет в обслуживании нового «мерседеса» или цветного телевизора, где в июле теплее — в Греции или Югославии. И не более того.

Я посмотрел на часы. Сегодня был четверг, и я обещал встретиться с Мэрджори во время ленча и прослушать лекцию о моих обязанностях.

Я поднялся на ноги и подошел к стойке.

— Десять пенсов, — сказала девушка.

Я заплатил.

— Я же говорила, что ореховая котлетка вам понравится, — сказала она и поправила очки, чтобы лучше рассмотреть кассовый чек. Черт возьми, я съел эту жалкую лепешку, даже не заметив вкуса.

— Вам, видимо, кофе не понравился? — спросила она.

— Это кофе для анархистов? — спросил я.

— Оснований достаточно для ареста, — сказала она. Мне показалось, что я где-то уже слышал эту фразу. Или, видимо, кто-то вспомнил об этой шутке и воплотил ее в жизнь в этом кафе.

Она отсчитала мне сдачу. Около кассового аппарата стояло полдюжины банок для пожертвований для разных обществ и организаций. На одной банке была прикреплена фотография, на которой от руки было написано: «Сбор пожертвований на искусственную почку. Проявите великодушие к больным и пожилым Гампстеда». Я взял в руки банку и поближе рассмотрел фотографию искусственной почки.

— Это главная забота, — сказала девушка. — Наша цель — собрать до Рождества деньги на четыре искусственные почки. Каждую неделю мы передаем собранные деньги в госпиталь. С такой искусственной почкой можно жить даже дома.

— Да, я знаю, — сказал я и бросил сдачу в банку. Девушка улыбнулась.

— Люди с больными почками на что угодно пойдут, лишь бы достать такую искусственную почку, — сказала она.

— Видимо, так оно и есть, — ответил я.

Глава 14

«Наступающий. Для определения сторон, участвующих поэтапно в военной игре, сторона, вводящая свое подразделение в бой, называется наступающей. Сторона, против которой подразделение вводится в бой, называется обороняющейся».

Словарь терминов. «Примечания для участников военных игр». Центр стратегических исследований. Лондон.

Пожалуй, самым пустынным местом на земле является вестибюль большого госпиталя. Огромный и сложный викторианский дворец, в котором работала Мэрджори, представлял собой лабиринт из чугунных лестниц, каменных арок и коридоров с красивым орнаментом. От таких безжизненных предметов любой шорох отражался эхом, словно бесконечный прибой огромного моря. Однако персонал давно уже привык к этому. Медсестры в белых халатах, пахнущих эфиром, скользили мимо, толкая перед собой тележки с лекарствами, которые я не решился рассматривать. Когда наконец Мэрджори вышла, я порядком притомился, и мне очень хотелось выпить чего-нибудь взбадривающего.

— Ты можешь подождать меня на улице, в машине.

— Я сегодня без машины.

— В моей машине. — Мэрджори была одета в розовое шерстяное платье с короткой юбкой — вместо одного из своих темных костюмов, которые обычно надевала на дежурство. Она повязала черный шелковый шарф и одела плащ.

— У меня нет ключа от твоей машины, — сказал я.

— Тогда подожди около машины.

— Ты что, забыла? Ты же сегодня без машины.

— Я пошутила, — сказала Мэрджори. — Я подумала, что ты становишься ипохондриком.

Мы спустились по главной лестнице. Солнце стояло высоко в чистом голубом небе. Даже не верилось, что это была предрождественская погода. Мэрджори всегда была такой, когда дежурила: более элегантной, молодой и более независимой. В общем, больше похожей на доктора.

Трудно было поверить, что легкомысленная миниатюрная девушка, какой она казалась поначалу и становилась со мной, была на самом деле другим человеком. Тем не менее мы были счастливы вместе, и, ожидая ее, я предвкушал все прелести и трепет юношеской любви. Мы сели в одно из такси, стоящих на стоянке около госпиталя. Я дал шоферу адрес ресторана «Террин дю Шеф».

— Я купил тебе подарок.

— О, Пат! Ты не забыл!

Она быстро развернула его. Это были наручные часы.

— Они, наверное, стоят кучу денег.

— Я их обменял на настольный барометр.

Она взяла часы в кулачок и двумя руками прижала их к сердцу, словно испугавшись, что я заберу их у нее.

— Ты говорил, что к моему дню рождения ты переклеишь обои в приемной.

— Наверное, мы и это сможем себе позволить, — сказал я. — Я только подумал… если ты поедешь в Лос-Анджелес, тебе вряд ли понадобятся новые обои.

— И ты решил отделаться подешевле. — На глазах у нее навернулись слезы.

— Ну почему… Стальной корпус лучше золотого, он герметичнее от пыли и влаги. Впрочем, если тебе хочется в золотом корпусе…

В ней было много от маленькой девочки. Но, надо признаться, именно это меня и привлекало в ней. Я подался вперед, чтобы поцеловать ее в кончик носа.

— Лос-Анджелес… — сказала она, шмыгнула носом и улыбнулась. — Это значит работать в исследовательской лаборатории… большой, как фабрика. Мне нравится работать в госпитале. Вот это действительно здорово. — Такси свернуло в сторону и мягко придвинуло ее в мои объятия.

— Я люблю тебя, Патрик, — сказала она.

— Не надо плакать, — успокоил я Мэрджори. На ее голове расстегнулась заколка, и волосы рассыпались по плечам и лицу, когда я захотел ее снова поцеловать.

— Но мы пока что не можем быть вместе, — сказала она и обняла меня.

Затем отодвинулась от меня и посмотрела в лицо, словно видела в первый раз, потом подняла руку и кончиками пальцев провела по моей щеке.

— И прежде чем мы будем жить вместе, нужно поискать место для жилья. — Она прикрыла мои губы своей рукой.

— Я не против твоей квартиры, но это все же твоя квартира, Патрик. Я чувствую себя там как-то неуверенно, как обыкновенный жилец.

— У меня есть другой план. Пока я буду в отъезде, ты можешь поговорить с каким-нибудь порядочным комиссионером о сдаче внаем.

— Конечно! Мы так и сделаем. Только ни в коем случае не в пригороде. Я не буду соглашаться на жилье дальше улицы Хайгейт.

— Правильно.

— И я постараюсь подобрать что-нибудь неподалеку от госпиталя.

— Хорошо, — ответил я. До тех пор, пока она будет работать в том же госпитале, что и ее муж, между нами будет всегда некая дистанция, даже если (как она считает) мне это просто кажется. Я видел ее с мужем. Чувствуешь свою явную ущербность, когда слышишь их разговоры на медицинские темы: как будто они обладают своей особенной культурой, своим особенным языком, на котором только и можно выразить тончайшие нюансы.

Несколько минут никто из нас не нарушал молчания. Когда мы проезжали по улице Лордс-Крикет-Граунд, я увидел продавца газет с плакатом «ТАИНСТВЕННАЯ РУССКАЯ ЖЕНЩИНА — ПРЕДСЕДАТЕЛЬ НА ПЕРЕГОВОРАХ ПО ГЕРМАНСКОМУ ВОССОЕДИНЕНИЮ». Эти газетчики всегда все раздуют. Самая обыкновенная забастовка водителей у них превращается в «ОЗЛОБЛЕННЫЕ ПИКЕТЫ ШОФЕРОВ: НАСИЛИЕ РАСТЕТ», хотя дело дальше словесной перебранки на заводских задворках и не пошло.

— Ну как продвигается ваша игра? — Это была попытка Мэрджори подстроиться под мое настроение.

— Я ушел как раз в тот момент, когда Ферди решал, стоит ли уничтожать подлодку за Мурманском с риском радиоактивного заражения судоходных путей во фиорде. Или дожидаться, пока ракетная атака оставит его без ядерного оружия для ответного удара. Или же выбрать разбросанные цели, то есть оставшиеся шахтные пусковые установки.

— А ты мне еще говоришь, как я общаюсь в своей патологической лаборатории.

— В какой-то мере эти понятия схожи… болезнь и война. Наверное, все же лучше посадить их под микроскоп и наблюдать, из чего они состоят, чем сидеть и дожидаться самого наихудшего.

Такси остановилось.

— Я должна быть на дежурстве не позже половины третьего.

— Мы не будем здесь обедать, — сказал я, — мы можем здесь выпить пива, съесть бутерброды, и через десять минут я отвезу тебя обратно.

— Нет-нет, что ты! Я не имела это в виду, — сказала она, — мне здесь очень нравится.

Я заплатил и отпустил такси. Мэрджори сказала:

— Как ты нашел это местечко? Здесь очень мило.

Я подошел вплотную к окну и, сложив ладони козырьком, заглянул вовнутрь ресторана. В зале не было света, как и не было посетителей. Столы и стулья были аккуратно расставлены, рюмки помыты, салфетки разложены. Я толкнул дверь, потом позвонил. Мэрджори тоже толкнула дверь и рассмеялась:

— Это похоже на тебя, дорогой.

— Подожди одну минутку, — сказал я и пошел по узкой аллее вдоль ресторана, решив проверить служебный вход. В стене я увидел деревянные ворота. Ухватившись локтями за верхнюю часть ворот и уцепившись носками за выступ в стене, я смог дотянуться до задвижки и открыть ворота. Мэрджори последовала за мной через открытые ворота. Мы очутились в маленьком вымощенном дворе, с туалетом на улице и водостоком, засоренном картофельными очистками.

— Патрик, не надо…

— Я же тебе сказал: подожди. — Судя по всему, за нами никто не наблюдал сверху из окон или с железного балкона, обвитого плющом, но теперь такого голого и прозрачного на зимнем солнце. Я попробовал открыть заднюю дверь. Сетчатые занавески на двери были плотно завешены. Я подошел к окну, но желтые шторы, окантованные кружевами, были задернуты, и через них ничего не было видно.

Мэрджори сказала:

— И дорогой подарок — в тягость, если получен от недоброго человека.

Я попытался открыть засов, просунув в щель свою карточку-пропуск, но замок, видимо, был необычной конструкции.

— Таковы женщины, — сказал я. — Даришь им подарки, а они после этого жалуются на недостаток добра. — Я еще раз поцеловал ее в нос.

Замок не поддавался. Я прислонился спиной к стеклу двери, чтобы заглушить звук, затем надавил на стекло так, что оно треснуло.

— Ты что, с ума сошел?! — воскликнула Мэрджори. Я засунул палец в трещину, расширил ее, чтобы вытащить большой кусок разбитого стекла из оконной замазки.

— Все хорошо, Офелия, — сказал я. — Ты единственная, которую я люблю. Не волнуйся.

Я засунул руку через дыру в разбитом стекле и нащупал ключ, который торчал из старомодного врезного замка. Он со скрипом провернулся в заржавленной скважине. Осмотревшись по сторонам — не идет ли кто по аллее, — я открыл дверь и вошел внутрь.

— Это грабеж, — сказала Мэрджори, но последовала за мной.

— Ты имеешь в виду — кража со взломом. Запомни, что тут есть некоторая разница в понятиях.

Солнце просачивалось сквозь шторы, мягкий желтый свет, словно бледная патока, заполнял комнату. Я рывком раздвинул шторы, и они разлетелись в стороны с глухим шелестом.

«Если никто не услышал этот шум, — подумал я, — значит, действительно здесь никого нет».

— Тебя могут посадить в тюрьму, — сказала Мэрджори.

— Мы можем наконец побыть вдвоем, — ответил я, — и это самое главное.

Я наклонился к ней, чтобы поцеловать, но она отстранилась. Мы были в кладовой. Вытянувшись в одну шеренгу, стояли деревянные миски с порезанным салатом и дольками розовых помидоров. Здесь был и десерт: карамель — целыми взводами, ромовые бабы — батальонами, которые под кисеей развернулись в боевые порядки и только ждали команды идти в атаку. Я достал себе сосиску с подноса. Они еще были теплые.

— Мэрджори, возьми сосиску. — Она покачала головой. Я откусил сосиску. — Сплошной хлеб, а не сосиска. Из таких сосисок только гренки делать и есть с маслом и вареньем. — Я прошел в соседнюю комнату, Мэрджори последовала за мной.

— Для нас сейчас важнее всего — это взять долгосрочный заем, — сказала Мэрджори. — Нам дадут, мы ведь работаем…

Швейная машинка еще стояла здесь, но униформы уже не было, как и не было досье с мерками и фотографиями. Я спустился по обшарпанным каменным ступенькам в помещение, в котором был устроен морозильник. Он включился автоматически, от чего мы даже вздрогнули.

— Тем более я работаю врачом, — продолжала Мэрджори. — Мне это посоветовал директор банка.

В стену комнаты был встроен большой шкаф. Его дверь была заперта на массивный висячий замок. Заколкой для волос его открыть не удалось. Я стал выдвигать один за другим кухонные ящики, пока не нашел точильный брусок. Я просунул его под скобу замка и налег на брусок всем телом. Но поддался не замок, а ушки, на которых он висел. Под моей тяжестью шурупы вылезли из старого дерева и попадали на пол.

— Это противозаконно, что бы ты при этом ни говорил, — воскликнула Мэрджори.

— Почему же? Магазин это или ресторан? Это ведь не одно и то же. Право проникновения, вытекающее из складывающихся обстоятельств, — тоже хитрая статья закона. А в наших поступках скорей всего и правонарушения-то нет. — Я открыл шкаф.

— Это лучше, чем платить аренду, — продолжала Мэрджори, — ты за свою старую квартиру уже трижды переплатил. Я тебе всегда об этом говорила.

— Да, Мэрджори, говорила. — Внутри шкафа ничего не было, за исключением дохлых мух и старых платежных квитанций.

— Мы все можем получить в банке, даже не стоит обращаться в строительное общество, — сказала Мэрджори.

Дверь в холодильную камеру держалась на двух больших шарнирах. На стене возле камеры были выключатель и закрытый предохранитель с надписью «Опасно!» Я щелкнул выключателем — засветился маленький красный неоновый индикатор. Я навалился всем телом на огромную дверь, которая открылась без усилий.

— Вот здорово! — воскликнул я.

— Ты меня совсем не слушаешь, — сказала Мэрджори.

— Строительное общество, — повторил я. — Отличная идея.

— Нам как раз туда и не надо, — сказала Мэрджори.

— Ну хорошо. Как ты хочешь, так и будет.

Без сомнения, это была обыкновенная комната, недавно переоборудованная под холодильную камеру. Меня встретил морозный воздух. Я вошел вовнутрь. Это было обыкновенное холодильное помещение площадью около семи квадратных метров. Полки располагались от пола до потолка по всем стенкам, кроме одной, в которую был встроен холодильный агрегат. Изменение температуры воздуха было замечено термостатом. Мотор щелкнул и, легко вибрируя и урча, начал наводить температурный порядок. Было холодно, я застегнулся и поднял воротник куртки. Мэрджори тоже вошла внутрь помещения.

— Совсем как в морге, — произнесла она. Ее голос отразился эхом в маленьком помещении. Я подошел к ней поступью монстра, вскинув руки с растопыренными пальцами.

— Перестань, — сказала Мэрджори. Ее била дрожь.

С одной стороны были уложены пять половинок бараньих туш. Мороженое филе (пятьдесят штук — согласно этикетке на коробке) было разложено на верхней полке. Другая полка была забита тремя большими мешками с очищенным и замороженным картофелем и тремя картонными коробками с разными овощами. Цельные индивидуальные порции: курятина в винном соусе, мясное ассорти, охотничье рагу. В рубленом виде. Большая банка томатного соуса, потом полка, забитая упаковками с замороженными бараньими котлетами. На полочке в самой двери стояли три бутылки сильно охлажденного шампанского. Никаких ниш в стенах, никаких потайных отсеков, никаких люков.

Мы вышли из холодильной камеры, и я закрыл ее дверь. Вернувшись в комнату, стал обследовать кастрюли, стоящие на плите. Все кастрюли были пусты. Я отрезал кусок хлеба.

— Хлеба хочешь?

Мэрджори покачала головой.

— Куда они все делись? — произнесла она. — Для закрытия еще рановато.

— Наконец-то ты поняла. Осталось еще спуститься в винный погреб. Наверняка все прячутся именно там.

— Уже прошло полчаса.

— Ты лучше съешь сосиску. Пока мы занимались кражей со взломом, у нас не осталось времени для ленча. — Я достал себе еще одну сосиску и засунул ее в свернутый ломтик хлеба.

Она схватила меня за руку.

— Ты и раньше занимался такими делами?

— Только без напарников. Хочешь бутерброд с сосиской?

Я увидел, что она готова снова заплакать.

— О, Патрик! — Она топнула ногой, но в этих туфлях у нее не получилось. В других туфлях у нее бы это получилось выразительнее.

— Я просто пошутил, — сказал я. — Неужели ты думаешь, что я говорю серьезно?

— А я и не поверила, что о доме ты говоришь серьезно, — ответила она.

В погребе никого не было. Никого не было и в туалете. Никого в кладовой наверху. Буквально час тому назад жизнь в ресторане била ключом, сейчас же в нем никого не осталось.

Что-то витало в воздухе, возможно, звук наших голосов и шагов, раздававшихся в помещениях с закрытыми окнами и дверями. Или, может быть, действительно есть что-то особенное в атмосфере покинутых домов. Все здесь проходило в спешке, но тем не менее планомерно и дисциплинированно. Не было даже намерения унести с собой наиболее ценные вещи. Здесь был дорогой магнитофон фирмы «Сони», погреб, полный вина и крепких напитков, две или три коробки сигар и сигарет в шкафу над окном для подачи блюд. Зато я не нашел ни одного клочка бумаги: ни счетов, ни накладных, ни меню. Даже листок заказов бакалейных товаров, который я видел раньше около полки для ножей, был аккуратно отколот и унесен из ресторана.

— Хочешь ломтик ветчины? Ты ведь ее любишь.

— Да перестань же!

Я вошел в зал ресторана. Свет проникал сквозь сетчатые занавески и отражался от мраморных крышек столов и гнутых деревянных стульев, стоящих вокруг этих столов. Здесь было мрачно и темно, как в старинном замке. Стилизованные зеркала, на которых золотыми буквами была написана реклама сигарет и аперитивов, висели на каждой стене. Все эти зеркала бесконечное количество раз отражали и отдельные кабинеты, где, наверное, подвыпившие девицы протягивали голые руки таинственным мужчинам подозрительного вида.

В зеркалах отразилась и ярко-красная тележка молочника, и я услышал, как она заскрипела, остановившись на улице напротив ресторана. Я открыл задвижку на передней двери и пропустил Мэрджори вперед. Молочник переносил на крыльцо перед дверью два ящика с молочными бутылками. Это был молодой человек в типичной для профсоюза молочников, замусоленной кепочке и коричневом халате кладовщика. Он улыбнулся и на секунду остановился перевести дыхание.

— Вы его упустили, — сказал он.

— Давно?

— С полчаса будет, может, немного побольше.

— Это транспорт подвел, — сказал я.

— Не повезло, — произнес молочник, — как так получилось?

— А как обычно такие вещи получаются? — бросил я.

— Да, что правда, то правда, — закивал он, снял свою кепочку и почесал голову.

— Здорово ему досталось? — спросил я.

— Все было вперемешку: где руки, где ноги…

— Он был в сознании?

— Я-то сам был в конце улицы. Я только видел, как его вносили в машину. Им пришлось открыть обе дверцы, чтобы погрузить его вовнутрь.

— Что за машина? «Скорая помощь»?

— Нет, кремового цвета, с красным крестом и с какой-то надписью.

— Если бы я только знал, куда его увезли, — сказал я. — Кстати, эта леди — доктор.

Он улыбнулся Мэрджори, с удовольствием растягивая свою передышку, поставил ботинок на ящик — штанина задралась и обнажила желтый носок и волосатую ногу. Он достал портсигар, выбрал сигарету и щелкнул золотой зажигалкой. Покачивая головой, задумался о машине.

— Она уехала сразу за мной. Наверняка в клинику.

— А остальные куда делись? Поехали с ним?

— Нет, они сели в шикарный «бентли».

— Неужели!

— Да, в «бентли» модели Т. Похожа на «роллс-ройс», только радиатор другой. Шикарная тачка. Зеленого цвета.

— Вы хорошо разбираетесь в моделях.

— Да я сам одну собрал. Одних только деталей из пластика двести штук. А сколько месяцев работы мне это стоило. Да ее по телевизору показывали. Вы, наверное, видели. Теперь моя жена с нее пылинки сдувает.

— Значит, зеленого цвета?

— Переднее крыло погнуто. Видимо, недавно, потому что ржавчины еще не было.

— А машина была из клиники?

— Да я не обратил внимания. Так что извините, госпожа доктор, — сказал он Мэрджори и притронулся к кепке. — Что-то в последние дни у меня память ни к черту. А вы, наверное, из Ассоциации национального здравоохранения?

— Да, — ответил я. — Ну, я думаю, там ему предоставят все условия.

— Да-да! — ответил молочник. — Уж там-то он получит все, что душа пожелает.

— Мне нужно бежать, — сказала мне Мэрджори.

— Здесь сегодня никого нет, — сказал я.

— Да, ресторан на ленч не открывают, — ответил молочник.

Он подобрал два ящика с пустыми молочными бутылками и потащил их дальше.

— Откуда ты знаешь о машине «скорой помощи»? — спросила меня Мэрджори.

— Да так… — ответил я, почувствовав себя мудрецом.

— А кто это был? — не успокаивалась Мэрджори. — А что произошло?

— Это был один русский адмирал с больными почками, — ответил я.

Мэрджори обиделась. Она вышла на дорогу и махнула рукой проезжавшему такси. Машина остановилась, скрипнув тормозами. Мэрджори открыла дверь и села.

— Ты готов расстроить меня чем угодно, лишь бы избежать серьезного разговора! Это глупо, Патрик! Ты что, этого не замечаешь?

Такси рванулось с места, прежде чем я успел ответить.

Я стоял на тротуаре, наблюдая, как молочник уходил, пошатываясь под тяжестью нескольких ящиков с молоком. Иногда он их ставил на землю и переводил дыхание. Он был находчивым и энергичным парнем, которого любой молочник нанял бы с удовольствием. Но молочники, которые могут позволить себе купить туфли ручной работы из крокодиловой кожи, вряд ли оденут их для повседневного обихода, тем более если туфли совершенно новые. Это понятно, что обувь всегда трудно поменять при спешном переодевании, но вот золотая зажигалка — это уже грубейшая небрежность. Было очевидно, что ресторан находится под наблюдением, но, всматриваясь в уходящего фальшивого молочника, я удивился, почему он мне так много всего рассказал, хотя вся операция была явно рассчитана на меня.

Я пересек улицу и подошел к перевернутой корзине, у которой стоял старик и продавал газеты. Я посмотрел на корзину с прикрепленным на ней плакатом и маленьким подносом со сдачей. Я бы не удивился, если, перевернув корзину, я бы повредил спрятанную там рацию, стоящую несколько сотен фунтов. Да, ресторан был под пристальным наблюдением, причем они даже не особенно заботились о тонкостях.

— Мне какую-нибудь поновее, — автоматически сказал я.

Опять начался дождь, и продавец газет натянул целлофановую пленку на свой товар.

— Вам спортивную?

— Мне вообще-то все равно, — ответил я, взял газету и некоторое время стоял, просматривая ее.

Женщина, возглавившая русскую делегацию на переговорах о воссоединении Германии, быстро стала притчей во языцех на Западе. Организация освобождения женщин поддерживала ее избрание на пост председателя на переговорах, несмотря на претензии со стороны делегатов-мужчин из Великобритании, Франции и США. Ее короткие появления на экранах телевизоров помогали средствам массовой информации более доступным языком рассказывать о переговорах публике, которой было наплевать на вопрос о германских восточных границах. Зато теперь фотопортрет Екатерины Ремозивы, размером в три колонки, красовался на первой странице газеты. Она была худой старой девой с располагающей улыбкой, волосы собраны в пучок, рука поднята в приветствии, похожем одновременно на жест рабочей солидарности и благословение папы. Надпись под фотографией гласила:

«Для мадам Екатерины Ремозивы переговоры в Копенгагене явились результатом шестилетней неофициальной деятельности и сотен полуофициальных встреч. В следующий понедельник мы начинаем репортаж об этой удивительной женщине и ее надеждах на нерушимый мир и процветание на Европейском континенте».

Отлично сработано, товарищи. Триумф пропаганды в действии. Дождь пошел сильнее, и я накрыл газетой голову.

Глава 15

«Общий ввод в бой в неблагоприятных условиях: во время военной игры вводятся в бой только силы и средства, находящиеся на борту.

Общий ввод в бой в благоприятных условиях: во время игры каждая из сторон усиливается подразделениями морского десанта или ВВС, привлеченных с других театров военных действий. Например, во время военной игры на Северном флоте советские морские силы могут быть усилены подразделениями Балтийского флота или польских ВМС.

Примечание: вышеперечисленных подразделений может быть больше, чем количества сил и средств, представленных на начало военной игры».

Словарь терминов. «Примечания для участников военных игр». Центр стратегических исследований. Лондон.

Если вы измеряете свою власть и успех продолжительностью комфортабельной поездки в центр города и обратно — а многие пользуются именно этим критерием оценки, — то в таком случае следующая пара часов была бы мерилом успеха для многих лондонских воротил и политиков.

Полицейская машина остановилась около ресторана в 1.45.

— Мистер Армстронг? — Это был человек около сорока лет, пальто расстегнуто, из-под него выглядывала полицейская униформа. Рубашка была белоснежной, а ее воротник скреплен золотой булавкой. Кем бы он ни был, он вряд ли стоял навытяжку на утреннем построении или проверялся участковым сержантом. Шофер тоже был одет в гражданское пальто, однако по его голубой рубашке и темному галстуку можно было предположить, что он был констеблем полиции.

— Возможно, — ответил я, все еще держа газету над головой, укрываясь от дождя.

— Вам привет от полковника Шлегеля. Мы приехали, чтобы отвезти вас в Баттерси. Там вас ждет вертолет, чтобы доставить в аэропорт. — Он сидел, не собираясь выходить из машины.

— Вы приехали сюда с инструкциями?

— Извините, сэр?

— С чего вы взяли, что мне нужно в Лондонский аэропорт? Кому это нужно?

— Тут что-то связано с этим рестораном, сэр, — ответил он. — Это дело спецслужб. А я просто исполнитель, который первым попался на глаза.

— А если я не захочу поехать с вами?

— Вертолет стоит уже целый час. Видимо, дело срочное. — Он посмотрел на небо. Дождь продолжал моросить.

— Например, потому, что я боюсь высоты?

Он начал понимать.

— Мне поручено только передать эту информацию и подвезти вас, если вы этого захотите. А что уж вы сами решите, меня это нисколько не касается. — Он поднял руку и показал неуклюжим жестом, что хватать меня ему не поручали.

— Хорошо, — сказал я, — поехали.

Он улыбнулся и открыл заднюю дверцу машины.

Вертолет был музейным экспонатом: на сине-сером борту летающего конька-горбунка королевских ВМС красовалось название устаревшей модели — «Уэстленд Дрэгонфлай». На нем не было никаких поручней, никаких опознавательных знаков, за исключением гражданского регистрационного номера и надписи «Не стой под винтом!» на хвосте.

Пилот появился как из-под земли. Он был одет в униформу военного летчика, с белесыми пятнами, оставшимися от отпоротых нашивок и знаков различия. Он сел на левое сиденье, как только машина остановилась около вертолета; а когда я забрался в кабину, мотор начал набирать обороты. Шум вращающихся лопастей и старого двигателя мешал разговору. Так что мне пришлось довольствоваться обзором больших труб электростанции Фулхэма, выпускающих облака белого дыма, заволакивающих реку под нами. Мы пролетели мимо моста Уондзуорт-Бридж, держа курс вдоль реки, вопреки инструкциям по безопасности полетов, которых для королевских служб не существует.

Приземлившись в аэропорту Хитроу на полосу для частных самолетов, мы с тем же пилотом пересели в легкий самолет «Бигл Поп». Буквально через час после расставания с Мэрджори у ресторана я находился над городом Рагби на высоте двух тысяч метров и поднимался все выше и выше. Мы держали курс на северо-запад и, судя по показаниям приборов, горючего нам хватило бы долететь даже до самых дальних Гебридских островов. На карте, лежавшей на колене пилота, были старые карандашные пометки маршрута, которые уходили как раз в том направлении и заканчивались на самом обрезе карты. Время от времени пилот ухмылялся, показывал пальцем на карту, а затем в окно, как бы объясняя, что мы пролетаем автомагистраль М1, или темно-серое пятно на горизонте, в котором можно было угадать город Ковентри. Он предложил мне сигарету, но я отказался. Я спросил его, куда мы летим. Он сдвинул на затылок свои наушники и приставил ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Я спросил у него снова, но он пожал плечами и улыбнулся, словно я добивался от него прогноза результатов следующих всеобщих выборов.

Зимнее солнце беззаботно дарило свои золотые лучи тяжелым кучевым облакам, сгустившимся над Ирландией. Ливерпуль и река Мерси, забитая судами, проплыли под крылом правого борта самолета, а впереди заблестело, как дешевый медный поднос, Ирландское море. Полет через океан на одномоторном легком самолете никогда не был для меня большим удовольствием, но пилот улыбался, довольный тем, что быстро получил разрешение контрольной зоны и воздушный коридор без пересечений с перегруженными линиями гражданских авиакомпаний. Он набрал высоту, потому что теперь ему не мешали другие самолеты, и это меня вполне устраивало.

Я изучал карту. Электронное оборудование самолета было примитивным. По правилам визуальных полетов, мы должны прилететь к месту назначения до наступления темноты. Огромные очертания острова Мэн были едва видны на фоне хмурого океана. Но мы летели все дальше и не собирались приземляться в аэропорту Блэкпула, над которым как раз пролетали. Стрелки приборов показывали, что горючее уже на исходе, а мы все летели тем же курсом, которому следовали еще от Касл Донингтона. Мы пролетели над береговой линией Шотландии, над местом, похожим на подбородок человека, потом — над его носом, уткнувшимся в Гебридские острова. После полуострова Кинтайр наш путь должен пролегать над континентальной Шотландией. Потом начинаются острова и Атлантический океан, а затем — на последних каплях горючего и оборотах винта — мы достигнем Исландии. Мы, видимо, летели на какой-то остров или оконечность полуострова. Я надеялся, что он скоро выплывет из-за горизонта.

— Это единственное место, где можно уединиться, дружище, — сказал Толивер. Он взял графин с виски и снова наполнил мой бокал. — Грунтовая взлетно-посадочная полоса и посадочная площадка были построены здесь в 1941 году. Этот полуостров и соседние острова используются военными. На нескольких островах проводились испытания биологического оружия. Сибирская язва была самой стойкой… Нам сказали, еще лет сто будет держаться. А наше место используется для обучения секретных агентов: большое поместье, высокие скалы, заброшенные деревни — очень хорошие образцы местности.

Толивер ухмыльнулся. Однажды, много лет тому назад, в своей предвыборной обличительной речи (за что мы так любим политиков) один оппонент Толивера назвал его «говорящей картофелиной». Это была очень злая насмешка для него — человека с маленькими черными глазками, редеющими волосами и овальным лицом — неотъемлемой частью его живой натуры.

Он снова ухмыльнулся.

— То, что я собираюсь вам сказать, входит в контракт. Вы меня понимаете?

Я его отлично понял. Каждый раз, когда я давал эту чертову подписку о неразглашении государственной тайны, скрупулезно читал этот закон. Я кивнул головой и отвернулся к окну. Было уже темно, но на западе небо было еще розовым, на его фоне выделялись силуэты деревьев. За ними, как я знал, стоял самолет, надежно привязанный от порывов ветра, который с бешеной силой внезапно налетал из Атлантики. Но я видел не столько через окно, сколько отражение от его стекол. Пламя трепетало в камине позади меня, вокруг камина сидели несколько человек, которые пили и тихо разговаривали между собой, в полуха слушая разговор между Толивером и мной.

— Расставаться нам уже слишком поздно, — сказал я. — С вашей стороны было бы чертовски негостеприимно, если бы вы захотели сейчас же отправить меня обратно. А если еще и по морю — то этого даже врагу не пожелаешь.

— Отлично, — ответил Толивер. — Это единственное, что мы хотим. Посмотрите, чем мы тут занимаемся, — и не более того. Если не захотите в этом участвовать — удерживать не будем.

Я отвернулся от окна. Трезвый Толивер был совсем другим человеком, не похожим на того, которого я видел однажды вечером у Ферди. Между нами возникла негласная договоренность, что о том вечере никаких намеков не будет, как и не будет намеков о происшествии, которое было (или не было) после этого.

— Ну что же, сменим обстановку и развеемся, — сказал я.

— Это точно. Очень приятно, что полковник Шлегель позволил нам выкрасть одного из его лучших сотрудников… Даже если всего на пару дней. — Толивер взял меня за локоть и повернул лицом к другим людям, сидевшим в комнате. Среди них я узнал Мэйсона. Я заметил также и здорового полицейского, которого я видел тем вечером. Другие его называли командиром Вилером. Они тихо разговаривали между собой, по их отдельным словам и обрывкам фраз можно было понять, что они ведут вежливую дискуссию.

— …Все же хуже — или по крайней мере коварней — поп-музыка и эти музыканты-гомики.

— …А большинство международных концернов все-таки находятся в Америке.

— Без сомнения.

— И отделить одно от другого невозможно. — Это уже говорил здоровяк. — Экология — как они ее называют. Черт их разберет — и профсоюзы, и большой бизнес: даже если и не преднамеренно, но все объединились между собой.

— Все в развитии, — сказал Мэйсон, и все закивали головами, видимо, зная, что он имеет в виду.

— Профсоюзы хотят больше денег для рабочих, это требует от правительства политики развития, а потом промышленность отравляет почву. Это замкнутый порочный круг, и все они слишком глупы, чтобы разорвать его.

— Потом все возвращается к выборщикам перед всеобщими выборами.

— Да, совершенно верно, — ответил Мэйсон.

Это были крепкие мужчины, с тихими голосами, в которых угадывался то ли йоркширский, то ли шотландский акцент. Я попытался выяснить, кто является заметным лидером в этой группе, но его, видимо, здесь не было. Они были одеты в хорошо сшитые твидовые пиджаки, брюки с кожаными заплатками и потрепанными манжетами, которые так предпочитают преуспевающие англичане. Компания смахивала на провинциальный вечерний клуб, где честолюбивые молодые люди пили слишком много вина и дискутировали над тем, что рабочие будут жить лучше без профсоюзов.

— Этим Гансам только дай объединиться, потом увидите, что из этого получится, — сказал Вилер.

— Кто увидит? — не понял Мэйсон.

— Да все увидят, — ответил Толивер. Он не смог утерпеть и вмешался в разговор, хотя собирался представить меня всей компании. — Восточная Германия — в основном аграрная страна. Своей сельскохозяйственной продукцией они собьют цены, а их кораблестроение еще припрет нас к стенке, попомните мои слова.

— Это перевернет всю Европу вверх тормашками, — сказал другой человек.

— За этим всем стоят янки. Бог их знает, какую кашу они заваривают за спиной у русских.

— Это Патрик, — представил меня Толивер. — Патрик Армстронг — сотрудник Исследовательского центра и… — Толивер смерил меня быстрым взглядом с ног до головы, — и, насколько я могу судить, всегда знает, что делает. — Он посмотрел на меня.

— Я предпочитаю рискованные партии на бильярде, — ответил я.

Их было полдюжины, от двадцати пяти лет и старше — до возраста Толивера. Их интересы могли быть очень разносторонними: от шахмат до парусного спорта. Я не был уверен, стоит ли за ними Уайтхолл, или же они орудуют под носом у английского правительства.

— Командир Вилер, — сказал Толивер, положив руку Вилеру на плечо. — Наш гость, видимо, желает войти в курс дела.

— А он давал подписку о неразглашении секретных сведений? — спросил Вилер. Это был высокий мужчина с красным лицом моряка, которое становится таким от двух привилегий: чистого воздуха и выпивок за чужой счет. У него был громкий и низкий голос корабельного начальника, не стесняющегося крепких морских выражений.

— Вы, наверное, знаете о контр-адмирале Ремозиве не меньше, чем мы, — сказал он.

Толивер улыбнулся и дотронулся до моего плеча.

— Я думаю, Армстронг будет согласен с тем, что опыт контр-адмирала может стать для нас ценным стратегическим подспорьем, — сказал он.

— А он сам еще не здесь? — спросил я.

— Еще нет, — ответил Толивер, — но очень скоро будет.

— Тут дело вот в чем, — стал объяснять Вилер, — если адмиралу не трансплантируют почку в течение восемнадцати месяцев, то еще через год он умрет.

— А что, ему не могут сделать операцию в Советском Союзе? — спросил я.

— Адмирал разбирается в статистике, — ответил Толивер. — Почечное отделение открылось в Ленинграде только в прошлом году, в июле. Да, там могут сделать операцию. Но в Лондоне уже сделаны тысячи таких операций. Что бы вы сами предпочли на его месте?

— И он стал дезертиром?

— Чтобы выжить, — ответил Вилер. — Каждый хочет прожить как можно дольше, мистер Армстронг.

Я, вероятно, фыркнул или шмыгнул носом, или издал другой неприятный звук, который охладил энтузиазм Толивера.

— А почему нет, скажите на милость? — спросил командир Вилер.

— Ну что ж, возможно, — согласился я. — Но когда крестьянская семья одним махом, всего за одно поколение, достигает советских верхов… Они этой власти по уши обязаны. Один брат проектирует новый город под Киевом, старшая сестра возглавляет переговоры в Копенгагене и завоевывает популярность — больше, чем кинозвезда Ванесса Рэдгрейв…

— Адмиралу еще нет пятидесяти лет, — возразил Вилер, — и если он будет благоразумным, у него еще полжизни впереди.

— Мы тоже поначалу отнеслись к этому скептически, — добавил Толивер. — Если бы не близкая смерть была этому причиной, а что-то другое… — Он запнулся и примирительно взглянул на Вилера. — Но я уверен в нашем успехе.

— Мы разделили проблему на три отдельные задачи, — продолжал Вилер. — Самое безопасное место для его перехода было очевидным с самого начала. Есть только одно место, где мы можем гарантировать полную безопасность. Он может прилететь на вертолете. Мы встречаемся с ним в условленном месте на паковом льду Баренцева моря и доставляем его обратно на подводной лодке.

— На британской подводной лодке, — вставил Мэйсон.

— На атомной подводной лодке королевских ВМС, — уточнил Толивер. — Если янки пронюхают об этом, они его выкрадут и вывезут в Америку, и мы его больше не увидим, как своих ушей.

— Следующая задача, — продолжал Вилер, — проблема его размещения для допросов.

— И вы подумали о Центре стратегических исследований, — сказал я.

— Да! Чертовски заманчивая идея, не правда ли? — воскликнул Вилер. — Допросить его о тактике в военной игре против вооруженных сил НАТО.

— А потом его предложения внести в программу компьютера, — добавил Толивер.

— Это опасно, — сказал я.

— Но не как план развертывания боевых действий, а хотя бы как информацию в банк данных, — возразил Толивер.

— А как же Шлегель? — спросил я.

— Из-за него мы можем потерять один или даже два месяца, — нахмурился Вилер. — Мы ему все равно потом представим полную информацию. Это мы решили сегодня.

— А контр-адмирал станет Патриком Армстронгом? — спросил я.

— Жаль, что так вышло, — сказал Толивер. — Но вы же собирались переехать и тем более уже оставили свою квартиру. У нас и в мыслях не было, что вы можете туда вернуться.

— Ну хорошо, — согласился я.

— Всего на несколько недель, — сказал Мэйсон. — Бумаги на аренду квартиры и все необходимые документы оформлены на ваше имя. Нигде не будет и намека, что в Исследовательском центре появится новый человек. Мы столкнулись со многими проблемами. Заполучив эту чертову искусственную почку, бежать наверх — в квартиру по соседству с вашей… Я чуть было грыжу не заработал. А потом, когда нам сказали, что вы приходили на старую квартиру и у вас есть от нее старый ключ… Мы получили такую взбучку!

— А что будет со мной? — спросил я. — Мне что, поехать вместо него и взять на себя командование Северным флотом?

— Представляю себе, — сказал Вилер, стараясь перевести мои слова в шутку. — Тогда получится настоящий путч. — Все рассмеялись.

— Нам нужно было рассказать вам с самого начала, — признался Толивер, — но в наших правилах — проверить безопасность, прежде чем поделиться информацией. Фоксуэлл был готов хоть сто раз поклясться на библии, что с вами можно иметь дело. Но правила есть правила. Вы согласны со мной?

— А ресторан, а эта девушка — мисс Шоу? Как это все вяжется? Я думал, что контр-адмирал был уже у вас в руках.

— Мы знали, что вы догадаетесь. У вас нюх, как у настоящей ищейки, — сказал Вилер.

— Мисс Шоу — дочь одного моего старого друга, — ответил Толивер. — У нее все получилось первоклассно. Конечно, это было ужасно…

— Нам нужно было найти подходящее тело — мертвое тело, чтобы оставить его на месте встречи и чтобы крушение вертолета выглядело правдоподобным, — сказал Мэйсон.

— Причем это тело должно быть с больной почкой. Если бы вы знали, сколько хлопот нам это доставило, — добавил Толивер.

— Теперь мне все ясно насчет холодильной комнаты в ресторане «Террин дю Шеф», — ответил я Толиверу, однако не сказал ему, что Мэрджори опознала его в морге.

— Кроме того, тело должно быть в сидячем положении, когда его найдут в развалинах вертолета, — вставил Мэйсон.

— А сколько возни было с переодеванием трупа, — добавил один из присутствующих.

— Вы только попробуйте одеть брюки на сидящее тело, — откликнулся Вилер, — и вы согласитесь, что это так же трудно, как устоять на парусиновом сиденье складного стула. — Они ухмыльнулись.

— Сэйра отлично подогнала униформу на замороженное тело. Она классная портниха, — сказал Толивер.

— А где теперь это тело? — спросил я. Мой вопрос был, видимо, неожиданным для Толивера, что привело его в замешательство. Но в следующий момент он ответил:

— Оно здесь, в замороженном виде. Мы были осторожны и в отношении трупного воска, как там его называют эти ребята из морга. Я имею в виду изменения, которые происходят с трупом, погруженным в воду. Он должен выглядеть совершенно правдоподобно, когда его найдут русские.

— А как же швы на униформе, сделанные от руки? — спросил я.

— Здесь риск маловероятен, — ответил Толивер.

— Униформа будет прожжена, как будто при взрыве, — добавил Мэйсон.

Я окинул взглядом всю компанию — от Вилера до Мэйсона. Видимо, они говорили вполне серьезно. Но ведь совсем необязательно жить с красивой девушкой-врачом, чтобы знать, что, исследуя у трупа изменение цвета тканей, русские неизбежно придут к заключению, что человек умер на больничной койке, лежа в полный рост. Однако я не стал говорить об этом.

Толивер открыл бутылку джина. Он наполнил бокалы «плимутом» и в каждый плеснул немного горькой настойки. Розовый коктейль из «плимута». Он был их общей традицией или общей чертой, присущей им всем: они все были бывшими офицерами королевских ВМС, с присущими им манерами, со сдержанными развлечениями и удовольствиями офицерской кают-компании.

Сообщение пришло поздно вечером. Мне сказали, что Шлегель не настаивает на моем возвращении в Лондон. Мне следует оставаться в гостях у Толивера на Блэкстоуне, пока я не получу распоряжения прибыть на подводную лодку для арктического похода. Этому сообщению я не поверил. Шлегель не был человеком, который мог передавать неопределенные устные распоряжения, да еще через людей, мало знакомых нам обоим. Но я постарался показать всем своим видом, что поверил им. Я лишь сказал, что и сам не прочь остаться здесь и отвлечься от повседневных дел. Чтобы выбраться отсюда вопреки желанию этой компании, мне были необходимы несколько часов для подготовки к побегу. Такую возможность я мог получить только во время продолжительных прогулок по местности.

Итак, я начал прогуливаться по вересковой пустоши, шагая по пружинистой торфяной почве. Распугивая зайцев и шотландских куропаток, я взбирался по крутым склонам. Мой путь проходил через лесок из сосен и берез, через густой орешник — все выше вверх, на утес. Пара часов надрывного пыхтения для такого горе-альпиниста, как я, увенчались успехом: передо мной открылся ландшафт с высоты птичьего полета. Я увидел черные террасы и расщелины в скалах, а за ними — лощину, ведущую к узкому морскому заливу, блестевшему, как закаленная голубая сталь. Вдали равнина казалась амфитеатром, драпированным желтой мягкой травой и клочками белого морского тумана. Я взял с собой сыр и бутерброды. На горном ледяном кряже увидел выступ, поросший мхом. Здесь я смог укрыться от ветра, согреть дыханием руки и представить себя бывалым альпинистом, покорившим, на зависть многим, три высшие вершины мира.

Я стер соленую пыль с очков и осмотрелся вокруг. Место, куда я попал, было, пожалуй, одним из самых диких и заброшенных уголков, которые только можно найти в Великобритании. Резкие порывы ветра осаждали заснеженную вершину, и снежные кристаллы летели с нее, словно белый дым из печной трубы.

В одной миле от берега в открытом море медленно разрезало хмурые волны небольшое судно. Толивер предупреждал, что, если сегодня не придет лодка, у нас не будет ни горючего для генератора, ни мяса. Внизу на многие километры простиралась суша, потом полуостров суживался, и сухой вереск уступал место скалам. Они непрерывно подтачивались белыми острыми зубами бурунов. В этом месте природный разлом Центрального плоскогорья раскрошился в противоборстве с Атлантическим океаном, и теперь водяной ров отделял Блэкстоун от материка. Здесь два огромных водяных потока безудержно неслись навстречу друг другу, покрывая пеной скалистую арену борьбы.

Дальняя отмель казалась столь же негостеприимной. Из воды выступали горные пласты, на которых буковая рощица трепетала от порывов ветра. Откос был изрезан черными ручьями горных потоков, а скалистая стена разбросала свои каменистые внутренности по крутому склону к побережью, на который высоким приливом были выброшены останки овцы, ржавые банки и пустые яркие пластиковые упаковки.

Для людей, привыкших к северному ветру, от которого коченели руки и лицо, и к морозной изморози, накатывающейся с моря, подобно приливу и отливу, Западные острова, видимо, представлялись волшебным королевством, в котором все становилось явью. Насмотревшись на этот дикий ландшафт, сидя около камина, с бокалом виски в руке, я начал верить, что даже любые бредовые идеи моих гостеприимных хозяев имели свою логику и могли воплотиться в жизнь.

Этим вечером, сидя за низким обеденным столом и наблюдая, как Толивер режет отварную свинину тончайшими слоями и раскладывает их на подносе, мы ожидали особого гостя. Им оказался человек крепкого телосложения, лет около сорока пяти: суровое лицо, коротко подстриженные русые седеющие волосы. Он носил очки в металлической оправе, а его резкий акцент был последним штрихом к карикатуре на какого-нибудь немецкого генерала времен II мировой войны. Английским языком он владел только на уровне разговорника. Нам его представили за рюмкой розового джина перед ужином как мистера Эриксона. Но, насколько я мог судить, его родина находилась гораздо восточнее той, где живут люди с такими фамилиями. На нем был синий габардиновый костюм, причем его фасон полностью подтвердил мои подозрения.

Появление Эриксона не обсуждалось: ведь в офицерской компании не было принято лезть с вопросами, если этого не хотел Толивер. Разговоров за столом было мало; незнакомец в основном молчал, если не считать нескольких слов благодарности за приглашение Толивера выйти завтра в море на рыбалку.

— Вы хорошо прогулялись? — спросил Вилер.

— До самых рифов.

— Оттуда все видно как на ладони, — сказал Толивер.

— Только руки мерзнут, — ответил я.

— Иногда там погибают наши овцы, — сказал Вилер и одарил меня мерзкой улыбкой.

Эриксон взял у Мэйсона графин с портвейном, вытащил пробку и понюхал ее. Все сидящие за столом выжидательно смотрели на него. Эриксон неодобрительно скривился и, вместо того чтобы налить себе, налил вина в мою рюмку. Я кивнул в знак благодарности и тоже понюхал содержимое, прежде чем сделать глоток. Но то, что я почувствовал, был не аромат портвейна. Это был навязчивый, ни с чем не сравнимый запах, который исходит от атомного реактора или от газопромывателя, который на атомной подводной лодке очищает воздух от углекислого газа перед его последующим использованием. Это был запах, который увязывается за вами домой, который сидит у вас в коже и в печенках еще несколько дней, но остается навсегда в вашей одежде, постоянно вызывая воспоминания об этой огромной плавающей бутылке с джинном.

Но на мне не было той униформы, в которой я ходил в походы на атомных подводных лодках. Я взглянул на Эриксона. Маленькое суденышко, которое я видел сегодня, плыло с запада — из Атлантического океана, а не со стороны Шотландии. Значит, судно привезло сюда этого неразговорчивого восточноевропейца, пахнущего атомной подводной лодкой.

Толивер рассказывал анекдот о приятеле телевизионного продюсера, снимавшего документальный фильм о сельской нищете. Я услышал только конец анекдота:

— …Что вы, сэр! Какой там голод! Мы всегда можем найти несколько перепелиных яиц!

— Ха-ха-ха! — Мэйсон захохотал громче всех, посматривая на меня и как бы приглашая присоединиться к его веселью.

— Есть похожая история про одних лопухов, которые сказали, что им не нравится джем, потому что пахнет рыбой, — сказал Вилер.

— Знаете этот анекдот?

— Знаем-знаем, — ответил Толивер.

— Это они про икру, — добавил Вилер, пытаясь передать по крайней мере соль анекдота.

— Отличный анекдот! — воскликнул Мэйсон. — Икра! Джем, который пахнет рыбой. Здорово, командир.

— Мясо сегодня привезли, а горючее — нет, — сказал Толивер.

— Чья очередь принести новый газовый баллон? — спросил один из присутствующих, и все сразу рассмеялись. Казалось, что все действуют по какому-то сценарию, которого у меня самого не было.

Я пригубил свой портвейн и стал вглядываться в мистера Эриксона. Что-то необычное было в его манерах; я не мог сразу понять, что именно было необычного в том, как он смеялся над шутками, принимал сигару с вежливым кивком головы, переглядывался с другими присутствующими или пристально и уверенно смотрел на них за ужином. Я достал спички, чиркнул одной и дал ему прикурить сигару. Он пробормотал слова благодарности и, усиленно раскуривая сигару, повернулся в своем кресле. Я подозревал, что он сел в кресло не напротив, а около меня из-за опасения, что я узнаю его в лицо. Теперь я был почти уверен, что он высадился с подлодки — русской подводной лодки.

— Пока лодка не доставит нам горючее, придется экономить на генераторе, — сказал Толивер. Он поднялся со своего места и наполнил маслом одну из ламп. — Масла тоже много уходит. — Он зажег лампу и осторожно отрегулировал фитиль.

— Так что, ребята, бриться придется с холодной водой, — сказал Вилер, — если, конечно, не найдется доброволец вскипятить несколько чайников воды перед подъемом.

— Можете на меня положиться, сэр. — Конечно, это был Мэйсон, готовый наводить свой лоск до одурения.

— Давай-давай, Мэйсон, — ответил командир Вилер, — это тебе вместо зарядки.

Мало того, что они создали узкую, исключительно мужскую компанию; они старались возродить порядки, которые давно существовали в их понимании. Атмосфера «стариков и новичков», которую я здесь почувствовал, видимо, без изменения перекочевала сюда из старых английских фильмов про войну.

— Давай-давай, Мэйсон, — сказал я, и все уставились на меня. Наверное, им не понравился тон, каким я это сказал.

Тишина в доме, загадочность появления еды и напитков, которые возникали здесь как будто без человеческой помощи, были частицами главной тайны, которую эти люди называли «клубом». Несмотря на грандиозность самого дома и на изящность сильно потертых персидских ковров и обитых дверей, все равно можно было найти подтверждение того, что дом знал и менее спартанские времена. Кожаные диваны, ковры на лестнице и в коридорах были подшиты серой парусиновой ниткой, однообразными стежками, которые у моряков называются «собачьими зубами». Забавные округлые ямки, протертые в плитах пятой неисчислимых лет, были небрежно замазаны бетоном. В спальных комнатах было холодно и сыро, несмотря на дешевые электрокамины, которые вспыхивали в полный накал, только когда заводился генератор, и потухали снова. В доме не чувствовалось женской руки: не было ни цветов, ни подушечек, ни домашних животных, ни душистого мыла и фактически ни одной картины или орнамента.

Я не был пленником в этом доме. Мне об этом говорили уже несколько раз. Мне просто следовало дожидаться возвращения самолета. Я уже убедился, что каждый раз мое желание взять единственный велосипед или прогуляться в восточном направлении всегда встречалось вежливой улыбкой и разными отговорками, исключающими эту возможность. Поэтому я перестал приставать с подобными вопросами. Я разыгрывал из себя довольного, здорового и покладистого человека, которому нравится играть в секретных агентов в холодном шотландском замке, но который по случайности оказался любителем приятных долгих прогулок. Они все отлично поняли: они ведь тоже оказались любителями долгих прогулок.

Глава 16

«Отступление перед вероятными боевыми действиями возможно для сухопутных сил только с целыми фланговыми подразделениями. Отступление перед вероятными боевыми действиями возможно для всех морских подразделений в любое время и в любой ситуации».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Мне предоставили тесные комнатушки — почти круглые по площади, на самом верху северной башни. Надо мной была только конусообразная крыша, где бесконечно журчала и переливалась вода в водосборном резервуаре. На рассвете я услышал настойчивый стук Мэйсона в дверь ванной комнаты.

— Горячая вода! — крикнул он.

— Оставь ее там.

— Мне нужен чайник для других.

За окном светало, но были видны звезды. Я вздохнул и спустился по железной лестнице в ванную комнату. Несколько раз щелкнув выключателем, я убедился, что электричества не было. Мэйсон снова постучал в дверь.

— Входи, — сказал я. Во дворе залаяла собака.

Света, проникающего сквозь узкое застекленное окно, оказалось достаточно, чтобы заметить белый прямоугольник на полу перед дверью. Я поднял его. Мэйсон постучал снова, и я, открывая дверь, бросил сложенный лист бумаги в умывальник.

— Зачем закрывать двери? — проворчал Мэйсон. Его манера выражала всю снисходительность человека, который вкалывал, пока другие спали. — Чего ты боишься?

— Привидений, — ответил я.

— Где их тут найдешь? — спросил Мэйсон и, прежде чем я успел ответить, вылил горячую воду в умывальный таз.

— Спасибо.

— Если понадобится еще, то придется спуститься в кухню. А холодная вода и здесь есть. — Он открыл кран, чтобы продемонстрировать мне, что из себя представляет холодная вода, и закрыл кран снова. На Мэйсона это было похоже. Он повертел головой по сторонам, недовольный беспорядком в ванной. Толивер сложил свой бритвенный прибор, пижаму, рубашки и нижнее белье в шкаф, однако теперь его вещи лежали по всей комнате. Мэйсон фыркнул. На секунду его взгляд задержался на сложенном листе бумаги. Однако он ничего не сказал.

Когда Мэйсон ушел, я снова закрыл дверь и развернул лист бумаги. На первый взгляд, это был листок, вырванный из школьного учебника. Письмо было отпечатано на машинке, на которой давно требовалось заменить ленту. В некоторых местах слова были едва пропечатаны:

«Вы доставляете беспокойство нашему новому другу. Мне не нужно Вам объяснять, что это посланник Ремозивы, но он настаивает, чтобы никем об этом не упоминалось. Поэтому в последний вечер было много загадок. Вы его встречали раньше? Похоже, что Вы некоторое время работали на нас (может быть, в конце пятидесятых годов?) Он предполагает — на конференции.

Возможно, кто-то рассказал старику об этом. Вряд ли ему это понравилось. Я не могу уйти отсюда, а звонить по нашему телефону очень рискованно. Но если Вы, как всегда, уйдете на свою долгую прогулку и сможете оторваться, Вы можете добраться до телефонной будки в деревне Крома. Вам только нужно сообщить им об Эриксоне, и что это подтверждает САРАКЕН. Если они передадут для меня какие-нибудь инструкции, дождитесь, когда мы все соберемся вместе, и спросите у Толивера или у Мэйсона, где Вы можете купить французских сигарет. Я предложу Вам пачку с тремя сигаретами. Таким образом Вы узнаете, кто я. Может быть, Вы посчитаете эти предосторожности излишними, но я знаю, что эти ребята и я следим друг за другом — и даже за Вами.

Мы все стали раздражительными, особенно когда прибыл Эриксон. Уходить Вам следует через огород за кухней, вдоль сарая и идти к югу от больших скал. Вам придется пропустить завтрак, я оставил для Вас бутерброды в старом парнике. Вы потом всегда сможете оправдаться тем, что вечером сделали себе бутерброды вместо завтрака. Держите путь на юг полуострова, там есть пешеходный мостик через ущелье Энджел Гэп. На вид мостик шаткий, но Вас он выдержит. Направляйтесь к коттеджу с проломленной крышей. От него Вы увидите мостик. Идти придется около четырех километров (с севера на юг). На этой дороге находится почта — первый дом с правой стороны дороги. Позади почты есть телефонная будка. Возьмите с собой несколько монет. Не останавливайтесь ни на минуту. Я не могу гарантировать, что за Вами не будут следить. Если Вы надеетесь, что их можно остановить, встав на их пути, то Вы очень ошибаетесь. Ради своего плана они готовы пойти на убийство. Они очень опасны. Сожгите мое письмо. Я постараюсь Вам помочь, если сегодня утром возникнут проблемы с Вашим уходом».

Я никак не мог вспомнить, где я мог видеть этого бритоголового русского. Но если он был из штаба русских ВМФ (из управления безопасности), то он наверняка мог присутствовать на любой из целой серии конференций по международной безопасности, в которых я сам принимал участие в пятидесятых годах. Если он был сотрудником Главного разведуправления — ГРУ, то шансов на наши случайные встречи было значительно больше. Но однажды я почувствовал, что сильно запахло жареным, и отошел от этого вида деятельности, несмотря на солидные гонорары.

Если советский Генеральный штаб заодно с конторой Толивера, то его сыщики получили оттуда дополнительную информацию и разнюхали про девушек. Если это так, то мое дело — труба.

Я прочитал письмо снова и разорвал его на мелкие кусочки. В таком уединенном сельском доме, как наш, спустить эти кусочки в унитаз было бы верхом неосторожности. Достаточно было открыть люк смотрового колодца между туалетом и очистным резервуаром, чтобы обнаружить их.

Я сжег письмо в раковине, пока умывался и брился. Однако на раковине остались пятна от сажи, которые не стирались мылом. Я начал бриться, когда вода уже остыла. Сказать, что это все мне не понравилось, было бы явным преуменьшением. Если бы они захотели свести со мной счеты, то это письмо, которое я должен уничтожить и которое предлагает мне пройтись по шаткому пешеходному мостику во время снежной вьюги, было бы отличной уловкой, чтобы обтяпать это дело.

Но врачи не могут пройти мимо жертв аварии, так же как и карманники мимо открытой сумочки. Полицейские не могут не заметить дверь со взломанным замком, а иезуиты — прегрешений. То есть каждый делает то, к чему призван. Так и меня продолжала терзать мысль об этом Эриксоне, высадившемся с подводной лодки. И она будет висеть на мне тяжким бременем, пока я не свяжусь со службой Доулиша по телефону через местный коммутатор. И я знал, что, даже размышляя об этом целое утро, я все равно решусь пойти к этому чертовому телефону на почте. Однако я пришел к мысли, что если Толивер еще не догадался взять под свой контроль и наблюдение и эту линию связи, то он бы оказался гораздо глупее, чем из себя строил.

Наверное, мне следовало выбросить из головы эту почту и эти бутерброды, или разработать совершенно другой план действий, но сколько я ни думал, лучшего плана придумать не мог.

Я спустился в холл. Это был мрачный зал, где на стенах висели охотничьи трофеи и чучела животных: головы львов, тигров, леопардов и гепардов смотрели со стен, оскалив зубы. Слоновья нога была искусно изогнута в виде подставки для тростей и зонтов. Здесь были и рыболовные снасти, и пистолетные ящики. Сначала я хотел вооружиться, но потом понял, что оружие мне будет мешать идти. Я удовлетворился тем, что позаимствовал одну рабочую куртку и шарф, и пошел по служебному коридору в чулан. Здесь пахло сырой шерстью и был слышен лай собак. Я прислушался к разговору людей за завтраком и, узнав голоса Толивера, Вилера и Мэйсона, дождался голоса Эриксона, прежде чем выйти из дома.

Началась вьюга, и это было очень кстати. Ветер гудел на задворках поместья и залеплял окна белыми хлопьями снега. Мне понадобятся часа два, чтобы добраться до ущелья Энджел Гэп. Может быть, даже побольше. Я застегнулся на все пуговицы. Южная часть полуострова была самой скалистой. Прогулочка намечалась что надо, если еще учесть возможность свалиться с обрыва во время вьюги. Другая береговая линия представляла собой множество глубоких оврагов, фиордов и болот — местность, в которой легко заблудиться такому туристу, как я. Зато для преследователей, отлично знающих эту местность, она не создаст никаких проблем.

Я не стал выходить в огород через кухню, потому что кто-нибудь мог следить за мной, спрятавшись за печку. Я пошел по коридору в бельевую комнату и оттуда вышел во двор. Используя сарай как укрытие, я прошел по тропинке между малиновыми кустами к высокой стене вокруг огорода. На углу сарая я остановился и огляделся вокруг. Ветер дул с бешеной силой, и сквозь летящие хлопья снега поместье уже казалось серым расплывчатым пятном.

Парник оказался вовсе не таким сооружением из алюминия и стекла, которое мы привыкли видеть на витринах магазинов для садоводов. Им оказалось древнее деревянное страшилище около двадцати метров длиной. Стекла парника были темно-серыми от грязи и пыли, через них ничего не было видно. Я толкнул дверь. Она со скрипом отворилась, и я сразу же увидел мои бутерброды на полке для горшков.

Здесь, видимо, произошла настоящая бойня: старые разбитые горшки для цветов, погибшие растения, и над всем этим — джунгли из паутины, в которой висели тысячи дохлых мух. Снаружи завывал ветер, налетая на оконные стекла и забивая снегом щели в рамах.

Я хотел было взять бутерброды, как вдруг внутри меня все похолодело: я почувствовал, что я здесь не один. Кто-то еще был в парнике. Кто-то старался стоять неестественно тихо.

— Мистер Армстронг! — услышал я насмешливый голос.

Фигура в грязно-белой накидке появилась из-за штабеля старых деревянных ящиков. Я повернулся, и мой взгляд наткнулся на дробовик, прижатый локтем, и только после этого встретился с глазами Сейры Шоу.

— Мисс Шоу.

— Жизнь полна неожиданностей, дорогой. Ты пришел за бутербродами? — Плечи ее накидки были совершенно сухими; значит, она ждала меня довольно давно.

— Да, — ответил я.

— Вчерашняя свинина и ломтик сыра.

— Я даже не предполагал, что ты здесь.

— Знаешь, в этой рабочей робе ты просто неотразим.

Усмешка вдруг застыла на ее лице; я повернулся и увидел, что кто-то выскочил во двор через кухонную дверь.

— Мэйсон, паршивец, наверное, видел меня, — бросила она.

Это был Мэйсон. Увертываясь от снежных вихрей, он бежал сюда во все свои короткие ножки. Сейра взялась левой рукой за цевье дробовика и подняла двустволку.

Мэйсон влетел в парник, словно хотел выбить дверь. В его руке была одна из моделей небольших пистолетов фирмы «Астра». Это была модель как нельзя кстати подходившая для Мэйсона: общим весом около четырехсот граммов и довольно малого размера, чтобы засунуть во внутренний верхний карман.

— А ты откуда взялся? — спросила Сейра. — Ты что, обнаружил здесь рождественское печенье? — рассмеялась она. Но вряд ли человек, видевший эту пушку в действии, захочет посмеяться в ее наставленный ствол. Если только какой-нибудь супермен из фильма. Но я — боже упаси, Мэйсон — тоже. Он направил пистолет на Сейру и схватил рукой за двустволку.

— Отдай ему ружье, — сказал я, — нечего из себя ковбоя строить.

Мэйсон забрал ружье и свободной рукой открыл затвор. Прижав к себе локтем двустволку, он вытащил из нее патроны, а ружье бросил на пол. Затем отфутболил дробовик под лавку с такой силой, будто намеревался переколотить цветочные горшки. Патроны он положил себе в карман. Разоружив Сейру, повернулся ко мне. Мэйсон быстро провел рукой по моим карманам, хотя знал, что я не вооружен: меня обыскали сразу же после приземления самолета.

— Отлично, — сказал он. — Теперь пошли обратно в дом. — Он ткнул своим пистолетом мне в плечо, и я поплелся вдоль лавки к двери, озираясь на цветочные полки в надежде найти подходящее оружие.

Мэйсон шел за мной вплотную. Как только мы выйдем из парника, он будет держать меня на гораздо большей дистанции, и мой шанс одолеть его будет упущен. Прием номер 1 рукопашного боя заключается в том, что человек, которого толкают дулом пистолета, может отбить в сторону ствол, прежде чем вооруженный противник нажмет на курок. Я замедлил шаги и дождался нового толчка дулом в спину. Я резко развернулся влево, рубанув по пистолету левой рукой, а правой — нанес не глядя удар в то место, где, по моим расчетам, должна находиться его голова. Но мой удар прошел вскользь, потому что Мэйсон успел отшатнуться назад, налетев своим локтем на стеклянную панель. Звон разбитого стекла, казалось, разнесся по всему двору. Я ударил его еще раз — он отлетел назад. Разбилась еще одна стеклянная панель. Я боялся даже оглянуться вокруг, не услышали ли нас остальные, сидящие за завтраком. Собаки во дворе начали неистово лаять.

Девушка отпрянула от нас, пока Мэйсон пытался снова завладеть оружием. Левой рукой я вцепился в его пистолет, а правой — в его руку. Но Мэйсон все еще держал палец на спусковом крючке. Выстрел оглушил нас. Я почувствовал горячую струю воздуха от пули, просвистевшей около моего уха и пробившей стеклянную крышу. Я изо всей силы ударил Мэйсона локтем в лицо. У него наверняка посыпались искры из глаз. Он не удержался и кубарем покатился по полу в кучу заржавленного садового инвентаря, пропахав своим носом.

Сейра тем временем уже подобрала дробовик.

«Умница», — отметил я про себя. Засунув пистолет в карман, я выскочил во двор навстречу вьюге. Тропинка была скользкой, и меня сразу занесло на грядки с капустой. В дальнем углу огорода около самой стены была собрана куча мусора. Она должна мне помочь перелезть через стену.

Я был уже на полпути к стене, как вдруг услышал глухой выстрел из ружья двенадцатого калибра и звон разбитого стекла, который, казалось, разнесся по всей округе.

Но не успели еще осыпаться последние осколки стекла, как прозвучал второй выстрел, который выбил еще одну порцию осколков из парника. Сейра попала в меня со второго выстрела. Я растянулся во весь свой рост на грядке с брюссельской капустой и почувствовал жгучую боль в предплечье и боку.

Видимо, еще большая часть заряда попала мне в зад. Несмотря на ранение в предплечье, я запросто мог бы установить новый мировой рекорд по бегу через огород с препятствиями и с бешеной скоростью вскарабкался на стену. Когда я упал вниз с другой стороны стены, третий выстрел скосил ветки над самым краем стены, которые дождем посыпались на меня. За поместьем земля была изрезана канавами и оврагами, но мои ноги не касались земли первые полкилометра. Я надеялся, что она не станет преодолевать стену, но, имея дело с такими женщинами, нельзя быть уверенным, что они на это не способны.

Пока достиг ручья, я пришел к выводу, что именно Мэйсон — а вовсе не девушка — был связником Доулиша и автором письма. Он специально прижал пистолет к моей спине, догадавшись, что я буду вырываться. Для него такой исход был бы лучшим вариантом, даже если ему самому придется потом оправдываться и выпутываться из создавшейся ситуации. Мне стало жаль его, но я был доволен, что ударил его по-настоящему. Теперь ему не нужно искать подтверждающих фактов для Толивера, они были у Мэйсона на лице. Должно быть, Сейра Шоу выследила его, когда он понес для меня бутерброды в парник. Потом она решила подождать и узнать, кто придет за ними и почему. Хорошо еще, если она не все раскрыла. Я осознал, что Мэйсон был прав, говоря, что они все очень опасны.

Из моего предплечья сочилась кровь, которая оставляла за мной следы. Я несколько раз менял направление движения, чтобы запутать преследователей. Я стянул с себя рабочую куртку, намотал шелковый шарф на окровавленную часть рукава и снова одел робу, просунув руки в рукава и таким образом сдавив повязку. Это было чертовски больно, но у меня не было времени сделать более надежную перевязку. Я надеялся, что давящая повязка остановит кровотечение. Чем больше расстояние от места выстрела, тем больше рассеивается заряд дробовика. Я уже был довольно далеко от Сейры и, видимо, получил только небольшую часть заряда. Моя одежда была прострелена, но кровотечение было легким. Эту мысль я внушал себе, спеша вперед.

Я показывал рекордное время, избегая торчащих валунов, на которых отвердевший снег превратился в скользкий лед. Но, прижимая болевшую руку, мне было трудно балансировать на ходу, поэтому дважды я падал, взвывая от боли и оставляя на снегу кровавые пятна. Несмотря на плохую видимость из-за снежной вьюги, я был уверен, что найду дорогу к большому утесу. Самое важное было прижаться к скале на тропинке и не соскользнуть вниз. Но во время вьюги это было гораздо сложнее. Я едва не прошел мимо группы елок — моего ориентира к камням, по которым можно перебраться через ручей. Когда я перешел через ручей, меня угораздило еще запутаться в терновнике и кустах, откуда я еле выбрался.

Такая вьюга меня вполне устраивала. Как только погода прояснится, меня сможет увидеть любой, кому захочется подняться на первую террасу утеса. А таких желающих, видимо, будет много. И даже очень много.

Тропинка наверх была опасной. Я по ней не ходил раньше, хотя видел ее сверху, с высоты птичьего полета, — места моего пикника на утесе. Тропинку было еле видно. До обе стороны тропинки торчали металлические метки. Это были обыкновенные жестяные прямоугольники, привинченные к заржавевшим колышкам. Краска с меток давно облезла и весь металл заржавел, но я не сомневался, что эти метки были сделаны военными. Есть что-то специфически однообразное в экипировке всех вооруженных сил — от танков до фонарей. Я спешил изо всех сил к заржавленным меткам, опасаясь, что снегопад скоро пройдет. Хмурые облака висели так низко, что можно было дотронуться до них рукой. Они клубились вокруг меня, обсыпая хлопьями снега, иногда вдруг открывая мне обзор на скалистое побережье, находящееся в тридцати метрах подо мной.

Не только метки, но и сама тропинка была разъедена водой. Я остановился на минутку, чтобы убедиться, что моя рука уже не кровоточит и не оставляет кровавых пятен на тропинке. Кровавого следа уже не было, но рукав набух, и в нем что-то переливалось. Значит, кровь не остановилась. Я ждал наступления такого состояния нечувствительности, которое, как утверждают врачи, наступает после ранения. Но судя по всему, это была лишь дурацкая отговорка эскулапов. Мой бок и плечо пульсировали и чертовски болели.

Я рассматривал тропинку, обозначенную метками. Она представляла собой всего-навсего самодельный выступ вдоль подветренной стороны крутого обрыва. В таком местечке я не бывал даже в кошмарных снах. Но впереди меня темнел спасительный подлесок, и я решился пойти по тропинке, стараясь прижиматься к стене обрыва и не смотреть в бездну, куда скатывались камни из-под ног.

Через триста метров эта адская тропинка неожиданно сузилась. Я старался быть предельно осторожным, проверяя ногой надежность каменистой тропинки, которая норовила осыпаться от малейшего прикосновения. Тропинка плавно огибала выступ скалы. Вскоре я достиг места, откуда был виден узкий залив подо мной. Сквозь мокрый снег я пытался разглядеть тропинку впереди себя. Я надеялся, что дальше она расширится, но меня ждала такая же узкая полоска. Участок стены над заливом был особенно опасным. Острый выступ скалы был похож на нос гигантского корабля, далеко выступающий над свирепым зеленым морем. Наклонная стена скалы нависла над тропинкой. Человеку нужно было бы согнуться в три погибели, чтобы пролезть под этим выступом. Стоя на тропинке прижавшись к стене и вглядываясь вперед сквозь снежные вихри, я пытался побороть свой страх и сомнения. Нет, нужно возвращаться. Надо вернуться к верховой тропе и попытаться пройти по верхней части скалы. Но, разглядывая рельеф этого выступа, я заметил большую связку шипов, болтающихся над обрывом. Люди, которые прокладывали эту тропинку, были, видимо, опытными скалолазами и работали со страховкой. Если они решили проложить тропинку в этом месте, а не по верхней части скалы, значит, здесь пройти все-таки легче.

Это место оказалось не таким уж страшным для прохода, как я себе представлял. Конечно, мне пришлось обеими руками ухватиться за выбоины и крепко обнять адский выступ, оставляя на нем пятна крови. Двигаясь, как краб, я перебрался по тропинке вперед.

Как говорится, когда небо с овчинку покажется, и черту будешь молиться. Но молиться мне захотелось и на следующем участке узкой тропинки, огибающей мыс. Распластавшись по леденящей каменной стене, я пытался выдержать бешеные порывы ветра, которые, казалось, старались расшатать и разрушить скалу. Этот же ветер поднимал огромные пенистые волны в океане, далеко выкатывающиеся на каменистый берег. Вновь и вновь ветер пытался оторвать меня от скалы и бросить в пучину, а я все стоял без движения в надежде, что ветер утихнет. Головокружение, насколько известно его жертвам, — это не столько страх перед падением, сколько атавистическое стремление летать, поэтому среди жертв головокружения так много авиаторов.

Я обогнул мыс и перевел дыхание, прежде чем разглядеть следующий залив и следующий мыс. Проклятье! Этот участок тропинки был завален. На первый взгляд казалось, что осыпался щебень. Но подозрительным было то, что камни как будто были подобраны по величине и цвету. Нависшие странными кучками на самом краю тропинки, они качались под натиском ветра, который вихрем взмывал вверх, поднимая облака снежинок и мелкой каменной пыли.

Застряв на этом смертельном краешке полуострова, я старался приободрить себя мыслью, что теперь меня никто не сможет увидеть на Блэкстоуне. Я оторвал руку от скалы и медленно поднес ее к глазам, чтобы посмотреть на часы. А что, если они собрали все свои силы и прочесывают вдоль и поперек эту часть полуострова? Меня начало трясти от холода, ужаса и нерешительности, хотя решать тут было нечего. Нужно было идти вперед, и чем скорей, тем лучше.

Тропинка расширилась. По ней уже можно было идти обычным шагом, если прижиматься плечом к скале. Если бы я знал, что за пятна покрывают скалу, словно сифилис бледное лицо. Даже находясь в трех метрах от того места, я бы все равно не догадался, что подстерегает меня за поворотом. Это могла бы быть какая-то страшная опасность, или взрыв, или, может быть, от моего приближения к этому месту скала вдруг разлетится на мелкие куски. Надо мной и вокруг меня висели серые капли: огромная колония морских птиц укрывалась от шторма. Они как молнии набросились на меня, хлопая своими огромными крыльями. Быстрые серые тени носились каруселью вокруг меня. Они обороняли свою скалу, которую давно заселили и куда каждый год прилетали гнездиться. Они атаковали меня, каркая, крича, царапая когтями и толкая меня своими гигантскими крыльями в надежде, что я свалюсь вниз или улечу.

Пробираясь через колонию птиц, я разодрал в кровь руки и собрал на своей одежде всю тину, слизь и грязь старых гнезд. Я давил их своими ногами, поскальзываясь в грязи и птичьем помете, накопившемся здесь за несколько веков.

Я закрыл глаза. Я боялся повернуть голову, чувствуя, как птицы крыльями бьют по моим плечам и разрывают одежду клювами и когтями. Я спешил как только мог, не рискуя даже повернуться и посмотреть на круговорот морских птиц, суетившихся в расщелине и насмехавшихся надо мной. Ветер продолжал свою разрушительную работу. И вот уже его новые вихри разнесли во все стороны раздавленные мной гнезда, разбили их остатки о скалу и превратили в пыль, осыпая ею птичью колонию.

Впереди меня замаячил прибитый кусочек заржавленной жести, и я попытался себе внушить, что с этого места дорога будет гораздо легче. Мне предстояло одолеть еще один мыс, но это уже был пустяк по сравнению с тем, что я уже прошел. Тропинка постепенно поднималась вверх до самого края скалы. Я сел на тропинку, уже не замечая ни грязи, ни колючек. Только здесь я впервые услышал, как я лихорадочно дышал от волнения и как билось мое сердце — так громко, что заглушало рев волн, накатывающихся на каменистое побережье в тридцати метрах подо мной.

Отсюда я мог рассмотреть всю северо-западную часть полуострова. Но то, что я увидел, мне вовсе не понравилось. Шторм, который бушевал внизу, накатывая волны на скалу, немного утих наверху. Видимость улучшилась, и между порывами ветра можно было разглядеть все на расстоянии более километра. Если они были у меня на хвосте, теперь они могли меня заметить и подстрелить, как куропатку. Я встал и пошел дальше. Я заставлял себя ускорить шаг, хотя кошмарное путешествие по скале оставило меня совсем без сил на новые рекорды.

От вершины скалы мой путь пошел под гору. С этой стороны скалы мир был белым, со множеством оттенков коричневого цвета: папоротник, вереск, черника, а еще ниже по тропинке — торфяные болота. Все это было безжизненным, все это было занесено сугробами снега, который засыпал и глубокие овраги, подчиняясь порывам ветра. Своим появлением я встревожил шотландских куропаток. Они поднялись в воздух, крича «Уйди-уйди!» Эти звуки я помнил с детства.

Я уже представлял себе, что тропинка ведет между сосен к какой-нибудь маленькой ферме. Я пообещал себе уже целую гору шоколада, который я никогда не ел. Я маршировал, как солдат, механически двигая ногами и уже на задумываясь, сколько и где мне еще идти. «Все, что мои солдаты видели в России, — это ранец впереди идущего солдата», — сказал Наполеон, словно невежественная чернь помешала его попытке дойти до Санкт-Петербурга и курортов Черного моря. Я повернул к торфянику.

Лучи солнца пробили брешь в облаках и осветили золотым светом близлежащие холмы. Тропинка проходила по холмам. То поднимаясь, то опускаясь, она достигала самого побережья моря, где вскоре бесследно исчезла. Тучи сгустились, и ветер снова начал праздновать свою победу. Заметить пешеходный мостик оказалось совсем непросто. Он представлял собой наглядный образец мастерства ковки стали викторианских времен. Две цепи через ущелье держали стальные перекрытия с орнаментом. Сверху на перекрытия были привинчены деревянные половые доски. Небольшие чугунные подпорки в виде стилизованных дельфинов поддерживали два стальных каната, которые были закреплены в скалах по обе стороны ущелья и служили поручнями. По крайней мере так мостик мог выглядеть в рекламном проспекте. Теперь поручни провисли над ущельем, а одна опорная цепь ослабла, от чего весь каркас моста стал неустойчивым. Он стонал и качался под порывами ветра, проходившего сквозь дыры в полу и свистевшего, как гигантская флейта.

Дорога здесь была значительно легче, и она, конечно, не шла ни в какое сравнение с оставшейся позади меня негостеприимной тропинкой вдоль скалы над бушующей водной пучиной.

Теперь обратного пути у меня не было. Я вспомнил об этой метко стреляющей девице — портнихе для трупов и девочке по вызову для гостей, — и меня передернуло. Если бы ей больше повезло, и ее выстрелы из парника уложили меня наповал, обо мне бы в лучшем случае осталось только упоминание в каком-нибудь путеводителе по Шотландии — в главе «Меры безопасности для охотников-любителей».

Каким бы этот мост ни был, это все равно лучше, чем возвращаться назад.

Ветер с моря сдувал снег со скал и льда на них не было. Но переход через мост все равно казался довольно рискованным. Поручни остались только с одной стороны, а трос был ржавым. Мост опасно прогнулся под моей тяжестью и заплясал на оставшихся перекрытиях так, что я чуть было не свалился с него в бушующий океан. Однако мостик выдержал мой вес. Пока я медленно пробирался по мосту, хватаясь руками за стойки поручней, заржавленный канат встречал мои шаги душераздирающим визгом и ржанием. Без поручней пройти по мосту было бы крайне рискованно, особенно когда доски пола заходили ходуном и мост сильно накренился. Мне пришлось хвататься обеими руками, и когда я наконец перебрался через мостик, раненое предплечье снова начало кровоточить.

Я поспешил подняться на холм, пока меня кто-нибудь не увидел. Только спрятавшись в подлеске, решил остановиться. Я оглянулся на океан, бушующий в ущелье, и на близлежащую местность Блэкстоуна, насколько ее было видно сквозь вьюгу. Преследователей я не заметил, чему был очень доволен, поскольку в худшем случае мне бы пришлось разрушить мост, а это не так уж и легко.

Я снял рабочую робу, а затем кое-как стянул с себя и куртку. Я потерял много крови.

Мне понадобилось больше часа, чтобы пройти четыре километра. Солнце изредка прорывалось сквозь тучи и дарило свои лучи верхушкам деревьев. Наконец я вышел на дорогу, освещенную лучами солнца. Для меня она казалась чуть ли не автомагистралью с зонами отдыха, сувенирными магазинами и развязками дорог. Хотя на самом деле это была обыкновенная грунтовая дорога, или, как она называется в Шотландии, «дорога № 1»: через каждые двести метров кювет засыпан, чтобы разъехаться встречному транспорту.

Еще издали я увидел двух солдат, сидящих на обочине дороги. Они укрылись камуфляжными накидками, с которых быстро скатывался снег. Сначала я подумал, что они дожидаются попутной машины, но потом заметил, что у них полное боевое снаряжение. В руках они держали автоматические винтовки JIIAI, а у одного из них была рация.

Они выключили рацию и спокойно сидели, дожидаясь, когда я к ним подойду. Я догадался, что обо мне уже сообщили по радио: в пятидесяти метрах от дороги я заметил другого солдата, держащего меня на прицеле своей снайперской винтовки. На обыкновенные учения это было явно не похоже.

— Подождите одну минутку, сэр. — Это был капрал десантных войск.

— А в чем дело?

— Сейчас сюда подъедут.

Мы стали ждать. Из-за соседнего холма показалась большая машина с буксируемым фургоном, названным в рекламных проспектах «удобной дачей на колесах». Это шикарное комфортабельное сооружение было округлой формы, кремового цвета, с пластиковой дверью и затемненными окнами. Как только я заметил огромные сверкающие фары, сразу догадался, кто это был. Но я не ожидал, что в кабине окажется еще и Шлегель. Доулиш нажал на тормоза и остановил машину около меня и солдат. Я услышал, как он сказал Шлегелю:

— …Я вам точно говорю: это настоящие гидравлические тормоза, приводятся в движение водой. Хотя должен признаться, что перед нашей поездкой пришлось залить метиловый спирт, чтобы вода не замерзла.

Шлегель кивнул, но не выразил никакого удивления. Было видно, что он и так уже успел убедиться, что тормоза у Доулиша были гидравлическими.

— Патрик, неужели это ты? — В этом был весь Доулиш. Его хлебом не корми, но дай повыпендриваться и попозировать, как генералу Монтгомери. — Ну как, ребята, дело движется?

— Они послали грузовик, сэр. Сказали, что в 11.30.

— Ну что же, тогда можно выпить чаю. Горячий сладкий чай! Что может быть лучше для парня в шоковом состоянии.

Я понял, что он подтрунивает надо мной, и разозлился:

— Я потерял много крови.

— Почему же потерял, — хмыкнул Доулиш, уставившись на мою руку, словно видел ее впервые. — Она ведь в твоем рукаве.

— Да? Ну, значит, я ошибся, — процедил я.

— Капрал, — сказал Доулиш, — не могли бы вы позвать сюда санитара? Скажите ему, чтобы принес пластырь и всякие там лекарства. — Он повернулся ко мне: — Пойдем в фургон. Это очень нужно для дела.

Он вылез из машины и проводил Шлегеля и меня в тесный салон фургона. Все в нем было белоснежным: и маленькие пластиковые светильники, и ситцевые покрывала на кушетках, и коктейльный бар под старину.

Я знал, что Доулиш имел склонность к самой отвратительной меблировке, какую только можно найти. Причем зачем-то пытался всех убедить, что каждую вещь отбирал лично сам. Он был своего рода садистом, а Шлегель, видимо, был нисколько не лучше.

— Нужно для какого дела? — спросил я.

Шлегель улыбнулся вместо приветствия и промолчал. Он сел на край кушетки и закурил одну из своих любимых коротких сигар. Доулиш подошел к плите и зажег газ. Он взял маленький походный чайник и продемонстрировал выдвижную ручку.

— Выдвижная ручка! Кто-то ведь додумался до этого!

— Обычная вещь, только и всего, — бросил Шлегель. Доулиш назидательно поднял палец.

— В Америке — да! — сказал он. Поставив чайник на огонь, повернулся ко мне: — Этого дела. Нужно для этого дела. Мы следили за тобой с помощью локатора. Мы не были уверены, что это был ты, но мы надеялись.

— Там на юге есть подводная лодка, — сказал я и с завистью втянул в себя дым от сигары Шлегеля, хотя не курил уже несколько месяцев.

Доулиш тут же уцепился за фразу.

— Так-так. Значит, заваруха уже начинается. Мы как раз недавно засекли ее на локаторе ПЛО корабля «Викинг». Сейчас она движется в южном направлении. Что, подлодка кого-нибудь подобрала?

Я не ответил.

Доулиш продолжал:

— Мы решили войти в игру. Но очень осторожно. В случае чего — мы потеряли здесь баллистическую ракету с ядерной боеголовкой. Ну как, звучит правдоподобно?

— Вполне, — ответил я.

Доулиш повернулся к Шлегелю:

— Ну, если он считает это правдоподобным, значит, легенда пойдет. Я лично тоже так думаю.

— Но вам придется пробираться через разбитый мост, — предупредил я. — Вы на нем можете потерять несколько солдат.

— Ни одного, — бросил Доулиш.

— Каким образом? — поинтересовался я.

— Мостоукладчик «центурион» перекроет ущелье за одну минуту, как мне сказал офицер инженерных войск. По мосту запросто пройдут «лэндроверы».

— И чайный фургон, — добавил Шлегель не без сарказма.

— Да, и обоз торгово-хозяйственной службы тоже, — сказал Доулиш.

— Без помпезности, естественно, ракетную боеголовку искать никак нельзя, — добавил я.

— Мне не нравятся русские, которые высаживаются с подлодок, — бросил Доулиш. — Поэтому не намерен сидеть сложа руки.

Я знал, что все касающееся подводных лодок зажигало Доулиша, и он кидался в бой. Главные усилия русских и большая часть их успехов в шпионаже за последнее десятилетие зависели от подводного вооружения.

— Вы совершенно правы, — сказал Шлегель. Я понял (хотя начал догадываться гораздо раньше), что Шлегель работает на какой-то трансатлантический филиал службы безопасности.

— Что это за люди вместе с Толивером? — спросил я. — Они работают здесь официально?

Шлегель и Доулиш хмыкнули с досады, и я догадался, что наступил на больное место.

Доулиш сказал:

— Член парламента может сначала пожурить министра внутренних дел или министра иностранных дел, пошлепать их по задницам, а потом пойти с ними и выпить на брудершафт. А я все буду ждать назначения, которое должен получить еще на прошлой неделе. Толивер отвлек старика этим делом с Ремозивой, и никто моих предостережений даже слушать не захотел.

Чайник вскипел, и Доулиш заварил чай. Когда я работал на него, Доулиш держал в кулаке всех членов парламента. А если кто из них пытался выразить свои амбиции по отношению к спецслужбам, то он после этого не мог продержаться и до следующей ежемесячной конференции. Но, видимо, времена парламентского могущества Доулиша уже прошли.

— Они сказали, что человек, высадившийся на берег, — посланник Ремозивы, — продолжал я.

— А поконкретней?

— Он, возможно, один из лучших друзей Либерэйса, насколько я могу судить. Но я не знаю заместителей и помощников Ремовизы.

— А что из себя представляет этот русский? — спросил Шлегель. Лучи солнца проникли сквозь окно и осветили его спину. В солнечных бликах дым от сигары превратился в огромное серебряное облако, в котором его улыбающаяся физиономия была похожа на неизвестную доселе планету.

— Крепкого телосложения, блондин, коротко подстрижен, очки в металлической оправе. Обменялся несколькими фразами на польском языке с типом, называющим себя Вилером. Но если предположить, с кем мы будем иметь дело, то я бы сказал — с одним из балтийских государств.

— Мне это ничего не говорит, — ответил Доулиш.

— Мне тоже, — добавил Шлегель.

— Вроде бы он меня знает, если верить вашему Мэйсону или Саракену. Кстати, я ему там крепко вмазал. Мне очень жаль, но у меня не было другого выхода.

— Бедняга Мэйсон, — бросил Доулиш, не выразив никаких эмоций. Он посмотрел мне прямо в глаза, но даже не удосужился извиниться за то, что он мне наврал про Мэйсона, будто бы его обвинили в торговле секретными сведениями. Он налил в пять чашек заварку и добавил кипятка, потом протянул по чашке нам со Шлегелем, открыл окно и, подозвав солдат, отдал им оставшиеся чашки.

— Короче говоря, этот человек — посланник Ремовизы, — подвел итог Доулиш. — Ну и что дальше? Они тебе сказали?

— Вы что, думаете, это всерьез? — удивился я.

— Бывают и более странные вещи.

— В такой жалкой компании авантюристов типа той?

— С посторонней помощью — вполне, — ответил Доулиш. Шлегель смотрел на него с нескрываемым интересом.

— Да уж помощник найдется, — раздраженно сказал я. — Они говорили об изменении курса одной ядерной подводной лодки, чтобы она могла забрать его в Баренцевом море. Так что эту постороннюю помощь трудно не заметить.

Доулиш отхлебнул чай, посмотрел на меня и спросил:

— Значит, ты считаешь, что мы должны насесть на Толивера? Судя по всему, тебе не нравится идея послать подлодку к месту встречи?

— Ядерная подлодка стоит кучу денег, — ответил я.

— И ты думаешь, что они ее могут потопить? Ну что же, все может быть. Но они и без этого шанса могут засечь подлодки и потопить их, если уж им так приспичит.

— Арктика — место спокойное, — сказал я.

— Они могут засечь подлодки и в других спокойных местах, — возразил Доулиш.

— А мы можем засечь их подлодки, — запальчиво буркнул Шлегель. — И не стоит об этом забывать.

— Совершенно верно, — примирительно согласился Доулиш. — И в итоге получится то, что называется войной, не правда ли? Нет, они, конечно, не рискнут пойти на такой конфликт, который приведет к войне.

— Вы наладили тесный контакт с адмиралом? — поинтересовался я.

— Толивер. Толивер установил контакт. В составе делегации в Ленинград. Естественно, только после полного согласования операции наверху.

Я кивнул. В это можно поверить. Если все пойдет неудачно, Толивер станет козлом отпущения: они сделают из него отбивную и скормят русским мелкими кусочками.

— Так что ты об этом думаешь? — это был вопрос Шлегеля.

Я вперил в него долгий взгляд, но ничего не ответил. Но потом все же сказал:

— Они говорили так, будто у них уже есть договоренность. С британской подводной лодкой, как они сообщили. Толивер говорил о королевском флоте, будто о чартерной конторе, словно он сам фрахтует корабли, какие захочет.

Доулиш сказал:

— Если мы вмешиваемся в игру, то это будет американская подводная лодка. — Он посмотрел на Шлегеля. — Пока мы не будем совершенно точно знать, кто стоит за Толивером, будет безопаснее использовать американскую подводную лодку.

— Угу, — ответил я. Черт возьми, с чего бы это две большие шишки решили советоваться со мной в принятии решения, да еще такого уровня? Но тут заговорил Шлегель, который словно прочитал мои мысли.

— Совета нам спрашивать не у кого, — сказал он. — Об этом деле и нашей поездке сюда знаю я, ты и еще этот Фоксуэлл, понятно?

— Вот в чем дело! Ну, теперь до меня дошло, — ответил я.

— Мы решим все полюбовно, — бросил Доулиш. — Без приказов, а полюбовно, по-хорошему — по дружбе. Не правда ли, полковник?

— Да, сэр, — ответил Шлегель.

— Отлично, — сказал я. Видимо, их нисколько не волновало, что я могу умереть от потери крови. Им было важнее наговориться о своем деле. Мое предплечье продолжало кровоточить, и я все сильнее прижимал к себе руку, чтобы утихомирить боль. Единственное, что я хотел, — это поскорее увидеть санитара. Я не собирался выходить из игры как раненый герой.

— Да, пожалуй, пора вплотную заняться этим делом, — закончил разговор Доулиш. Он забрал у меня пустую чашку. — О господи, Патрик! Своей кровью ты закапал мне весь ковер.

— Не беспокойтесь, — ответил я, — видите? На этом великолепном узоре из колибри совсем ничего не заметно.

Глава 17

«Нейтральная окружающая обстановка. Она подразумевает нейтральные погодные условия, условия для радиообмена и гидролокации, температуру воды, которые остаются неизменными на протяжении всей военной игры. Такая обстановка не влияет на изменение процента чрезвычайных, происшествий (для ВВС, ВМС и торговых кораблей), на задержки в обеспечении материалами и в радиосвязи, а также на проведение глубинной разведки».

Словарь терминов. «Примечания для участников военных игр». Центр стратегических исследований. Лондон.

Неожиданный перезвон будильника был прерван в самом начале. На минуту воцарилась полная тишина. В темноте выделялись только четыре серых четырехугольника, немного различающихся по форме. По ним тихо шелестел дождь, от ветра дребезжала оконная рама.

Я услышал, как старик Макгрегор натянул свои старые башмаки и закашлялся, спускаясь по скрипящей лестнице. Я оделся. Одежда была влажной и пахла торфяным углем. Даже если плотно закрывать окно и дверь, все равно воздух был таким холодным, что изо рта шел пар, и я кутался во все, что у меня было.

В углу гостиной старый Макгрегор сидел на корточках перед маленькой дверцей печки и колдовал над огнем.

— Растопку, — бросил он через плечо, словно хирург, не отрывая взгляда от своей работы, срочно потребовавший скальпель. — Дай же сухую растопку, она в коробке под раковиной.

Хворост был сухим, или настолько сухим, насколько это возможно на Боннете. Макгрегор взял книгу Агаты Кристи в мягкой обложке, которую я оставил в кресле, и, оторвав от нее несколько страниц, бросил их в огонь. Я еще раньше заметил, что и другие страницы из этой книжки уже были пожертвованы на тот же алтарь. Теперь я, наверное, никогда не узнаю, припрет ли к стенке этого архиепископа мисс Марпл.

Макгрегор увлеченно дул на слабое пламя. Скорей всего алкогольный перегар воодушевил огонек, от чего он загорелся ярче и перекинулся на хворост. На печку Макгрегор поставил чайник.

— Дай-ка посмотреть руку, — сказал он. Это стало своеобразным ритуалом. Он с осторожностью разбинтовал повязку и резко оторвал тампон от раны так, что я даже вскрикнул от боли. — Ну, вот уже и все, — сказал Макгрегор. Он всегда так говорил. — Послушай, все отлично заживет. — Он прочистил рану спиртом и сказал: — Теперь достаточно пластыря. Повязка тебе больше ни к чему.

Чайник начал гудеть.

Он прилепил пластырь и с такой же осторожностью занялся моей небольшой раной в боку. Затем прилепил пластырь и на эту рану, отступил назад и стал любоваться своей работой, пока я ёжился от холода.

— Сейчас чаем согреешься, — сказал он.

Хмурый рассвет просачивался сквозь окно, во дворе птицы начали каркать и спорить между собой — петь им было не о чем.

— Посиди сегодня дома, — сказал Макгрегор, — если не хочешь, чтобы раны опять открылись. — Он налил две чашки крепкого чаю и надел на чайник стеганый чехол, изъеденный молью. Пробив ножом дырки в банке с молоком, двинул ее ко мне через весь стол. Я пощупал рану на предплечье.

— Что, чешется? — спросил Макгрегор. — Это хорошо. Тебе нужно побыть сегодня дома. И почитать. Ты мне сегодня не понадобишься. — Он улыбнулся, отхлебнул чаю и достал все оставшиеся книжные ресурсы: «Садоводу-любителю о кустарниках», «Под флагом Претории», том третий, и еще три книжки Агаты Кристи в мягких обложках, отчасти использованных для растопки печки.

Он разложил передо мной книги, добавил чаю в мою чашку и подбросил в огонь торфяные брикеты.

— Твои друзья приедут сегодня или завтра, — сказал он.

— Они тебе говорили, когда мы уедем отсюда?

— Вот у них и спроси, — бросил он. Макгрегор был явно не из болтливых.

Почти все утро он провел в сарае, где разобрал свою бензопилу на части и разложил их на бетонном полу. Несколько раз он собирал все части вместе. Много раз пытался завести пилу, но мотор только проворачивался и не заводился. Несколько раз он ругался, но все же не бросал свое дело до полудня. Потом он ввалился в гостиную и упал в замызганное кожаное кресло, в которое я никогда не садился, осознав, что это его любимое место.

— Бр-р! — буркнул Макгрегор. Я уже догадался, что так он всегда выражает свое недовольство холодом. Я начал ворошить угли в печке.

— Твоя овсянка готова, — сказал он. Макгрегор называл овсянкой любую пищу. Таким образом он выражал презрение к англичанам и к их национальному блюду.

— Вкусно пахнет.

— Что, ехидничаешь? А мне наплевать на твою лондонскую иронию, — ответил Макгрегор. — А если тебе не нравится суп, можешь катиться в сарай и повозиться с этой чертовой пилой. — Он потер руки и начал растирать красные окоченевшие пальцы, чтобы в них прилила кровь. — Бр-р! — снова буркнул он. Позади него было окошко, глубоко сидящее в толстой каменной стене. Оно было наполовину закрыто двумя засыхающими в горшках бегониями. Через это оконце можно было разглядеть только далекие заснеженные вершины, освещаемые солнцем. Если, конечно, дым из трубы не заволакивал весь двор или, что еще хуже, не проникал в гостиную. Макгрегор закашлялся.

— Нужно поставить на крышу новый козырек, — прокряхтел он. — Восточный ветер задувает под карниз и поднимает шифер.

Он проследил за моим взглядом в окно.

— Это, должно быть, машина из Лондона, — заключил он.

— Откуда ты знаешь?

— Здешние люди ездят на грузовиках или фургонах. Мы не очень-то любим легковые машины. Но если дело доходит до легковушки, то мы берем что-нибудь с повышенной проходимостью, чтобы можно было ездить зимой по горным дорогам. А такие пижонские машины, как в Лондоне, мы не покупаем.

Сначала я думал, что машина свернет с дороги, поедет через селение и вдоль побережья. Но машина прошла дальше по шоссе. Дорога извивалась по холмам на другой стороне равнины, поэтому можно было наблюдать, как машина кружит по дороге еще три-четыре километра.

— Они поехали обедать, — сказал Макгрегор.

— Или по крайней мере выпить, — добавил я.

Я знал, что последние километры пути будут самыми изнурительными. Дорога была плохой в любое время года. Но сейчас, когда ямы на дороге занесены снегом, водителю придется ехать очень осторожно. После такой поездки всегда хочется выпить и посидеть около камина.

— Смотри-ка, в столовой тоже огонь разгорелся, — сказал Макгрегор. Нужно было постоянно следить, горит ли огонь в обеих комнатах, иначе можно было быстро выстудить дом. Пока Макгрегор в столовой грел свои ноги около масляного калорифера, воздух в спальне остывал так, что дух захватывало. Я запрятал книжку Агаты Кристи за настольные часы.

Машина свернула на песчаную дорожку. Это была дорогая спортивная модель «астон» фирмы «Дэйвид Браун», синего цвета и такого же цвета обивкой. Но «астон» был покрыт густой пылью и забрызган грязным снегом. Лобовое стекло было запыленным, за исключением двух широких темных глаз, отчищенных дворниками. Как только дверь машины открылась, я узнал водителя. Это был Ферди Фоксуэлл, одетый в свое знаменитое пальто «импрессарио». Каракулевый воротник пальто был поднят до ушей и застегнут, а на голове Ферди криво сидела дурацкая меховая шапка.

Я вышел ему навстречу.

— Ферди! Мы что, уезжаем?

— Нет. Завтра. Шлегель тоже приедет. Но я подумал, что на этой машине я его опережу. Так что у нас есть еще время поболтать.

— Отличная машина, Ферди, — сказал я.

— Купил себе в подарок на Рождество, — ответил он. — Ты не одобряешь?

Машина стоила гораздо больше, чем мой отец мог заработать за десять лет самоотверженной службы на железной дороге. Впрочем, если бы Ферди купил даже маленький «форд», это тоже было бы не по карману моему отцу.

— Транжирь деньги, Ферди. Чего уж там. Будешь первым парнем на деревне, да еще с дорогой тачкой.

Он застенчиво улыбнулся, а я его понял. Я уже достаточно насмотрелся на своем веку, чтобы понять его гордость. Владельцы дорогих ресторанов, преуспевающие модные ювелиры или директора заводов, выпускающих спортивные машины ручной сборки, вряд ли могли гордиться такой покупкой, сидя на пляже где-нибудь на Бермудах. Это была мечта людей среднего достатка, предпочитающих питаться консервированным горошком, свежемороженной рыбой, пить газировку и желающих казаться богаче, чем на самом деле.

Ферди понюхал стряпню Макгрегора.

— Что это, черт возьми, за варево вы тут готовите? Макгрегор, старый шотландский черт, ну-ка признавайся!

— Тебе, толстяк, сегодня посчастливится отведать шотландский ливер в рубце, — ответил Макгрегор.

— Когда-нибудь и тебе удастся попробовать настоящий ливер в рубце, — парировал Ферди, — если тебя кто-нибудь побалует на старости лет.

— Тот рецепт, который ты имеешь в виду, — дерьмо и больше ничего. Чтобы и духу не было всей этой гадости в моем доме! — распалился Макгрегор.

— Тебе не мешало бы в две мерки солода добавлять стакан домашнего имбирного вина, — сказал Ферди.

— А лучше даже два, — уточнил я.

— Самое лучшее имбирное вино из тех, которые я пробовал, — сказал Ферди и улыбнулся мне.

Макгрегор пропустил мимо ушей идею добавлять что-либо в его драгоценный солод, но он почувствовал беспокойство после такого комплимента его имбирному вину. Он неохотно наполнил бокалы еще раз, словно ожидая, что вино нам уже успеет разонравиться и наливать больше не придется.

— А полковник-то приедет?

— Приедет новый полковник. Вот так, дружище Макгрегор.

Это уже было официальное объявление, что мы работаем на одного и того же начальника. А Макгрегор даже и не подозревал об этом, хотя ему могли сообщить, когда меня привезли сюда.

Ветер стал дуть в другую сторону. Он уже не задувал дым во двор, но в радиоприемнике начались слабые помехи. Они возникали на тех волнах, на которых прослушивалось радио Би-би-си.

— Мне нужно приготовить бензопилу наутро, — дипломатично заявил Макгрегор, догадавшись, что содержание документов в «дипломате» Ферди касалось только меня.

Ферди всегда был энергичным и прилежным, как школьный отличник, что меня постоянно удивляло. Он привез с собой все инструкции, коды, таблицы радиообмена с датами вхождения в радиосвязь. Как бы он сам ни жаловался, как бы к нему ни относились другие, Ферди считал себя олицетворением надежности и старался сохранить о себе собственное мнение.

Он быстро листал бумаги.

— Я подозреваю, что Шлегель специально запрятал тебя сюда: он не хочет, чтобы мы переговорили. — Он сказал это словно между делом, уделяя излишнее внимание написанному в бумагах.

Это было что-то вроде девичьей обиды, если можно так сказать о Ферди, не портя о нем вашего представления.

— Нет, — ответил я.

— Он меня ненавидит, — возразил Ферди.

— Ты постоянно говоришь об этом.

— Я постоянно говорю об этом, потому что так оно и есть.

— Хорошее доказательство, — усмехнулся я.

— Я имел в виду, ты сам видишь, что это так. Ведь правда?

Он, видимо, сказал это из желания поспорить.

— Черт возьми, Ферди! Да откуда я знаю?

— И тебе наплевать.

— И мне наплевать, Ферди. Совершенно верно.

— Я с самого начала был против американцев, которые хотят подчинить себе Центр. — Он помолчал. Я не ответил. Тогда он продолжал: — А ты — нет, насколько я понимаю.

— Я просто не уверен, будет ли Центр и дальше работать, если американцы не вдохнут в него жизнь.

— А что, разве ты не видишь, что происходит? Когда мы в последний раз готовили исторический анализ?

— Ты сам знаешь, Ферди. Мы с тобой участвовали в конвое РК-17. Это было в сентябре. До этого мы разрабатывали военные игры по обеспечению горючим в ходе этой «битвы за Англию». Ты еще их описывал в журнале. Я думал, тебе нравилось, чем мы занимались.

— Этим — да, — ответил Ферди, не в силах скрыть раздражение. — Да, мне нравились те исторические игры, которые проводят из месяца в месяц, задействуя весь персонал, компьютерное время и все остальное. А не та дребедень, которую на нас навалили. И мне совершенно не нравится то, что мы строчим примечания и записки к такому старью, которое словно из гробниц выкопали.

— Ну, ты же знаешь: кто платит…

— Тот заказывает музыку. Но у меня эта музыка уже в печенках сидит. Именно поэтому я первый решил Толиверу открыть на все глаза.

— На что именно?

— Ну, когда они начали разрабатывать подводные лодки наблюдения…

— Так ты имеешь в виду… — я запнулся, обдумывая сказанное Ферди. — Ты имеешь в виду, что передавал Толиверу обратно все секретные материалы?

— Он ведь крупная фигура в разведке.

— Боже мой, Ферди! Даже если бы он был самой крупной шишкой, он-то какое отношение имеет к этому?

Ферди прикусил нижнюю губу.

— Я просто хотел быть в полной уверенности, что наши люди об этом тоже знают.

— Они знают, Ферди. У нас персонал собран изо всех служб и родов войск. Так что они-то знают. Но какая польза от того, что ты все передавал Толиверу?

— Ты считаешь, что я поступил неправильно?

— Неужели ты настолько глуп, Ферди?

— Чтобы подвести Шлегеля? — зло спросил Ферди. Он зачесал назад упавшие на лоб волосы. — Ты это имеешь в виду?

— А как они… — я запнулся.

— Что? Ну? — спросил Ферди.

— Хорошо. Почему ты так уверен, что Толивер не работает на русских? Или на американцев? Откуда ты знаешь? Ну-ка, подумай хорошенько.

Ферди мертвенно побледнел. Он несколько раз механически пригладил рукой волосы.

— Ты в это сам не веришь, — сказал он.

— Я спрашиваю тебя, — настаивал я.

— Тебе никогда не нравился Толивер. Я знаю — никогда.

— И поэтому он удостоился получения от тебя ежемесячного анализа?

Ферди вскипел от ярости. Он нервно раздернул занавески, чтобы в комнате было больше света, схватил мою книжку Агаты Кристи и прочитал пару строк.

— Ты что, это читаешь? — спросил он. Я кивнул. Он поставил книжку обратно на каминную полку, за разбитым кувшином, в котором Макгрегор хранил неоплаченные счета.

— Жаль, что я с тобой не говорил об этом раньше, Патрик, — сказал Ферди. — Я хотел. Сколько раз я собирался поговорить с тобой. — Голубой кувшин благополучно стоял на каминной полке, но Ферди отодвинул его вплотную к зеркалу, словно кувшин сам мог спрыгнуть в огонь и разбиться на тысячи кусочков, только чтобы досадить и напугать Ферди. Он улыбнулся мне: — Ты же знаешь, Патрик. Мне всегда очень трудно и неудобно, когда приходится оправдываться и объясняться перед публикой.

— Ну что же, спасибо, Ферди, — ответил я, не особенно стараясь скрыть свое раздражение.

— Не обижайся.

— Да я и не обижаюсь. Но если ты считаешь, что это всего лишь объяснения перед публикой…

— Да я не имел в виду именно публичные объяснения.

— Ну хорошо.

— Как ты думаешь, старый Макгрегор даст нам чаю?

— Не надо уходить от темы. Сейчас сюда приедет Шлегель.

— Да уж он-то гонит сюда, как только может. Он в лепешку расшибется, лишь бы мы вместе не стали работать против него.

— Да, или каждый из нас по отдельности.

— Не будь одиозным, Патрик! Я не могу тебе помочь. Я думаю, эти люди постараются добраться и до нас, ты же знаешь.

— На что ты намекаешь?

— Ну, например, это правда, что ты этого человека видел раньше? — Он достал из своего «дипломата» с документами большой конверт, оттуда вытащил фотографию. Затем он передал ее мне.

— Ты его раньше видел?

Я взял фотографию. Это был снимок, перепечатанный и увеличенный с другой фотографии, с нечетким изображением и плохого качества. Действительно я его видел раньше, но не собирался в этом признаваться.

— Нет.

— Ты очень удивишься, если я тебе скажу, что это контр-адмирал Ремозива?

— Нет.

— Ты догадываешься, к чему я веду?

— Ни в малейшей степени.

— Ремозива — начальник штаба Северного флота.

— Настоящий, живой красный адмирал.

— Да, настоящий, живой красный адмирал, — повторил Ферди. Он взглянул на меня, пытаясь узнать, как я отреагирую на его информацию. — Мурманск, — добавил он.

— Да, я знаю, Ферди, где русские держат свой Северный флот.

— Один из самых лучших специалистов-подводников, которые у них есть. Контр-адмирал Ремозива — лучшая кандидатура на пост одного из первых заместителей министра обороны в следующем году. Ты и это тоже знаешь?

Я подошел к тому месту, где стоял Ферди. Он притворялся, будто наблюдает из окна, как собака Макгрегора принюхивается к невидимым следам вокруг угольного сарая. Морозный ветер крепчал, и на ветру собака смахивала на рычащий лохматый клубок. Ферди подышал на обледенелое стекло и, прочистив небольшое окошечко, смотрел через него на улицу. Над морем хмурые облака были похожи на связку грязных канатов, но некоторые из них солнце окрасило красным и золотым цветом. Завтра, наверное, будет хороший день.

— Ты это знал? — снова спросил Ферди.

Я положил руку ему на плечо.

— Нет, Ферди, — ответил я и, повернув его лицом к себе, схватил за грудки так, что он чуть не задохнулся в своем пальто. Он был покрупнее меня. Или по крайней мере таким казался.

— Я не знал этого, Ферди, — сказал я подчеркнуто спокойно. — Но если я узнаю, что ты… — я слегка встряхнул его.

— Что?

— Что ты каким-то образом замешан в этом…

— Замешан в чем? — его голос срывался — то ли от возмущения, то ли от страха, то ли от смущения.

— В чем? — спросил он снова. — В чем? В чем? В чем? — Он уже кричал, да так громко, что я едва услышал, как хлопнула дверь и Макгрегор вошел в дом.

— Неважно! — Я в сердцах оттолкнул Ферди и отошел от него в тот момент, когда Макгрегор вошел в комнату. Ферди поправлял галстук и воротник.

— Вы что-нибудь хотите? — спросил Макгрегор.

— Ферди хотел спросить, нельзя ли организовать чай, — ответил я. Макгрегор перевел взгляд с меня на Ферди.

— Да, это можно. Я заварю чай, как только чайник вскипит. Он уже на огне. — Макгрегор все еще пристально смотрел на нас. Мы тоже взглянули друг на друга, и в глазах Ферди я заметил страх и обиду.

— Скоро новый поход, — сказал Ферди. — Хотя мы заслужили гораздо больше времени на отдых.

— Да, это верно, — ответил я. Макгрегор развернулся и снова пошел заниматься своей бензопилой.

— Итак, почему Шлегель хочет пойти в поход?

— Он хочет узнать, как действуют подводные лодки. Для него это совсем новое дело.

— Хм! Да ему наплевать на подводные лодки. Он из ЦРУ.

— Откуда ты знаешь?

— Отвяжись.

— Ты думаешь, его специально прислали мешать тебе?

— Патрик, ты — последняя скотина. — Он поправил галстук. — Ты знаешь об этом? Что ты — последняя скотина?

— Ну, не такая уж и последняя, — ответил я.

— Патрик, я скажу тебе еще кое-что. Это дело с русским — любимое детище Шлегеля. У меня ушки на макушке, и поэтому я скажу тебе: это все Шлегель придумал. — Он примирительно заулыбался, словно это была ссора между школьницами: поругались и быстро помирились.

Макгрегор крикнул из столовой:

— Машина едет! — Мы оба повернулись к окну. На дворе уже становилось темно, хотя на часах было всего лишь начало пятого.

— Шлегель, — сказал Ферди.

— На ракете? — Огромная желтая фантастическая машина заставила меня улыбнуться. Ну и модель.

— Это его новый спортивный автомобиль. Покупаешь комплект и собираешь машину. При этом экономишь кучу денег.

— В этом есть свой резон, — откликнулся я.

Шлегель поставил машину на стоянку, газанул пару раз, прежде чем выключить двигатель, как это часто делают автогонщики. Стало тихо, но всего на несколько секунд. Не успел Шлегель открыть дверь машины, как бензопила Макгрегора затарахтела и наконец заработала. Ничто здесь не хотело работать, пока не приехал Шлегель.

— Да, парень! Если уж влипнуть — так по самые уши, — сказал Шлегель.

— Что?

— Дай дух перевести.

— О чем вы говорите?

— Почему ты мне не доверился, что работаешь на этих чертовых англичан?

Я не ответил.

Шлегель вздохнул:

— Я был вынужден навести справки. Из-за тебя мне пришлось пресмыкаться. Ты слышишь, Патрик?

— Мне очень жаль.

— Конечно. Тебе очень жаль. На черта мне твои извинения! Ты годами работаешь на эту проклятую службу разведки, а мне приходится туда посылать запрос на тебя, словно на какую-нибудь мелкую пешку! А теперь тебе очень жаль.

— Вы мне не говорили, что проверяете меня.

— Не надо со мной ловчить, Патрик.

Я прикрыл ладонью глаза. Да, я виноват, и в этом нет никаких сомнений. Он еще пару месяцев будет краснеть при мысли, что связался из-за меня с нашими кадровиками. Уж они-то дали волю своей мании величия.

— Мне очень жаль, — повторил я. — Ну что мне теперь сделать? Харакири тупой отверткой?

— Не мешало бы, — ответил Шлегель. Он действительно был взбешен.

Ферди пришел в комнату. Я знал, что полковник не будет кипеть при нем. Он действительно уже успокоился, но ему все равно понадобилось еще время, чтобы снова превратиться в нашего довольного и улыбающегося начальника.

— Всего две сумки? — спросил Ферди.

— О господи, не стоит суетиться, — сказал Шлегель, а Ферди сжался, как побитая собака, и бросил мне взгляд, говорящий, что от Шлегеля ничего другого и ожидать нечего.

— Пошли-пошли, — сказал Шлегель. Он подхватил свой багаж, включая снаряжение для гольфа и тенниса, и унес в столовую.

— А туда-то зачем, полковник? — спросил Макгрегор. Шлегель оглядел его с ног до головы.

— Все-то тебе надо знать, приятель. Как вот этим двум пронырливым англичанам. Туда — потому что вещи мне пока не нужны. Понятно?

— Ладно, пойду принесу что-нибудь выпить, — сказал Макгрегор.

— Можешь сделать мартини по-американски? — спросил Шлегель.

— Это можно, — ответил Макгрегор. Но Шлегель не собирался его так легко отпускать.

— Я имею ввиду фужер, охлажденный в холодильнике, с охлажденным джином и не более чем с семью процентами вермута.

— Это можно, — повторил Макгрегор и повернулся, чтобы идти.

— И все должно быть охлажденным, — добавил вдогонку Шлегель.

— Вы даже можете сами сесть в холодильник и пить там, если вам так нравится, — бросил Макгрегор.

— Послушай, — остановил его Шлегель, — налей, пожалуй, даже двойную порцию джина. Будет меньше шансов, что ты все испортишь вермутом.

Мы уже выпили по второму бокалу, когда Макгрегор вошел в комнату и рассмеялся:

— Я только что видел занятную картину. — Мы повернулись и уставились на него: Макгрегор не был человеком, который часто удивлял сюрпризами. От него уже никто этого и не ожидал.

— Катафалк! Причем он гнал, как сумасшедший.

— Катафалк? И куда же он поехал? — спросил Ферди.

— Куда он поехал? — повторил Макгрегор. — Ха! Я бы и сам не прочь узнать. Он ехал по дороге. А в том направлении ничего нет.

— Кроме базы подводных лодок, — сказал я.

— Ах да! Кроме базы подлодок. Ему еще ехать около двадцати километров, чтобы добраться до Глена или какой-нибудь деревеньки.

— Наверное, какие-нибудь ребята угнали, чтобы добраться домой, — предположил Шлегель, даже не отрывая взгляда от своего бокала.

— В это время суток? — усмехнулся Макгрегор. — Если только они возвращались из какого-нибудь местного ночного клуба?

— Что-то вроде этого, — сказал Шлегель, не обращая внимания на сарказм Макгрегора. — А что еще может быть?

— Погребение в море, — предположил я. Макгрегор взорвался таким смехом, будто я отпустил удачную шутку.

— А внутри было тело? — спросил педантичный Ферди.

— Да, внутри был гроб, — ответил Макгрегор.

Этим вечером мы ели в столовой. Мы сидели на стульях и смотрели на Макгрегора, стоящего около лакированного буфета. Мясо было отличным — настоящая мужская стряпня: большие куски говядины, окруженные бобами и целыми картофелинами. Макгрегор выставил свое самое лучшее пиво. Когда мы закончили ужин, с неба посыпались хлопья снега, а ветер стал задувать их в окно.

Глава 18

«История не доказывает неправильности военных игр, скорее игры таким образом подтверждают историю».

Примечания для участников военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Пожалуй, в военно-морских силах всего мира обычные подводные лодки называются лодками, а атомные подлодки — кораблями. И если понаблюдать за этими монстрами длиной более ста метров, снимающихся с якоря и уходящих в море, то можно понять почему. Метр за метром мы двигались через якорную стоянку, проходили мимо бледно-серых плавучих баз, окруженных узкими обычными подводными лодками. Мы проследовали мимо боновых противолодочных заграждений, сетей и барьеров против аквалангистов, радуясь скупым лучам яркого солнца, пробивавшегося сквозь густые тучи и напоминающего всем на борту: скоро наступит долгая полярная ночь.

Американская подводная лодка «Пол Ривер» была огромным кораблем по любым меркам. Здесь места хватило и для прачечных, и для кинозала, и библиотеки, и комфортабельной каюты для отдыха. Даже поверхностный осмотр корабля занял более часа. Не успели мы переодеться в форму цвета хаки американских ВМС, как Шлегель уже умчался исследовать каждую щель и каждый закоулок. Мы только слышали, как он спешил по отсекам, шутил направо-налево, совал во все свой нос, пожимал руки и везде представлялся:

— Чак Шлегель, полковник морской пехоты. Так что, приятель, не забывай, что в вашей трубе вместе с вами плывет морпех. Ха-ха!

У этих подводных лодок разведки не было обычного боекомплекта из 16 ракет. Вместо этого средняя часть лодки была битком забита оборудованием радиоэлектронной борьбы — РЭБ, радиосредствами и записывающей аппаратурой. Перехваченная информация записывалась, направлялась в отдел обработки информации, а потом заносилась в память компьютера. Затем мы могли использовать эту информацию, производя на планшетном столе последнюю «оценку сил и средств», что является предварительным этапом любой военной игры по любому смоделированному конфликту.

В углу каюты отдыха сидел корабельный врач, раскладывая карты для сложной партии в бридж, в который, как он утверждал, мог играть в одиночку.

— Как там наверху? — спросил он. Доктор был изнуренным человечком с лысой головой и набрякшими веками.

— Пока яркое солнце, но мы входим в зону морского тумана.

— Как насчет партии в бридж?

Я отрицательно замотал головой.

— Я обещал своей мамочке, — ответил я.

Огромная подводная лодка прокладывала свой путь через Зунд. Маяк на Сил-Бич просигналил нам, и морской туман опустился на подлодку, скрывая от нас северную оконечность Ардверна и узкий остров Лум, высунувший из воды свою черную голову, словно любопытный тюлень, шею которого окутали гирлянды белых волн. Погода ухудшилась, и в таких метеорологических условиях можно было продвигаться только с помощью радиолокатора. Командир корабля спустился с ходового мостика. Шлегель был вместе с ним. Когда он вошел в кают-компанию, его лицо было синим от холода, несмотря на то, что был одет в толстый анорак американских ВМС.

Он сбросил анорак.

— Да, ребята! — воскликнул он. Доктор взглянул на него поверх своих карт. Шлегель вырядился в летную униформу морской пехоты: короткие рукава, знаки различия, летные крылышки. Он горделиво выпрямился, как доска.

Я стоял около кофеварки и налил ему немного кофе.

— Бог ты мой, жуткая вещь! — воскликнул Шлегель. — Мы прошли так близко от этого чертового рифа, что я чуть было не схватил чайку на камне. — Он повернулся и посмотрел на Ферди, который уже задремал над книжкой «Братья Карамазовы», положив ногу на столик.

— Вы, ребята, даже не представляете, что там наверху происходит. У этого капитана подводная лодка — словно рыба в воде. — Он глотнул кофе и весь скривился от ожога.

— Будьте осторожны, — сказал Ферди, — кофе очень горячий.

— Вам бы тоже не мешало время от времени подниматься наверх, — буркнул Шлегель, вытирая рот платком.

— Нет уж, — ответил Ферди, — достаточно посмотреть на вас, полковник, чтобы увидеть, чего стоит такая вылазка.

Шлегель засунул свой анорак в шкафчик и налил себе воды со льдом.

— Что это командир говорил об апельсинах, Патрик?

— Мы взяли на борт пару коробок, полковник. В походе это первая вещь, они долго не портятся. Мы просто не хотели, чтобы все считали, что трое гостей объедают экипаж.

— Тогда я вхожу в долю, — сказал Шлегель.

— Ради бога, — ответил я. Я заметил, как начальник электромеханической службы прошел по коридору в сторону центрального поста.

Дважды взревел клаксон погружения.

— Держите крепче свою воду со льдом, полковник, — посоветовал я. Пол внезапно накренился.

— Боже правый! — воскликнул Шлегель. Угол наклона пола увеличивался, и корабль ринулся вперед, разрезая носом морские глубины, которые струились за бортом и все больше наваливались на подводную лодку своей массой. Шлегель чуть было не упал и стал хвататься руками за окантовку над головой. При этом он старался улыбаться, показывая, как это его забавляет. Корабль выровнялся, как только мы погрузились на 30 метров. За письменным столом в углу кают-компании сидел доктор и, раскинув руки над картами, не давал им падать на пол.

— И часто это случается? — спросил Шлегель.

— В течение часа это повторится еще раз, — ответил я. — Когда мы пройдем Мак, Эйгг, Рум и Минкс, мы снова опустимся до глубины 150 метров. Это крейсерская глубина. И тогда делать будет нечего, если только наблюдать за Ферди, как он читает «Братьев Карамазовых», причем третий поход подряд.

— Я просто не могу запомнить эти их чертовы имена, — вздохнул Ферди.

— Вряд ли нам придется скучать, — возразил Шлегель. — В этом походе, пожалуй, работы будет побольше, чем в других.

Мы промолчали. Шлегель сказал:

— Если меня кто-нибудь захочет, я буду на центральном посту.

Когда Шлегель ушел, Ферди фыркнул и рассмеялся:

— Если его кто-нибудь захочет! Он, наверное, думает, что попал в клуб «Плэйбой»?

Я ошибся, сказав, что капитан будет ждать, пока мы пройдем Минкс. Снова проревел клаксон, и пол опять накренился. С другого конца корабля послышался вопль боли, когда Шлегель упал и покатился по полированному полу.

— Молодец командир, — ухмыльнулся Ферди.

Обычные подводные лодки развивают большую скорость на поверхности, чем на глубине, зато атомные подводные лодки под водой ходят быстрее. И теперь наш корабль водоизмещением 4000 тонн шел со скоростью более 25 узлов в Атлантическом океане, двигаясь в направлении Арктики. Там был самый настоящий край света: в это время кромка полярных льдов доходила до своих самых южных рубежей, присоединяя Россию к Северному полюсу. Чтобы дополнить эту веселую картину, можно напомнить, что зима приносит полярную ночь в это царство холода.

Кроме турниров в бридж, которые продолжились в библиотеке, и ежедневных показов фильмов в 14.00 и 21.00, в первые три дня у нас почти никаких дел не было. Даже Шлегель постепенно угомонился и стал часами читать «Биографию фон Рихтхофена».

Служебное освещение было притушено с 20.00 до 7 часов утра. В остальном было мало различий между днем и ночью, если не считать долек грейпфрута и апельсинового сока на раздаточной полке в каждый третий прием пищи. Один или два раза мы поднимались на перископную глубину и могли через шноркель вдохнуть свежего воздуха. Вообще-то очищенный воздух тоже был неплох, но все же было приятно вдохнуть пару раз запах моря.

У нас были свои операторы в отсеках с электронной аппаратурой. Когда мы поднимались на поверхность, они собирали обычные данные: операторы настраивались на частоты передатчиков Северного флота в Мурманске и Балтийского флота в Балтийске. Самый насыщенный радиообмен был у базы подводных лодок в Калининграде, то есть в Кёнигсберге, а также у главнокомандующего ВВС Балтийского флота. Когда перехват из Лондона плохой, тогда подводные лодки, идущие в надводном положении, ретранслируют перехват в Лондон. В последних полученных данных не было ничего интересного, за исключением, пожалуй, перехватов с пары подводных лодок, идущих с нами параллельным курсом на север. Они были из Восточной Германии, из школы подводников в Заснице, и держали курс на Полярный. Мы засекли их гидролокатором и определили дальность до них. Атомная подводная лодка располагает всем электронным оборудованием, которое по своим тактико-техническим данным намного лучше оборудования любой обычной подлодки. Рулевой офицер предложил провести на них учебную атаку, но капитан об этом даже и слушать не захотел. Капитаны таких подлодок наблюдения и разведки проходят в Новом Лондоне полную обработку, прежде чем получают назначение. Больше всего на свете главнокомандующий Атлантическим флотом боялся, что русские захватят одного из них. Поэтому я удивился, узнав, что была выбрана одна из таких подлодок для прогулки к месту встречи Толивера с Ремозивой.

Норвежский бассейн представляет собой глубокую впадину Норвежского моря, находящуюся между Норвегией и Гренландией. Даже на краю этого бассейна глубина доходит до двух тысяч метров. Но не успели мы дойти до северной оконечности этого бассейна, как гидролокатор засек первые дрейфующие льдины. Их называют гроулерами — эти серые плавучие ледяные горы, отколовшиеся от пакового льда. Они недолго плавают плоской стороной вверх, какими они были, являясь частью ледяного поля. Они переворачиваются подводной частью вверх и становятся в точности похожими на подводную лодку или траулер. И если они достаточно большие, их подхватывает порывами ветра и относит от ледяного поля. Они плывут, как настоящие корабли, оставляя за собой кильватер, так что при виде их поневоле начинаешь считать секунды до момента попадания в корму ракеты класса «поверхность — поверхность».

Мы завтракали, когда засекли первый гроулер. В то утро давали булочки с корицей. Из кают-компании по радио едва доносился шлягер Нэйла Даймонда «Крошка Рози».

— Капитан сказал, что гроулеры далеко от нас на юге, — сказал Шлегель.

— Северный ветер их пригонит гораздо ближе, — ответил Ферди и повернулся ко мне: — Что он будет делать, как ты думаешь?

— Кто? — спросил Шлегель. Он хотел быть в курсе всех дел.

— Капитан, — ответил я. — Он пойдет на погружение.

— Только на перископную глубину, — возразил Ферди.

— Ставлю фунт стерлингов на то, что он пойдет на большую глубину, — сказал я.

— По рукам, — ответил Ферди.

— Почему ты думаешь, что он пойдет на глубину? — вмешался Шлегель.

— Этот парень новичок. Он битком набит теоретическими знаниями, но ему нужно убедиться, что гидролокатор действительно хорошо работает, прежде чем мы надолго заберемся под лед.

— Тогда я спорю с тобой на фунт стерлингов, что ты ошибаешься, — сказал Шлегель.

Вот так я потерял два фунта стерлингов. Ферди потом уверял, что Шлегель, должно быть, слышал, какие предварительные указания давал капитан. Тем не менее Шлегель разбогател за мой счет на один фунт стерлингов.

Капитан решил идти на перископную глубину. Он был новичком (в этом я оказался прав). Но ему захотелось посмотреть, что из себя представляет Арктика. Почему я сразу не догадался об этом? Здесь могло быть только два выхода. Он должен был идти на погружение и положиться полностью на приборы, или остаться на поверхности и вести постоянное наблюдение за льдинами. Когда натыкаешься на них, льдины режут корпус, как сталь. Даже кусок льда величиной с Ферди может вывести из строя перископ.

— Нехорошее сравнение, — возразил Ферди.

— Ну хорошо. Кусок льда не больше шотландского пони, — предложил я другой вариант.

— Шотландский пони — это еще пойдет, — согласился Ферди и ухмыльнулся. — Еще хочешь булочку с корицей? — Он поднялся со своего места, чтобы принести поднос.

— И с ветчиной, — добавил я.

— Эй, ребята, — воскликнул Шлегель, — это уже третий поход за булочками. Вы же не на учениях. Зачем же так набивать брюхо?

Внезапно раздался удар. В столовой посуда разлетелась на осколки; с полки возле меня слетела дюжина пар ботинок и с грохотом упала на пол около кресла Ферди.

— Господи боже! Это еще что такое? — спросил Ферди. Пол накренился. Движение вперед прекратилось, когда гребные винты дали задний ход и сам корабль наклонился. Хватаясь за шпангоуты, я стал пробираться вперед на центральный пост. Угол крена подлодки был опасным.

— Держись! — крикнул мне Шлегель, когда я добрался до центрального поста. Капитан был около гидролокатора; он хватался за оператора, чтобы самому не упасть и не покатиться по полу.

— Контакт в носовой части прекратился, — доложил офицер боевой рубки. Он повернул подводную лодку насколько это было возможно, и теперь корабль начал постепенно выравниваться.

— Что это было? — спросил командир лодки. Он был человеком с детским лицом, в униформе цвета хаки и мягких коричневых высоких ботинках. Он потер глаза. Здесь не было тени, как и не было никаких плафонов. Никуда нельзя было скрыться от ярких флуоресцентных огней на световых табло.

— Это проклятая немецкая лодка, — ответил рулевой офицер.

— Ты уверен? — Капитан смотрел не на рулевого офицера, а на своего старшего помощника.

— Мы наблюдали за ней, — доложил старпом, — она совершала маневры, дважды проходила перед нашим носом… А потом вдруг погрузилась прямо на нашу голову.

Они оба смотрели на экран гидролокатора. Объект двигался в виде мерцающей точки. Вот он остановился, потом повернул. Напряжение стало критическим.

— У семи нянек дитя без глаза, — сказал командир. В уголках его губ играла слабая усмешка, но испарина, выступившая на лбу, все же выдавала волнение, несмотря на его самообладание. Своей фразой командир попал в самую точку. Я со страхом ждал, когда нос другой лодки продырявит нашу, и мне такая перспектива совершенно не нравилась.

Внезапно центральный пост наполнился какофонией звуков. Воздух заполнился хриплыми звуками, понижающимся и повышающимся свистом и визжанием системы ГГС — громкоговорящей связи. Я взглянул на пульт. На экране локатора бушевала снежная вьюга из вертикальных и диагональный черточек, мелькающих в бешеном ритме.

Капитан взял в руки микрофон ГГС и, стараясь перекричать помехи, приказал:

— Говорит капитан! Всем оставаться на местах! Помехи вызваны средствами радиоэлектронной борьбы.

Шум усилился до бешеной силы, когда средства РЭБ немецкой подводной лодки подействовали на электронное оборудование. Потом шум прекратился, стрелки приборов вернулись в первоначальное положение, экран потух, и средства сигнализации замолчали.

— Она быстро уходит на юг.

— Ублюдки, — процедил сквозь зубы старпом. Капитан подошел к экрану и похлопал оператора по спине: — Эл, больше, пожалуй, не надо никаких приключений.

Парень улыбнулся.

— Теперь только по нашему сценарию, сэр.

— Вот-вот. Сделай это для меня. Моя старуха-жена тебе не простит, если ты что-нибудь еще выкинешь, — сказал командир и вытер ладонью лоб.

Старший помощник капитана снова взял на себя управление. Я почувствовал легкую вибрацию, когда заработали гребные винты и потоки воды вновь побежали вдоль обшивки корабля, словно осторожные щупальцы.

— Курс ноль, три, пять.

Мы снова были в пути.

— И часто такое бывает? — спросил Шлегель.

— Иногда они нам надоедают, — признался капитан. — У нашего корабля водоизмещение 4000 тонн. А эта восточногерманская лодка — водоизмещением всего 1300 тонн, класс В… — Капитан вытер руки шелковым платком. Да, времена меняются, уступая место атомному веку. В прежние годы у капитана в руках была бы промасленная хлопчатобумажная тряпка.

— Откуда вы знаете?

— По размеру объекта на экране локатора. И кроме того, это их обычный класс. Они ее скопировали с немецкой подлодки устаревшего типа XXI времен войны. Если бы немецкая лодка обрубила нам нос, мы бы еще пол-океана кувыркались, прежде чем нам удалось бы выровняться. У нас лодка чертовски тяжелая, полковник. Да еще проблема с нашей высокой крейсерской скоростью. Вы сами видели, что произошло.

— Это всегда действует на нервы, когда маленькие обычные подлодки вытанцовывают перед носом, — признался старший помощник капитана. — Они как детки, но с противолодочным вооружением. Когда дело дойдет до боевых действий, к нам на хвост сядут не атомные подлодки красных, а целая свора этих маленьких обычных подлодок. Поэтому они их продолжают строить.

Шлегель кивнул.

— Восточные немцы переправляют свое вооружение в польские и русские порты. Северному флоту тоже что-нибудь достанется от их вооружения. Попомните мое слово.

— А им-то это зачем? — удивился капитан.

— А вы газеты не просматривали? Русские сели за стол переговоров о германском воссоединении. Вряд ли стоит сомневаться, что они позволят нам — капиталистическим реакционерам — взять все в свои руки, пока они не закончат операцию по перекачке вооружения и имущества. Не так ли?

— Какие корабли есть у Восточной Германии? Какие подразделения? — спросил капитан.

Шлегель поманил меня. Я сказал:

— Фрегаты и береговые подразделения. Понадобилось долгое время, чтобы русские разрешили ГДР строить подводные лодки. Но выслуга у специалистов Народного флота не больше десяти лет. Офицеров готовят в течение четырех лет, причем абитуриентов набирают из тех, кто уже два года тянет свою лямку на нижней палубе. Так что средний стаж у офицеров при выпуске — шесть лет.

Капитан сказал:

— Если бы у нас офицеров выпускали через шесть лет подготовки в открытое море, то из нас бы в живых остались только я да доктор Харрис. Моему старшему помощнику только в следующем году доверят выйти самостоятельно.

Старпом даже не улыбнулся.

— Шесть лет подготовки! Вы когда-нибудь видели флотилию этих ублюдков, которые пыхтя и дымя проплывают через район учений НАТО или около кораблей другого западного флота? Я дважды видел, как они проходили через самую гущу кораблей в открытом море. Ни тебе сигналов, ни огней — вообще ничего. Плывут, и никакого тебе маневра. Прямо в десяти метрах от эсминца проходят. Отлично знают, что в соответствии с нашими инструкциями по безопасности мы должны уклоняться от столкновения. От этого они себя чувствуют такими сильными и могучими… Шесть лет! Моряки называются! Ублюдки — и больше ничего!

— Они специально так делают, чтобы узнать наши частоты для радиосвязи в чрезвычайных обстоятельствах, — разъяснил капитан. — Когда они идут на такие пакости, всегда берут с собой суда с оборудованием для радиоразведки.

— Сволочи, — процедил старпом.

— Я думаю, у восточных немцев неплохие корабли, — предположил капитан.

— Первоклассные, — подтвердил я. — Действительно, огромный вклад ГДР в Восточный блок — это прежде всего строительство вспомогательных судов для военно-морского флота. У них есть еще глубоко под землей большие запасы горючего, укрытия для подводных лодок в скалах и хорошо замаскированные якорные стоянки.

— Воссоединение? Да? — задумчиво спросил капитан, словно он слышал об этом впервые. — Для нас это вроде бы даже и хорошо. Это может откинуть красных назад, к полякам, верно?

— Верно, — ответил я, — или наоборот — подвинет их к самой Голландии. Это уж кто как думает. Все зависит от того, оптимист вы или пессимист.

Глава 19

«Подразделения подводных лодок любых классов, совершавших всплытие в зоне досягаемости ракет класса А противника, считаются уничтоженными».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

— Штурмана на центральный пост!

Я внезапно проснулся. Дверь была приоткрыта, и из коридора в каюту пробивался тусклый оранжевый свет. Я включил ночник над головой и посмотрел на часы. Была полночь. Койка Шлегеля была пуста, койка Ферди — тоже. Я быстро оделся и поспешил из каюты.

Сначала дрейфующего льда почти не было, попадались только отдельные небольшие глыбы. Потом гидролокатор начал засекать ледяные глыбы побольше: величиной с машину, величиной с сарай, потом — с блочный дом. И кто их знает: семь восьмых или девять десятых частей этого айсберга скрыты под водой и остаются невидимыми? Да и какая в этом разница. Скрыто под водой достаточно, чтобы стать последней преградой на пути в нашей жизни. Или, как сказал Шлегель капитану, льда в этой глыбе хватит, чтобы охлаждать мартини всю дорогу от Португалии до Лос-Анджелеса.

Но раз уж вы ушли на глубину, то целиком зависите от водной стихии. А здесь двухкилометровой глубины Норвежского бассейна уже не было. Мы следовали над подводным хребтом Яна Майена в Баренцевом море, где глубина океана измеряется в метрах. Находясь уже восемь часов под полярным паковым льдом, мы могли прогнозировать толщу льда с довольно большой точностью. Но когда мы попадали в зоны скопления обломков льда, предсказать его толщину было значительно сложнее. Я много слышал о таких зимних глубоководных походах, но сам впервые участвовал в нем. И все чаще ловил себя на мысли о лодке, которую они потеряли позапрошлой зимой.

— Начальника электромеханической службы на центральный пост.

— Нигде не видно этой проклятой польской подлодки?

— Две подлодки ушли из зоны локации на юг.

— В Мурманск. Понаблюдай за ними на гидролокаторе.

— Да, сэр.

— Быстрое обмеление, сэр.

— Будь внимательнее, Чарли. И помедленнее. — Командир повернулся к Шлегелю и ко мне: — Эта глыба льда над нами шириной более километра.

— Такая большая? — удивился Шлегель.

— Следующая глыба уже около пятнадцати километров шириной, — сказал капитан. Когда он посмотрел в другую сторону, Шлегель повернулся ко мне и состроил выразительную гримасу. Он был прав, насколько я понял выражение его лица. Этому парню так хотелось повыпендриваться, что теперь ему осталось еще попугать нас своими боевыми шрамами, в том числе и от аппендицита.

— Говорит капитан. Всему экипажу во всех отсеках соблюдать полную тишину.

Писк гидролокатора вдруг стал очень громким. Я осмотрел весь персонал центрального поста. Дежурная вахта была одета по полной форме: рубашки и брюки цвета хаки. Но капитан был без своей тужурки, а штурман вообще в полосатой пижаме.

Уже много лет тому назад американские подводные лодки нанесли на карты рельеф дна арктических морей. Они зафиксировали на картах каньоны и вершины мелководных северных морей, тысячекилометровые прямые и пологие равнины, которые могут служить для быстрой передислокации, как, например, водители рефрижераторов используют европейские скоростные автомагистрали. Однако у водителей рефрижераторов нет над головой огромных скоплений толстого льда. Гигантские плавучие льдины осели своим килем так глубоко, что могут снять скальп любой подлодке, которая отклонилась со скоростной трассы и пытается выбраться на равнину без больших потерь, лавируя в опасных местах.

— Приближаемся к максимально допустимому давлению, сэр.

Ферди отступил назад, пропуская капитана мимо себя. Самописец гидролокатора рисовал картину ледовых сводов над нами. Зимой новые образования льда давят своей массой на старые слои, заставляя их опускаться еще ниже под воду. Самописец бесстрастно рисовал диаграмму: вверх-вниз, вверх-вниз, словно температурный листок, с уменьшающейся амплитудой колебаний.

— Что-то мне это не нравится, Чарли.

— Так точно, сэр. — На корабле стало неестественно тихо: люди затаили дыхание, боясь почесаться или договорить фразу.

Стрелка скорости хода показывала восемь узлов, стрелка указателя глубины добралась до семидесяти метров. Единственным шумом, который был слышен, был глухой рокот механизмов и прерывистый писк гидролокатора. Подлодка медленно двигалась вперед. Стрелка гидролокатора пошла еще ниже. Толщина ледового покрытия все возрастала: двадцать пять метров, потом тридцать метров льда над нами. Тридцать пять! Стрелка продолжала ползти дальше. Тридцать шесть! Тридцать семь метров!

— О господи! Попробуем еще ниже.

— Экстремальные перегрузки! — Личный состав был в готовности к любому приказу. Двое матросов увернули звук у приборов, и писк стал тише.

— Погружаемся до 83 метров.

Мир вокруг нас сужался. Стрелка гидрометра продолжала ползти дальше и добралась уже до отметки «47». Если бы мы остались на первоначальной глубине, то лед пробил бы уже обшивку и воткнулся на полтора метра в корпус над нами.

— Выполнено, — доложил старпом.

Капитан почесал нос и повернулся к Шлегелю:

— Под этим проклятым льдом даже черт ногу сломит.

Вычислить толщину льда было нетрудно, однако океан в этом месте был мелким, а нам ведь еще предстояло развернуться и двигаться вдоль русского побережья по направлению к Белому морю. А там ледовое покрытие вообще может срастаться с дном. Это было самое опасное место.

— Эта польская подлодка ушла? — спросил Шлегель.

— Наш гидролокатор показывает, что она опять идет параллельным с нами курсом.

— Она села нам на хвост, — предположил Шлегель и взглянул на Ферди.

— Нет, — ответил капитан, — она скорей всего нас не видит. Вполне вероятно, что она попала в такую же передрягу со льдом, что и мы. У нее дрянной гидролокатор. Она нас сможет засечь только тогда, когда доберется до берега эскимосов.

— Она знает, что мы здесь?

— Она знает, что мы где-то здесь. Ее антирадар может слышать, что наш гидролокатор засек ее. Но на свой гидролокатор они нас засечь пока не могут.

— Однако у нее хорошая скорость, — заметил Шлегель.

— У них просто карты для этого района получше наших. Ни они, ни мы не можем точно знать толщину льда, но они промеряют глубину лотом — это помогает.

— Да черт с ней, этой подлодкой, — сказал Шлегель.

— У нас и без нее дел по самые уши, — согласился капитан.

— Так всегда было в нашем мире, — вставил свое слово Ферди. — Никто не обращает внимания на малых врагов, боясь только больших противников. Это доказано мировой историей. — Ферди был одет в черный шелковый халат, малиновый платочек был заколот золотой булавкой. Капитан уставился на него, словно только сейчас увидел его наряд. Потом кивнул:

— Наверное.

— Обмеление продолжается, сэр.

Огромные слои ила выравнивали поверхность дна моря, но под слоем ила дно было настолько твердым, что могло выдержать тяжесть подводной лодки. Под нами осталось всего лишь двадцать семь метров воды, а над нами образовывался новый ледяной хребет, как показывали приборы.

Снова затрепетало нервное перо самописца.

— Опускаемся еще на семнадцать метров, — приказал капитан.

Мы погрузились еще ниже. Кривая самописца немного отклонилась от черты, обозначающей нижнюю кромку ледяного покрытия. Я услышал, как Ферди перевел дух. Подводная лодка выровнялась, и самописец плавно нарисовал красивую кривую.

— Здесь нам придется туго, — произнес капитан. — Лево держать, курс на северо-восток.

— Впереди лагуна, — сообщил оператор гидролокатора.

— На каком расстоянии от нас?

— Около двух километров или немного дальше.

— Опять влипли.

Над нами начинался большой ледяной хребет — киль огромной плавучей льдины. На приборе было видно, что она была частью изломанного ледяного хребта, сжатого так сильно, что вся плавучая льдина сильно накренилась. Самописец начертил на тонкой бумаге бешеную амплитуду, похожую на дикобраза.

— Опускаемся еще на десять метров. Черт бы побрал этот паковый лед! — Капитан начал стирать с воротника рубашки капли холодной воды. Она стала просачиваться из перископа, после того как вода за бортом стала холоднее. Поначалу капающая вода забавляла, но теперь при мысли о водной стихии по ту сторону стального корпуса было уже не до смеха.

— Так держать, — приказал капитан.

Теперь под нами начался водоворот встревоженного ила. Эхолот задрожал, пытаясь зарегистрировать глубину сквозь мягкий ил, взбаламученный нашим передвижением.

— Полный назад! Так держать.

Пол наклонился, когда гребные винты остановились, а потом начали медленно вращаться в другую сторону. На некоторое время подводная лодка стала неустойчивой, словно заскользила на бегущей волне. Но затем гребные винты погасили скорость, и движение вперед прекратилось. Подлодка содрогнулась от громкого грохота.

— Стоп, машина!

Самописец начертил еще целую серию колебаний над темной горизонтальной линией, соответствующей нашему положению. Капитан вдруг прикрыл ладонями лицо, словно его ударили. Но я знал, что он просто прислушивается, как лед царапает обшивку. Звук был такой, словно кто-то когтями царапает металл. Теперь корабль полностью остановился.

— Ложимся на дно, — приказал капитан.

Корабль накренился и тяжело ухнул. Цистерна погружения издала глухой стон, и подводная лодка стала ложиться на дно океана. Я потерял равновесие, когда пол накренился больше чем на десять градусов.

Все уцепились за переборки, трубопроводы или фитинги. Капитан взял микрофон ГГС:

— Внимание всему экипажу! Говорит капитан. Мы легли на дно. Пока я буду изучать обстановку по гидролокатору, соблюдать полную тишину. Повторяю: соблюдать полную тишину! — Капитан поставил микрофон на место и поманил Шлегеля и меня к пульту управления. Он сел и вытер свой лоб одноразовым платком.

— Я думаю, полковник, нам нужно поискать другой путь.

— Где?

— Нужно идти на юг, пока не найдем окончания плотного льда.

— Я не очень-то разбираюсь в плотных льдах, капитан, но сомневаюсь, что мы найдем лучший путь. Насколько я знаю, этот лед образуется у самого побережья.

— Или пока мы не найдем один из морских проходов, которые образуют ледоколы, очищая судоходные пути к Мурманску.

— Делать нечего, — произнес Шлегель. — Это может угробить все мое дело. Мне нужна телескопическая антенна и радиосвязь в течение ближайших шестидесяти минут.

— Это невозможно, — хладнокровно ответил капитан. Он вытер лоб свежим платком и, старательно прицелившись, бросил его в корзину, демонстрируя этим полное самообладание и спокойствие олимпийского чемпиона.

— Впереди вас в двух километрах находится лагуна. Давайте протащим вашу посудину по этому илу и тине и как раз к 12 часам выберемся отсюда. Понятно?

— Я все отлично понял, — ответил капитан. — Но так не пойдет. Если ваше дело не выгорит, то этому виной непредвиденные обстоятельства. Если же я угроблю свой корабль, то никто не назовет это непредвиденными обстоятельствами.

— Решение принимаю я, — вкрадчиво произнес Шлегель. Он оглянулся через плечо, но мы уже давно перестали обращать внимание на присутствующих. — Об этом же говорится в приказе, который находится в опечатанном конверте. У вас есть такой же в вашем сейфе за тремя замками. Можете ознакомиться. — Он протянул капитану официальный пакет. Внутри был гербовый лист бумаги с надписью на нем «Директор управления по ведению подводной войны» и пентагоновский печатный бланк со множеством подписей.

— Для большей убедительности, — предупредил Шлегель, — позволю себе заметить, что у вас в сейфе находится соответствующая директива Объединенного комитета начальников штабов.

— Здесь нет никого, кто бы позволил мне рисковать моим кораблем, — отрезал капитан. Он оглянулся на меня. Я был единственным, кто бы мог услышать их перепалку.

— Послушайте, капитан, — сказал Шлегель таким тоном, который мог вывести из любого олимпийского спокойствия. — Вы разговариваете не с каким-нибудь зеленым салагой! Я ходил на всяких там посудинах, когда вы только еще на детских машинках катались. Если я говорю, что корабль должен пройти, то это значит, что я в ваших советах не нуждаюсь!

— А я говорю…

— Да, вы считаете, что я ошибаюсь. И вы это можете доказать. И вы сможете доказать свою правоту, если затрете корабль под этим чертовым льдом. Но если вы развернетесь и потащитесь домой, то я в этом случае могу гарантировать, что там вас посадят голой задницей на сковородку. Потому что вы докажете свою правоту, только утопив нас!

Капитану потребовалось много времени, чтобы осознать последнюю угрозу. Он встал, судорожно вздохнул, снова сел и вытер лоб. Две или три минуты он молчал и собирался с мыслями.

— Мы пройдем, сынок, — уговаривал его Шлегель, — все будет хорошо, вот увидишь. — Его лицо сморщилось, и я знал по своему опыту, что Шлегель на грани срыва.

Капитан наконец сказал:

— Плавучая льдина над нами может быть величиной со здание ООН и твердой, как бетон.

— Капитан… Там наверху есть один парень… Он едет по дороге к северу от Мурманска, в паршивом русском автомобиле, в снегу по самые стекла. За последние полчаса он то и дело смотрит в зеркало, не видно ли за ним погони. Когда он приедет в условленное место в заброшенном уголке замерзающего мыса, он откроет багажник и настроит антенну своего радиопередатчика, чтобы послать нам сообщение. Делая все это, он рискует своей головой, поскольку верит, что мир — это прекрасная вещь, капитан. И теперь, когда мы сидим в этих апартаментах с кондиционером, с прекрасным мясом, устрицами и брусничным пирогом на ужин, — неужели мы подведем этого парня, который будет вызывать нас и не получит никакого ответа?

— Мы можем угробить перископ, — сказал капитан.

— Да все будет нормально, — успокоил его Шлегель.

Только не подумайте, что лично я был солидарен со Шлегелем в том, чтобы попытать счастья и попробовать проползти под килем этого айсберга. Если уж парень наверху такой нервный, то нечего было и связываться.

— Ладно, попробуем еще раз, — сказал капитан своему старпому, но уже без тени улыбки на лице. — Пять узлов, не более.

Гребные винты начали вращаться. Когда вода заструилась по обшивке, пол начал медленно выходить из крена и выравниваться. Я заметил, как капитан что-то шепнул своему старшему помощнику, и был уверен, что он посылает его принести опечатанный пакет из сейфа, прежде чем предпринять новую попытку. Этот капитан не доверял никому. И правильно делал. Я услышал, что самописец снова заработал.

— Потолок повышается, капитан.

Капитан всем своим видом показал, что повышение потолка ледяного покрытия на один метр все равно дела не меняет. Но его глаза были прикованы к гидролокатору и к лагуне за ледяной глыбой.

— Закрыть все люки и отсеки!

Я услышал металлический лязг замков и уплотнителей на люках в отсеках. Матросы испуганно переглядывались. Зазвенел телефон. Капитан снял трубку. Несколько секунд он слушал, что ему говорит старший помощник. Потом бросил взгляд на Шлегеля.

— Хорошо, Чарли. Тогда мы все-таки попробуем. — Он положил трубку на место. — Ну что ж, поехали, полковник, — сказал он Шлегелю. Тот изобразил на лице такую тонкую улыбку, что можно было обрезаться.

Вдруг послышался легкий царапающий звук по обшивке. Мы его отчетливо слышали, потому что все стояли, затаив дыхание. Подводная лодка медленно продвигалась вперед, и от контакта со льдиной ее на один-два градуса повернуло в сторону. Монотонная работа винтов сменилась неустойчивым тарахтением, но потом все вошло в норму. Снова послышался царапающий звук, мы вдруг наклонились вперед, а самописец начертил почти вертикальную линию, соответствующую семнадцати метрам или даже больше. Самописец вернулся в прежнее положение, а потом стал чертить кривую полярного пакового льда толщиной не более четырех метров.

— Полковник, что-то не видно это чертовой лагуны.

— Если мы в течение тридцати минут не найдем подходящий пролом в ледовом покрытии, мне придется распорядиться, чтобы запустили пару аквалангистов под этот паковый лед.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал капитан. — За это время мы продвинемся вперед всего лишь на три корпуса лодки.

— Капитан, вы что-нибудь слышали о подлодках с «Поларисами» на борту? — спросил Шлегель.

Капитан не ответил.

— Я не знаю, каких денег стоит целый флот этих подводных посудин. Но я не думаю, чтобы в этих хитроумных штуках не было приспособлений делать дырки во льду. Не так ли?

— У нас еще есть полчаса, — сказал капитан.

— Это точно, — согласился Шлегель и направил свой указательный палец на капитана. — Ну так как, остудим немного ваших ребят? А?

— Внимание всему экипажу! Говорит капитан. Мы находимся под полярным паковым льдом. Возобновить обычную деятельность, но отсеки не открывать.

Мы нашли подходящую по размеру полынью — как обычно называют лагуны во льду. Не отрываясь от гидролокатора, капитан начал готовить подлодку к всплытию.

Мы все находились в электронном отсеке с операторами, приданными для наблюдения.

— Я помню наизусть все частоты, на которых он должен выйти на связь, — сообщил Шлегель.

— Может быть, он на связь вообще не выйдет, — предположил Ферди.

— Мы даем ему два часа времени, и только после этого можем доложить, что радиообмен не состоялся.

— И что, капитан будет целых два часа держать подлодку на поверхности?

— Он сделает все, что я ему скажу, — ответил Шлегель, хмуро ухмыляясь. — В крайнем случае его команде придется перекрасить палубу в белый цвет.

— Это все равно не поможет укрыться от локаторов или магнитных обнаружителей подлодок, — заметил Ферди.

— Сделайте мне одолжение и не говорите об этом капитану. А то он и так перепуган до смерти, — резко бросил Шлегель.

— Он наверняка знает про локаторы лучше, чем вы, полковник, — сказал Ферди.

— Поэтому полковник ничего и не боится, — вставил я.

— Ну вы там! — недовольно буркнул Шлегель.

Радиовызов пришел вовремя. Сообщение было на норвежском языке, но русские операторы были бы необычайно глупыми, если бы поверили, что сообщение передано парочкой норвежских рыболовных траулеров, торчащих во льдах.

— Переходите в радиосеть N4, — было передано очень чисто азбукой Морзе, и потом последовали пять четырехзначных групп.

Шлегель заглядывал через плечо оператора, пока он расшифровывал радиограмму по кодовым таблицам. Потом он сказал:

— Передавайте сообщение: «На сегодняшний улов рынок стабильный. На завтра изменений не предвидится». А теперь подождем немного.

Наш оператор отстучал сообщение и после сигнатуры оставил ключ в покое. Потянулись минуты ожидания. Шлегель улыбался.

Когда мы вернулись в кают-компанию, Ферди погрузился в кресло, а Шлегель начал щелкать выключателем настольной лампы на карточном столе доктора.

— Нашему парню это удалось, — произнес он.

— Нашего парня с переносным передатчиком было слышно на пятерку. Сильный и чистый сигнал. Можно сравнить, пожалуй, только с тактическим передатчиком Северного флота, — заметил я.

Шлегель оскалил зубы так, как это делают люди на приеме у стоматолога. Видимо, это был знак, что Шлегель переходит в оборонительную позицию.

— Это был служебный передатчик, — признался он, — который подтвердил рандеву на вертолете.

Я уставился на него. Так много слов для такого простого сообщения? Неужели нельзя было запустить это в сжатом виде и с большей скоростью?

— Русский передатчик? — спросил я. — Так, значит, мы по их выбору сели голой задницей в эту лагуну?

— А чем тебе не нравится эта идея?

— А теперь только осталось дождаться русских вертолетов? Да они могут раздолбать нас в пух и прах!

Шлегель согласно кивнул и стал изучать расклад в бридже доктора. Он заглянул в карты обеих сторон и начал играть. Он не стал подыгрывать никому из условных партнеров, ему просто было интересно, что из этой партии выйдет. Не отрываясь от карт, он сказал:

— За подлодку можешь не беспокоиться, Патрик. Побереги свои молитвы для нас самих. Подлодки там не будет: она поднимется на поверхность, высадит нас и скроется, пока мы ее не вызовем. Насколько я знаю, встреча произойдет не в лагуне, а в другом месте. Нам придется туда добираться пешком.

— Добираться пешком?! — поразился я. — По этому полю белого ванильного мороженого? Да вы в своем уме?

— Ты будешь делать то, что я скажу! — рявкнул Шлегель таким же голосом, каким он говорил с капитаном.

— А если нет? Что вы тогда доложите своему грозному начальству? Что я переел булочек с корицей?

— Ферди! — окликнул Шлегель.

Ферди, с интересом слушавший разговор, вдруг вскочил на ноги, скороговоркой пожелал нам спокойной ночи и поспешил из каюты. Когда мы остались одни, Шлегель стал ходить взад-вперед по каюте, механически включая и выключая вентилятор и светильники.

— Значит, ты не веришь, что контр-адмирал Ремозива прибудет на встречу?

— За всю свою службу я уже досыта наслушался подобных историй, — возразил я. — Но если даже поверить во все это вранье, которое я слышал, и к этому прибавить объективные предпосылки и то, что я сам знаю, то можно почти с уверенностью сказать, что это скорей всего дохлый номер.

— Предположим, что ты меня убедил. — Он опасливо оглянулся, не подслушивает ли кто наш разговор. — Допустим, я сказал тебе, что это радиосообщение вынуждает нас теперь продолжать операцию, даже если мы сами уверены, что это фальшивка. Что ты на это скажешь?

— Я хочу знать весь сценарий.

— Это как раз то, что я тебе рассказать не могу. — Он провел ладонью по лицу и оттянул уголки рта, словно испугавшись наступления припадка истерического смеха. — Я скажу тебе лишь одно: если завтра нас всех перебьют, а Ремозива не прибудет, то даже такой исход будет удачным.

— Но для меня — вряд ли, — ответил я.

— Ты не понял, приятель, — сказал Шлегель. — Потому что если русские там завтра выкинут какую-нибудь штуку и возьмут тебя живьем, то они все равно многого не добьются.

Я улыбнулся, стараясь изобразить мрачную ухмылку Шлегеля. Я всегда хотел этому научиться, тем более у меня было много причин улыбаться таким манером.

— Патрик, я серьезно говорю. В этом деле есть секретные инструкции, по которым мне лучше быть убитым, чем взятым в плен. То же самое касается Ферди.

— А есть ли в этом деле секретные инструкции, согласно которым вы бы побежали и сообщили Ферди: все равно, попадет ли он сам в мешок, а вот меня нельзя оставлять живым?

— Да, любезный. У тебя не голова, а калькулятор. И где ты столько ума набрался? — Он недовольно покачал головой, но возражать не стал.

— Хочешь жить — умей вертеться. Таков естественный отбор в природе.

Глава 20

«Специфика военных игр такова, что не все проблемы, возникающие в ходе игр, могут быть решены в соответствии с правилами. Поэтому посредничество и контроль за играми должны носить консультативный характер. Контролирующим лицам не рекомендуется самим решать такие проблемы — до тех пор, пока все участники военной игры не изучат данные проблемы адекватным образом».

Примечания для участников военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Мы стояли на центральном посту, одетые в утепленные белоснежные маскхалаты, что казалось нелепым среди офицеров в рубашках с короткими рукавами. Гидролокатор показывал над нами открытую лагуну, но капитан продолжал стабилизировать подлодку против течения и бороться со своей нерешительностью.

— Полковник, посмотрите сюда. — Капитан стоял около перископа. Его тон стал почтительным. То ли из-за последнего скандала со Шлегелем, то ли из-за письма из Пентагона, то ли потому, что капитан уже не ждал нашего возвращения обратно. Трудно сказать почему. Шлегель подошел к перископу и настроил резкость. Он с минуту смотрел в окуляры, кивнул и затем предложил взглянуть в перископ. Я смог увидеть только неясные очертания бледно-голубого цвета.

— Это с прибором ночного видения? — спросил я.

— А вот так — без него, — сказал кто-то и отключил прибор. В окулярах стало совсем темно.

— Ничего не видно, — ответил я.

Ферди тоже взглянул в окуляры.

— Это просто лунный свет, — насмешливо произнес он и рассмеялся. — Ты думаешь, русские для нас фонари понаставят?

Это разрядило обстановку, и даже Шлегель улыбнулся.

— Это лед? — спросил капитан. — Мне наплевать на освещение, но это лед или нет?

— А что, на гидролокаторе его не видно? — спросил я.

— Тонкий слой льда гидролокатор может и не показывать, — ответил рулевой офицер.

— Всплываем, капитан, — сказал Шлегель.

Капитан кивнул:

— Перископ вниз. Готовность ко всплытию.

Подводная лодка закачалась, когда ухнули цистерны, и всплытие закончилось. Удар об лед был таким, словно кузнечный молот со всего размаха опустился на стальную обшивку корпуса, сжатого со всех сторон. Капитан закусил губу. Все смотрели на капитана. Стало ясно, что подлодка получила существенные повреждения. Но было очевидным и то, что наше всплытие, несмотря ни на что, продолжалось. Мы поднялись на поверхность, словно скала, взметнувшаяся из водоворота взбаламученной воды. Капитан уже поднимался вверх по трапу. Я последовал за ним. Высиживать внизу было нечего, мне хотелось посмотреть на все своими глазами. После яркого света флуоресцентных ламп внутри подлодки я все же надеялся хоть как-нибудь рассмотреть бескрайние просторы мерцающего льда. Но мы были в зоне полярной ночи, и только слабый лунный свет освещал темноту и серый туман. Ледяной ветер прорезал мои легкие, словно острый скальпель.

Только лишь привыкнув к темноте, я смог разглядеть дальнюю оконечность лагуны, где темные воды превратились в пепельные нагромождения льда. Капитан, изучив вмятины на корпусе перископа, посмотрел на огромное ледяное поле, расколовшееся при нашем всплытии на мелкие льдины, которые качались на волнах.

— Дело плохо, Дэйв? — спросил капитан у начальника электромеханической службы, который отвечал за все — от атомного реактора до рабочих отсеков.

— Все находится в герметичных отсеках, капитан. Надеюсь, что ничего не пострадало.

— Все равно нужно все проверить.

— Понял.

Шлегель взял капитана за локоть и сказал:

— Я рассказал вам официальную версию. А сейчас я хочу, чтобы вы запомнили самое главное.

Капитан наклонил к нему голову, чтобы лучше слышать.

— Сынок, ты за свою посудину не беспокойся. И на всякие там инструкции тоже наплюй. Но если ты скроешься отсюда и уплывешь, оставив здесь хоть кого-нибудь из нас, ты наживешь себе врага. Врага в моем лице. Тогда я очень разозлюсь, достану тебя хоть из-под земли и кастрирую. Вот это и есть самое главное для тебя, и постарайся это осознать.

— Просто не стоит заваривать кашу, которую приходится расхлебывать флоту, — сказал капитан. Шлегель громко расхохотался. Капитан раскусил Шлегеля гораздо быстрее, чем я. Шлегель любил разыгрывать из себя этакого грубоватого варвара, чтобы проверить реакцию своих компаньонов. Интересно, удастся ли нам отделаться так же легко, как это удалось капитану.

— Полковник, ваши ребята готовы к высадке?

— Давно готовы. — Но легче было сказать, чем сделать. Высокий борт и обтекаемый корпус атомной подлодки усложняли высадку с нее, а высадиться можно было только с прочного выступа или с катера. Мы слезли по складному трапу вниз, перемазавшись об обшивку и задохнувшись от перенапряжения.

Труп мы взяли с собой. Мы вытащили его из металлического цилиндра, из которого пахнуло испарениями искусственного льда. Труп сидел на грубом деревянном сиденье, которое мы отвязали от него и отправили обратно на подлодку. Потом тело было привязано к двум полозьям, и мы начали свой путь по льду.

После постоянного флуоресцентного дня в подводной лодке мы оказались в темноте долгой зимней полярной ночи. Облачность была низкой, но сквозь нее все же пробивался лунный свет, который освещал окрестности слабым голубым светом, словно включенный и забытый телевизор в покинутом магазине. Морозный воздух и твердый лед делали каждый звук неожиданно гулким. Даже отойдя от подводной лодки больше километра, мы могли слышать приглушенный разговор сварщиков, изучающих помятый перископ.

На следующем километре пути все уже почувствовали усталость. Мы остановились и вытащили радиомаяк, который был перестроен на аварийные частоты русского Северного флота. Мы оглянулись на подводную лодку, когда ее палуба снова начала скрываться в пучине.

— Похоже, они его так и не отремонтировали, — сказал Шлегель.

— Да, наверное, — согласился я.

На какой-то момент воцарилась тишина, а затем черное блестящее тело подлодки медленно стало уходить в темные воды Арктики. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. Мы были совершенно одни на целом континенте, полностью состоящем изо льда, плывущем по северным водам.

— Давайте пройдем еще немного, — предложил я, — а то на этот радиомаяк очень легко настраиваются ракеты с головками радионаведения.

— Хорошая мысль, — сказал Шлегель, — и заодно перенесем эту тяжеленную штуку. — Он указал на замерзший труп. Тот лежал на боку, похожий на снежный ком, словно кто-то специально катал его по снегу. Мы прошли еще метров двести, сели и приготовились ждать. У нас еще был целый час до назначенного времени встречи. Мы застегнули анораки до самых ушей и надели защитные очки, чтобы иней не накапливался на ресницах.

От низкой облачности и твердого ровного льда эхом отразился рокот приближающегося вертолета. Казалось, этот шум разнесся на всю округу. Это был КА-26 с двумя коаксальными винтами, которые шумели больше, чем сам двигатель. Вертолет повис над радиомаяком, опустив нос для лучшего обзора пилоту. Так же с опущенным носом вертолет начал кружиться вокруг маяка, обозревая местность, пока не заметил нас.

— Поисково-спасательная служба, — заметил Ферди.

— Подлодка смылась. Можно начинать дело, — сказал Шлегель.

— Вы имеете в виду дело с Ремозивой? — спросил Ферди. Шлегель бросил в мою сторону быстрый взгляд.

— Да, возможно, — сказал он, — вполне возможно.

Вертолет сел в огромное облако снежной пыли, поднятой его лопастями. Только после того, как снег немного улегся, мы увидели вертолет приземлившимся в сотне метров от нас. Это был легкий вертолет со сдвоенной хвостовой балкой. Кабина представляла собой всего лишь коробку, над которой размещались два огромных двигателя. Огненные выхлопные газы освещали темноту. Формы вертолета подчеркивались оранжевыми полосками — цветом, принятом во всем мире для лучшего обнаружения как в океане, так и на льду. На всех оконечностях вертолета светились габаритные огни, и даже после того, как винт остановился и очертания вертолета стали трудноразличимыми, габаритные огни продолжали вспыхивать и гаснуть, словно очумелые светлячки летним вечером.

Шлегель схватил Ферди за локоть.

— Пускай подойдут. Пусть подойдут поближе.

— А это, должно быть, Ремозива? — спросил Ферди. Шлегель только недовольно проворчал.

Человек, который вышел навстречу, открыл дверь со стороны пассажирского сиденья. Он ухватился за раму и спрыгнул на лед, шумно вдохнул морозный воздух. Это был явно не молодой человек, и я только сейчас начал осознавать, что все действительно становится явью.

— Патрик, лучше идти тебе, — сказал Шлегель.

— Почему это мне?

— Ты можешь говорить.

— Ферди тоже.

— Ферди слишком много знает.

— Ладно, ждите меня здесь, — сказал я, поднялся на ноги и пошел навстречу пожилому человеку. На фоне белого снега его было лучше видно, чем меня: он был одет в синюю морскую шинель, но без погон и знаков отличия. Сток. Это был полковник Сток. Он остановился в пятидесяти метрах от меня и поднял вверх ладонь, предлагая мне тоже остановиться.

— Нам нужно тело, — сказал Сток.

— Оно здесь.

— Знаки различия?.. Униформа?.. Все остальное?..

— И все остальное тоже, — ответил я.

— Скажите им, чтобы они принесли тело к вертолету.

— Ваш человек, — крикнул я, — где ваш человек?

— Он вместе со своим помощником на заднем сиденье. Все в порядке. Идите обратно и скажите им, что все в порядке.

Я вернулся к остальным.

— Ну, что ты думаешь? — спросил Шлегель. Я чуть было не сказал, что мне это все совершенно не нравится; но мы еще раньше договорились, что я поверю в сказки и возьму свои слова обратно, как только мне покажут сенсационные заголовки в «Известиях».

— Он очень приятный собеседник, можете мне поверить.

— Хватит трепаться, — отрезал Шлегель. — Так что ты думаешь?

— Он сказал, что Ремозива с его помощником находится на заднем сиденье. Они хотят, чтобы мы принесли тело.

— Что-то я не понимаю, — сказал Ферди. — Если они взорвут вертолет с трупом в кабине, то как они сами доберутся обратно?

— Ну вот, Ферди, настало и для тебя время узнать побольше о волшебствах Санта-Клауса!

— Заткнитесь вы оба! Лучше помогайте тащить этого проклятого жмурика!

Русские нам не помогли. Сток наблюдал за нами через прибор ночного видения, прикрепленный к силовому агрегату. Поисково-спасательные службы тоже, видимо, оснащались такими приборами, но все равно полной уверенности, что тебя в случае чего заметят, не было.

Когда мы были в десяти метрах от вертолета, я спросил Шлегеля:

— А кто-нибудь все-таки может распознать, настоящий ли Ремозива сидит в вертолете?

— Какая разница? Сейчас самое главное — это труп.

Я приостановился.

— Разницы-то никакой. Но этим людям он может быть нужен как вещественное доказательство против Ремозивы. Они могут быть из службы безопасности и держать вашего друга Ремозиву под арестом.

— Отличная мысль, Патрик, — ответил Шлегель. — Но если мой друг адмирал уже находится под арестом, то мертвец с больными почками, одетый в униформу, им все равно многого рассказать не сможет.

— У вас цинизма как у гробовщика, — заметил я, и мы дотащили труп к самой двери вертолета. Вдруг я почувствовал, что кто-то сзади схватил меня за кожаный пояс. Видимо, это послужило сигналом, и русский около Стока ударил Ферди в лицо. В этот момент Ферди, наклонившись над трупом, пытался поднять его ноги в дверь кабины. От удара он выпрямился. Следующий удар скользнул поверх его плеча, зато ответный удар Ферди попал в цель. Русский отлетел на открытую дверь, которая громко хлопнула о фюзеляж. Меховая шапка русского свалилась, и я узнал в нем одного из людей Стока, который был с ним в моей квартире.

Пилот спрыгнул вниз с другой стороны вертолета. Я вскочил на подножку шасси, но Шлегель стащил меня обратно и отбежал сам. Он вскинул руку вверх и выстрелил из ракетницы. Хлопок выстрела был оглушительно громким, и высоко над нами взвилась красная ракета, которая окрасила местность мягким розовым светом.

Двое на заднем сиденье, толкаясь в дверях, ухватили Ферди за руку, пока Сток боролся с ним. Было даже забавно смотреть на Ферди и на русского, как они кружились и толкались, словно пара подвыпивших танцоров.

Видимо, после сигнала Шлегеля пилот вскочил обратно на свое место, запустил двигатель, и лопасти винта стали быстро набирать обороты. Вряд ли есть вертолеты, у которых лопасти винта находятся так низко, что могут задеть даже самого высокого человека. Тем не менее вряд ли найдется человек, не пытающийся пригнуться от работающего винта. Когда пилот увеличил обороты, Сток пригнулся. Но затем, испугавшись, что вертолет поднимется без него, подбежал к двери и протянул руку, чтобы ему помогли подняться в кабину. Теперь только один человек держал Ферди за руку, а вертолет уже взметнулся в воздух и завалился в сторону из-за лихорадочных действий пилота. Ферди повис под вертолетом, размахивая ногами и пытаясь достать подножку шасси.

— Помоги мне, Патрик! Помоги!

Я был совсем рядом. Труп уже вывалился на лед. Я сбросил перчатку и, нащупав в кармане маленький пистолет Мэйсона, выдернул его из кармана. Ноги Ферди уже оторвались ото льда, и я, словно вратарь, одним прыжком достал его ногу и обхватил своими руками. Вторая нога Ферди болталась в воздухе и пыталась обхватить другую и мои руки. Из-за этого у меня никак не получалось освободить руку с пистолетом и поднять ее. Вертолет с ревом поднимался в темное небо Арктики.

Оторвавшись от земли, вертолет закружился во все стороны. Потом, видимо, пытаясь сбросить меня, он резко повернулся и наклонился. Я мельком увидел Шлегеля, одиноко стоящего на сером льду и неистово машущего руками, изо всех сил пытаясь оставить хотя бы меня под своим командованием. Я задохнулся от порыва ветра, а затем, открыв глаза и наблюдая, как вертолет с ревом проносит нас над ледовым полем, увидел подводную лодку. Она купалась в серой воде, словно огромный черный кит, окруженный гирляндами из осколков льда. Несколько моряков сновали по верхней палубе подлодки.

Потом до меня дошло, что мне нужно было стрелять по тонким бортам фюзеляжа в место пилота или хотя бы в направлении подвески двигателя. Но я думал только о человеке, схватившем Ферди за руку, и все свои выстрелы направил в этом направлении. Вдруг я услышал крик боли и почувствовал, что начал падать. Я еще крепче вцепился в ноги Ферди, но это не остановило моего падения.

Трудно сказать, сколько времени это продолжалось: несколько секунд, минут или часов. Я, наверное, пошевелил рукой и почувствовал боль, которая вернула мне сознание.

— Ферди… Ферди!

Он не двигался. Его лицо было в крови из-за кровотечения из носа. А его ботинок был вывернут так, что я заподозрил у Ферди перелом лодыжки.

Лодыжка. Это должна быть лодыжка. Неужели еще что-нибудь? Вряд ли у меня были шансы протащить Ферди больше двадцати метров. Даже если бы я знал, в каком направлении находится подводная лодка и здесь ли она еще.

Шлегель должен нас найти. Я был в этом уверен. Несмотря на его скотский характер, он нас не бросит на произвол судьбы.

— Ферди! — Он зашевелился и застонал. — Луна была на северо-востоке, так, Ферди?

Ферди попробовал кивнуть головой, но не смог. На его лице отразилось, что он со мной согласен. Я снова посмотрел в небо. Сквозь просветы в низких облаках проглядывала луна. Было видно даже несколько звезд. Осталось только найти созвездие Большой Медведицы и по нему найти правильное направление.

— Подводная лодка, Ферди.

По его лицу было видно, что он понял.

— Ты хочешь сказать, что подлодку нужно искать в этом направлении?

Он не отрываясь смотрел на луну и на мою руку, которую я поднес к его глазам. Ветер гудел так громко, что мне пришлось придвинуться ухом к самому его рту, чтобы услышать его слова.

— Дальше, — видимо, сказал он. Держа свою руку перед его глазами, я стал поворачивать ее, пока он глазами не подтвердил правильное направление. Потом я медленно поднялся на ноги и осмотрел себя и Ферди. Он был в полубессознательном состоянии, но его лодыжка была, по-видимому, единственным повреждением, которое я смог обнаружить. Поставить Ферди на ноги оказалось делом трудным и долгим, но боль в лодыжке постепенно вернула его в реальный мир.

— Оставь меня, — прошептал Ферди, когда я начал почти волоком тащить его, стараясь поднять на руки. Своими руками он ухватился за мою шею и изредка пытался помочь идти своей здоровой ногой.

— Оставь меня и дай мне спокойно умереть, — твердил Ферди.

— Послушай, Ферди, — разозлился я, — ну-ка соберись, а то я тебя сейчас так соберу!

— Оставь меня, — сказал Ферди и издал долгий стон боли и утомления.

— Правой-левой, правой-левой, правой-левой, — громко командовал я. Он вряд ли был в состоянии слушать меня, тем не менее мои усилия не пропали даром, и он время от времени стал опираться на левую ногу.

Я ошибся, считая, что нужно идти до видимого горизонта.

Дотащившись до этого места, я убедился, что подводной лодки нигде не было. Я остановился. Но удерживать Ферди прямо оказалось намного сложнее, чем я ожидал.

— Шлегель наверняка нас уже ищет, — сказал я. Ферди застонал, словно отвечая, что лучше умереть здесь, чем быть спасенным этим отвратительным Шлегелем.

— Правой-левой, правой-левой, правой-левой, — продолжал я. Иногда влажный густой туман окутывал нас так, что приходилось останавливаться и ждать, пока ветер раздует его с нашего пути.

— Ради бога, Ферди! Ты хоть иногда перекладывай свой вес на здоровую ногу.

— Булочки с корицей… — прошептал Ферди.

— Ты совершенно прав, — ответил я, — это все из-за проклятых булочек с корицей.

Иногда мне приходилось останавливаться не только из-за тумана. Я останавливался перевести дыхание, и по мере нашего продвижения мои остановки становились все чаще и чаще. Но во всяком случае Ферди уже не требовал оставить его в арктических просторах. Это было хорошим знаком, думал я. Тем более что он еще пробовал шутить о булочках с корицей.

Со временем становилось все темнее и темнее, и я стал опасаться, что теряю чувство ориентации, так же как и чувство времени.

Однажды мне показалось, что кто-то свистит. Я остановился:

— Слушай, Ферди! Свистят! — Но это был всего лишь свист ветра в ледяной гряде.

— Правой-левой, правой-левой.

Я говорил не столько Ферди, сколько самому себе. Я давал команды своим собственным ногам давить этот бесконечный снег.

Становилось все темнее и темнее. И я все чаще натыкался на ледяные глыбы, которые вдруг выступали из мглы. Словно корабли, плывущие сквозь туман.

— Тут еще одна глыба, Ферди, — сказал я. — Правой-левой, правой-левой, правой-левой. Только бы не отклониться с пути. Вот так, молодчина.

Когда я видел ярко-красные вспышки впереди себя, то это, видимо, был еще один корабль. «Правой-левой, правой-левой, правой-левой». А свистел только ветер. Ферди и я упорно продирались вперед. Даже когда ледяные глыбы делали боевой разворот, чтобы протаранить нас. Или когда ледяные корабли цеплялись и рвали нашу одежду.

— Правой-левой, правой-левой. Да убери же ты свою чертову ногу! Ферди, ты — последняя скотина! Ты мог бы для разнообразия свой вес перекладывать и на здоровую ногу. Это же целый центнер булочек с корицей.

Со всех сторон нас окружили торчащие глыбы льда. Пройти между ними стало еще труднее. Я вытянул вперед руку, чтобы удержаться на ногах. Как вдруг почувствовал, что лед сам встал перед моими глазами.

— Еще немного, Ферди, — подбадривал я его, — я уже чувствую запах этих чертовых булочек.

— Они оба сошли с ума. — Это был голос капитана.

— Правой-левой, — твердил я, прокладывая свой путь по льду. Но он не давал мне идти. И я почувствовал, что топчусь на одном месте.

— Помогите мне снять здоровяка. — Это был голос доктора.

— Он мертв, причем уже давно.

Голос Шлегеля:

— Был без очков — вот и ослеп от снега, да еще контужен. Доктор, у вас шприц с собой?

Где-то неподалеку от меня я увидел еще одну сигнальную ракету. И увидел совершенно четко. Я вырывался, чтобы освободиться.

— Зря старался, — послышался голос Шлегеля, — тащить его все это время. Представляю, в каком он состоянии.

— По всей видимости, он еще был жив, когда они пошли.

— А может, и нет, доктор.

— Отцепись от Фоксуэлла! — Это опять рявкнул голос Шлегеля, а его лицо появилось всего в нескольких сантиметрах от меня. — Я кому говорю, дубина! Отцепись от него!

Глава 21

«Распечатка (на листах розового цвета) производится в конце военной игры. Второстепенные, общие и непрерывные действия, не включенные в распечатку, не являются частью военной игры».

Правила ведения военных игр. Центр стратегических исследований. Лондон.

Несколько раз я почти возвращался в туманный белоснежный мир эфира и антисептических средств. Через окно яркое солнце освещало темно-зеленые сосновые леса, деревья, осевшие под снежным покровом.

Кто-то приспустил шторы, и комната наполнилась мягким светом без теней. На столике в передней лежали фрукты, цветы и газеты. Читать газетный шрифт было трудно. На краю кровати сидел человек, которого я узнал. На нем был темный костюм, а лицо казалось постаревшим и немного расплывчатым.

— Он пришел в себя.

— Патрик!

Я застонал. Теперь еще одна фигура попала в поле моего зрения, выплыв из-за очертаний спинки кровати, словно сонное, туманное солнце поднялось над бескрайними просторами Арктики.

— Просыпайся, любезный. У нас еще и других дел полно.

— Я налью ему немного чая, — сказал Доулиш. — Ничто так не взбадривает, как добрая чашка чая. Разве здесь могут готовить настоящий чай?

— Где я? — спросил я. Мне не хотелось говорить, но я хотел узнать, где я нахожусь.

Шлегель ухмыльнулся.

— В Киркенесе, в Норвегии. Норвежский вертолет доставил тебя с подводной лодки несколько дней тому назад.

— Это правда? — спросил я у Доулиша.

— Да уж мы постарались, — ответил Доулиш.

— Еще бы вы не постарались, — сказал я, — я застрахован правительством на десять тысяч фунтов.

— Ему уже стало лучше, — заметил Шлегель.

— Если ты хочешь, мы уйдем… — предложил Доулиш.

Я очень осторожно помотал головой, словно боясь, что она упадет и закатится под кровать, и ее придется выкатывать оттуда палкой.

— Где Ферди?

— Ты знаешь, где Ферди, — сказал Шлегель. — Ты сделал для него все, что смог. Но Ферди умер.

— За что? — спросил я. — Черт возьми, во имя чего?

Доулиш разгладил английскую газету. Я увидел заголовок большими буквами: «ГЕРМАНСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ ЗАКОНЧИЛИСЬ, КОГДА КРАСНАЯ КАТЯ ВЫШЛА ИЗ ИГРЫ».

Доулиш сказал:

— Вчера утром люди Стока арестовали сестру Ремозивы. Единственное, что они смогли сделать.

Я переводил свой взгляд то на Доулиша, то на Шлегеля.

— Так вот из-за чего была заварена вся эта каша — из-за воссоединения Германии.

— Они загубили все дело, — сказал Доулиш. — Они никак не могли поверить, что адмирал собирается перейти к нам, пока не увидели труп, который вы туда притащили. Все они циники. Совсем как ты, Патрик.

— Бедный Ферди.

— Скажи спасибо полковнику Шлегелю, что тебя спасли, — ответил Доулиш. — Это он додумался подключить к поиску локатор. Да еще заставил капитана пойти на риск и использовать локатор прямо под носом у русских.

— Грубое нарушение мер безопасности, полковник, — заметил я.

— Мы принесли тебе фрукты, — сказал Шлегель. — Хочешь виноград?

— Нет, спасибо, — ответил я.

— А я вам говорил, что он не захочет, — сказал Шлегель.

— Он все равно еще поест, — ответил Доулиш. — А я, пожалуй, все же попробую. — Он быстро отправил в рот одну за другой две виноградины.

— Значит, вам было на руку, что они схватили Ферди, — обвинил я Шлегеля.

— Хороший виноград, — сказал Доулиш. — В это время года наверняка оранжерейный, но зато страшно сладкий.

— Вы — сволочь, — бросил я.

— Ферди по самые уши влез в козни Толивера. Ему вообще не следовало идти в поход, но он настаивал на этом.

— И вы оба потворствовали всему этому?

— Потворствовали? — переспросил Доулиш. — Значит, ты не хочешь винограда? Нет? Ну тогда я сам все съем. — Он взял себе другую гроздь. — Я бы выбрал вместо этого другое слово. Полковник Шлегель был послан сюда, чтобы помочь нам разобраться в осложнениях Толивера. И мы высоко ценим его помощь.

— Понятно, — ответил я. — Руками полковника Шлегеля дали Толиверу по шапке. А если Толивер пожалуется министру внутренних дел, то можно сказать, что это работа ЦРУ. И все шито-крыто.

— Толивер собрался убрать тебя, — сказал Шлегель. — Так что нечего лить слезы по этому поводу.

— Да уж теперь-то за него возьмутся.

— Он полностью дискредитирован, — ответил Доулиш, — это все, что мы хотели.

— А всю грязную работу сделали русские органы безопасности, — добавил я и взял газету.

«ДВОЕ ВОШЛИ В СОСТАВ ПОЛИТБЮРО, ТРОЕ ВЫВЕДЕНЫ ИЗ ЕГО СОСТАВА». Москва (Рейтер).

«Первая перетасовка состава Политбюро после исторической отставки Никиты Хрущева была осуществлена в ходе двухдневного совещания Центрального Комитета. По мнению обозревателей, новая расстановка сил приведет к краху все надежды на подписание договора о германском федерализме».

Я развернул газету. В сводках отмечалось, что курс западной марки начал падать по отношению к курсу доллара и фунта стерлингов. Что и требовалось доказать. Объединения Германии не будет. От аграрного Востока пострадает сельское хозяйство Франции, что будет на руку французским коммунистам. Тем не менее Германия получит свою долю в Общем рынке при распределении прибылей от сельского хозяйства. Вклад Германии в НАТО — примерно треть всех натовских вооруженных сил — скорей всего будет пересмотрен по всем статьям устава Североатлантического союза. Теперь нет нужды американские войска вводить во Францию, которая не является членом НАТО. Тем более в такой сложный период, когда США переходят на полностью наемные вооруженные силы. В противном случае это бы привело к полному выводу американских войск из Европы. И это все в тот момент, когда Россия завершила свой пятилетний план по наращиванию боевой мощи. Действительно, такое дело стоило пары секретных агентов.

Оба посетителя дожидались, когда я закончу читать.

— Значит, русские арестовали все семейство Ремозива только на основании факта нашей встречи у вертолета?

— По-немецки это называется «ответственность всех членов семьи за деяния одного из ее членов», верно? — сказал Доулиш.

— И вам совершенно безразлично, что с вашей помощью было состряпано обвинение совершенно безвинным людям?

— Ты все неправильно понимаешь. Это не английские полицейские арестовали вчера утром всех поголовно с фамилией Ремозива. Это была русская милиция. А люди, которых арестовали, очень рьяно трудились для усиления, развития и расширения системы. Той системы, при которой среди ночи хватают людей на основании того, что они могут являться государственными преступниками. Из-за этого я не намерен сокрушаться и терять сон.

— Значит, главной целью было угробить воссоединение, да? — спросил я.

— Ты, наверное, слышал, что они там в министерстве иностранных дел получили моделирующий компьютер.

— Ну и что это может означать?

— Ничего не может означать. Это уже свершившийся факт. Они промоделировали на нем воссоединение Германии, и им немного не понравился сценарий возможного развития событий.

Я оторвал себе немного винограда от быстро уменьшающейся грозди. Доулиш сказал:

— Просто у тебя сейчас депрессия. Это от наркотиков. Ты же знаешь, ты был очень плох.

— Мэрджори знает, что я здесь?

— Патрик, я пытался ее найти. Но она ушла из госпиталя. — Он заговорил самым вкрадчивым голосом, на какой был способен: — Она, по-видимому, решила больше не связываться с поставками хлеба и молока.

— Она уехала в Лос-Анджелес?

— Мы в этом не уверены, — ответил Доулиш, стараясь мягко открутиться от меня. — Мы только узнали адрес ее семьи в Уэльсе. Такое название, что язык сломаешь. Она, должно быть, там.

— Вряд ли, — бросил я. — Забудем об этом.

Я отвернулся от моих посетителей. На мгновение я вспомнил обои, которые я никогда не менял, и Мэрджори, встречающую меня из похода. Теперь книжные полки можно очистить от этих проклятых книг по анемии, но еще нужно поискать заколки для волос за спинкой дивана.

Я почувствовал жалость к себе, которая отбила весь аппетит. Было больно. Если вы скажете, что эту рану я нанес себе сам, то мне от этого не станет легче. Ферди уже нет, Мэрджори тоже. Удобный маленький мир, который я сам себе создал, исчез, как будто его и не было.

— Тебя здесь хорошо кормят? — спросил Доулиш.

— На завтрак была рыба под маринадом, — ответил я.

— Что я хотел тебе сказать… — начал Доулиш. — У нас тут появились кое-какие проблемы… Есть одно секретное дельце…

Я уже давно понял, что такой человек, как он, вряд ли прилетит в Норвегию, чтобы просто привезти кому-то виноград.

ВЧЕРАШНИЙ ШПИОН

(роман)

Глава 1

— Предлагаю тост за сеть «Герника»! — воскликнул Шемпион, поднимая бокал.

Какое-то время я колебался. Мне казалось, что «Уайтс Клэб» — святая святых лондонского истеблишмента — не самое подходящее место для излияний о мятежном прошлом.

— Давай мы просто выпьем за Мариуса, — негромко предложил я.

— За Мариуса! — охотно подхватил Шемпион. Он залпом выпил бокал и вытер короткие, военного стиля усики тыльной стороной перчатки. Эта его привычка бросилась мне в глаза еще в ту нашу первую встречу, когда однажды ночью мне приходилось высаживаться с подводной лодки в районе Виллефранше. Тогда война была лишь в самом разгаре. Сейчас, впрочем как и тогда, от этой его привычки меня как-то покоробило. Она явно претила ему. Капитаны бригады «Уэлш Гардс» отнюдь не были приверженцами аристократических привычек — мы жили в жестокое время, нас готовили к заброске во Францию для создания там широкой антифашистской разведсети, но мы все же стремились сохранять свое реноме и никогда не утирались вот так, по-крестьянски.

— За Мариуса! — ответил я Шемпиону и тоже осушил свой бокал.

— Ну и команда же у нас тогда подобралась… Смех да и только! — Шемпион снисходительно улыбнулся. — Помнишь? Мариус — наш священник-революционер, ты — со своим ужасным французским и мазями от прыщей, ну и наконец я. Сколько раз я думал, попадись мы в лапы к нацистам, так они, глядя на нас, поумирали бы со смеху!

— Смех смехом, а наш Мариус как раз и был тем человеком, которому удалось объединить в одно целое всю разведсеть. В первую голову нас, профессионалов в этом деле, с французскими коммунистами, дезертирами и прочими людьми, теми, кто боролся по одну сторону баррикад.

— Ты прав. В то время наш Мариус был в самом расцвете сил и проявлял прямо-таки выдающиеся способности. Но долго он все равно бы не протянул. Впрочем, как и мы сами…

— Мариус был очень молод, — произнес я, — почти того же возраста, что и я.

— Он умер в камере пыток через шесть часов после ареста… Это было настоящее геройство, и он по праву достоин награды. Хотя, как мне кажется, он наверняка мог бы спастись, дав немцам какую-нибудь неважную информацию. Ведь он вполне мог дать им расшифровку каким-то устаревшим кодам или же назвать имена тех, кто уже успел вернуться в Лондон. Мариус мог таким образом выиграть для себя несколько дней, а мы бы за это время обязательно попытались его спасти, — задумчиво произнес Шемпион.

Я не стал спорить с ним по этому поводу. Несмотря на то что прошло уже немало времени с того трагического момента, и по сей день было крайне трудно объективно оценить обстоятельства гибели Мариуса. Его энергия, его оптимизм не раз ободряли нас тогда, когда казалось, что уже все потеряно. Его безудержная отвага не один раз выручала всех нас.

Для Стива Шемпиона же разобраться во всем этом деле было еще труднее, поскольку он считал именно себя виновным в гибели этого молодого священника. Вполне возможно, что именно по этой причине он в свое время женился на младшей сестре Мариуса. Вполне возможно, что именно по этой же причине они недавно и разошлись.

Мы оба сидели уставившись в дальний угол зала, где два министра социалистического кабинета обменивались между собой шуточками по поводу своей игры в гольф и сугубо конфиденциальными мнениями о состоянии фондовой биржи. Шемпион, откинув полу своего ладно скроенного костюма в полоску, запустил руку в карман жилета и достал большой золотой хронометр, который некогда принадлежал его деду и отцу. Мельком взглянув на его стрелки, он жестом подозвал к себе официанта и заказал еще спиртного.

— Вот развелся… — с горечью в голосе произнес он. — Кети и я — теперь все это в прошлом. Последнее время живу постоянно во Франции…

— Извини меня, Стив! — перебил я его.

— Извинить? За что собственно?! — удивленно переспросил он.

Я неопределенно пожал плечами. Сейчас не имело смысла говорить ему о том, что я очень любил их обоих, как в свое время радовался тому, что они поженятся и будут счастливы друг с другом.

— Да-а… эти незабываемые уик-энды в вашем домике в Уэльсе… — промямлил я, так и не найдя подходящих слов. — Куда же мне прикажешь теперь отправляться, чтобы отведать тех блюд французской кухни, которые так изумительно готовила Кети?

— Но ведь она по-прежнему живет там, где и раньше! Я уверен, что Кети будет рада вновь увидеть тебя.

Я взглянул ему в глаза. Ведь я очень рассчитывал на то, что он пригласит меня именно к себе, в новый дом во Франции, а отнюдь не к своей бывшей жене в Уэльс. Стив Шемпион всегда был непредсказуем. Таким он стал еще в большей степени после того, как превратился в преуспевающего бизнесмена. Он прикурил новую сигарету от только что выкуренной. Рука, в которой он держал окурок, слегка дрожала, и, чтобы справиться с ней, ему пришлось придержать ее другой рукой, на которой он постоянно носил перчатку. Эта перчатка скрывала отсутствие на этой руке кончиков пальцев: их он лишился еще во время войны в камере для допросов тюрьмы «Святого Роша» в Ницце.

— Ты никогда не думал о возвращении? — спросил меня Стив.

— Для того, чтобы, как и ты, постоянно жить во Франции?

Улыбнувшись, он уточнил:

— Я имею в виду в наш департамент.

— Ого! Ничего себе идейка! — удивленно выпалил я. — Да нет, Стив, не думал… И прямо скажу тебе, почему именно. — Я заговорщически наклонился к нему поближе, а он, не меняя своего положения, одним быстрым взглядом ощупал всех здесь присутствующих. — Потому, что департамент никогда меня об этом больше не просил!

Стив Шемпион понимающе улыбнулся мне в ответ.

— И вот что еще я тебе скажу, — продолжил я с уже большей уверенностью в голосе. — Есть люди, которые утверждают, что именно ты никогда и не покидал нашего департамента. А знаешь, всякий раз, когда мы встречались с тобой в Лондоне, впрочем как и сегодня, я неизменно задавался вопросом, будешь ли ты пытаться вновь завербовать меня или нет?

— Да ты, парень, просто смеешься надо мной! — возмущенно произнес Шемпион с подчеркнутым уэльсским акцентом. Затем он демонстративно запустил руку в боковой карман костюма и достал из него чистый конверт. В нем было пять открыток с репродукциями. На каждой из них в отдалении были изображены либо самолет, либо воздушный шар, а на переднем плане — мужчины в соломенных шляпах и женщины в кружевных платьях; этакие обитатели умилительного мирка, который еще только набирался ума для полетов. На оборотах же этих открыток была целая мешанина из каких-то поздравлений к давным-давно позабытым адресатам и удивительно старые почтовые марки.

— Это вещицы с филателистического аукциона на Бонд-стрит, — сказал Шемпион. — Именно ради них я и приехал на этот раз в Лондон. Против них я просто не могу устоять!

Я взял протянутые мне открытки и стал рассматривать, всем своим видом показывая, что абсолютно безразличен к его «ценным» приобретениям.

— А как поживает Билли? — спросил я и вернул ему его самолеты.

— На прошлой неделе я виделся с ним неоднократно, — бодро ответил Стив Шемпион, но по интонации было ясно, что идея навестить своего маленького сынишку только что пришла ему в голову. — Кети с самого начала была за то, чтобы я встречался с Билли.

Он еще раз просмотрел свои открытки одну за другой и с подчеркнутой осторожностью отложил их в сторону.

— К тому моменту, когда родился Билли, я был по уши в долгах. Банковские заемы, долговые обязательства, закладные… И в конце концов я свыкся с мыслью о том, что должен пойти на какое-нибудь темное дельце. Кажется, я тебе уже рассказывал, с чего я начал свое дело? С необработанных алмазов.

— Да, я слышал об этом, — кивнул я в ответ.

Глубоко затянувшись сигаретой, он вдруг спросил:

— Ты слышал что-нибудь об Аккре?

— Нет.

— Это самая что ни на есть дыра в Западной Африке. Сначала вышло так, что и там я оказался на мели, прогорел вчистую… Приходилось вкалывать не жалея сил, чтобы хоть как-то раздобыть денег на обратный билет. Переводил там экспортные лицензии для торговцев какао, оформлял липовые таможенные декларации для импортеров, причем все из которых были почему-то арабами. Впрочем, мой арабский всегда был на уровне… Я ведь даже одно время готовил спортивные репортажи для «Радио Каира»! Представляешь, в кои-то веки я мог мечтать о такой вот жизни. — На мгновение он осекся и нервно потер руки, как если бы разминал свои суставы, а затем продолжил: — Так вот… однажды, это, кажется, было в июне, я как обычно подкатил к нашим таможенным сараям. Тогда стояла самая настоящая парилка даже по стандартам Аккры. Я переговорил с начальством и быстренько загрузил десять ящиков с запасными частями «рено» на нанятый мною грузовик. Когда же на месте доставки груза — каком-то складе для какао я вывалил из них содержимое, то по самое колено увяз в целой горе французских «МАС-38»! Новеньких, с принадлежностями для чистки, запасными частями и даже инструкциями по уходу за ними!

— Автоматы? — удивленно спросил я.

— Да, и причем первоклассные!

— Но, насколько мне известно, для них нужны особые патроны, «Лонг», кажется. А их достать не так просто.

— Я рад, старина, что ты так хорошо разбираешься в этих тонкостях. Да, их достать очень не просто… Но те ребята, которые их купили, были слишком молоды и неграмотны, чтобы знать о «МАС-38». Вероятнее всего, что они приняли мои автоматы за «МАТ-49», к которым подходят обычные девятимиллиметровые патроны и которые можно стащить в любом подразделении местной полиции или армии. Ведь так?

— Да, так…

— Слушай, что было дальше, — поспешил продолжить Шемпион. — Теперь представь себе меня, единственного человека во всей Аккре, который сидит на десяти ящиках с автоматами под видом запчастей к «рено»! Учти, что все эти ящики прошли таможенный досмотр, все документы на них подписаны и проштемпелеваны. Это был для меня сильный, очень сильный соблазн!

— И ты этому соблазну не поддался?

— Нет, — Шемпион с видимым сожалением щелкнул языком, — поддался… — Он вновь глубоко затянулся сигаретой, смахнул в сторону образовавшееся облако дыма и сказал: — Двести тридцать пять долларов за штуку. Американских долларов! Я без особых усилий мог бы даже удвоить эту стоимость… но не стал.

— Вышло около десяти тысяч фунтов чистой прибыли, — вычислил я.

— Мне во что бы то ни стало нужно было сделать так, чтобы мой клиент не кинулся в таможню и не поднял шума из-за пропажи его запасных частей. В конце концов мне это удалось: ведь теперь у меня на руках было «немного» денег. Потом также пришлось потратиться на приобретение выездной визы и кое-каких документов от налогового управления. Все это стоило мне денег…

— И после этого ты вернулся домой?

— Для начала я отправился к одному маленькому горбатому португальцу — агенту туристского бюро для того, чтобы выкупить у него мой билет на самолет. Узнав о том, что он может с неплохим наваром отоварить мои доллары, я принялся с ним торговаться… Чтобы не вдаваться во все подробности этого долгого дела, только скажу, что в конце концов за все мои деньги португалец передал мне мешочек с необработанными алмазами и билет на корабль до Марселя.

— И ты, Стив, отправился в Марсель?

Но Шемпион упоенно продолжал свой рассказ, пропустив мимо ушей мой вопрос:

— Как раз в то самое время умер старик Тикс и все его имущество было представлено на распродажу. Об этом мне сообщила сестра Кети. К сожалению, алжирская война тогда была в самом разгаре, и в тех условиях все предприятие Тикса по импорту овощей и фруктов было просто-напросто кучей старых гроссбухов да парой захудалых контор в Константине…

— А его знаменитая каменоломня? Иссякла, что ли?

— Каменоломня-то? — Лицо Шемпиона растянулось в улыбке. Когда-то нам вместе с ним приходилось скрываться в ее катакомбах от немецких облав. Мы оба неплохо знали и самого старика Тикса. Он был крутого нрава и не особенно церемонился с оккупантами. Ему, например, ничего не стоило с треском выставить из дома какого-нибудь немца и крикнуть вдогонку: «Люди! Продаю боша! По дешевке продаю!» — Да, она почти иссякла к тому времени. Разработки еще велись, но уже тогда старик скорее бы согласился получать пособие по безработице, чем вкладывать сумасшедшие деньги в эту прорву…

— Короче, ты продал свои алмазы и перекупил дело Тикса у его вдовы, так?

— Куда там! Всех моих денег хватило только на первый взнос, — с явным сожалением произнес Стив Шемпион. — Получилось так, что мадам Тикс сама настояла на том, чтобы именно я взял дело в свои руки. Правда, чтобы получить с меня оставшуюся сумму, ей пришлось ждать довольно долго. Словом, для всех заинтересованных сторон это было чрезвычайно рискованное дело. Все мы делали главную ставку на скорейшее мирное разрешение алжирского конфликта. Мир между Францией и Алжиром означал для нас новый поток рабочих-эмигрантов, что, естественно, положительно сказалось бы на прибыльности нашего предприятия.

— Это за счет более низкого уровня заработной платы, не так ли?

— Да, но все же более высокой, чем эти люди могли бы иметь у себя в стране.

— Словом, ты решил сыграть на этой разнице?

— Именно! — Шемпион вновь улыбнулся и произнес: — Идея как раз и состояла в использовании более дешевых рабочих рук! Именно она и помогла мне сколотить мой капитал. Но чтобы стронуть дело с мертвой точки, нужны были дополнительные средства… Эти маленькие жадные ростовщики, цепко сжимающие своими лапками свои сейфы, эти многочисленные подрядчики, живущие за счет комиссионных от дела, эти ублюдки из торговых банков с холодными стекляшками вместо глаз… Все они приперлись для того, чтобы взглянуть на мое дело и на моих арабов. Моя идея им приглянулась, и эти педерасты согласились раскошелиться. Ничего не поделаешь, таким образом сколачивали свои состояния их деды и прадеды еще сто лет назад!

— А вырученные таким образом деньги ты стал вкладывать в свои овощи и фрукты, пустив побоку каменоломню? — предположил я.

— Гораздо больше чем только деньги! А исследования состояния почв, а нанятый профессор ботаники, разные там методики обработки семян, долгосрочные контракты с фермерами, гарантирование минимальных заработков для сезонных рабочих, склады с холодильным оборудованием, рефрижераторы для транспортировки продукции по дорогам и морю… Это же целая масса проблем! Я вложил в этих арабов не только кучу денег, но и самого себя!

— Но насколько мне известно, теперь у них появилась нефть.

— Нефть — это монокультура…

— Но зато золотоносная! — уточнил я.

— То же самое с полным основанием можно говорить и о кофе, и о чае, и о каучуке, — отпарировал Шемпион. — Я твердо верю в то, что Северная Африка должна активно торговать с Европой. Причем торговать напрямую! Арабские страны должны иметь свою долю от благосостояния Европы. Экономика этих регионов должна быть взаимосвязана друг с другом. В противном случае Африка не станет мешать Европе загибаться от инфляции и спада.

— Никогда не предполагал, что в тебе, Стив, есть что-то от крестоносцев, — сказал я.

Было видно, что эта моя шутка несколько смутила его. Шемпион поднял свой бокал так, что он на какое-то время загородил его лицо. Я огляделся по сторонам. По расположенной невдалеке лестнице спускались два человека. Один из них был знаменитым поэтом, а другой — лордом Соединенного Королевства. Они спокойно и со знанием дела спорили друг с другом по поводу каких-то непристойностей, содержащихся в песне 8-й армии о похождениях короля Фарука.

Затем к нам подошел официант и доложил Шемпиону, что его у входа в клуб ждет какая-то леди.

— Давай пойдем вместе, — предложил мне Шемпион. — Это как раз тот человек, с которым мне хотелось, чтобы ты обязательно познакомился.

Гардеробщик услужливо помог Шемпиону надеть облегченное викуньевое пальто, чем-то очень напоминающее короткую зимнюю шинель, и передал ему его котелок. В этом одеянии он был похож на отставного генерала. После этого рука гардеробщика без особого энтузиазма пробежалась с одежной щеткой по плечам моего плаща.

Падающий снег, подобно искажениям старого телевизора, до неузнаваемости изменял то, что лежало за порогом «Уайтс Клэба». Движение по улице Святого Джеймса было довольно напряженным.

Кивок и улыбка девушки Шемпиона в мою сторону были не больше, чем того требуют нормы приличия. Ее взор был сосредоточен исключительно на Стиве. Причем в нем струилось такое благоговение, которое можно увидеть лишь у сироты, глазеющего на рождественскую елку. Странно, но она кого-то мне напоминала. У нее была такая же удивительно гладкая кожа лица, как у Кети, такие же нежные и кроткие глаза, как у Пины. Вся разница состояла лишь в том, что и Кети, и Пина были такого возраста лет двадцать-тридцать тому назад.

— Мэлоди. Мэлоди Пейдж, — представил ее мне Шемпион и добавил: — Неплохо звучит, не правда ли?

— Да, красивое имя, — ответил я.

Шемпион вновь взглянул на свой золотой хронометр.

— У-у, заболтались мы с тобой!! — произнес он, обращаясь ко мне. — Боже мой, и все это время тебе, Мэлоди, пришлось скучать одной! Мы, должно быть, стареем и стареем… — сокрушенно покачав головой, он добавил: — Мэлоди и Билли берут сегодня вечером меня с собой в театр. Этим они, видимо, надеются исправить один из недостатков моего музыкального образования!

В ответ на его слова девушка в притворном гневе наигранно шлепнула его по руке и смущенно улыбнулась.

— Буду слушать рок-музыку и смотреть на кровожадных пиратов! — снова обращаясь ко мне, сказал Шемпион.

— Гремучая смесь, — ответил я.

— Билли будет доволен тем, что нам с тобой удалось повидаться. Знаешь, он уверяет меня в том, что ты знаешь его день рождения?

— Да, это так.

— Чертовски мило с твоей стороны! — сказал Шемпион и дружески похлопал меня по плечу.

В этот самый момент, как по расписанию, прямо к дверям клуба подкатил черный «даймлер». Из машины резво выскочил шофер в униформе, на ходу раскрывая зонтик, чтобы прикрыть им от падающего снега Шемпиона и его девушку. Затем открыл дверцу автомобиля. После того как Мэлоди Пейдж уселась на мягкое сиденье из натуральной кожи, Шемпион взглянул назад, туда, где стоял я. Летящие снежинки больно били мне по глазам. Настал момент расставания. Шемпион поднял свою руку в перчатке в царственном приветствии, но поскольку в движение пришли лишь три пальца, то весь этот жест получился отвратительным. Он очень напоминал один неприличный в Англии знак.

Глава 2

Я увидел свое донесение о встрече с Шемпионом лежащим на рабочем столе Шлегеля. Он взял его в руки и слегка встряхнул, вероятно, надеясь, что таким вот образом из него можно извлечь какие-нибудь дополнительные данные.

— Нет! — сорвалось с его губ. — Нет, нет и еще раз нет!

В ответ на его слова я продолжал хранить молчание. На Шлегеле — отставном полковнике морской пехоты вооруженных сил США — был щеголеватый костюм-тройка светлого цвета, галстук с претензией на клубный и хлопчатобумажная рубашка. Такая вот одежда была своего рода излюбленным набором, который можно было найти в любом магазинчике Лос-Анджелеса с вычурными выпуклыми витринами и пластиковыми перилами а ля Тюдор. По-прежнему сотрясая в воздухе моим донесением, он добавил:

— Может, тебе и удастся водить за нос всех остальных своим непроницаемым сарказмом, своими наивными вопросиками, но только не меня! Понятно?

— Послушайте, — начал я, — ведь совершенно ясно, что Шемпион приехал сюда лишь для того, чтобы повидать своего ребенка и приобрести кое-какие почтовые марки. Это можно констатировать только таким и никаким иным образом. Он просто достаточно богатый человек, а не какой-то секретный агент. Поверьте мне, полковник! За всем этим ничего другого не стоит!

Шлегель слегка наклонился вперед и достал небольшую сигару из коробочки с барельефом ангела, который пытался запихнуть себе в рот древний манускрипт с надписью: «Истинно преданный». Затем он пододвинул эту коробочку ко мне, но я отказался.

— Он далеко не так прост, — возразил Шлегель. Из-за глубокого шрама на его щеке зачастую было очень трудно понять, то ли он улыбается, то ли хмурится. Сам же он был довольно мускулистым крепышом небольшого роста с завидной долей уверенности в самом себе. Такого, как он, подумалось мне, можно смело брать на роль ведущего на холостяцкие вечеринки в клуб «Элкс».

Я молча выжидал. Принцип «знай то, что тебе положено знать», из которого исходил в своей работе весь департамент, означал, что в данном случае мне сказали только часть всей информации.

Какое-то время ушло, пока Шлегель наконец не раскурил свою сигару. Затем я продолжил:

— Вся его история с этими автоматами полностью стыкуется в деталях с тем, о чем он мне сам рассказал. Все это дело, начиная с проданных алмазов, за счет которых он взялся за карьерные разработки, и кончая импортом овощей и фруктов, — все до последней запятой имеется у нас в открытом досье.

— Нет, отнюдь не все! — оборвал меня Шлегель. — Довольно продолжительное время, даже после того как его досье было закрыто, Шемпион продолжал информировать департамент.

— В самом деле?

— Само собой разумеется, что все это имело место задолго до моего появления здесь, — произнес полковник, как бы пытаясь подчеркнуть, что это была ошибка англичан и теперь подобные срывы гораздо менее вероятны, так как из Вашингтона для наведения порядка направили именно его. — Да, — продолжил свою мысль Шлегель, — эти автоматы были отправлены в Аккру по распоряжению из этого учреждения. Все это было частью общего плана, рассчитанного на то, чтобы внедрить Шемпиона в руководство предприятием Тикса. Стив Шемпион с самого начала был нашим человеком!

Мысленно в моей голове пронеслись все эти долгие годы, на протяжении которых я неоднократно выпивал и обедал с Шемпионом, но ни разу не мог предположить, что он продолжает работать на департамент.

Мое молчание было, видимо, воспринято Шлегелем как неверие в его слова, и он добавил:

— Все это было хорошо в свое время. Он часто бывал в Египте, Алжире, Тунисе. Торгуясь с клиентами по поводу цен на дыни, морковь, картофель и прочие овощи-фрукты, он всегда был начеку, высматривал что надо, беседовал с нужными людьми. Все это было нам на руку. И тот путь, по которому прошел Шемпион, продавая оружие разношерстным террористическим группировкам, тоже оказался для нас очень полезным.

— А с чем связан его уход из нашей системы?

Шлегель сплюнул крошку табака, прилипшую к губе, с такой силой, что мог бы завалить целого быка. И только потом ответил на мой вопрос:

— Значимость обратной информации стала падать. Шемпион заявил, что французы стали все в большей степени подозревать его, а это становилось чрезвычайно опасным. Решение о том, чтобы отпустить его на все четыре стороны, было принято на самом высоком уровне. И я считаю, что это было разумное решение. В чем-в чем, а в умении элегантно расставаться вам, англичанам, не откажешь! В свое время вы с этим Шемпионом сработали просто на отлично!

— А теперь?

— А теперь один малый из службы безопасности Германии возмечтал о лаврах… Ему удалось накопать кое-что о финансовых делишках Шемпиона. Теперь немцы задают нам вопросы об этих автоматах в Аккре.

— Иными словами, Бонн впал из-за этого в истерику, и в этой ситуации нам ничего другого не оставалось, кроме как завыть с немцами в унисон?

— Если бизнес Шемпиона обернется крупным скандалом, то они обвинят нас во всех грехах за то, что мы дали ему возможность вот так запросто выйти из игры.

— Но, может, это и не было таким уж большим грехом?

— Может, и так, — ответил Шлегель с явной неохотой. Затем он вновь взял в руки мое донесение, так некстати реабилитирующее Шемпиона, и добавил: — Только эта твоя писанина вряд ли поможет делу.

— В таком случае я готов предпринять очередную попытку. Возможно, она окажется более эффективной, — с деланной готовностью предложил я.

Шлегель небрежно бросил мое донесение на полированный стол. Затем извлек из небольшого бокового шкафчика бутылку минеральной воды и малюсенький пузырек с горькой настойкой «Ундерберг». Плеснув немного этой настойки в стакан с водой и размешав все это шариковой ручкой, он спросил:

— Хочешь глоток?

— Незаменимая вещь после похмелья! Жаль только, что от нее еще сильнее голова раскалывается, — не удержался я от желания съязвить.

— А я обожаю, — невозмутимо, смакуя каждый глоток, ответил Шлегель.

Я взял со стола донесение и уже собрался уходить, когда Шлегель неожиданно прервал свое упоительное занятие и произнес:

— Все это обернется отвратительной мышиной возней. Дохлое дельце… Терпеть не могу заниматься работой, где приходится копаться в собственном же белье! Поэтому советую тебе учесть, что если ты не станешь пытаться прикрывать этого Шемпиона, то не навредишь ни мне, ни себе самому.

— Благодарю за совет, но мне уже читали лекцию по этому поводу в ЦРУ на симпозиуме по проблемам коммунизма еще в 1967 году.

— Действительно, Шемпион как-то спас тебе жизнь, — не обращая внимания на мои слова, произнес Шлегель, — но если ты не в состоянии забыть об этом, то просто и откровенно скажи о том, что хочешь выйти из этой игры.

— Я сам знаю, какой выход из создавшейся ситуации мне следует предпочесть, — с ожесточением бросил я полковнику в ответ.

Шлегель кивнул в знак понимания.

— Я догадываюсь о нем и готов хоть сейчас поставить на нем свою визу.

Так или иначе я был благодарен Шлегелю за его немудреную открытость; ведь любой другой на его месте обязательно попытался бы убедить меня в том, что такого рода действия не отразились бы на моей карьере в будущем.

Шлегель поднялся со своего кресла и подошел к окну. На улице по-прежнему шел снег.

— Это отнюдь не обычная проверка… Это очень серьезное дело! — в нравоучительном тоне произнес Шлегель. Заломив одну руку назад, он поскреб себя по спине, но, о чем-то вдруг глубоко задумавшись, так и застыл в этой немыслимой позе.

— Поосторожнее, полковник! Вдруг кто-нибудь с улицы возьмется читать ваши мысли по движению губ, — с подчеркнутой тревогой в голосе предупредил я.

Он обернулся и уставился на меня с сожалением и торжеством. В этом его взгляде совершенно очевидно звучала неоднократно высказываемая им мысль о том, что здесь, в Лондоне, мы могли бы добиваться значительно больших результатов, если бы не обращали внимания на такие вот незначительные предосторожности.

— Немцы направляют одного из своих людей в Ниццу для того, чтобы основательно допросить Шемпиона, — произнес он в задумчивости.

Я не стал каким-либо образом реагировать на его слова.

Это мое невнимание к ходу его мыслей явно оскорбило его, и он недовольно буркнул:

— Ты что, заснул… или что?

— Я? Никак нет! Я просто не хочу мешать вашему дедуктивному процессу, — с наигранной серьезностью ответил я и стал старательно протирать очки. Зажмурившись, я изо всех сил боролся с желанием рассмеяться ему в лицо.

— Черт побери! Ну ничего не понимаю… — с досадой воскликнул Шлегель, думая о чем-то своем.

— Господин полковник! Заметьте, что вы находитесь не в США, а в Европе, — теперь со всей серьезностью произнес я. — Заметьте также, что весь этот скандал в Германии возник именно тогда, когда боннские власти подошли вплотную к очередным всеобщим выборам. И еще, как только их ребята из госбезопасности узнают, что Шемпион когда-то был агентом Англии, то этот факт явится главным ответом на все их вопросы. Они в тот же самый момент припишут на уголке этого дела пометочку: «Передано в службу госбезопасности Великобритании» и отфутболят его сюда, к нам. Министерство обороны Германии при этом имеет полное право не отвечать на любые вопросы по поводу этого скандального дела даже на том лишь основании, что это может нанести ущерб службе безопасности страны, являющейся союзником немцев. А это, в свою очередь, станет для них необходимым основанием для того, чтобы похоронить дело до тех пор, пока их выборная компания наконец не завершится. А как только правительство будет переизбрано, смею вас уверить, что все материалы по этому дельцу будут соответствующим образом проштемпелеваны и само оно безвозвратно канет в Лету. Этот вариант, полковник, был мною просчитан еще давным-давно.

— А ты знаешь об этих Микки Маусах из Европы гораздо больше, чем я себе представлял, — нехотя согласился Шлегель, но, несмотря на эту интонацию, я расценил его слова как комплимент. — Ладно, мы будем отслеживать это дело еще три месяца, — начальственным тоном распорядился Шлегель, как бы ставя точку на этом вопросе.

— Только не нужно делать для меня каких-то одолжений! — произнес я в ответ. — Я не стану особенно возмущаться даже в том случае, если вы выложите все это дело на первой полосе какой-нибудь популярной газеты. Я выполню то, что мне приказано. Но если департамент рассчитывает, что я вернусь с задания со сверхсекретным планом ведения третьей мировой войны, то не обессудьте, что заранее вас разочарую… Совсем другое дело, если вы намерены послать меня в очередной раз за счет департамента выпить водки с Шемпионом. Этому я буду только рад! Вся беда лишь в том, что Шемпион вовсе не дурак и он очень быстро поймет что к чему.

— Вполне возможно, что он уже догадался об этом, — произнес Шлегель. В его голосе звучало неприкрытое коварство. — Вполне возможно, что именно по этой причине тебе и не удалось из него хоть что-нибудь выудить!

— В таком случае, вы, очевидно, знаете, как следует поступать в таких ситуациях, — бросил я ему напоследок.

— Я уже поступил! — незамедлительно отреагировал мой собеседник. — У меня на примете есть одна симпатичная девушка. Выглядит лет на десять моложе своего возраста… Ее зовут Мэлоди Пейдж. Она работает на наш департамент уже более восьми лет!

Глава 3

— Уильям! Подойди-ка, детка, к своей мамочке и дай я тебя поцелую! — нежно, но настоятельно произнесла она. Неудачная женитьба Шемпиона, видимо, произошла по такой же вот очаровательной команде. Его бывшая жена, эта элегантная француженка, почему-то неизменно называла своего сынишку Билли каким-то «Уильямом» и целовала его сама, вместо того чтобы просить его об этом.

Она одарила Билли обещанным поцелуем, сняла с его свитера засохший листочек и молча проводила его глазами, пока мальчуган не вышел из комнаты. Затем она повернулась ко мне и сказала:

— Единственное, о чем я хотела бы попросить тебя, Чарльз, так это о том, чтобы ты не напоминал мне о том, как мне хотелось выйти за него замуж.

Налив крутого кипятку в заварной чайничек, она вновь поставила большой медный чайник на плиту. Ярко пылающие в ней дрова тихо потрескивали и излучали приятное тепло. В двух шагах по проходу, покрытому ковровой дорожкой, стояла первоклассная, сияющая хромом газовая плита, но она ради праздного времяпрепровождения взялась готовить чай и поджаривать хлебцы именно на открытом огне. Из окна комнаты было видно, как резкий ветер вздымал высокие волны на реке, заставлял заходиться в сумасшедшей пляске голые ветви деревьев. Хмурые холмы Уэльса несли на себе какую-то странную позолоту, дающую надежду, что серое небо вот-вот разорвется на клочья и выглянет долгожданное солнце.

— Я пришел сюда совсем не для того, чтобы поговорить о Стиве или же о вашем разводе, — постарался я ее успокоить.

Она налила мне в чашку чая и подала только что приготовленный хлебец. Затем Кети, наколов очередной кусочек хлеба для поджаривания на вилку, сказала:

— Тем более удивительно, что мы почти всякий раз ловим себя на том, что только об этом и говорим! — Она повернулась к огню и занялась приготовлением своего хлебца. — Стив всегда обладал этой удивительной способностью, — продолжила она с обидой в голосе, — этой удивительной способностью падать на ноги, как падает котенок на свои лапы.

Ее образное сравнение не показалось мне слишком уничтожающим. Хотя я и видел, что этот их разрыв больно ранил ее чувства. Я намазал свой хлебец маслом и положил на него немного джема, приготовленного самой Кети. На вкус он оказался отменным, и я принялся уплетать его за обе щеки, не произнося при этом ни слова.

— Этот проклятый богом дом… — не унималась жаловаться она. — Моя сестра написала мне, что он стоил бы целого состояния, будь он не здесь, а во Франции. Но мы, к сожалению, живем не во Франции, а здесь, в Уэльсе! Чтобы крыша не текла, чтобы поддерживать в рабочем состоянии бойлерную, подстригать газоны… только для этого нужно иметь больше чем состояние! А за последнее время только мазут для отопления подорожал в два раза…

Не успела она договорить эту фразу, как по комнате стал разноситься тяжелый запах подгоревшего хлеба. Катрин, негромко выругавшись, отломила обгоревшую часть и выбросила ее в огонь. После этого она как ни в чем не бывало принялась обжаривать свой хлебец с другой стороны. Что и говорить, женщиной она была очень экономной! Хотя именно это ее качество, видимо, и было главной причиной ее нынешнего положения. Ей, как и любой другой женщине, хотелось любить и быть любимой, но Кети удавалось быть гораздо более бережливой, чем этого хотелось бы мужчине.

— Именно поэтому Стив и избавился от этого дома, а все проблемы и расходы по его содержанию свалил на мои плечи. Обиднее всего то, что при этом каждый встречный считает, что я ему должна быть за это благодарна!

— Но ты, Кети, совсем не такая уж и бедная, — попытался я вставить хоть слово.

На какое-то мгновение ее взгляд скользнул по мне с откровенным укором: ты-де не настолько хорошо меня знаешь, чтобы делать такие безответственные заявления. Но она была неправа в своем гневе — я знал ее достаточно хорошо.

— Ну сколько раз ему нужно говорить?! Пусть только этот чертенок посмеет пойти к реке, я не знаю, что я с ним тогда сделаю!

Я тоже посмотрел туда, куда она устремила свой обеспокоенный взгляд. Тем временем мальчуган тащил за собой куда-то по лужайке игрушечную машинку. Как бы почувствовав, что за ним внимательно присматривают, он быстро развернулся и вновь направился в сторону новенькой аккуратной сауны. Успокоенная этим, Катрин вернулась к своему чаю и только что приготовленному хлебцу.

— Ты знаешь, он сильно изменился за последнее время… Когда-то я уверяла своего отца, что у Стива на войне никого не было, но вот через почти десять лет все это раскрылось… Последние несколько лет стали самым настоящим кошмаром… кошмаром для нас обоих, да и для маленького Уильяма тоже.

— Эта война, Кети, была отвратительной…

— Такой она была для большинства людей, — нервно оборвала она.

Я как-то совершенно непроизвольно вспомнил тот самый день в далеком 1944 году, когда оказался в городской тюрьме Ниццы. Гестаповцы ушли отсюда всего час-другой тому назад. Я тогда действовал в составе передовых подразделений американской армии. Вместе со мной был еще один англичанин. Мы не задавали друг другу лишних вопросов. На парне были знаки различия Сикрет Интеллидженс Сервис, и он, оказывается, неплохо знал Стива Шемпиона. Вероятнее всего, его, как и меня самого, направили сюда прямо из Лондона. Перед своим уходом немцы уничтожили все документы. Я полагал, что Лондон уже направил или же в ближайшее время направит сюда какого-нибудь более подготовленного человека, чем я, чтобы организовать охоту за этими документами.

— Посмотри-ка на это! — сказал мне тот самый офицер, когда мы взялись вытряхивать содержимое шкафов в комнате для проведения допросов. В этой обшарпанной комнате с запахом эфира и карболки на одной из стен висела гравюра Зальцбурга, а в камине была набросана целая гора битых бутылок из-под вина. Он же показывал мне на одну из бутылок, которая стояла на полке. «Это пальцы Стива Шемпиона», — уверенно произнес мой напарник. Затем он крутанул бутылку так, что все ее содержимое зашлось винтом в водовороте. Через мутноватое стекло мне удалось разглядеть несколько темно-коричневых кусочков, прижимаемых друг к другу центростремительной силой. Я пригляделся повнимательнее и наконец понял, что это были за «маслины». Хотя этикетка на бутылке, казалось, полностью соответствует содержимому, я стоял в оцепенении еще какое-то время и никак не мог совладать с собой. Я почему-то и сейчас содрогаюсь всякий раз, когда вспоминаю об этом случае.

— Да, Кети, ты совершенно права, — ответил я ей, — но для кое-кого она обернулась неизмеримо худшей стороной.

Все небо было затянуто низкими дождевыми облаками и от этого чем-то напоминало большущее грязное одеяло, которым разом накрыли всю округу.

— Знаешь, все эти рассуждения о кельтской крови и зове предков кажутся мне откровенной чепухой. Я уже действительно свыклась с мыслью о том, что между Уэльсом и Бретанью нет никакой существенной разницы. Никакой… — задумчиво произнесла Кети. Машинально наблюдая за игрой Билли в садике около дома, она без всякой связи вдруг продолжила: — Боже мой! Берег на реке за последнюю неделю совсем раскис. Это все из-за этих непрекращающихся дождей… В прошлом году в это же самое время один мальчик из деревни упал в реку и утонул. — Затем ее взгляд скользнул на резное деревянное распятие, висевшее над телевизором.

— Да успокойся ты! Ничего такого с ним не случится, — сказал я лишь с тем, чтобы хоть как-то успокоить ее.

— При Стиве он никогда не уходил дальше того вон загона. Мои же слова он просто игнорирует.

— Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним и привел домой?

В ответ на мой вопрос она улыбнулась, но эта ее улыбка была полна безысходности и отчаяния. Рука Кети как бы сама собой с силой потянула за один из локонов; ей хотелось побороть нахлынувший поток чувств. Ведь я был другом Стива Шемпиона, и Кети явно не хотелось, чтобы мне удалось добиться от Билли того самого понимания, которого никак не удавалось добиться ей самой.

— Да не-е-т… не надо, — произнесла она в некотором замешательстве. — Я лучше присмотрю за ним из окна.

— По-моему, это самый подходящий способ.

— Да, Чарльз, ты настоящий англичанин! — начала она, и я сразу почувствовал в ее тоне, что все ее напряжение, все ее недовольство вот-вот выльется на меня. — Ты, случаем, не член «Общества защиты животных от жестокого обращения»?

— Даже если бы я и был его членом, то тем более не стал бы жестоко обращаться с детьми. Это ведь королевское общество… — натянуто улыбаясь, ответил я. Чувствовалось, что моя неудачная шутка отнюдь не разрядила обстановки.

— Никто не мог бы нормально жить с человеком, который постоянно изводит себя от чувства вины перед другими. А Стив был именно таким человеком…

— Ты говоришь о том, что было на войне? Стиву…

— Я говорю о нашей с ним женитьбе! — перебила меня Кети.

— Стиву не за что себя винить за то, что было на войне, — тоном, не терпящим возражений, закончил я свою мысль.

— В свое время моя мама рассказывала мне об этих англичанах, — не унимаясь, продолжала Кети. Ее рука непроизвольно вскинулась в своеобразном жесте, который бы больше подходил какому-нибудь затрапезному итальянскому базару нежели благопристойной английской гостиной. Вдобавок ко всему в ее голосе вдруг зазвучали и французские нотки. — Это только потому, что у тебя самого за спиной нет ничего такого, чтобы заставило тебя испытывать чувство вины! — выпалила она. — Это-то тебе самому понятно? Чувство вины сродни физической боли, оно одинаково мучает тебя независимо от того, настоящее оно или же воображаемое!

— Интересная мысль. Я обязательно подумаю на этот счет, — пролепетал я, едва сдерживая ее натиск.

— Ну так и подумай! А я схожу за Уильямом. — Она было накрыла заварник красивым стеганым колпачком, чтобы он не остыл, пока она не приведет домой мальчугана, но так и не тронулась с места. Руки ее по-прежнему сжимали накрытый чайничек, а взор устремился куда-то далеко-далеко. Хотя вполне возможно, что она в действительности смотрела на фотографию своего брата — Мариуса, того самого молодого священника, которого замучили в одной обшарпанной комнатенке, насквозь провонявшей карболкой. Неожиданно для нас обоих вся комната озарилась солнечным светом. Но этот свет был каким-то неестественным; он не нес с собой тепла и был блеклым, невыразительным. Он скользнул по вышитой салфетке на столе и застыл еле различимым зайчиком на прическе Кети.

Эти сестры Бэрони были точной копией своей матери, подумалось мне. Еще в детстве они отличались от своих деревенских сверстниц и чисто внешне больше напоминали городских. Высокая и стройная Кети обладала тем особым спокойствием и уверенностью в себе, которые полностью противоречили ее внешней нерешительности и стеснительности.

— Нет, здесь я больше не останусь, — произнесла она наконец. Видно было, что ее собственные мысли ушли совершенно в сторону от нашего с ней разговора. — Моя сестра хочет, чтобы я вернулась в Ниццу и помогала ей в ее небольшом магазинчике. На деньги, полученные от продажи этого дома, мы вполне могли бы открыть другой магазинчик.

Солнечные блики рисовали на ее лице самые замысловатые линии, и я видел ее такой, какая она есть на самом деле, а не сквозь розовый туман моих воспоминаний. Как бы прочитав мои мысли, она вдруг сказала:

— Старею вот… Впрочем, как и Стив, да и ты сам. — Затем, слегка пригладив свои волосы, она коснулась золотого крестика на груди и стала его нервно теребить.

Она была по-прежнему очень привлекательной. Специальные упражнения, которыми она занималась после рождения Билли, полностью восстановили ее фигуру. Сейчас она была такой же элегантной, как и в то время, когда Стив только что женился на ней. Кети умеренно пользовалась косметикой. Причем с той лишь целью, чтобы как-то противопоставить себя тому хмурому бесцветью зим, с которым ей приходилось мириться все это время. Аккуратный маникюр на ее длинных пальчиках сам за себя говорил, что она не обременяет себя стиркой, а модная прическа — о том, что она довольно регулярно посещает парикмахера.

Усевшись поудобнее, Кети поправила на коленях свои шелковые брючки в полоску. Они были стильными и несомненно сшитыми на заказ у хорошего портного. С ее внешними данными она без труда смогла бы стать фотомоделью для американского журнала «Мода», возьмись они писать статью об английских стилях одежды. Я представил себе ее сидящей целыми днями напролет в своих изысканных нарядах у камина с пылающими поленьями и наливающей себе из серебряного чайника лимонный чай. Типаж был бы великолепным!

— Знаешь, о чем я думаю? — вдруг как бы невзначай спросила Кети.

Я выдержал довольно долгую паузу, а затем сам переспросил ее:

— Так о чем же ты думаешь?

— Мне не верится, что ты вот так, случайно, встретился со Стивом. Я думаю, что тебя за ним послали. Я также думаю, что ты по-прежнему работаешь в Службе безопасности или что-нибудь в этом роде, ну как на войне… И кроме того, я думаю, что тебе он самому зачем-то нужен.

— В самом деле? И зачем же он мне нужен?

— Он сильно изменился. Ты сам только что об этом упомянул. И я не удивлюсь, если однажды узнаю, что он опять влип в какую-то историю! Он же своего рода помешанный, помешанный на этих секретах. Мне вот никак не понять, то ли вы как-то подбираетесь в Службу безопасности, то ли она сама подбирает таких, как вы… Это же просто ужас какой-то!

— А я, Кети, думаю, что ты по-прежнему любишь его, — ответил я ей как можно спокойнее.

— Ты же всегда боготворил его, — продолжала она, пропустив мои слова мимо ушей. — Стив был для тебя как старший брат, разве не так? Ты и представить себе не мог, что какая-то маленькая, докучливая домохозяйка, как я, могла бы набраться храбрости и выставить из дома твоего несравненного Стива Шемпиона! А я вот выгнала и тем довольна! Да я просто молю бога, чтобы никогда в жизни мне больше не пришлось бы с ним встретиться. А ты мне — «любишь»!

Я не знаю, какой именно реакции она ожидала с моей стороны в ответ на ее слова, но так или иначе я не оправдал ее даже самых умеренных догадок. Может, именно поэтому в ее взгляде теперь и вспыхнули злые огоньки.

— Поверь мне, я старалась… я старалась изо всех сил, — продолжала она. — Я покупала новые вещи, даже накладные ресницы пыталась носить!

Я понимающе кивнул головой.

— А знаешь, я даже вначале подумала, что Стив послал тебя сюда для того, чтобы забрать моего Уильяма…

— С чего ты взяла?! Нет, конечно!

— У него ничего с этим не выйдет! И хотя он сам это отлично знает, ты можешь сказать ему об этом прямо… Я все равно, Чарльз, буду сражаться с ним за моего сына. От меня он Уильяма никогда не получит!

Она взяла в руки плюшевого зайчика — любимую игрушку Билли — и направилась к выходу. На полпути она остановилась и взглянула на меня такими глазами, как если бы я был сам царь Соломон и мог предопределить судьбу ее сына.

— Если бы я была уверена, что мальчик будет счастлив со Стивом, то я бы не стала так противиться этому. Но Уильям совсем не такой, как его отец… Он очень мягок и ласков. Он очень раним.

— Да, Кети, это так.

Какое-то мгновение она стояла, собираясь что-то сказать, но так и не проронив ни слова, повернулась и медленно вышла из комнаты. Минутой позже я увидел ее проходящей перед окнами дома. Одной рукой Кети крепко прижимала к себе игрушечного зайчика.

Глава 4

То, что мне из центрального архива предоставили главное досье на Шемпиона, уже само за себя свидетельствовало, что дело сдвинулось с мертвой точки. До этого нам приходилось сталкиваться лишь с резюме — краткими выдержками из основных документов, да и то на очень короткое время: через час-другой их уже нужно было возвращать. Папки этого досье, сложи их друг на друга, возвышались бы над столом метра на полтора, не меньше! Они в четкой последовательности из года в год вбирали в себя биографические справки, докладные о контактах, донесения, сведения о проведенных проверках, годовые отчеты и тому подобные документы.

Края большинства страниц этого пухлого дела уже пожелтели, а фотоснимки стали сухими и хрупкими. Некогда желтая бумага проверочных отчетов превратилась в грязно-бурую с разводами, а ярко-красная папка с донесениями — в обтрепанный брикет кирпичного цвета.

Надежды откопать что-нибудь интересное в этом ворохе было, откровенно говоря, очень мало. Особая отметка из трех букв «А», стоящая на документах вплоть до того самого момента, когда Шемпион прекратил информировать руководство департамента, свидетельствовала о том, что он серьезно переболел желтухой. Мне же казалось, что он всегда был здоров как бык. Вполне возможно, что именно из-за состояния здоровья департамент со временем перестал проявлять к нему сколько-нибудь значительный интерес.

Я просмотрел все его биографические данные. Отец Шемпиона был родом из Уэльса и исповедовал католицизм. Какое-то время он читал лекции в Каирской военной академии. Чуть позже ему пришлось вернуться в Англию для того, чтобы его сын мог посещать школу. Затем молодой Шемпион поступает в Королевскую военную академию в Сандхёрсте. Для мальчугана, который буквально вырос на рассуждениях о тактике, рассказах о великих сражениях и баллистических расчетах, Сандхёрст оказался что дом родной. Со временем Шемпион получает младший офицерский чин, а с ним и определенное положение. Его широкая эрудированность прекрасно сочеталась со знаниями в военной области. Он в равной степени неплохо разбирался как в проблемах новейшей истории, так и в математике. В дополнение к этому он еще владел четырьмя иностранными языками.

Впрочем, именно благодаря знанию французского он и получил назначение во французскую армию. Там ему пришлось пройти, как по наезженной дороге, через ряд военных учебных заведений, парижское посольство, катакомбы линии Мажино и генеральный штаб, где ему изредка удавалось видеть легендарного генерала Гамелена. Сразу после того, как он вместе со своим полком был переведен в тыл для краткосрочного отдыха, из министерства ему поступает указание — отчитаться за отработанный период перед Интеллидженс Сервис. Затем, после дополнительной подготовки, в 1939 году он вновь возвращается во Францию. Он становится живым свидетелем того, как нацисты громят «неприступную» линию обороны генерала Гамелена. Шемпиону удается благополучно унести ноги на юг страны, где он становится «офицером разведсети». В этот период все его обязанности сводятся к сбору разведданных в зоне, свободной от оккупации. Несмотря на то, что из Лондона от него в приказном порядке требовали не вступать в контакт с антифашистским подпольем, которое в донесениях того времени именовалось не иначе как «отряд специального назначения», эти две организации в конце концов объединили свои усилия.

Шемпион был тем самым человеком, который встречал меня, когда я высаживался с подводной лодки на побережье в районе Виллефранше. Тогда я был назначен в один из «отрядов специального назначения», но Шемпиону удалось сразу забрать меня к себе, а чуть позже уладить этот вопрос с руководством. Впоследствии выяснилось, что окажись я в Нимеце, куда меня собственно и направляли, то вся моя служба закончилась бы всего двумя-тремя месяцами позже в концлагере Бухенвальд.

У Шемпиона я выполнял обязанности по координации деятельности его собственной группы и оставался с ним вплоть до того самого момента, когда вся наша группа оказалась разгромленной, а сам он был арестован. В конце концов ему удалось тогда сбежать и даже благополучно перебраться обратно в Лондон. Там он получил звание старшего офицера разведки и новую должность. Еще задолго до дня высадки союзных войск в Европе он был подключен к разработке и созданию разведсети на послевоенное время. С самого начала Шемпион активно настаивал на свободе в подборе необходимых ему кадров и добился своего. В первую очередь он потребовал, чтобы меня назначили к нему его же первым заместителем.

Сейчас, когда мне удалось пролистать большую часть его досье, для меня было совершенно очевидным, что на основе имеющихся данных крайне сложно объективно и однозначно оценить самого Шемпиона и его деятельность.

Только вникая в информацию, накопленную в таких вот старых потрепанных папках, начинаешь понимать, что во всей этой канцелярии есть какая-то своя внутренняя пружина, которая раскручивает весь механизм расследования. Так как срок хранения последнего донесения из Бонна был определен Шлегелем всего в двенадцать недель, то офицер-координатор не стал помечать его соответствующим входящим номером, а просто вложил его в качестве приложения в папку с резюме. Чтобы это донесение было внесено в досье в качестве основного материала, мне даже пришлось написать соответствующего содержания рапорт, который наверняка тоже станет еще одним листком этого пухлого дела.

К всеобщему удовлетворению заинтересованных лиц, все это досье со временем могло бы оказаться в текущем хранилище, а после истечения всех установленных сроков его хранения — быть навечно похороненным в специальной жестяной коробке в Хэндоне.

Могло бы… но теперь этого не произойдет!

Все это дело вновь ожило после того, как поступил рапорт от офицера, который вел Мэлоди Пейдж. В этом рапорте содержалась тревога по поводу того, что от нее вот уже второй срок не поступало никаких донесений. В обычных условиях такого рода документ оказался бы под соответствующим входящим номером в оранжевой папке с заголовком «Предупреждения». Но складывающаяся теперь ситуация требовала того, чтобы я вплотную занялся проработкой этого дела.

Последние страницы досье Шемпиона были проштемпелеваны с пометкой «Последние действия»; это было сделано, видимо, на тот случай, если с делом захочет познакомиться сам министр.

— …Не нравится мне это! — недовольно буркнул Шлегель.

— А может, эта Мэлоди Пейдж просто влюбилась в Шемпиона, ну и ушла в сторону, — предположил я.

Шлегель бросил на меня короткий сверлящий взгляд, как бы оценивая, не подтруниваю ли я над ним вновь.

— Чушь собачья! Ты, я вижу, спец по части разных там выдумок… Только голова от них болит не у тебя самого, а у меня!

— И при всем этом вы все же не против послать меня осмотреть квартиру Шемпиона, которую он использовал как свое убежище?

— Ладно, отправляйся туда… Это плевая работа. Минут на десять, не больше. Спецотдел отправит туда Блентайера и еще кого-нибудь из своих специалистов по вскрытию. Накоротке посмотрите, что там и как, а завтра представишь мне по этому поводу рапорт. И без излишеств там! Все это делается лишь с одной целью — показать, что мы не бездействуем.

— Вы полагаете, что я действительно смогу справиться с таким сложным заданием?

— Только не надо прикидываться дураком! — гаркнул Шлегель. — Единственное, чего я хочу, так это бумажку, подписанную каким-нибудь старшим оперативным работником, которую можно будет положить в это досье, и на этом его закрыть, понятно?

— Понятно! И вы абсолютно правы, — отчеканил я в ответ.

— Ну, разумеется, черт побери, что я прав! — снова гаркнул Шлегель. Чувствовалось, что раздражение в нем растет и растет. — Тем более что мистер Доулиш собирается заглянуть туда же на обратном пути после встречи в Чесвике!

— Ох уж это начальство! Ведь вас действительно могут забросать вопросами, если сам мистер Доулиш собирается побывать на месте происшествия!

Квартира Стива Шемпиона располагалась в Бэренс Корт. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что этот дом действительно напоминал средневекового монстра. Кладбищенская тишина, мрачная железная изгородь, как бы вопрошающая всяк входящего «зачем пожаловал?», визгливый скрип запоров… Все это действовало угнетающе.

Этот выродок Блентайер оказался уже на месте. Он о чем-то весело болтал со своим «специалистом по вскрытию», который непревзойденно изуродовал входную дверь и истоптал своими лапами всю прихожую. При более внимательном рассмотрении этот, второй, оказался инспектором Сеймором, старым приятелем Блентайера.

Наплевав на существующие инструкции по мерам предосторожности и оставляя повсюду улики своего пребывания, они теперь увлеченно наливали друг другу двойные порции коньяка из запасов Шемпиона.

— О-о! А я и не предполагал, что ты сюда тоже заявишься, — пробормотал Блентайер, ошарашенный моим появлением.

— Я и вижу, что не предполагал…

Блентайер поднял свой бокал повыше и взглянул на него на манер того, как это обычно делают актеры в белоснежных костюмах в телевизионных программах, когда их должно вот-вот вывернуть наизнанку.

— Мы вот думаем… может, стоит взять пробы для лабораторной экспертизы? — произнес он, но как-то неуверенно.

— Пошлите лучше сразу всю бутылку! — бросил я в ответ. — Только сначала закажите какую-нибудь шикарную упаковку от Хародса и расплатитесь с ним по кредитной карточке Шемпиона.

От этих слов рожа Блентайера пошла красными пятнами. Было ли это от стыда или просто от злости, судить не берусь.

— Ну да ладно… если вы оба не будете против, то я посмотрю здесь немного по сторонам. Пока еще не все улики оказались уничтожены, — произнес я, не без желания хоть как-то сгладить возникшее замешательство.

В ответ на это Блентайер демонстративно сунул мне в руку кусок ствола, отпиленного от охотничьего ружья двенадцатого калибра, и, укоризненно взглянув мне в глаза, вышел из комнаты. Его компаньон-собутыльник с не менее выразительным видом последовал за ним.

Мне едва удалось приступить к осмотру помещения, как появился мистер Доулиш. Если Шлегель и питал какие-то надежды, что это «вскрытие» останется никем не замеченным, то Доулиш своим визитом не оставил для этого ни единого шанса. Его персональный автомобиль с водителем в униформе, помпезный котелок и стильное пальто от Мелтона сделали свое дело. Об аккуратно сложенном зонтике, которым он слегка размахивал, и говорить не приходилось — в Бэренс Корт в дождливый сезон все пользовались только полиэтиленовыми дождевиками.

— Да-а, не фонтан! — произнес Доулиш, явно желая тем самым подчеркнуть свою умудренность в уличных разговорных оборотах.

Впрочем, и это его «крутое» определение казалось довольно умеренным в отношении этой большой и мрачной квартиры. Хотя обои на стенах, крашеные панели и недорогой ковер на полу были во вполне добротном состоянии и создавали впечатление ухоженности, здесь совершенно отсутствовали книги и картины. Отсутствовал даже сам дух пребывания в этом помещении человека.

— Машина для проживания, не больше того! — заключил свое беглое знакомство с квартирой мистер Доулиш.

— Корбюзье! Чистой воды Корбюзье! — произнес я, стремясь показать собеседнику, что и я не лыком шит и кое-что смыслю в цитатах о культуре.

Квартира в действительности больше напоминала мне ту казарму, где мне приходилось, еще будучи сержантом, торчать в ожидании начала разведподготовки. Здесь стояли простая железная кровать и небольшой платяной шкаф. На окнах висели простенькие занавески темного цвета. Увидев, что с той стороны окна на подоконнике валяются какие-то высохшие крошки, я про себя хмыкнул — ни один голубь не позарился бы на них, так как всего в двух шагах отсюда можно преспокойно набивать себе брюхо сдобными булочками, остающимися от заезжих туристов, и одновременно любоваться видами парка Святого Джеймса.

Из окна был виден небольшой школьный дворик. Мелкий дождь к этому времени несколько утихомирился, и на хмуром небе вновь засияло солнце. По школьному дворику носились стайки ребятишек. Они распевали песенки, качались на качелях, бегали по лужам и с безобидным озорством колотили друг друга. Я поплотнее закрыл окно, и весь этот шум и гвалт разом стих. Издалека по небу вновь стали наползать грозовые облака, и было похоже на то, что очень скоро опять пойдет дождь.

— Стоит здесь что-нибудь искать? — спросил меня Доулиш.

Я утвердительно кивнул головой.

— Здесь где-то должно быть оружие… Я думаю, что оно находится там, где есть свежая штукатурка. Шемпион не такой человек, чтобы прятать такие вещи в баке для мусора или дымоходе камина. Тут нужно браться за поиски основательно или же не браться вообще!

— Хм, сложная задача нам досталась, не правда ли? Только вот я не собираюсь копаться здесь ради какого-то там оружия. Меня интересуют документы, а точнее, те материалы, с которыми ему нужно работать постоянно.

— Здесь, мистер Доулиш, вы ничего такого не найдете, — с уверенностью в голосе ответил я.

Не обращая внимания на мои слова, Доулиш прошел во вторую комнату.

— Заметь, что на кровати нет постельного белья. Даже подушек нет! — многозначительно подметил он.

В ответ на это я не говоря ни слова открыл для него платяной шкаф, битком набитый совершенно новенькими, еще в заводской упаковке постельными принадлежностями.

— М-да… и довольно отменного качества… — промямлил Доулиш, ибо другого ему не оставалось.

— Так точно, сэр! — по-сержантски гаркнул я.

Затем Доулиш залез в кухонные шкафчики и с завидной методичностью перечислил все, что в них находилось.

— Та-ак! Дюжина консервных банок с мясом, дюжина консервных банок с зеленым горошком, дюжина бутылок с пивом и дюжина коробок с рисовым пудингом. Да, еще пачка свечей, причем нетронутых, и дюжина коробков со спичками.

Закрыв створки шкафчиков, он потянул на себя ящик кухонного буфета. С минуту мы вместе внимательно разглядывали целую кучу ножей и вилок самой различной формы и величины. Все они тоже были совершенно новые и ни разу не бывшие в употреблении. Доулиш раздраженно задвинул ящик назад, не проронив при этом ни слова.

— Здесь нет ни консьержки, ни владелицы дома, ни сторожа… Никого нет! — сказал я.

— Это видно по всему. Но я могу дать голову на отсечение, что квартирная плата вносится регулярно, без каких-либо задержек. Это наверняка делается нанятым для этого поверенным в делах, который и в глаза не видел своего клиента, — процедил Доулиш и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Так что, нет никаких бумаг?

— Нет. Лишь дешевенький блокнот, несколько конвертов с марками да почтовые открытки с видами Лондона. Все это, конечно, может служить средствами для кодирования… — начал я, но взглянув на нахмуренную физиономию Доулиша, осекся, только буркнул: — Впрочем, нет, никаких бумаг в этом смысле…

— Я очень надеюсь в скором времени повидаться с вашим другом, Шемпионом, — произнес Доулиш. — Дюжина консервных банок с мясом, три дюжины кусков туалетного мыла — это уже кое-что для анализа по Фрейду! Не так ли?

Я намеренно оставил без ответа его выражение «ваш друг» и безучастно сказал:

— Вы совершенно правы, сэр! В этом что-то есть.

Определенно что-то есть!

— Однако, я вижу, что лично тебя во всем этом деле ничего не удивляет, — произнес Доулиш с завидной долей сарказма.

— За исключением одного — паранойи. Это своего рода профессиональное помешательство, возникающее у человека, которому приходится довольно долгое время работать в таких областях, как это было, например, у Шемпиона. — Доулиш слушал меня и сосредоточенно следил за каждым мускулом на моем лице. — Это чем-то сродни экземе у кожевников или силикозу у горняков. Тебя все время куда-то тянет… тянет туда, где бы ты мог укрыться, спрятаться… И от этой навязчивой идеи уже никогда не избавиться.

Немного потоптавшись на месте, Доулиш снова вернулся в первую комнату. Блентайер и его напарник вовремя ретировались, чтобы не попадаться на глаза начальству. С видом заправского медвежатника мистер Доулиш принялся перерывать комод с самого нижнего ящика, как если бы он вообще не собирался задвигать их на место. Но и здесь кроме новеньких рубашек в целлофановых пакетах, обычных галстуков, свитеров и черных хлопчатобумажных носков ему ничего найти не удалось. Разочарованный этим обстоятельством, он недовольно произнес:

— Стало быть, из всего тобою сказанного я могу заключить, что и у тебя самого имеется маленькая норка, подобная этой, на случай, если вдруг крыша поедет? Я не прав?

Что и говорить, даже после этих долгих лет совместной работы в департаменте Доулиш не переставал убеждать, что от его шуточек всегда попахивает порохом!

— Никак нет, сэр! Хотя, исходя из нового, более высокого уровня жалованья, я полагаю, что мог бы себе позволить… Но не в центре Лондона, разумеется…

Мистер Доулиш что-то пробурчал себе под нос и полез в платяной шкаф. Там висели два темных костюма, твидовый жакет, блейзер и трое брюк. Он откинул полу блейзера, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь в его внутреннем кармане. Фирменного знака на нем не оказалось. Раздраженно отбросив полу обратно, он прямо-таки сорвал с плечиков твидовый жакет и с размаху швырнул его на кровать.

— А как насчет этого?

— Э-э… с высоким вырезом, слегка приталенный, однобортный, на трех пуговицах, из плотного шевиота. Сшит у Остина Рида, Гектора Пова или же у какого-то дорогого портного, выпускающего товар небольшими партиями. Иными словами, он не был сшит на заказ. Ко всему прочему, почти неношеный. Я думаю, ему года два-три, не больше, — отрапортовал я.

— Я не о том… Прощупай-ка его повнимательнее! — с еще большим раздражением в голосе выпалил Доулиш.

— Прощупать?!

— Ну ты же лучше разбираешься в такого рода вещах, чем я… — ответил он. Гений этого человека как раз и состоял в том, чтобы никогда не браться за то, в чем он ничего не смыслит, но всегда иметь при себе раба-исполнителя, который мог бы за него это дело одолеть.

Доулиш достал из кармана перочинный ножичек с ручкой из слоновой кости, которым он, вероятно, чистил свою курительную трубку, и, вытащив острое лезвие, протянул его мне. Делать было нечего. Расстелив жакет на кровати, я принялся аккуратно отпарывать на нем подкладку. Но каких-либо товарных знаков на ней нам найти так и не удалось. Отсутствовали даже производственные цифровые коды. Мне пришлось подпороть и приклад, но и там ничего такого не оказалось.

— И подплечники пороть будем?

— Да, да! И их давай! — без тени сомнения произнес Доулиш. Его глаза внимательно следили за каждым моим движением.

— Ни-че-го! — отрапортовал я и тут же поинтересовался: — Сэр, а может, стоит поработать с брюками?

— Нет, не надо. Посмотри-ка лучше остальные пиджаки! — столь же уверенно ответил он.

Я слегка улыбнулся. Это отнюдь не была его какая-то зацикленность, тупое упрямство или что-то в этом роде. Это был стиль его жизни. Он действовал так, как если бы прямо сейчас сам министр спрашивал его: «А вы проверили всю одежду?», а он тут же отвечал: «Да, абсолютно всю!». А не какой-то там один жакет, да еще выбранный наобум.

Точно таким же образом я распотрошил все остальные пиджаки. И что удивительно, мистер Доулиш оказался прав в своих ожиданиях… поскольку привык считать себя таковым. Под правым подплечником одного из темных костюмов я обнаружил небольшую пачку денег — всего четырнадцать банкнот. Здесь были и американские доллары, и немецкие марки, и английские фунты. Всего на общую сумму где-то в двенадцать тысяч долларов, если считать по текущему обменному курсу.

В этом костюме оказалась и другая находка. В левом подплечнике мы нашли документ, за которым Доулиш, собственно, и охотился. Это было письмо, подписанное полномочным представителем посольства Объединенной Арабской Республики в Лондоне. Из его содержания следовало, что Стив Шемпион как натурализованный гражданин ОАР имеет дипломатический статус и является действительным членом дипломатического корпуса страны.

Мистер Доулиш внимательно перечитал его еще раз и передал это письмо мне.

— Ну, а что ты думаешь по этому поводу? — с победным видом спросил он.

Сказать по правде, в этот самый момент я был совершенно уверен, что он спрашивает меня лишь для того, чтобы самому убедиться в том, что этот документ — просто-напросто фальшивка. Впрочем, когда имеешь дело с таким человеком, как этот Доулиш, никогда не следует быть совершенно уверенным в чем-либо. Поэтому я ответил уклончиво:

— Шемпион никогда не числился в списках дипломатических работников, аккредитованных в Лондоне. Это единственный факт, за который я мог бы поручиться…

Взглянув на меня, Доулиш недовольно фыркнул:

— А я бы и за это не поручился! Все эти их Абдуллы, Ахметы, Али… Шемпион мог взять любое из этих имен, когда обращался в мусульманина. И что тогда?

— Чтобы проработать эту версию с юридической точки зрения, потребуется не один месяц, — предположил я.

— А как насчет варианта, при котором спецотдел лондонского аэропорта задерживает самолет, вылетающий рейсом в Каир? — спросил Доулиш. — Скажем, станут ли задерживать человека, который использует этот документ для выезда из страны, и поднимать по этому поводу шумиху?

— По-моему, это маловероятно…

— Совершенно верно!

Небо становилось все темнее и темнее, а резкие порывы ветра все настойчивее стучали в окно комнаты. Мистер Доулиш больше не проронил ни слова. Я снял пальто и повесил его на вешалку. Не стоило лелеять себя надеждой, что отсюда удастся выбраться достаточно скоро. С такого рода работой можно справиться только одним способом — делать ее методично, шаг за шагом, и при этом делать ее своими собственными руками.

Тем временем Доулиш отправил обратно в контору Блентайера и его дружка. После этого он сходил к своей машине и, связавшись по радиотелефону с офисом, отменил все свои мероприятия до самого вечера. К тому моменту у меня в голове уже созрел план работы, и я приступил к его осуществлению. Вернувшись в дом, Доулиш уселся на кухонную табуретку и принялся внимательно наблюдать за моими действиями.

Понятно, что каких-то вполне однозначных и сногсшибательных улик, как части расчлененного тела или же целые лужи крови, мне найти не удалось. Однако за аккуратно заделанной нишей в потолке на кухне я обнаружил одежду, ту самую одежду, которая была на Мэлоди Пейдж при нашей встрече. Ее вещи лежали в пластиковом пакете с ручками, который в свою очередь был плотно сжат с двух сторон кусками сухой штукатурки с тщательно заделанными краями.

Помимо этого на обоях около кровати я нашел несколько довольно глубоких царапин. Из одной из них я извлек малюсенький кусочек ногтя. Из мусорного ведра, стоящего под мойкой, неимоверно несло карболкой. Давясь от этой тошнотворной вони, я склонился над ним пониже и наконец извлек оттуда несколько стеклянных осколков, которые оказались частями разбитого шприца для подкожных инъекций. Помимо этих предметов ничего другого, кроме очевидных признаков устранения улик, мне найти так и не удалось.

— Хватит! И этого достаточно! — распорядился Доулиш.

С расположенного через улицу школьного дворика по-прежнему доносились слегка приглушенные крики, которые неудержимо рвались из ребят после суровой тишины классов. С неба уже накрапывал дождик, но дети не обращали на него никакого внимания.

Глава 5

Шлегель был неравнодушен к южной Калифорнии. У меня даже сложилось впечатление, что она была чуть ли не единственной его привязанностью. Мне не раз приходилось слышать его рассуждения по этому поводу. «Что получится, если, к примеру, спихнуть всю недвижимость, дома, аллеи, дорожки там… со всей Калифорнии к ее побережью?» — глубокомысленно спрашивал он. «Та же самая французская Ривьера!!» — бодро восклицал я всякий раз, предвосхищая его же ответ.

Что ж, в этот понедельник мне пришлось действительно отправиться на Ривьеру, только не на выдуманную Шлегелем, а на настоящую, французскую. А если быть точнее, то в Ниццу. Добрался до места я в своей, несколько своеобразной манере — на десять часов раньше намеченного срока прибытия, с дополнительной пересадкой в Лионе на другой рейс, с выбором лишь третьего по счету такси и прочими предосторожностями.

Город практически не изменился с тех пор, когда я увидел его впервые. Мне вспомнился его пирс, выдающийся далеко в море, ряды колючей проволоки, натянутой вдоль портовых сооружений, охранники у входов в гостиницы. Вспоминались также длинные очереди беженцев с севера Франции, смиренно ожидающих у биржи хоть какой-нибудь работы или же незаметно выпрашивающих мелочь себе на пропитание около кабачков и ресторанчиков. Ресторанчиков, переполненных самодовольными немцами в аляповатой гражданской одежде, которые упивались шампанским и сорили направо и налево хрустящими оккупационными деньгами. И везде, где мне приходилось бывать, в воздухе постоянно носился странный запах гари, как если бы каждый в этой стране считал, что у него есть документы, компрометирующие его перед немцами, и стремился поскорее от них избавиться.

Страх одного человека отличается от страха, который испытывает другой человек. А поскольку храбрость — это всего лишь одно из проявлений страха, то и это качество сильно отличается в каждом из нас. Беда любого девятнадцатилетнего юноши в этом смысле как раз и заключается в том, что он боится всего неизвестного и чуждого ему и, следовательно, неистов в своей борьбе с этим «злом». Тогда, во время войны, Шемпиона не было в Ницце. Он уехал в Лион, а я остался совершенно один в этом городе. Я же был слишком молод и неопытен, чтобы осознавать преимущества этого обстоятельства… Сейчас одиночество вселяет в меня большую уверенность, чем тогда.

Все, что в настоящее время показывают в кино о той поре, я воспринимаю как самую настоящую чепуху. Движение Сопротивления действовало очень осторожно и скрытно. На первый взгляд здесь ничего такого не происходило. Однако в том, что тебя не выдадут фашистам, можно было полагаться только на евреев. На таких людей, каким был тогда Серж Френкель. Он был здесь, в Ницце, тем первым человеком, с которым я вышел на контакт. Вот и сейчас он был первым, к кому я шел на встречу.

Хотя высоко в небе ярко сияло солнце, дома, стоящие вокруг овощного рынка, выглядели холодными и хмурыми. Я не спеша поднимался по каменным ступеням лестницы на пятый этаж. Дневной свет едва пробивался через грязные стекла пролетов. Правда, теперь бронзовая табличка на его двери с надписью: «Эксперт по филателии» была гораздо чище, чем в прежние времена. На небольшой карточке, расположенной около звонка, на трех языках строго предупреждалось: «Приобретение и продажа только в указанное время!»

Старая массивная дверь, надежно защищавшая его марки, а некогда и придававшая нам какую-то, хотя и необоснованную, но все же уверенность в себе, по-прежнему висела на своих скрипучих петлях. Дверной глазок, через который хозяин квартиры когда-то обеспокоенно рассматривал гестаповцев, теперь изучающе смотрел на меня.

— Боже мой! Как я рад вновь увидеть тебя!

— Привет, Серж!

— Хм, ко всему прочему теперь у меня появилась возможность потренироваться с тобой в английском! — с этими словами он крепко обхватил меня своими белыми костлявыми руками, да так сильно, что оба его золотых перстня прямо впились в меня.

По его нынешней внешности мне не стоило никакого труда сравнить и вспомнить, каким был Серж Френкель в молодости, — щупловатого вида юношей с целой копной вьющихся волос над широким лбом. Те же самые круглые очки в золотой оправе и теперь сидели на его переносице…

Мы прошли в его рабочий кабинет. Это была небольшая комната с высоким потолком и сплошь заставленная книгами на самых разных языках. Здесь были отнюдь не только каталоги марок и разнообразные справочники, но и много книг по философии, начиная от Цицерона и кончая Ортегой Гассе.

Как и давным-давно, он уселся в свое излюбленное кожаное кресло. Улыбаясь все той же непроницаемой и холодной улыбкой, он машинально принялся смахивать со своего старенького жилета табачный пепел, оставляя на нем серые причудливые разводы. С самого начала было видно, что разговора о прошлом нам не избежать.

Серж Френкель был убежденным учеником Маркса, страстным поклонником Ленина и верным слугой Сталина. Словом, коммунистом. Родился он в Германии, в самом Берлине. В былые времена за ним охотились по всему Третьему рейху. Судьба его сложилась так, что в один прекрасный день он, снабженный документами на имя какого-то предпринимателя из Штеттина и с наклеенными усами, нежно помахав рукой своей жене и детям, выехал с железнодорожного вокзала Кельна в неизвестном направлении. Больше они никогда не встречались.

Во время гражданской войны в Испании Френкель был политкомиссаром Интернациональной бригады. При отражении танковой атаки фашистов на Прадо ему даже удалось поджечь итальянскую танкетку с помощью обычной винной бутылки, на скорую руку заправленной бензином.

— Может, чаю? — спросил Френкель. Теперь, как и много лет назад, он не спеша налил крутого кипятку из видавшего виды электрического чайника в старый заварник с выщербленной крышечкой. Впрочем, и вся эта комната обладала какой-то своей, особенной загадочностью и привлекательностью. Здесь я неизменно задавался вопросом — был ли он нищим, дрожащим над сломанными часами, крошечными гравюрами и прочим хламом, или же богачом, абсолютно безразличным как к дешевым пластмассовым ложечкам для чая, так и к антикварным почтовым открыткам.

— Ну так чем же я вам, молодой человек, могу быть полезным? — неожиданно прямо спросил он меня, потирая руки. Этот его жест запомнился мне еще с первой встречи. Тогда моя задача была куда более чем простая: найти коммунистов и передать им деньги. Хотя хорошо известно, что все самые простейшие задачи, начиная от алхимии и кончая квадратурой круга, внешне носят столь же простой характер. Дело осложнялось в первую очередь тем, что у англичан в то время практически отсутствовала сколь-нибудь разветвленная разведсеть в Западной Европе. Провал, имевший место в ноябре 1939 года на немецко-датской границе, привел к тому, что и глава Сикрет Интеллидженс Сервис, и его заместитель оказались в руках Абвера. Портфель с целым списком явок, захваченный немцами в Гааге в мае 1940 года, и собственно разгром Франции нанесли по остаткам этой сети последний сокрушительный удар. Впрочем, если быть откровенным до конца, то и Шемпион, и я были «слепыми котятами», так как у нас практически не было никаких связей.

— Коммунисты?! — переспросил меня тогда Френкель таким тоном, как если бы он никогда в жизни не слышал этого слова.

В то время я работал под американского репортера, поскольку Америка все еще была нейтральной в разгорающемся конфликте в Европе. Он еще раз удивленно и растерянно уставился на мои документы, разложенные перед ним на письменном столе. Это были: поддельный американский паспорт, в срочном порядке переправленный мне из нашего центра в Берне, аккредитационное удостоверение нью-йоркской «Геральд Трибюн» и карточка члена «Америкэн Ралли фор Фри Пресс». Причем именно эту последнюю организацию английское посольство в Вашингтоне рекомендовало среди прочих как самую прокоммунистическую. После некоторого размышления Френкель ткнул своим костлявым пальцем в эту самую карточку и передвинул ее на самый край стола, как если бы смотрел не документы, а раскладывал пасьянс.

— Теперь, когда здесь полным-полно офицеров Абвера, мой друг, коммунисты располагаются в «подвале», выражаясь карточным термином… — Затем он не спеша стал разливать чай по чашечкам.

— Ну как же! Я слышал, что после подписания Гитлером и Сталиным пакта о ненападении лионские коммунисты даже стали издавать свои листовки, — попытался я было возражать.

Френкель сначала бросил на меня настороженный взгляд, как бы оценивая, провокатор я или нет, а затем сказал:

— Одни из них даже вновь стали носить значки с серпом и молотом. Другие распивают вместе с немецкими солдатами водку и открыто называют их товарищами, как того требует партия. Третьи, возмущенные таким курсом, покинули ее ряды. Некоторые оказались лицом к лицу перед командами, снаряженными для расстрелов. Пятые приумолкли в своих рассуждениях, намереваясь прежде окончательно убедиться в том, что с этой войной уже покончено. Так кто же из них есть кто? И кто из них, собственно, нужен вам? — Френкель отпил немного чаю и, не дождавшись моего ответа, вдруг спросил: — Так будут ли англичане продолжать борьбу?

— Я понятия не имею о намерениях англичан… Я американец! — упорно настаивал я на своем. — Редакция хочет иметь материал о французских коммунистах и о том, как они относятся к немцам. Вот и все!

Френкель уже привычным движением костлявого пальца передвинул на край стола и мой паспорт, как если бы он отказывался признавать и мои документы, и мои объяснения.

— Если я вас правильно понял, то люди, которых вы так хотите видеть, это не какие-то конкретные лица, а некие абстрактные субъекты, так? — размеренно произнес он и вновь искоса взглянул на меня, пытаясь уловить мою реакцию.

— Да, да…

— Иными словами, те, кто не признал договора о дружбе с бошами?

В ответ я только утвердительно кивнул.

— Тогда нам с вами придется встретиться еще раз, в понедельник. Скажем, в кафе, расположенном в пассаже на площади Массена, в три часа пополудни.

— Благодарю вас, мистер Френкель! Могу ли я в ответ на вашу любезность быть хоть чем-то полезным для вас? У меня есть немного отличного кофе…

— И давайте посмотрим, что из всего этого выйдет, — как бы не обращая особого внимания на мои слова, произнес Френкель, но через мгновение небольшая коробочка кофе исчезла в его руках. Ведь теперь он здесь был большой редкостью.

Я поднял свои документы с письменного стола и положил их в боковой карман. Глаза Френкеля по-прежнему продолжали пристально разглядывать меня. Ошибись он во мне — и это кончилось бы для него концентрационным лагерем. Мы оба отлично понимали это. При малейшем сомнении он мог бы вообще не связываться со мной. Я застегнул все пуговицы на пальто и раскланялся на прощанье. Френкель при этом не проронил ни слова, до тех пор пока я не взялся за ручку двери.

— В том случае, если на мне будет шарф или я буду застегнут вплоть до самого воротника, ни в коем случае не подходите ко мне, — негромким, но уверенным тоном произнес он.

— Благодарю вас, мистер Френкель. Я буду помнить об этом.

Френкель слегка улыбнулся и разлил чай по чашкам.

— Да-а… Сколько времени прошло, а все кажется, что это было только вчера. Тогда ты был слишком молод, чтобы работать корреспондентом какой-то там американской газеты… Но для меня было очевидно, что ты не работаешь на немцев. Это было важнее всего!

— И из чего же вы это заключили?

Он передвинул по столу в мою сторону чашку чая, негромко бубня при этом извинения об отсутствии молока и лимона.

— Я был уверен, что они направили бы в этом случае кого-нибудь другого, более респектабельного, что ли. У немцев было достаточно людей, которые прожили в Америке не один год. Это должен был бы быть человек лет тридцати-сорока, с соответствующим акцентом, — рассудительно ответил Френкель на мой вопрос.

— Мне кажется, Серж, что вы немного забегаете вперед в своих воспоминаниях…

— Отнюдь. Я к тому времени уже переговорил с Мариусом, мы с самого начала предполагали, что ты должен был доставить сюда деньги. Первый контакт должен был состояться под таким предлогом. Ведь без денег мы были абсолютно связаны по рукам и ногам. Шага ступить не могли!

— Но в таком случае вы могли бы занять их у кого-нибудь или, в крайнем случае, украсть.

— Не-ет! Налеты на банки, вымогательства, займы… Все это было, было чуть позже. Но тогда же у нас не было практически никаких средств. За винтовку мы могли предложить не больше одного франка! Единственно, что нам в то время удалось, так это заполучить немного винтовок «лебель», и в довольно сносном состоянии.

— Наверное, это те винтовки, которые побросали солдаты? — Наш разговор приобретал отвлеченный характер, но я не стремился поскорее направить его в нужное мне русло.

— Да-а-а… окопы были завалены оружием. На основе этих винтовок Мариус собственно и начал формирование батальона «Герника». Хотя я и был иного мнения, но он настоял именно на таком вот названии. В нем, по его словам, антинемецкая смысловая направленность проявлялась особенно четко.

— Но в тот самый понедельник мы с вами не нашли общего языка, вы сказали мне «нет»! — напомнил я ему.

— В тот понедельник я сказал тебе, что с самого начала не следует питать радужных надежд! — наставительно произнес он и не спеша, как расческой, прошелся своими тонкими длинными пальцами по удивительно красивым седым волосам.

— Тогда, Серж, я никого, кроме вас, здесь не знал.

— Признаться, мне было как-то не по себе, когда мы расставались, а ты направился к автобусной остановке… Дело в том, что Мариус хотел присмотреться к тебе со стороны. Такой расклад на случай осложнений удовлетворил и меня… Мы заранее договорились о том, что если все будет чисто, то он сам остановит тебя прямо на улице.

— Да, так оно и было. Он остановил меня у какого-то казино, а я спросил у него английских сигарет.

— Это было непростительной ошибкой!

— А что?! У меня на руках был американский паспорт, и мне не было смысла представляться французом.

— И Мариус ответил тебе, что может достать таких сигарет?

— Да, и потом мы даже немного разговорились. В конце концов он заявил, что спрячет меня в одной церкви. А когда вернется Шемпион, то он спрячет и его. Браться сразу за обсуждение таких дел для совершенно незнакомых друг другу людей было, конечно же, не только непростительной ошибкой, но и смертельным риском.

— Это похоже на него… Мариус был именно таким человеком.

— Без вас и Мариуса нам бы ни за что не удалось раскрутить все дело.

— Едва ли… Рано или поздно вы бы вышли на других. — Френкель довольно улыбнулся, и было видно, что ему льстило стоять у истоков целой разведсети. — Я полагаю, что Мариус, останься он в живых, мог бы стать со временем значительной величиной.

В ответ на это я лишь кивнул головой. Эти двое — еврей-коммунист и священник-антифашист — представляли собой своеобразное, грозное единство. Мне вдруг почему-то вспомнилось, что весть о смерти Мариуса внешне не произвела на Френкеля никакого впечатления. Впрочем, он был в то время достаточно молод и любил щегольнуть перед нами тем, что время, проведенное им в Москве, не прошло для него даром.

— Мы, то есть я и Мариус, делали друг другу немало уступок… Мы могли бы добиться немалого, если бы он остался в живых…

— Ну разумеется! Он бы стал крупным мафиози, а вы — папой римским! — не удержался я.

Легкомыслие и дерзость отсутствовали в учебных курсах, преподаваемых в Москве, и, видимо, поэтому Френкель их не признавал. Желая сменить тему разговора, он спросил:

— Ты уже успел повидаться с Пиной Бэрони?

— Да нет еще…

— Время от времени я вижу ее здесь, на рынке. Ее маленький магазинчик на улице Де ля Буффа процветает. Она успокоилась в отношении того самого дела…

Насколько мне известно, «тем самым делом» была ручная граната, брошенная в кафе в 1961 году где-то в Алжире. Тогда от взрыва погибли ее муж и оба ребенка, а ее саму даже не царапнуло…

— Ну и Эрколь… — продолжил Френкель, как если бы ему вдруг совсем расхотелось продолжать разговор о Пине. — Его ресторанчик тоже процветает. Поговаривают, что все дело скоро унаследует его внук. А Принцесса по-прежнему красится в рыжий цвет, и к ней постоянно наведываются из «социального отдела».

Я понимающе кивнул. «Социальным отделом» французы из деликатности называли специальный отряд полиции, занимающийся борьбой с проституцией, наркоманией и т. д.

— А как поживает Клод-адвокат?

— Хм… Но тебя, собственно, интересует Шемпион, не так ли? — вдруг напрямую спросил меня Френкель.

— Ну, расскажите мне в таком случае о Шемпионе, — с наигранным безразличием предложил я.

Френкель вновь улыбнулся своей неизменной улыбкой.

— Мы все оказались им обманутыми, разве не так? Каким он был, таким он и остался — очаровательный прохвост, которому никогда не стоило особого труда окрутить любую женщину.

— Вы так считаете? — спросил я в растерянности.

— Эта старая вдова Тикс… она в свое время могла продать дело мужа за целую кучу денег! Шемпиону же как-то удалось уговорить ее продать ему это дело в рассрочку. Ну вот, Шемпион теперь благополучно проживает в огромном особняке Тиксов, с многочисленной прислугой, а мадам Тикс ютится в трех тесных комнатках с туалетом на улице! Ко всему прочему нынешняя инфляция не оставила и тех крох, которые ей достались от Шемпиона.

— Никогда бы не подумал!

— А теперь, когда он увидел, как арабы богатеют на своей нефти, он кинулся лизать ботинки другим хозяевам. У него здесь служат одни только арабы, едят арабские блюда и говорят только на арабском языке… Куда бы он ни поехал в Северной Африке, его встречают чуть ли не по самому высшему разряду!

Я вновь понимающе кивнул.

— Я видел его как-то в Лондоне. Он стоял в очереди за билетами на «Ночь в Касабланке». Я даже удивился! Смотрю, а на голове у него феска… — весело произнес я, довольный своей собственной выдумкой.

— В этом нет ничего смешного! — с раздражением в голосе перебил меня Френкель.

— Да я это так… Просто в этом фильме Гроучо по ошибке принимают за немецкого шпиона. Забавно смотрится, да и поют там в меру…

Френкель, не обращая внимания на мои слова, загремел чашками, устанавливая их на поднос.

— Господина Шемпиона просто распирает от чувства собственного достоинства! — недовольно произнес старик. — Он стал слишком горд!

— Только такая вот гордость обычно возникает перед падением. Вы это имеете в виду? — серьезно спросил я.

— Это твои слова! И не надо их приписывать мне. Ты, друг мой, я вижу, большой любитель вкладывать свои мысли в чужие уста! — с еще большим раздражением выпалил Френкель.

Чувствовалось, что я невольно задел его за живое.

Серж Френкель жил в старом здании на самом дальнем углу овощного рынка. После того как я вышел от него, я решил немного пройтись по старой части города. Высоко в небе ярко сияло солнце, и день был в самом разгаре. Узенькие улочки и аллеи этой части Ниццы были прямо-таки запружены выходцами из Алжира. Иногда мне едва-едва удавалось протискиваться через многочисленные лотки с обувью, цыплятами, финиками и прочей всякой всячиной. Щекоча ноздри, в воздухе носился острый запах жареного мяса с пряностями. Крохотные бары и ресторанчики были забиты посетителями. Французы не спеша потягивали вино и спорили о футболе, а более темнокожие клиенты предпочитали слушать арабскую музыку и обсуждать политические проблемы.

С площади Розетти стали доноситься удары церковного колокола. Эти звуки гулким эхом разносились по боковым аллеям, исподволь подгоняя хмурых людей в черных костюмах, видимо спешащих на чьи-то похороны. То тут, то там по улочкам с неимоверным грохотом проносились группы рокеров, вынуждая всех остальных липнуть к стенам домов или же заскакивать в первые попавшиеся магазинчики. Изредка на глаза попадались и автомашины. Их водителям стоило немалых трудов протиснуться в этой толчее, зажатой по сторонам обшарпанными стенами, на которых их предшественники уже оставили многоцветные следы. Наконец я не спеша добрался до бульвара Жана Жореса. Когда-то давным-давно он был самым обычным рвом с водой, который опоясывал большой средневековый город, а теперь стремительно превращался в крупнейшую автостоянку. Затем я в очередной раз свернул на одну из боковых аллей, которые обрамляли по периметру всю Ниццу. Не прошел я и десяти шагов, как сзади послышался шум мотора. Шоферу пришлось просигналить трижды, прежде чем я понял, что это касается меня, и обернулся назад. Белый БМВ медленно протискивался среди куч апельсинов и бакалейных лавочек.

— Клод! — вырвалось у меня само собой.

— Чарльз! Я сразу узнал тебя! — дружелюбно отозвался водитель машины.

Клод, с тех пор как я видел его в последний раз, изрядно облысел, а лицо его приобрело болезненно-красный оттенок. Были ли тому причиной морской климат и красное вино или же повышенное кровяное давление — я мог только догадываться. Впрочем, эти изменения мало что затронули в его внешности — на лице по-прежнему сияла заразительная улыбка, а взгляд голубых глаз был острым и проницательным. Высунувшись из машины, он весело и непринужденно спросил:

— Как дела, старина? Ты давно здесь, в Ницце? По-моему, что-то рановато для отпуска, а?

На углу улицы, где единственно можно было открыть дверцу автомобиля, он притормозил, и я вскочил на место рядом с ним.

— По всему видно, что твой «законный» бизнес процветает, — ответил я. Был ли этот «веселый студент», как некогда мы его называли, связан с бизнесом юриспруденции или нет, я и понятия не имел. Но такого рода многозначительные фразы порой помогали это выяснить.

— На свой бизнес мне грех жаловаться, — охотно начал Клод. Молодцевато проведя себе кулаком по щеке, он быстро окинул меня взглядом с ног до головы. Растянувшись в широкой улыбке, продолжил: — У меня четыре внука, любимая жена и прекрасная коллекция дельфтского фарфора. Может ли человек желать еще большего?! — Он вновь широко улыбнулся, но на этот раз за его словами явственно прозвучали нотки горькой иронии. Его рука машинально пробежалась по отворотам серебристого пиджака с отливом и поправила галстук-косынку от Кардена. Клод был настоящим денди еще в те далекие времена, когда последним писком моды были вязаные пуловеры.

— Знаешь, Стив Шемпион тоже здесь, в городе, — произнес Клод, пытаясь заполнить невольно образовавшуюся паузу.

— Да, я слышал об этом, — равнодушно ответил я.

— Должно быть, сегодня будет неплохая погода, — посматривая по сторонам и по-прежнему улыбаясь, сказал Клод.

— Похоже на то…

— Стив был тем, кто… — начал было он, но почему-то вдруг запнулся.

— …кто спас мне жизнь? В этой самой каменоломне, ты это имеешь в виду? — попытался я закончить его фразу.

— Да нет… Он был тем, кто объединил всю нашу разведсеть после тех арестов, которые произошли в мае. Я это хотел сказать.

— Строго между нами, Клод, я бы с большим удовольствием вязал носки во время войны, чем играл в шпионские игры, — с некоторым раздражением в голосе произнес я.

— Не понял… Что это значит?

— Это значит, что мне бы очень хотелось больше никогда в жизни не слышать об этой паршивой сети «Герника» и о людях, работавших в ней!

— И о Стиве Шемпионе в том числе?

— А о нем-то в первую очередь! Я приехал сюда просто отдохнуть и не хочу, чтобы мне напоминали обо всем этом идиотизме, — отрезал я в еще более резкой форме.

— На меня-то чего злиться и повышать голос? Заметь, что не я за тобой посылал, а ты сам сюда приехал.

— М-да… ты прав… — примирительным тоном проговорил я. Я уже понял, что сорвался, и сожалел об этом.

— Нам бы всем очень хотелось забыть о прошлом, — тем же тоном сказал Клод. — А мне бы хотелось в большей степени, чем кому бы то ни было.

Нам пришлось остановиться и подождать, пока двое мужчин не выгрузили картонные коробки растворимого кофе из серого грузовичка, перегородившего всю дорогу. На площади Святого Франциска, где располагался рыбный рынок, было тоже очень людно. Расположившиеся вдоль балюстрады фонтана торговцы деловито разделывали огромные туши тунцов, а какая-то женщина в резиновом фартуке точила целую кучу ножей.

— Так ты говоришь, что Стив здесь?

— Да, он здесь живет. В доме Тиксов, это недалеко от каменоломни, — ответил Клод.

— Просто удивительно, как это так получилось, что все мы вдруг вновь оказались в этом городе!

— По-твоему, это случайность? — с сомнением в голосе спросил Клод.

— Не знаю… По крайней мере внешне похоже на случайность… А ты как считаешь?

Клод вновь широко улыбнулся, но так ничего и не ответил. Затем он наклонился вперед и вернул солнцезащитный щиток, закрывавший его от солнечных бликов, в первоначальное положение. В этот момент я краем глаза заметил пистолет, торчащий из кобуры под его левой рукой. Это был вовсе не пугач-игрушка, которыми покоряют своих подружек или отгоняют ночных грабителей. Это был девятимиллиметровый «вальтер». Кожа кобуры была лоснящаяся и мягкая, а затертый магазин пистолета сам за себя говорил, что им пользовались уже не один год. Видимо, дела в его «законном» бизнесе шли не так уж гладко.

Клод повернулся ко мне и вновь, как в старые времена, широко и весело улыбнулся.

— Я уже больше ни во что не верю! Но больше всего я не верю в случайности. Именно поэтому я и здесь! — откровенно признался он. Затем снова поправил свой щегольской галстук-косынку, спросил: — Так где же тебя, Чарльз, высадить?

Глава 6

Утро следующего дня было холодным и необычайно тихим. Казалось, что весь мир застыл в ожидании чего-то. Поверхность моря скорее напоминала собой огромный стальной лист. Сырой туман, нагоняемый приливом, методично поглощал улицы города. Вычурные фасады всемирно известных отелей и расплывчатый диск солнца являли собой единственные яркие пятна на хмуром лице этого мира.

Два реактивных «Миража», зажатые в узком пространстве между мрачной гладью Средиземного моря и нависающим небом, с грохотом пронеслись в сторону горизонта. Их надрывный рев, чем-то напоминающий сердитое жужжание мухи в бутылке, еще некоторое время висел в тягучем воздухе. Я прошел мимо ряда ресторанчиков на набережной, где готовили всякую морскую снедь. Хотя до начала туристского сезона было еще далеко, но то тут, то там уже встречались небольшие группки отдыхающих. На обогреваемой террасе сидели несколько немцев. Уминая пирожные, они о чем-то переговаривались друг с другом и тыкали вилками куда-то в пространство. На прибрежном песке расположились англичане, обложив себя термосами с крепким чаем и сэндвичами, завернутыми в старые газеты «Обсервер».

Я направился к дому Френкеля. Дойдя до входа на рынок, я остановился у пешеходного перехода, чтобы дождаться зеленого сигнала светофора. Сначала мимо меня проехала какая-то развалюха с оторванным глушителем, а за ней показался черный «мерседес» с включенными фарами. Когда машина поравнялась со мной, я заметил, что водитель машет мне рукой. Через мгновение я понял, что это Стив Шемпион. Он притормозил в поисках свободного места, но приткнуться здесь было негде. В тот момент, когда мне уже показалось, что он вообще передумал останавливаться, Стив резко повернул влево и выскочил прямо на тротуар. Машина плавно подпрыгнула на бордюре и остановилась. Местная полиция разрешала парковать туристам свои машины таким образом. Тем более что на «мерседесе» Шемпиона были швейцарские номерные знаки.

— Эй ты, чучело! — весело крикнул Шемпион, вылезая из машины. — Чего же ты мне не сообщил, а? Ты где здесь остановился? — Распухший синяк под глазом делал улыбку Шемпиона неестественной и натянутой.

— Пока у Принцессы.

Стив озабоченно покачал головой и сказал:

— Ты, Чарли, я вижу прямо мазохист какой-то! Ведь это самая что ни на есть мерзкая и вонючая дыра!

— Зато теперь у нее есть возможность подзаработать еще немного денег.

— И ты веришь этим россказням? Она — чуть ли не главный держатель акций «Ай-Би-Эм» или что-то в этом роде. Слушай, у тебя нет желания выпить?

— А почему бы и нет, — согласился я.

Стив поднял воротник на своем плаще темно-серого цвета и небрежно-резко потянул пояс. Затем обошел вокруг машины и, подойдя ко мне, сказал:

— Здесь неподалеку есть что-то наподобие клуба…

— Для эмигрантов, что ли?

— Нет, для владельцев борделей и сутенеров!

— Одна надежда, что там не будет слишком многолюдно.

Затем Шемпион повернулся в сторону, чтобы получше рассмотреть какой-то итальянский теплоход, проплывающий невдалеке в сторону Марселя. Я успел заметить, что среди тех немногих, кто стоял на его палубе, был какой-то человек в специальном непромокаемом костюме и размахивал рукой в нашу сторону. Шемпион в свою очередь помахал ему в ответ.

— Давай прогуляемся? — небрежно спросил Шемпион. Но заметив, что я с интересом рассматриваю его синяк, слегка смутился и попытался прикрыть его рукой.

— Да, пожалуй…

Шемпион закрыл на ключ дверь машины и поплотнее затянул шарф вокруг шеи. Затем мы двинулись по боковым аллеям в северном направлении через старую часть города. Пахло дымом и шашлыками. На пути то и дело попадались маленькие темные бары, в которых рабочие-арабы потягивали пиво и увлеченно возились у игровых автоматов с раздевающимися блондинками.

То заведение, куда привел меня Шемпион, оказалось не тесной забегаловкой с арабской кухней, а красивым особняком, расположенным на самом краю квартала музыкантов. Со стороны улицы его плотной стеной закрывали пышно разросшиеся пальмы, а помпезный подъезд охраняли каменные херувимы. Стоящий у входа швейцар в униформе вежливо поприветствовал нас, а хорошенькая девушка приняла от нас пальто. Стив, небрежно положив руку мне на плечо, повел меня через холл и расположенный около него бар. Очень скоро мы оказались в просторной комнате для отдыха, обставленной диванами из черной кожи. На стенах висели абстрактные картины в изящных хромированных рамках.

— Как обычно! — распорядился Шемпион, когда к нему подошел официант.

На низком столике, стоящем перед нами, были разложены самые разные журналы по проблемам бизнеса. Шемпион без видимой заинтересованности полистал один-другой, но уже через минуту отбросил их на прежнее место.

— Так чего же ты мне не сообщил? — спросил он. — Теперь я чувствую себя полным идиотом. Из-за тебя, между прочим…

Именно Стив был тем человеком, который научил меня вот так прямо, с ходу, начинать разговор. И сейчас для меня продолжать, как и раньше, отрицать свою причастность к деятельности департамента было бы почти равносильно признанию того факта, что меня посадили ему на хвост. «Вот так тебе все и выложи, как на исповеди? Ну нет, я знаю его натуру и знаю, чем такие признания могут обернуться!» — мелькнуло у меня в голове.

Шемпион хотел было улыбнуться, но тут же скривился от боли. Затем он одним пальцем осторожно потрогал свой синяк.

— Неплохо ты это завернул, старина, когда спрашивал меня, а не собираюсь ли я тебя завербовать! Это был поистине хитроумный ход, Чарли! — Таким образом он дал мне понять недвусмысленно, что наша встреча на Пикадилли вовсе не была случайностью — и он это прекрасно понимает. И еще, что с этого момента в наших взаимоотношениях не существует и не может существовать, как он выразился, никаких «скидок для несовершеннолетних».

— Слушай, скажи мне только одну вещь, — произнес он таким тоном, как будто его больше ничего на свете не интересовало, — ты сам вызвался поехать сюда за мной или же тебя направили?

— Лучше я, чем кто-либо другой, — ответил я. В этот момент официант принес поднос с серебряным кофейником, изящными фарфоровыми чашечками и бутылкой коньяка, по этикетке которого можно было судить, что он из частной коллекции. Что и говорить, клуб этот был для очень солидных и состоятельных людей.

— Что ж, пусть будет так! Только, Чарльз, я уверен, что рано или поздно тебе будет суждено столкнуться с точно такой же вот ситуацией. И дай бог, чтобы тебе удалось до конца разобраться в этом деле…

— Но в этом деле была еще и та девушка!

— Девушка?! Какая девушка?

— Я говорю о Мэлоди Пейдж. Она мертва и по этому факту возбуждено уголовное дело, — спокойно ответил я на его недоуменный вопрос.

— Что, речь идет об убийстве при исполнении служебных обязанностей? — Он испытывающе посмотрел мне прямо в глаза. Стив Шемпион прекрасно знал, насколько серьезно относятся в нашем департаменте к вопросам расследования такого рода дел. Было видно, что эта новость произвела на него сильное впечатление. Словно завороженный он положил себе в кофе сразу несколько ложек сахара и принялся сосредоточенно его размешивать. Прошло еще какое-то время, прежде чем он спросил:

— А они уже затребовали выдачи предполагаемого преступника другой стороне?

— Если офицер, ведущий это расследование, сочтет это необходимым, то…

— Боже мой! — вспылил Шемпион. — Только не нужно мне пересказывать этих идиотских цитат из «Уложения Мориарти о полиции»! Насколько я понимаю, расследованием обстоятельств убийства занимается отдел СИ-1 из состава Скотланд-Ярда?

— Нет еще, — ответил я, — тут есть кое-какие сложности…

Сложив губы трубочкой, Шемпион старательно облизал свою ложечку, а затем спросил:

— Выходит, что эта Мэлоди Пейдж работала на департамент?

Я не стал отвечать на этот его вопрос. В этом не было смысла, так как ответ подразумевался сам собой.

Шемпион понимающе закивал головой.

— Ну конечно же… — в задумчивости произнес он. — Какой я дурак!.. И что, она действительно мертва? Ты видел ее тело?

— Да, она мертва…

— Чарли! Ты это честно?

— Абсолютно! Единственное, что я тебе могу сказать, так это только то, что сам ее тела не видел, — спокойно ответил я.

Шемпион вновь налил себе кофе. После этого он привычным движением откупорил бутылку коньяка и наполнил им почти до краев две небольшие рюмки.

— Чисто, аккуратно и без витиеватостей! — произнес Стив Шемпион после непродолжительной паузы и назидательно погрозил мне ложечкой.

Быстро и однозначно воспринимать такие вот многозначительные слова и действия было не в манерах нашего департамента, и я сухо произнес:

— Не понял!

— Ты все понял! Ты, старик, все очень хорошо понял! — уверенно продолжил Шемпион. Он хотел еще что-то добавить, но осекся, так как к нам снова подошел официант, принесший ему сигареты. Когда он наконец отошел от нашего столика, Стив негромко сказал:

— Никакого трупа нет и в помине!.. А если даже и есть, то это дело рук ваших людей. Все это «дело» — лишь трюк, фикция, нацеленные на то, чтобы вытянуть меня обратно в Лондон! — Видимо, для большей наглядности своего умозаключения он прокатил свою золотую зажигалку на пачке сигарет, на манер маленького паровозика, по ярким обложкам «Файнэншл таймс», «Форбс» и «Фигаро» в мою сторону.

— Дело все в том, что по поводу этого убийства поступил министерский запрос… — начал было я.

— Брось! — перебил меня он. — Министры никогда никаких запросов не делают, так как не хотят ничего такого знать. Единственное что они хотят знать, так это ответы на возможные вопросы! Ну и кто-то в департаменте решил, что я — самый подходящий «ответ» для данного случая, — с раздражением и обидой в голосе произнес Шемпион.

— Итак, мы возвращаемся в Лондон вместе?

— Чтобы затем месяц, а то и больше обивать пороги в Уайтхолле? И что я со всего этого буду иметь? Нижайшие извинения, если мне вдруг посчастливится и мне дадут всего пятнадцать лет тюрьмы, если они посчитают этот вариант для себя более предпочтительным. Так что нет! Тебе, Чарли, придется возвращаться без меня!

— Но в таком случае тебя могут передать Англии как преступника… а это наверняка повлечет за собой определенные осложнения… для тебя.

— Это ты так считаешь! — оборвал меня Шемпион, глубоко затянулся сигаретой и добавил: — Чем больше я об этом думаю, тем меньше это меня пугает. Сам факт, что они направили сюда именно тебя, а не кого-то другого, уже говорит о том, что они не станут запрашивать моей выдачи у французов.

— Я бы на твоем месте не был столь уверенным в этом!

— Конечно! Если бы я был таким же наивным, как ты… В департаменте отнюдь не желают, чтобы я возвращался в Лондон и во всех подробностях излагал дело, а точнее фальшивку, которую они сами и состряпали! Вся эта возня — лишь часть большой и хорошо продуманной игры. За всем этим стоит что-то иное…

— Что-то, чего Лондон хочет добиться от тебя? Ты это имеешь в виду?

— Чарльз, давай не будем ходить вокруг да около! Твой департамент давал мне работу лишь время от времени. Такая система использования агентов на руку тем, кто на их дешевизне заколачивает себе неплохие деньги. Департамент поступает точно так же и со всеми отставными оперативниками, так как те продолжают висеть у него на крючке, а получаемые ими пенсии вынуждают их браться за все новые и новые дела…

— Стив, давай вернемся в Лондон!

— Да, да… а то ты не знаешь этой старой, безжалостной Англии! Даже если эта девушка еще и жива, то они обязательно пришьют ее только ради того, чтобы поприжать меня…

— А если…

— А если она действительно мертва, то… то в любом случае это дело рук самого департамента!

— Стив, ты не прав!

— Слушай, ты не вправе говорить мне: «Ты не прав!». Они что, дают тебе знакомиться с совершенно секретной оперативной информацией?

— Ты не прав, Стив! — настойчиво повторил я. — Департамент никогда не станет действовать таким образом. И я, и ты прекрасно знаем об этом.

— Та уверенность, с которой ты говоришь об этих идиотах, меня просто бесит! — не унимался Шемпион. — Мы с тобой знаем лишь о крохотной доле того, что происходит у них там, наверху. Тебя уверили, что эта Мэлоди Пейдж работала на департамент, а ты хоть раз слышал о ней что-нибудь, видел хоть какой-нибудь документ?

— Какой-нибудь документ о сотруднике, выполняющем спецзадание?! Ну разумеется, нет!

— В том-то все и дело! Ну а теперь представим такой вариант: эта девушка никогда не работала на департамент, но ее по каким-то причинам месяца три назад решили убрать. Задание поручили мне, а я отказался… Из-за этого вся эта буча и началась.

— Ну-ну, продолжай!

— Департамент действительно вышел тогда на контакт со мной. Мне заявили, что она связана с палестинскими террористами. Ее руководство-де заслало в Лондон эту вечную студентку из США для того, чтобы договориться о продаже пятисот штук автоматов и двух тонн взрывчатки, — возбужденно продолжал Шемпион. Как и в прежние времена, на его лице появилась натянутая нервозная улыбка. Сделав несколько небольших глотков коньяка, он продолжал: — Ну подослали они ко мне одного американца… Шиндлер его звали, что ли. Помню только, что он был большой любитель этого дерьма, «Ундерберга». Сначала я даже не поверил, что он из нашего департамента… Правда, несколько позже я получил подтверждение на этот счет. Черт, никак не вспомню! Или Шрёдер его звали.

— Ну да ладно, это неважно…

— Он мне намекнул, что ее придется в конце концов убрать. Собственно, по первому времени я не воспринимал его всерьез, так как полагал, что для этих дел у них должны быть свои люди. Но однажды он действительно приносит мне задаток — десять тысяч фунтов! Помимо этого оказалось, что он уже устроил и все остальное. Квартира в Бэренс Корт, напичканная пивом, виски, разными консервами и так далее. Как бомбоубежище на случай атомной войны! Там же он мне показал и шприц для инъекций, резиновые перчатки… А затем нарисовал такой ужасный сценарий убийства, что мне потребовалось не менее двух бутылок виски, чтобы прийти в себя! — Чтобы немного успокоиться, он опять переключился на кофе. Минуту спустя он продолжил: — И только потом до меня дошло, что на всем, что он мне показывал, я оставил свои отпечатки пальцев… Вот уж воистину, на всякого мудреца довольно простоты!

— Это они сами оплатили по счету за тот твидовый жакет, который мы нашли на той самой квартире? — спросил я.

— У меня в то время не было никаких оснований для сомнений… Они распорядились, чтобы я заказал себе несколько костюмов, я сделал это, а они оплатили по счетам. Я начал беспокоиться только тогда, когда они прислали ко мне того коротышку, который зачем-то спорол с одежды все ярлыки. Ты можешь представить себе что-нибудь более идиотское, чем щеголь, на котором нет ни единой фирменной этикетки?!

— В подплечниках того жакета, о котором я уже говорил, оказались деньги и еще какие-то документы, — заметил я ему.

— Ну да… Такую чепуху мог выдумать только тот, кто не отрывая зада сидит за руководящим столом и понятия не имеет о настоящей оперативной работе. Разве не так, Чарли?

Я взглянул ему прямо в глаза и ничего не ответил. В душе я искренне хотел верить в его невиновность, но за всем его шармом, за всей моей привязанностью к нему я явственно чувствовал хитрого и изворотливого человека, на ходу выдумывающего все что попало, лишь бы не быть уличенным в преднамеренном убийстве.

— А как давно у тебя состоялась встреча с тем человеком?

— Где-то за пару недель до того, как я наскочил на тебя… или точнее ты вышел на меня. Именно поэтому я и не подозревал тогда, что ты действуешь по официальной линии… В том смысле, что они могли бы получить любую интересующую их информацию по обычным каналам. А эта девушка была не из их системы, поверь мне, Чарли!

— И ты рассказал ей обо всем этом?

— Как бы не так! Эта девушка пыталась закупить довольно большую партию оружия. И причем уже не в первый раз! Будь уверен, она вполне могла сама постоять за себя… В своей крокодиловой сумочке она постоянно таскала револьвер 38-го калибра. — Допив свой кофе, Шемпион хотел налить еще, но оказалось, что кофейник был уже пуст. Немного разочарованный этим обстоятельством, он продолжил: — Как бы то ни было, я никогда не был хладнокровным убийцей и не собирался становиться им теперь ни ради интересов департамента, ни ради денег. Но в конце концов я понял, что это все равно кто-то да сделает. Ведь этим человеком мог вполне оказаться и ты, Чарльз!

— Ты, Стив, прямо-таки сама деликатность! Так вот ненавязчиво и убедительно подошел к моей собственной персоне, — спокойно ответил я.

Он повернулся ко мне лицом, и я заметил, что его синяк за последние полчаса вырос еще больше. Вполне возможно, это из-за того, что он постоянно трогал его руками. Лилово-бордовая опухоль теперь закрывала почти весь глаз. «Нет, дорогой мой, заявляя о том, что ты никогда не убивал, ты лишь подчеркиваешь, что ты не с нами… и тут не важно, давили на тебя со стороны или нет», — промелькнуло у меня в голове.

Я долго и пристально вглядывался в его глаза, а затем не спеша произнес:

— Все, Стив, время твоего предпринимательства подошло к концу. Настало время получать от Санта-Клауса рождественские подарки и проездные документы к новому месту назначения. Таких, как ты, называют «героями», но только не в качестве комплимента. То есть людьми прошлого, которые обладали скорее завидной долей интуиции нежели компьютерными мозгами… Ты теперь вчерашний шпион, Стив!

— Я вижу, что ты склонен больше доверять этим людям из департамента, чем мне самому. Но почему именно им, а не мне?

— Стив, не стоит попусту размахивать руками! Ты стоишь на перроне, и твой локомотив уже подал первый свисток.

Все это время он тоже не сводил с меня глаз.

— Ого! А они, Чарли, основательно тебя перековали. Эти людишки… Они, наверное, пообещали тебе решить все твои проблемы с закладными, а к шестидесяти годам обеспечить неплохой пенсией? Кто бы мог подумать, что им вот так просто удастся справиться с парнем, который прошел всю войну, ни на минуту не расставаясь с потрепанной книжечкой «Наемный труд и капитал»! — Шемпион еще раз попытался улыбнуться, превозмогая боль. Мне же было не до улыбок.

— Стив, ты свое слово уже сказал и не нужно пытаться увести достопочтимых присяжных заседателей в сторону от главного вопроса.

— По крайней мере, я очень надеюсь, что эти «присяжные заседатели» достаточно внимательно выслушали меня, — серьезно произнес Стив Шемпион. Встав со своего места, он бросил на поднос несколько десятифранковых банкнот и добавил: — Если ты действительно наивен лишь наполовину от того, каким пытаешься выглядеть… и если ты тоже оставил свои пальчики на всех этих специально подобранных уликах по делу об убийстве… — Шемпион намеренно оборвал фразу на полуслове, пытаясь, видимо, тем самым проверить мою реакцию.

— Ну так и что? — сухо спросил я.

— А то, что в конце концов может случиться так, что в Лондоне кое-кто захочет отправить нас обоих… для исповеди на небеса!

— Будем считать, что я выслушал тебя и отлично понял. Только заметь, ты забрал мои спички… — как ни в чем не бывало ответил я Шемпиону.

Глава 7

— Ты, я смотрю, скорее предпочтешь обитать на свалке, чем жить в приличном доме! — с явным недовольством в голосе буркнул в мою сторону Шлегель.

«Да ничего подобного!» — хотел я было возразить, но тут же передумал; сейчас мне совсем не хотелось ввязываться с ним в спор.

Он открыл жалюзи на окне так, чтобы можно было получше рассмотреть небольшую бакалейную лавку на противоположной стороне аллеи. Крохотная витрина этого заведения была просто завалена всякой снедью, начиная от только что нашинкованной моркови и кончая копчеными свиными ножками. То ли от этого вида, то ли от чего-то другого, но Шлегеля всего как-то передернуло.

— Нет, тебя определенно прямо-таки тянет в дерьмо! Вспомни тот гадюшник, к которому ты так прикипел в Сохо… А теперь?! Мы заранее забронировали тебе приличное местечко в «Святом Роджерсе», а ты в очередной раз устроился в такой вот халупе без лифта и горячей воды! Одно название чего стоит — «Вилладж»![208] Что и говорить, у тебя просто неуемная страсть к свалкам…

— О’кей, пусть будет так! — спокойно, почти безразлично ответил я.

— Тебя можно было бы понять, если бы здесь был хоть какой-то намек на необычность, уникальность… Но это же самая обычная грязная и мерзкая ночлежка!! — На какое-то время он замолчал, наверное, изо всех сил пытаясь успокоиться от настигшего его разочарования. В этот момент я подошел к окну поближе и заметил, что Шлегель неотрывно уставился на окно, расположенное над бакалейной лавкой. Там, в маленькой комнатке, сидела полная женщина в обтрепанном домашнем халате и что-то сосредоточенно строчила на швейной машинке. Потревоженная его «гипнозом», она несколько раз бросала на него недовольные взгляды, но в конце концов, потеряв терпение, состроила ему гримасу и зашторила окно. Еще более разочарованный этим обстоятельством, Шлегель отвернулся от окна и с кислой миной вновь принялся осматривать мою комнату.

В растрескавшийся стакан с полочки над умывальником я поставил небольшой, но выразительный букет из астр, ноготков и васильков. Шлегель брезгливо щелкнул по нему пальцами так, что лепестки с цветов посыпались дождем. Затем, продолжая свой обход, он подошел к старенькому и шаткому письменному столу. Чтобы он совсем не завалился, под одну из его ножек были подложены какие-то картонки. Невзрачный вид столика, видимо, сам по себе подтолкнул Шлегеля опробовать его на прочность… Мне едва удалось подхватить свой «сони», чуть-чуть не слетевший с него. Когда Шлегель появился в этой комнатке, я немного убавил громкость приемника, и теперь из него по-прежнему по комнате разносились песни Хелен Вард и зажигательные мелодии биг-бенда Гудмана. Эти звуки тоже явно выводили Шлегеля из равновесия; он решительно повернул выключатель радиоприемника, и он покорно замолк. Это придало ему жизненных сил, и он спросил:

— Телефон-то здесь хоть в рабочем состоянии?

— С утра работал…

— Могу ли я дать тебе, дружок, один совет?

— Я весь внимание! — с подчеркнутой заинтересованностью ответил я, хотя внутренне и понимал, что не следовать его советам мне будет не так просто.

— Э-э… — глубокомысленно начал он, — тебе не следует впредь останавливаться в таких местах, как это! Я имею в виду… тут, конечно, можно сделать деньги на разнице цен при компенсации департаментом твоих расходов… Но стоит ли, черт побери, так мелочиться?!

— Я вовсе не пытаюсь вытрясать из департамента больше того, что я трачу. На этот счет вы глубоко заблуждаетесь!

На его лице отразился недюжинный мыслительный процесс. Но, как видно, силы его были потрачены не впустую, и в конце концов его осенило:

— А ты ведь уже бывал здесь, в этом предместье, во время войны… Разве не так? Теперь-то я тоже припоминаю, в этом Виллефранше, кажется… Ну да, конечно же! Знаешь, мне тоже как-то приходилось бывать в этом местечке… на авианосце 7-го флота США. Так тебя что, ностальгия мучает?

— В этом местечке я впервые встретился с Шемпионом.

Шлегель закивал головой, вспоминая о чем-то своем.

— Сейчас ей, наверное, уже под сотню стукнуло… ну, этой вашей радистке. Как ее, Принцесса, что ли?

— В то время мы использовали этот домик как перевалочную базу для вновь прибывающих во Францию.

— Хм, но это же самый обычный бордель! — вновь вспыхнул Шлегель, пробудившись от мимолетного забытья воспоминаний.

— Ну и пусть! Лично меня это нисколько не расстраивает…

— А может, тебе все же стоит перебраться в более приличный отель?

— Нет, не стоит… Единственно нужно будет попросить Принцессу, чтобы ее девочки вели себя потише и не так громко хлопали дверями.

— Что, по ночам спать не дают? — с масляной улыбочкой поинтересовался Шлегель.

— Угу, — буркнул я в ответ, стараясь не замечать этой улыбки.

— Впрочем, этот муравейник, — как бы размышляя вслух, произнес Шлегель, — действительно самое подходящее место для того, чтобы незаметно выскользнуть из-под колпака. Хотя, с другой стороны, все они здесь наверняка были на веревочке у немцев…

— Ладно, что об этом говорить! Была война, и в ней победили мы! — попытался я поставить точку на нашем разговоре, предчувствуя, что эти излияния Шлегеля могут привести нас не туда, куда нужно.

— Мне нужно связаться по телефону с Парижем, — буркнул в ответ Шлегель, недовольный тем, что его прервали.

— Тогда об этом нужно предупредить Принцессу.

— Что?! Предупредить ее?

— Да, нам придется это сделать. Если вы, конечно, не хотите, чтобы она ежеминутно прерывала вашу беседу с Елисейским дворцом, уведомляя о том, сколько денег уже набежало.

Шлегель недовольно хмыкнул и спросил:

— Телефонный коммутатор у них внизу? — Весь его вид как бы говорил: в любом случае ни тебе, ни ей ни за что не удастся узнать, кому именно я звонил.

Выйдя из комнаты в коридор, я громко крикнул в сторону бара, который располагался внизу:

— Эй, там! Мне нужно позвонить в Париж.

— Но ты, дорогой, уже звонил туда сегодня! — донесся снизу предупредительный женский голос.

— А теперь мы будем звонить еще раз! Чертова кукла! — вырвалось было у Шлегеля, но последние слова его тирады прозвучали почти что шепотом. Дело в том, что Принцесса сегодня уже дала ему хороший нагоняй за то, что он в присутствии одной из ее девиц сказал: «Черт побери!»

— Что поделаешь! Мне нужно еще разок связаться… — добавил я.

— Пожалуйста, пожалуйста! Только не забывай, радость моя, что это стоит денег! — ответил тот же голос снизу.

— «Р-р-радость моя», — передразнил Шлегель и зло сплюнул. — Впервые встречаю мерзкую подслушивающую систему, да еще в платье с блестками! — Затем он положил на кровать небольшой пластиковый чемоданчик и принялся его открывать. То, что находилось внутри, внешне очень напоминало вмонтированную в кожух обычную портативную пишущую машинку. На самом же деле это был коуплер — новейший блок акустического сопряжения сигналов. Произведя какие-то нехитрые манипуляции, Шлегель начал что-то печатать на его клавишах.

— Есть какие-нибудь новости по той девушке? Нашли ее тело или хоть какие-то следы? — спросил я, пока он был занят своим делом.

Бросив на меня короткий взгляд, Шлегель разочарованно щелкнул языком и сказал:

— Чуть позже я поинтересуюсь, что известно по этому поводу в отделе, занимающемся пропавшими без вести.

Напечатав свое сообщение до конца, он набрал телефонный номер в Париже. В ответ на вопрос абонента на противоположном конце провода он назвал свою настоящую фамилию. Я понял, что это делалось им намеренно, чтобы снять любые проблемы на тот случай, если бы ему пришлось звонить из какого-нибудь другого отеля, где мог быть зарегистрирован его паспорт. Со словами «Даю замес!» он положил телефонную трубку в соответствующее ее форме углубление на аппарате и нажал кнопку «Передача сообщения». Благодаря этому устройству напечатанный им текст был передан по телефонной линии в закодированном виде с приличной скоростью — 30–40 знаков в секунду. Довольно скоро таким же образом в нашу сторону поступил и ответ, с той лишь разницей, что теперь аппарат автоматически его раскодировал и распечатывал на узенькой ленте простым телеграфным языком. Шлегель не спеша прочитал текст сообщения и что-то недовольно буркнул себе под нос. Затем он положил трубку на телефонный аппарат и нажал на своем блоке кнопку «Стирание памяти».

— Черт знает что! Ты спрашиваешь этих молодцов о времени, а они отвечают, что у них-де какие-то трудности с поиском архивных материалов! — фыркнул Шлегель, как бы рассуждая сам с собой.

Не показав мне сообщения на ленте, он небрежно скомкал ее и поджег. Хотя того и требовали инструкции, но эти его действия совсем не располагали меня делиться с ним оригинальной версией гибели девушки, которую предложил мне Стив Шемпион. Тем не менее я не стал становиться в позу и подробно проинформировал его о моей встрече с Шемпионом.

— Он совершенно прав! — сказал Шлегель. — Этот парень хорошо знает, что мы не стали бы ходить вокруг да около, имей на руках неопровержимые доказательства. Кроме того, даже если он и объявится в Соединенном Королевстве, то я очень и очень сомневаюсь в том, чтобы департамент дал свое согласие на его задержание.

— Но ведь это он убил ту девушку… — еще в некотором сомнении попытался я заключить.

— А этот его «фонарь»? Не на столб же он налетел!

В ответ я только понимающе кивнул головой. Синяк под глазом Шемпиона был совершенно очевидно результатом сильного удара, который нанесла ему девушка во время борьбы. А две небольшие царапины на его щеке точь-в-точь напоминали те, что мы нашли на стене в его квартире около кровати. Все это время, как я не пытался избавиться от мысли о виновности Шемпиона в этом преступлении, она с удивительным упорством вертелась в моей голове.

— Ты говорил мне, что Шемпион был в свое время классным шпионом. Может и так, только я тебе скажу, что это битая карта. А поскольку он теперь обляпался со всех сторон, я тем более не собираюсь восхищаться им. Этот Шемпион — скотина, самонадеянный подонок… Пусть он только сделает хоть шаг в сторону, и мы сотрем его в порошок!

— Пожалуй, вы правы… — согласился я с ним.

— Так ты говоришь, что у них здесь целая организация?

В ответ я только неопределенно пожал плечами. Затем я его спросил:

— Я вижу, у вас новый коуплер?

Шлегель гордо хлопнул по корпусу аппарата и сказал:

— Я могу с этой малюткой подсоединиться к терминалу любого компьютера. На прошлой неделе с его помощью я работал по телекоммуникационной сети ЦРУ прямо из обычной телефонной будки. А на днях собираюсь получить кое-какую информацию из лондонского «Дейта Банка»!

— То есть Лондон выдает вам информацию прямо по этой аппаратуре?

— Ну да! Но только не сюда, здесь все же опасно. Тут эта «куколка» внизу… — Шлегель многозначительно кивнул в сторону двери. — Ну ладно, мне пора уходить.

— Переговорите с Принцессой, хотя бы накоротке, — попросил я его, — а иначе она забросает меня бесконечными вопросами.

— Ладно, давай, только ненадолго.

— …Да, вы, вероятно, правы насчет Шемпиона. Люди со временем меняются, — протянул я, как бы соглашаясь с его словами.

Мы спустились по узкой скрипучей лестнице на первый этаж. Я открыл боковую дверь с надписью «Не входить», и мы оказались в небольшом баре.

Сквозь тростниковые занавески было видно, как солнечные зайчики резво бегали по обшарпанной стене дома на противоположной стороне аллеи. В самом же баре было довольно сумрачно. Старинного вида настольная лампа, стоящая в дальнем углу бара, озаряла своим золотистым сиянием стройные ряды бутылок за стойкой. Там же сидела и Принцесса, занятая какими-то расчетами в приходной книге.

— А, Чарли! Иди-иди сюда, дорогой, садись вот рядом, — затараторила она, хотя взгляд ее неотрывно буравил полковника Шлегеля.

Я покорно сел на указанный мне высокий стул у стойки бара. Шлегель расположился рядом со мной. Я залихватски обнял Принцессу и чмокнул в густо нарумяненную щеку.

— Отстань, бесстыдник! — взвизгнула она.

Неизвестно откуда вынырнула молоденькая официантка и с дежурной улыбкой остановилась напротив нас, всем своим видом показывая, что готова налить нам что-нибудь подороже.

— «Ундерберг» с содовой, — не задумываясь заказал Шлегель.

— А для Чарли налей виски, — распорядилась за меня Принцесса. — Впрочем, налей-ка и мне тоже.

Девушка со знанием дела расставила перед нами наполненные бокалы и, не вдаваясь в излишние вопросы, отнесла все это на мой счет. Краем глаза я заметил, что Шлегель при всей внешней раскованности носком своего ботинка неотрывно прижимал к стойке бара свой коуплер на тот случай, чтобы его не увели.

— Слушай, Чарли, а твой друг знает, что ты был здесь, в этом доме, еще во время войны?

— Да, конечно, знает…

— Какой еще войны, Чарли? — недоуменно переспросил меня Шлегель.

Принцесса при этом сделала вид, что ничего не расслышала. Она непринужденно отвернулась, чтобы посмотреться в старое, засиженное мухами зеркало и слегка подвести тушью глаза.

— Неплохие были тогда времена, правда, Чарли? Хотя, конечно, было и плохое, и хорошее… — как ни в чем не бывало продолжила она, вновь повернувшись к нам лицом. — Мне часто вспоминаются те вечера, когда мы собирались у этой стойки. А там, по побережью, в это время рыскали немецкие патрульные наряды. Оружие, которое мы прятали в моем подвале, рация в пустой винной бочке… Боже мой! Как мы тогда рисковали!

— Вам тогда не приходилось иметь дело с неким Шемпионом? — вдруг напрямую спросил ее Шлегель.

— Да-а… И он мне нравился. А впрочем, он и сейчас мне нравится, хотя я не встречалась с ним уже несколько лет. Он джентльмен, настоящий джентльмен! — отозвалась она и посмотрела на Шлегеля. Именно в этот момент он залпом опрокинул свой бокал и громко захрустел кусочками льда. — Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду в этом случае? — добавила она с укоризной в голосе.

— М-да… определений для такого рода ситуаций существует множество… беда только, что в большинстве случаев они неприличные… Так, значит, он вам нравится, да? — как можно любезнее произнес Шлегель, но за его словами открыто звучал сарказм.

— По крайней мере он не предавал нас, — ответила ему Принцесса.

— А что, у вас был такой случай?

— Да. Этот отвратительный Клод выдал всех нас!

— Клод-адвокат? А я только вчера виделся с ним! — воскликнул я.

— Здесь, в городе?! Неужели этот гаденыш находится здесь? — вскрикнула Принцесса, не в силах сдержать своего гнева. — Пусть только явится сюда, в Виллефранше, ему в живых не остаться! — Она демонстративно затянула свои бусы на шее на манер петли. — Не знаю, сохранились ли мои газетные вырезки… — суетливо затараторила она.

— Вырезки?! Какие вырезки?

— Ну да! Он же получил медаль, не то Железный Крест, не то еще что-то за то, что во время войны работал на немцев. Его настоящая фамилия — Винклер, Клод Винклер… Поговаривали, что его мать была француженкой. Это он выдал Мариуса, мадам Бэрони и бедного Стива Шемпиона тоже.

— Все это время он работал на Абвер? — уточнил я, медленно потягивая виски.

— Да-да, конечно, конечно на Абвер! Ну как же я забыла это слово?!

— Немцы, как ни странно, позволяли нам продолжать свою деятельность. Это было настоящее коварство с их стороны, — подметил я.

— Разумеется! Арестуй они всех нас, то нам бы на смену пришли другие. Они в этом случае поступали очень рассудительно и дальновидно.

— Стало быть, Клод — немец… Всякий раз, когда я вспоминаю о том времени… — начал я, но не успел договорить, так как меня прервала Принцесса.

— Да-а! Заметь, что они не трогали возможные ходы отступления, прикрываемые Королевскими ВВС!

— Ну конечно, ведь до тех пор, пока летчики беспрепятственно пролетали по этому «коридору», Лондон был полностью уверен, что здесь у нас все в порядке, — подметил я.

— Я убью его! Появись он сейчас на пороге, я бы сделала из него решето! — взорвалась Принцесса.

— Клод Винклер… — задумчиво произнес Шлегель. В этот момент Принцесса поднялась со своего места, чтобы налить нам очередную порцию спиртного. — А чем он сейчас занимается? — спросил он ее.

— Чем?! Да тем же, чем и раньше, — работает на секретную службу бошей! — фыркнула Принцесса и, налив нам в бокалы, продолжила: — Ну и наглец! Посметь вновь заявиться сюда!

Я предупредительно накрыл свой бокал рукой, не желая продолжать пить. Ничуть этим не огорченная, Принцесса налила виски себе и Шлегелю.

— Убью, убью этого мерзавца, пусть только сунется ко мне, — в раздражении продолжала она. — Меня считают старой безмозглой коровой… но я сделаю это! Вот увидите!

Сейчас было именно то время, когда все более многочисленные группки туристов совершали свои нашествия на бары и ресторанчики города. Разгуливая по улочкам, они присматривались к вывешенным меню, оживленно обсуждали незамысловатую пачкотню местных художников, промышляющих своим бизнесом на набережной. Но этот бар они явно обходили стороной. За все время, пока мы здесь сидели, сюда не заглянул ни один посетитель. Выражаясь словами Шлегеля, это был гадюшник. Захватанные бутылки с наполовину разбавленным коньяком, шампанское с явно переклеенными этикетками, толстозадая официантка с безразличным взглядом, скрипучая лестница, расшатанные кровати, замызганные покрывала… Все это запустение оказывало тягостное впечатление.

— Так, значит, это Клод-адвокат предал нас, — задумчиво произнес я.

— Слушай, Чарли! Ты как… с тобой все в порядке? — ни с того ни с сего спросила Принцесса, заглядывая мне в глаза.

— Да, а что?

— Вид у тебя какой-то кислый. Смотри, того и гляди стошнит! — забеспокоилась Принцесса. Что и говорить, у человека, проработавшего в баре более тридцати лет, глаз наметан, — того, кого должно вот-вот вывернуть наизнанку, он определяет безошибочно…

Глава 8

— Мы не могли вот так просто взять и убить его, поэтому мы тщательно планировали покушение на него. — Серж Френкель продолжал сидеть, низко склонившись над письменным столом, внимательно рассматривая через увеличительное стекло марки на каком-то конверте. Затем он перевернул его и также скрупулезно, миллиметр за миллиметром стал исследовать франкировочные знаки. — Да, мы со всей серьезностью планировали это покушение, — продолжил он. Потерев уставшие от перенапряжения глаза обеими руками, он протянул мне этот конверт со словами: — Взгляни-ка на штемпель! Тебе он о чем-нибудь говорит?

Слегка склонившись над столом так, чтобы не задеть разложенные на нем пинцет и небольшую флюоресцентную лампу, которой он пользовался для выявления разного рода подчисток и подделок на бумагах, я тоже стал пристально рассматривать конверт. Хотя штемпель был сделан небрежно, но на одной из его сторон все же можно было разобрать некоторые буквы.

— Это штемпель почтового отделения на Варик-стрит, так?

— Правильно. А как насчет указанной на нем даты?

— Кажется, 1930-й…

— Да, вероятнее всего, — подтвердил он мою догадку. Затем забрал конверт обратно, осторожно касаясь его лишь самыми кончиками пальцев. Это был солидных размеров конверт из кремовой бумаги с тремя крупными американскими марками и броским штемпелем, гласящим: «Первый европейский авиарейс «Пан-Америкэн». «Граф Цеппелин»».

— Что, очень ценная вещь? — спросил я.

Он аккуратно вложил свой конверт в пластиковый пакет и убрал его в большой альбом, битком набитый такими же реликвиями.

— Лишь для тех, кто хочет их иметь! — торжественно произнес он и без всякой причины продолжил: — Да, мы намеревались устранить Клода-адвоката. Это было в 1947 году. Тогда он выступал со свидетельскими показаниями в одном из судов в Гамбурге. Пина узнала об этом из сообщений парижских газет.

— Но вы так ничего и не предприняли?

— Не совсем так… Наша злость, наша обида происходили от естественного неприятия предательства как такового. Но в действительности Клод никакого предательства не совершал! Он был настоящим немцем и выдавал себя за француза лишь с тем, чтобы содействовать борьбе, которую вела его родина…

— Оставьте, пожалуйста! Это пустая софистика! — не удержался я.

— Подожди! Ты не припоминаешь того акцента, с которым он говорил, когда мы были вместе?

— Он неоднократно говаривал, что прибыл с севера Франции.

— По-твоему выходит, что мы нигде никогда не бывали и заметить в нем боша просто не могли, так, что ли?

— Да, у нас не было возможности разъезжать по всей стране и сравнивать где кто как говорит! Правда, за исключением одного человека — Мариуса. Только он мог провести такое сравнение. Впрочем, именно это обстоятельство, видимо, и предопределило его судьбу.

— Я тоже так считаю, — негромко произнес Френкель. — Но заметь, что и жизнь самого Клода, пока он находился среди нас, тоже постоянно висела на волоске. Ты хоть раз задумывался над этим?

— Только те люди были нашими людьми, Серж! Я говорю о тех людях, которые погибали в ужасных муках в нацистских лагерях смерти. Могу ли я после этого воспринимать ваш рационализм и вашу логику? Нет, никогда! И я полагаю, что вам лучше оставить это ненужное всепрощенчество и перестать играть роль набожного…

— …иудея. Ты это имеешь в виду?

— Я не знаю, что я имею в виду! — вспылил я, выведенный из равновесия его фразой.

— Успокойся, Чарльз! Эта горячность не в твоем характере. Ты ведь всегда рассуждал спокойно и основательно. Без тебя мы непременно бы кинулись в партизанщину, вместо того чтобы тихо и незаметно создавать мощную подпольную сеть, которая успешно действовала до самого последнего дня войны. — Вскинув голову, он испытующе посмотрел мне в глаза и спросил: — Теперь ты считаешь, что мы действовали неверно и все это было не так как нужно?

Я не стал отвечать на его вопрос. Взяв со стола несколько его драгоценных конвертов, я принялся их сосредоточенно рассматривать.

— Выходит, мы сражались не с тем противником? — уже как бы спрашивая самого себя, продолжал Серж Френкель. — Ну и пусть!.. Все это уже в далеком прошлом, и войны больше нет. Сейчас меня больше интересует, чем торгует твой дружок, Шемпион, со своими арабами.

— Оружием, вы это имеете в виду?

— А разве я упоминал об оружии? — с напускным недоумением переспросил меня он. В окне за его спиной был виден прекрасный вид старой Ниццы. Полуденное солнце медленно шло на закат, заливая своими багряными струями черепичные крыши домов.

— А ведь это вы воссоздали нашу бывшую разведсеть, не так ли? — спросил я, стараясь несколько изменить тему разговора.

Вместо ответа на мой вопрос он показал пальцем на необычно большую, замысловатой формы лампу, которая занимала значительную часть дивана, на котором я и располагался.

— Это отличная инфракрасная лампа. Мне частенько приходится ею пользоваться, так как нынешняя погода дурно влияет на мой артрит. Если она тебе мешает, то отодвинь ее в сторону! — произнес Френкель, как если бы мой вопрос вообще его не касался.

Такой слишком резкий поворот в нашем разговоре меня совсем не устраивал, и я, так же не обращая внимания на его слова, продолжил:

— Я говорю о сети «Герника», Серж! — Он по-прежнему смотрел на меня ничего не понимающими глазами и молчал. Как ни странно, но все намеки, недосказанности этого разговора «глухих» только теперь начали выстраиваться в моем сознании в единую и цельную систему доводов и заключений. — Так вы вновь взялись играть в шпионов ради денег или потому, что все так сильно ненавидели Шемпиона? Ну скажите же мне, в чем причина, почему? — напрямую спросил я его.

Серж Френкель не стал ничего отрицать. Хотя его молчание и не доказывало того, что я прав в своих догадках. Ведь он был тем человеком, который отнюдь не стремился безоглядно расставлять все точки над «и», тем более когда однозначный ответ может обернуться серьезными неприятностями.

— Любознательность, даже чрезмерная любознательность не является чем-то противозаконным, Чарльз! Тем более здесь, во Франции, — уклончиво ответил Френкель.

— Я виделся сегодня с Шемпионом, — сказал я, намереваясь перейти к более конкретному разговору.

— Я знаю об этом… Вы были в «Херрен Клэб».

В его словах название этого клуба прозвучало как злая насмешка. Не потому, что оно как-то негативно характеризовало сам этот клуб или же его членов, а потому, что оно создавало своего рода имидж неуемного потребителя, потребителя всего и вся. Тут тебе и сияющие «мерседесы», молчаливые шоферы, каракулевые воротники, приятный запах гаванских сигар… До этого я никогда не замечал, насколько хорошо Шемпион вписывался в эту обстановку.

— Так вы присматриваете за ним?

Серж Френкель взял со стола еще какой-то конверт, аккуратно извлек его из прозрачного пластикового пакета и сказал:

— Я послал его одному заказчику еще в прошлом месяце, а он заявил, что этот конверт слишком потрепан и не годится для его коллекции. Сегодня он вернулся ко мне уже от другого заказчика, который на этот раз посчитал, что он слишком хорошо выглядит, чтобы быть подлинным! — Он улыбнулся своей неизменной улыбкой и взглянул на меня, как бы пытаясь убедиться в том, что я по достоинству оцениваю его шутку.

— Да-а… — ответил я, только чтобы показать, что я слушаю.

— В 1847 году этот конверт отправился морем с Маврикия в Бордо. В Южной Ирландии на нем была поставлена соответствующая печать. В Дублине на обратной стороне поставили еще одну марку. А прежде чем он наконец попал в Бордо, в Лондоне и в Болонье на него приклеили еще по одной марке. — Френкель поднес его поближе к настольной лампе. Это был невзрачный клочок желтоватой бумаги, сложенный и склеенный таким образом, что из него получался простой пакетик, на котором был написан адрес. Вся же его обратная сторона представляла из себя целую мешанину из марок и штемпелей, с какими-то названиями и числами.

Серж многозначительно взглянул на меня.

— Так твой клиент считает, что он фальшивый? — спросил я.

— Он считает, что водяные знаки на бумаге не соответствуют вот этой дате. Да и сама марка, поставленная в Дублине, у него тоже вызывает сомнения.

— А что вы сами думаете по этому поводу? — возможно вежливее поинтересовался я.

Вместо ответа он потянул за края конверта так, что он медленно расползся как раз посередине на две половинки.

— Он совершенно прав, это самая настоящая фальшивка, — произнес Френкель.

— А вы обязаны были поступить с ним именно таким образом?

— Если бы я его сохранил, а какому-то клиенту очень захотелось его заполучить, то… мог бы я в этом случае быть до конца уверенным в себе, что не поддамся соблазну?

В ответ я лишь улыбнулся. Мне было крайне трудно представить себе этого спартанца поддающимся соблазнам.

— Мне не было еще пятнадцати лет, когда я вступил в компартию. Тогда я был очень горд этим. На ночь я прятал свой билет под подушку, а днем таскал его во внутреннем кармане жилета, заколотом на булавку. Всю свою жизнь я отдал этой партии! И ты, Чарльз, хорошо знаешь об этом.

— Да, я знаю об этом, — подтвердил я.

— Сколько раз мне приходилось рисковать! Полицейские дубинки, пуля в моей ноге, воспаление легких, которое я подхватил зимой во время боев в Испании… Ни о чем этом я не жалею! Каждый юноша должен иметь что-то, ради чего он может пожертвовать своей жизнью. — Он поднял со стола клочки разорванного конверта. В глубине души он, быть может, еще какое-то мгновение и сожалел, что поступил именно так, но его руки решительно сдавили их в комок. — Когда я узнал о пакте между Сталиным и Гитлером, то кинулся убеждать людей в том, что это — меньшее из двух зол. А потом была эта ужасная война. А потом эта Чехословакия!.. Ну и пусть, думал я, так как всегда недолюбливал чехов. Но когда русские танки вторглись в Венгрию… Ладно, думаю, ведь они сами об этом попросили… Только я спрошу тебя, где ты видел хоть одного честного, порядочного венгра?

Я весело улыбнулся этой его шутке.

— Но я — еврей, — продолжил Френкель. — Они бросали мой народ в концлагеря, морили его голодом, выбрасывали на улицу любого, кто заикался о желании выехать в Израиль. Когда же эти свиньи, называющие себя социалистами, взялись помогать арабам… тогда-то я понял, что им наплевать, что я коммунист, что для них я прежде всего еврей. Еврей! Это-то теперь тебе понятно?

— А Шемпион?..

— Ты вот время от времени заходишь ко мне. Говоришь, что отдыхаешь здесь… Я верю тебе. Но я до сих пор не перестаю удивляться тебе, Чарльз. Чем это может заниматься в мирное время такой человек, как ты? А? Ты мне как-то сказал, что ты теперь экономист и работаешь по государственной линии. Очень хорошо! Но ты уже не первый раз задаешь мне вопросы о Шемпионе и всех остальных… И я не могу не засомневаться в том, что твоя работа на твое правительство ограничивается лишь экономическими проблемами.

Наш разговор все более приобретал ненужный для меня оборот, и я спросил напрямую:

— Так с кем же в таком случае Шемпион?

— И с кем я? Ты это тоже хочешь знать? — выпалил Френкель. — Так вот всем и каждому хорошо известно, с кем Шемпион — с арабами!

— Ну, а вы сами?

— А я с евреями! Тут нет ничего проще!

Глава 9

Женева. Это великая цитадель Кальвина, удивительным образом затесавшаяся между нависающими громадами серых скал и серой гладью Женевского озера. В этом необычном окружении и сам город тоже становился каким-то серым. Здания из серого валуна, полицейские в серой униформе, банковские банкноты серого цвета, «серый» политический курс… Да, политике этот оттенок был особенно свойствен.

Я стоял и смотрел через чисто вымытые окна отеля на сверкающие струи фонтана. Пожалуй, он был той единственной вещью, которая своей живостью скрашивала окружающую серость. Падающие с большой высоты водяные брызги рассыпались по поверхности озера мириадами ярких огоньков. Автомобильное движение по набережной было неестественно медленным. Машины ежеминутно останавливались, трогались и снова замирали в ожидании движения. Удивляло то, что здесь не гудели, не сигналили фарами, не возмущались, не спорили… Весь город жил спокойно и размеренно, и чем-то очень напоминал размеренный ход часов, которые здесь делали. Было уже десять часов утра, но вокруг стояла необычная тишина. Тишина, которая едва ли нарушалась мягким шелестом пересчитываемых банкнот и тиканьем миллионов наручных часов.

— Надо же мне было быть таким дураком, чтобы приехать сюда! — недовольно буркнул он и резко отставил в сторону розетку с кукурузными хлопьями.

— Ты приехал сюда потому, что отлично знаешь, что в противном случае это обернется для тебя большими неприятностями. Я же оказался здесь потому, что считаю это необходимым… — спокойно ответил я.

— Так ты приехал сюда сам, по своей инициативе? Иными словами, это идет не по официальной линии, а исключительным образом от тебя лично? Но ведь это чрезвычайно опасно! — Его тонкий голосок звучал визгливо и недовольно.

— Уже слишком поздно поднимать шум, Азиз! Оставим это… — уверенным тоном ответил я, пытаясь поставить точку на этом бессмысленном препирательстве. Я налил в чашку чая и передал ее ему. В ответ последовала широкая, но холодная улыбка Азиза. Он работал в дирекции Международной метеорологической службы, располагающейся на Авеню Джузеппе Мотта. Думаю, что его непосредственное руководство было бы немало удивлено, узнай оно о том, что их исполнительный сотрудник является старшим аналитиком разведслужбы Египта. Но этому удивлению не было бы конца, если бы его каирские боссы узнали в свою очередь о том, что он уже почти десять лет является платным агентом Лондона. — Тем более, что рано или поздно это пройдет по официальной линии. В этот исход дела ты можешь поверить без доли сомнения!

— Ты как-то уже говорил эти слова… в Нью-Йорке!

— То было совсем другое дело. Ты получил за него девятнадцать тысяч долларов. Тогда! Сейчас же это будет без какой-либо платы.

— Я очень рад, что ты заранее сообщил мне об этом, — произнес Азиз и недовольно хмыкнул.

Он был человеком молодцеватого вида, небольшого роста, с крупными живыми глазами, редеющей шевелюрой и носом, чем-то напоминающим лемех плуга. Смуглый цвет лица, унаследованный им от родившей его суданской крестьянки, производил своеобразный эффект в сочетании с апломбом, с которым он носил белые полуботинки и дорогой галстук. При этом последнее качество он однозначно усвоил от одного египетского горнозаводчика, который некогда усыновил его. Его небольшая бирюза в заколке на галстуке, видимо, была добыта на какой-нибудь шахте, которую разрабатывают еще с первых династий египетских фараонов. Для таких людей, как он, очень непросто приспособиться к убогости национализированных земель и высоким налогам, эти бедняги вынуждены скитаться по богатому Западу.

— Так стало быть, на этот раз никаких денег не будет? Ну нет, это звучит несерьезно… — по-прежнему улыбаясь своей холодной улыбкой, сказал он.

— Мне нужна информация о Шемпионе, — оборвал я, не обращая внимания на его слова. — О Стиве Шемпионе, — повторил я и, дав ему пару-тройку секунд на усвоение сказанного, добавил: — Мне в этом деле, Азиз, нужна помощь, очень нужна.

— Ты, наверное, не совсем в своем уме!

Я слегка ткнул его в бок локтем и сказал:

— А запросы из Лондона о торговом балансе Ливии, секретные приложения к соглашению по Синаю, а данные о контактах Киссинджера и твой декабрьский отчет? Все эти документы прошли через меня. За последние три года на этих делишках ты прихватил не менее четверти миллиона долларов, зная, что в большинстве случаев твоя информация — самая настоящая чепуха. Что, разве не так? Так! Это самые легкие деньги, которые тебе когда-либо приходилось зарабатывать. И все они тоже прошли через меня!

— Ты на что намекаешь? На свою долю, что ли? — настороженно бросил он. Затем Азиз подлил себе еще чая в чашку и какое-то время безуспешно пытался подхватить ложечкой дольку лимона. Наконец это ему удалось, и он запихнул ее себе в рот. Глядя на скривившуюся физиономию, я не мог не улыбнуться.

— Мне нужно созвониться с офисом… Надеюсь, я это могу сделать? — спросил он и взглянул на свои золотые часы. Затем его пальцы непроизвольно пробежались по бриллиантовым запонкам, как бы убеждая его в том, что они на месте.

— Брось! Я прибыл сюда по делу и не собираюсь тратить время попусту. Так что давай рассказывай. Я позабочусь о том, чтобы ланч доставили нам прямо в номер. И кроме того, я полночи потратил на то, чтобы обшарить весь номер на предмет подслушивающих устройств!

Он со скучающим видом осмотрел мой аскетического убранства номер, ночь пребывания в котором стоила недельного заработка рабочего, и без энтузиазма произнес:

— Да это, впрочем, и не займет много времени…

— Учти, Азиз, на этот раз я могу потерять гораздо больше, чем ты.

Он бросил на меня короткий взгляд и недовольно хмыкнул.

— А я так не считаю! — выдавил он из себя. Прошло еще какое-то время, прежде чем он как бы невзначай переспросил: — То есть тебя интересует только Шемпион?

Что поделаешь, таковы все, кто продает нам информацию! Они всячески набивают ей цену и очень неохотно расстаются даже с небольшими ее частями. Мне они чем-то напоминают ушлых филателистов, которые всегда показывают сначала самую значительную часть своей коллекции, а потом при первой возможности пытаются сбагрить самые сомнительные экземпляры. Азиз не спеша пригладил волосы на голове и сказал:

— Вы всегда играли со мной по-честному, это я признаю… — Я молча наблюдал за ним и ждал, пока он сам себя окончательно убедит в том, что проще рассказать все, что мне нужно. — Ну-у-у, эта старая история хорошо нам известна, — начал Азиз со своим своеобразным акцентом. — Это Лондон поставил Шемпиона в довольно жесткие рамки торговли оружием…

— Если быть точнее, то торговля оружием для террористов!

— Да-а-а, для террористов. В конце концов, он вышел на контакт с нашими людьми…

— С вашими людьми из политической разведки?

— Совершенно верно, — подтвердил Азиз, закивав головой. Какого черта, подумалось мне, он не перестает называть «нашими» тех, кого он уже почти десять лет с завидной стабильностью продает нам вместе с потрохами? Я терялся в догадках, но прерывать его не стал. — Но Лондону следовало бы подумать заранее, что из всего этого может получиться. Вспомните, отец Шемпиона всю жизнь прожил в Египте. Каирская академия закатила в его честь солидный банкет, когда он уходил. Сам Насер был когда-то его студентом! Как, впрочем, и Садат тоже… Молодой же Шемпион говорит на арабском языке гораздо лучше, чем я, хотя и не араб…

— Может, ты все-таки прикуришь свою сигарету, а не будешь ею размахивать в разные стороны?

Азиз моментально среагировал на мое замечание. Широко улыбнувшись, он ловко подхватил на лету коробок спичек, который я ему бросил. Было отчетливо видно, что этот золотистый коробок произвел на него впечатление.

— Ну мы, конечно же, его завербовали. — Он с удовольствием выпустил в воздух клуб дыма, смахнул длинным ногтем табачную крошку со своих губ и продолжил: — По первому времени все было очень просто и однозначно. В Лондоне знали, что он стал двойным агентом. И в Каире тоже знали об этом. Это был самый подходящий способ взаимосвязи между Египтом и вами…

— Короче, когда же это произошло?

— Где-то в самом начале лета прошлого года. Как раз накануне учений 7-го флота США. Он передал нам тогда данные о радиосетях НАТО. Поскольку это не входило в его обязанности, Лондон был крайне встревожен, тем более что переданные им данные всплыли в Дамаске! Словом, Шемпион этими своими делами сжег за собой все мосты.

— Ты считаешь, что он сделал это из-за денег?

— А из-за чего же еще?!

— Я чувствую, что здесь что-то не так… Ты же, Азиз, говоришь обо всем этом деле слишком однозначно. И в этом твоя ошибка!

— Ошибка? Какая ошибка?

Я вновь поднялся и подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на озеро.

— В том, что ты пересказываешь мне самые обычные сплетни, которые ходят по отелю «Хилтон» в Каире!

— Да ты что! Это идет с самого верха… Все материалы по Шемпиону с самого начала шли как совершенно секретные, и доступ к ним имел очень узкий круг людей.

— А как же ты вдруг узнал о них?

— Через моего двоюродного брата, разумеется.

— Разумеется… — недовольно повторил я, всем своим видом подчеркивая недоверие к его словам, хотя и знал, что его брат действительно является бригадным генералом каирского департамента политической разведки. В свое время эта их служба располагалась в фешенебельном семиэтажном здании в Гелиополисе.

Глаза Азиза неотрывно следили за каждым моим движением. Я отвернулся от окна и тоже перевел испытующий взгляд на него.

— Я… я могу достать ксерокопии кое-каких важных документов на этот счет. Но это займет как минимум две недели… — пролепетал он.

— Ладно, Азиз, продолжай.

— Словом, Шемпион влип в историю. — Азиз затушил свою сигарету в пепельнице и добавил: — Я вижу, что это тебя сильно расстраивает. Я прав? — В его голосе звучало такое неподдельное дружеское сочувствие, о котором я даже и не подозревал. — Извини, но Шемпион зашел слишком далеко, чтобы Лондон мог вновь прибрать его к рукам. Теперь он человек Каира. Теперь он наш человек!

«Наш человек! Да, Азиз, ты законченный идиот, и тут уже ничего не поделаешь», — подумал я про себя. Опустившись в мягкое кожаное кресло, я утомленно закрыл глаза.

— Послушай, мне кажется, что на этом свете есть немало других, более удобных и спокойных способов зарабатывать себе на жизнь, чем этот. Ты как считаешь? — спросил я, хотя в моей голове уже вертелась мысль о том, что сегодня вечером мне просто необходимо вновь побывать в Виллефранше. Вместе с тем на меня как-то неожиданно навалилась волна усталости, неодолимой усталости — ведь все это время у меня не было ни единой минуты отдыха.

— Вне всяких сомнений! — бодро отозвался Азиз. — Вся проблема лишь в том, что нестерпимо хочется есть, пока занимаешься поисками такого вот более удобного и спокойного способа.

Глава 10

На нем было укороченное шерстяное пальто и черный шарф, плотно завязанный вокруг шеи на ковбойский манер. Мне было очень приятно осознавать, что они подошли к делу достаточно серьезно и направили ко мне человека, столь значительно отличающегося от всех полицейских, с которыми мне приходилось сталкиваться прежде. Этот молодой человек являл собой полную противоположность костоломам из марсельской полиции и чрезвычайно вежливым субъектам из Ниццы. Я заметил его еще вчера вечером, когда подошел к стойке для того, чтобы забрать у Принцессы ключ от своего номера. Он уже сидел в дальнем конце бара и не спеша потягивал неразбавленный коньяк. Мне это не понравилось. Это был плохой признак — я имею в виду его коньяк. Обычно «фараоны» предпочитают более дешевые напитки.

Утром следующего дня он вновь оказался на том же месте, как если бы просидел там всю ночь, и тоже не спеша попивал свой кофе.

— Господин Чарльз Боннард? — вкрадчивым голосом и виновато улыбаясь спросил он, когда мы оказались близко друг около друга.

Это был мой псевдоним, которым я пользовался во время войны. Я уже давным-давно привык считать, что это время безвозвратно прошло… но призраки, как видно, возвращаются. Не дождавшись моего ответа, этот молодой человек представился:

— Фабр, инспектор Фабр. Я из лионского отдела общей разведки.

— Какое счастье! А я уж было подумал, что вы из гестапо! — попытался я пошутить.

В ответ на это он понимающе улыбнулся и сказал:

— Дело в том, что мы не были абсолютно уверены, каким именно именем вы пользуетесь на этот раз.

— Что ж, я рад слышать, что кто-то в чем-то иногда сомневается…

— Сожалею, но вам, господин Боннард, придется отправиться в Лион! — оборвал меня инспектор, так и не дав развить мою мысль до логического конца.

Ему, должно быть, было не больше двадцати-двадцати пяти лет. Но именно эта его молодость в сочетании с этим причудливым нарядом и делали его столь классическим типажом для тайных операций отдела общей разведки. Инспектор Фабр был высок и широкоплеч, с худосочным задом, какие бывают у профессиональных танцоров или у акробатов. На его красивом скуластом лице не было и тени загара. Этому обстоятельству где-нибудь на севере страны никто бы не стал придавать серьезного значения, но здесь, на Ривьере, это выглядело как глупый каприз.

Настала мучительная долгая пауза. Инспектор нервно потер руки и извиняющимся голосом повторил:

— Вам придется отправиться вместе с нами… в Лион. — Вдруг, как бы вспомнив о чем-то очень важном, он полез в боковой карман и принялся оттуда что-то доставать. Этим «что-то» оказалась пластиковая упаковка с таблетками от кашля. Выдавив неуверенными движениями пару из них, он быстро отправил свои пилюли в рот. Эти несложные действия озарили его лицо удовлетворенностью и успокоением.

— Вам, очевидно, потребуются некоторые туалетные принадлежности, — добавил он в нерешительности, так и не дождавшись моего ответа.

Ситуация меня забавляла, и я широко улыбнулся. В этот момент к нам подошла Принцесса и поставила на стойку передо мной чашечку кофе. Бросив на нас обоих заинтересованный взгляд, она тут же развернулась и, не говоря ни слова, отошла в сторону.

— Может, вам стоит оплатить по счету… прямо сейчас оплатить? Они ведь все равно пересдадут ваш номер кому-нибудь на несколько дней… М-м, в том смысле, если вы не вернетесь сегодня вечером… Ну стоит ли в таком случае платить этим вот? — предупредительно посоветовал мне молодой инспектор, кивая головой в сторону Принцессы.

Я одобрительно кивнул в знак полного понимания его озабоченности, сделал несколько глотков кофе и, глядя прямо ему в глаза, спросил:

— Простите, инспектор, а вы давно работаете в отделе общей разведки?

Чуть не поперхнувшись, он с мученическим видом проглотил-таки свои таблетки. Это несомненно придало ему большую уверенность в себе, и он сурово произнес:

— Не задавайте мне таких вопросов! Мне поручили доставить вас к месту лишь потому, что здесь не оказалось никого другого…

Я бросил взгляд по сторонам в поисках Принцессы, но ее нигде не было видно. Тогда я сам залез рукой за кассовый аппарат и достал оттуда расчетный бланк с надписью «Чарльз». К уже набежавшей сумме я прибавил еще немного и расписался.

— Действительно, не стоит держать номер… Хотя очевидно, что они и не ждут скорого наплыва туристов!

Инспектор сочувствующе окинул взглядом стены бара. Пробивающийся сквозь входную штору свет хорошо высвечивал облезлые обои и вздувшийся линолеум. Когда наши взгляды вновь пересеклись, он широко и дружески улыбнулся. Я ответил ему тем же. Затем мы вместе поднялись наверх, в мой номер, чтобы собрать вещи.

Как ни странно, но в моей комнате инспектор Фабр оказался более доверительным.

— Вы, должно быть, очень важная птица, — располагающим к себе тоном начал он, — если судить по поступающим телетайпам и по тому, как наш шеф на повышенных тонах разговаривал с кем-то в Лондоне.

— Послушайте, зачем вы мне обо всем этом говорите? — поинтересовался я.

— Ну-у… потому, что люди нашей профессии должны доверять друг другу. Держаться вместе, что ли… — достаточно громко, но как-то не особенно убедительно произнес Фабр. Затем он, не спрашивая моего разрешения, открыл залапанный платяной шкаф и какое-то время внимательно разглядывал свое отражение в дверном зеркале. — Знаете, в прошлом году мне удалось сесть на хвост одному подозреваемому, по нашей линии, в Германии. Когда же я взял его и перевез в своей машине через границу, то шум по этому поводу поднялся просто невообразимый! Для меня запахло жареным, но ребятам из отдела уголовной полиции Аахена, к счастью, удалось увести своих начальничков в сторону от моих следов. Тогда этим бюрократам достались лишь обрывочные материалы, не больше того! Да-а… люди нашей профессии обязательно должны доверять и помогать друг другу!

Затем он вытащил из шкафа мой костюм и принялся аккуратно его складывать, помогая мне тем самым упаковывать чемодан.

— Я думаю, что вас в конце концов отправят в Париж, — сказал он и, немного подумав, добавил: — Если вам нужно накоротке куда-нибудь позвонить, то я… то я не стану мешать вам это сделать.

— Благодарю, но в этом нет никакой необходимости, — ответил я и направился к туалетной комнате, чтобы убрать в несессер свою бритву. В этот момент до меня вновь донесся его голос, более громкий и четкий. Я мог бы поклясться всеми святыми — это от того, что инспектор Фабр заглотил очередную порцию таблеток.

— И это… Если у вас есть оружие, то очень советую побыстрее от него избавиться. В противном случае вы сами дадите им веский довод для задержания, — тем же упредительным и сочувствующим тоном заявил он.

— У меня нет никакого оружия, — спокойно отозвался я. По едва различимым звукам я понял, что мой инспектор не теряет времени даром и активно шерстит по полкам и ящикам шкафа. Стараясь не отвлекать его от этого достойного занятия, я, тихо прикрыв за собой дверь туалетной комнаты, осторожно с помощью перочинного ножа приподнял боковую пластиковую панель. Запустив руку по самый локоть в темную нишу, наполненную мусором, дохлыми тараканами и прочей мерзостью, я извлек оттуда полиэтиленовый пакет. Мне не понадобилось проворачивать барабан на моем револьвере 38-го калибра — в тусклом свете комнаты из его отверстий на меня смотрели овальные головки увесистых пуль. Все было в порядке. Уверенным движением я запихнул его за ремень брюк и быстро поставил панель на прежнее место. Спустив воду в унитазе, я выждал еще немного и вышел обратно в комнату. Вся эта операция не заняла у меня и десяти секунд.

— Дело в том, что если они найдут у вас оружие, то будут иметь по нынешним правилам законное право удерживать вас под арестом на срок до одного месяца! Понимаете? — неизменным тоном произнес Фабр и несколько громче обычного задвинул последний ящик. Этим он, видимо, хотел более четко выделить свою мысль.

— Повторяю вам, у меня нет и не было никакого оружия! Ведь вам должно быть известно, что английские полицейские не носят при себе оружия, — не менее спокойно ответил я.

— А-а, да-да! Действительно, я как-то запамятовал… Этот ваш «хабеас корпус» — закон о неприкосновенности личности и прочая чепуха. Черт побери, что за жизнь настала для полицейских! — самым неподдельным образом возмутился он, но, довольно быстро справившись со своими чувствами, в очередной раз вкрадчиво переспросил:

— Так вы не хотите никуда позвонить? Скажем, в Лондон?.. Решайте, только быстро!

— Инспектор, а вы, случаем, не из автодорожной службы?

— Из автодорожной службы? С чего вы это взяли?! Я же вам уже сказал, что я из отдела общей разведки.

— Просто такая вот учтивость и обходительность свойственна только сотрудникам этой службы!

Видимо, поняв свою оплошность, инспектор Фабр мило улыбнулся и, оправдываясь, пролепетал:

— Да я в нашем деле недавно… И кроме того, стараюсь не придерживаться строгих мер, если в них не возникает серьезной необходимости.

— У вас здесь машина? — спросил я, не обращая внимания на его слова.

— Да, разумеется. И водитель есть… Нам нужно будет по дороге заехать еще во Дворец правосудия в городе, чтобы проделать кое-какие формальности, — начал было инспектор, но заметив, что я надеваю перчатки, как-то вдруг забеспокоился и ни с того ни с сего предложил: — Стоит ли вам их надевать, ведь на улице совсем не холодно…

— Руки у меня мерзнут, — буркнул я в ответ и направился к двери.

На улице стоял черный «ситроен», за рулем которого находился здоровенный, мрачного вида негр. На вид ему было около пятидесяти. Когда мы подошли к машине, он молча взял мой саквояж и положил его в багажник, который затем запер на ключ. Одет он был в мятый, затасканный плащ, а на его голове сидела засаленная фетровая шляпа. Из-под приспущенных век нас обоих прощупывал тяжелый, подозрительный взгляд.

Пока мы усаживались на свои места в машине, мой молодой «друг» безостановочно продолжал рассуждать на самые отвлеченные темы.

— …Так на чем я остановился? А, да… Вот я и говорю, что в один прекрасный день нас всех обязательно назовут евреями Западной Европы!

К сожалению, его экстраординарная идея непосредственного развития не получила, так как ему пришлось дать указание шоферу. Несколько разочарованный этим обстоятельством, инспектор скороговоркой бросил негру:

— …Ахмед, давай ко Дворцу правосудия!

— Кем, кем? — переспросил я его, удивленный своеобразным ходом его мыслей.

— Евреями Западной Европы! Ведь нас, полицейских, кроют, как и евреев, на каждом углу по всякому подходящему случаю. Разве не так?! Вся наша работа, начиная от автокатастроф и кончая разгонами демонстраций, — все это постоянно находится под постоянной критикой!

— Хм-м, — произнес я, пораженный глубиной его идеи, ибо по-другому выразиться было затруднительно.

— Ахмед, машину поставь на наше обычное место, — распорядился Фабр, когда мы уже подъезжали к площадке перед зданием Дворца правосудия. — Я постараюсь сделать все как можно скорее. Вы же побудьте в машине с Ахмедом. Хорошо? — добавил он, обращаясь уже ко мне.

В ответ я только утвердительно кивнул головой.

Он уже собирался уходить, но, взглянув на меня, остановился и спросил:

— Вам что, нездоровится? Что-нибудь с желудком?

— Да, что-то мутит… Вы не могли бы оказать мне небольшую услугу? Там, дальше по этой улице, должна быть аптека…

Было видно, что моя просьба застала его врасплох. Еще целая минута прошла, пока он меня внимательно рассматривал и о чем-то соображал. Затем инспектор запустил руку в карман своего пальто и извлек из него небольшую пластмассовую коробочку.

— Вам следует проглотить пару вот этих таблеток. Я их всегда с собой ношу, ведь я ипохондрик. Берите-берите, не стесняйтесь! — любезно предложил он.

— Благодарю вас, — поспешил ответить я на его завидное внимание к моей персоне, но не успел — в моей ладони уже лежали две разноцветные капсулы.

— Они растворяются в желудке в разное время и в сочетании с небольшой дозой аспирина оказывают продолжительное успокаивающее действие, — со знанием дела пояснил Фабр. — Да вы наверняка видели по телевизору рекламу этого…

Не дослушав его до конца, я одним взмахом руки отправил пилюли себе в рот. При этом моя правая рука вполне естественно соскользнула к «больному» месту, но с той лишь единственной целью, чтобы проверить, на месте ли мой револьвер.

— Это все проклятые устрицы! От них у меня всегда вот так… Черт бы их побрал!

Фабр понимающе кивнул головой, захлопнул дверцу автомобиля и с сознанием выполненного долга направился через площадку ко входу в здание. Водитель же по-прежнему не отрываясь смотрел в мою сторону. Я попытался состроить виноватую улыбку. Похоже, что мои старания оказались напрасными, так как он, зачем-то щелкнув пальцами по четкам, свисающим с зеркальца заднего вида, повернулся и с головой ушел в изучение той страницы газеты, где сообщалось о скачках.

Не прошло и пяти минут, как инспектор Фабр вновь показался на пороге этого помпезного здания. Заметив его появление еще издали, шофер заранее включил мотор.

— Выезжаем на шоссе, Ахмед! На выезде из Граса ты увидишь соответствующий знак. Не пропусти его, — сказал он негру, когда сел в машину.

Какое-то время мы ехали по скоростному шоссе в сторону Канн, а потом свернули на север и очень скоро оказались в стране трюфелей, баккара и прекрасных гоночных автомобилей. Эта удивительная страна простиралась от Мугена до Ванса.

К сожалению, всю дорогу никто из моих попутчиков не проронил ни слова. И мне ничего другого не оставалось, как просто глазеть в окно.

— Подъезжаем к Грасу, — доложил нам водитель и бросил мне через плечо свою очаровательную улыбку. Мне, правда, показалось, что в ней была изрядная доля грусти и сожаления…

Перед нашим взором раскинулся настоящий американский Палм Спрингс, только во французских Альпах. Удивительное зрелище! Хотя эту картину слегка и портил небольшой моросящий дождик. И еще, когда мы уже въезжали в город, на одной из стен домов в глаза бросился размашистый лозунг: «Арабы! Вон из Граса!» Да, подумалось мне при этом, мир наш, как видно, не меняется. Весь город мы проехали нигде не останавливаясь.

— На месте мы будем где-то к одиннадцати, как раз к ланчу, — наконец выдавил из себя инспектор. Я ждал еще чего-нибудь, но он опять почему-то замолк.

Прошло еще какое-то время. Я с трудом проглотил тягучую слюну. Что ж, попутчики мне попались просто класс! Теперь я с каждым новым мгновением все отчетливее и отчетливее начинал себе представлять, что конечным пунктом нашей поездки скорее всего должен будет оказаться какой-то темный и укромный уголок в стороне от шоссе. И что обиднее всего, так это то, что эти молодцы ведь даже не удосужатся по окончании дела отметить это скорбное место сколько-нибудь приличным розовым кустом! Это особенно разочаровывало…

Всю дорогу наш негр держал исключительно допустимую скорость и демонстрировал безупречный стиль вождения. В их собственных глазах это должно было бы выглядеть строгой дисциплинированностью, столь свойственной полицейским. Для меня же было совершенно очевидным, что они всячески стремятся избегать всяких, даже самых незначительных, конфликтов с дорожной полицией именно сейчас, когда они идут на такое серьезное дело.

— Прошу извинить меня, — как-то неожиданно произнес Фабр.

— Извинить?! За что, собственно? — переспросил я, хотя от этих мыслей в горле у меня окончательно пересохло и слова выходили с большим трудом.

— За то, что так некстати упоминал о пище, когда вам нездоровилось… Ну когда у вас был этот печеночный приступ.

— А у меня был именно он, этот приступ?

— Да, я полагаю… — ответил инспектор Фабр и снова умолк.

Вся моя сущность кричала мне, что пора браться за револьвер и поскорее уносить ноги. Но разум по-прежнему твердил, что сначала следует хорошенько выяснить «что, где и когда».

Шофер повернул на дорогу номер 85 — «Рут Наполеон». По мере того как мы все дальше и дальше удалялись от побережья Ривьеры, закрытого каменистым хребтом, и все выше забирались в горы, погода стремительно ухудшалась. Тяжелые грозовые облака, застрявшие на вершинах этого хребта, грозно и неумолимо надвигались на нас. Сами же эти заснеженные вершины мне чем-то очень напоминали аккуратные пирожные-суфле, равномерно присыпанные изрядной порцией сахарной пудры. С каждой минутой нашего продвижения вперед становилось все темнее и темнее. Многие машины, спускающиеся по серпантину нам навстречу, шли с включенными фарами. Очень скоро моросящий дождик перешел в град, с неистовой силой замолотивший по крыше машины, а в районе перевала Ла Фаэ до нас донеслись первые раскаты грома. Ослепительные вспышки молний периодически выхватывали из окутывающего нас мрака бесконечно длинные вереницы маленьких машинок, устало взбирающихся по противоположной стороне ущелья. Стеклоочистители «ситроена» едва успевали сбрасывать налипающую на стекло снежную жижу, а мотор все чаще срывался на визгливый, недовольный вой.

— При такой езде мы не успеем прибыть вовремя, — буркнул шофер, обращаясь к Фабру. В его словах сразу ощущался сильный арабский акцент.

— Ну, после Барреме на дороге должно быть посвободнее, чем здесь…

— До Барреме еще довольно далеко, — ответил ему шофер, — и вовремя прибыть нам никак не удастся! — В этот момент Ахмед резко затормозил, и машину сильно бросило в сторону на ледяной корке, которая местами стала образовываться на поверхности шоссе. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы вновь выровнять машину. Когда он выворачивал на прежнюю колею, сбоку раздался истошный гудок, и мимо нас на полной скорости пролетел «рено» красного цвета. Чтобы не врезаться в нас, ему пришлось произвести головокружительный маневр с выездом на противоположную сторону движения. Только чистая случайность уберегла водителя «рено» от лобового столкновения с идущим навстречу рейсовым автобусом.

— И-ди-от! — выругался шофер. — Если ему и повезет добраться до Кастилане, то только в катафалке!

Такие сезонные штормы на Средиземноморье, как этот, буквально заливали водой огромные известковые долины Прованса. И поэтому количество осадков в Ницце бывало даже больше, чем в Лондоне. Словом, это было не самое лучшее время года для данной местности. Но, как ни странно, по мере нашего дальнейшего продвижения вперед грозовые облака вдруг стали быстро редеть и очень скоро на небе вновь засияло солнце. Интенсивность движения по дороге тоже спала, и Ахмед не упустил возможности наверстать упущенное время. Я, как и раньше, безучастно наблюдал за проносящимися мимо нас полями, поселками и небольшими рощицами. Внешне я был спокоен, но в то же время мой мозг бешено просчитывал все возможные варианты моего устранения.

По первому времени они в своих репликах всячески пытались подчеркнуть, что до места можно добраться гораздо быстрее, если свернуть на какую-нибудь второстепенную, глухую дорогу. Сейчас же, когда мы оказались в непосредственной близости от территории военного полигона, они почему-то разом оставили эту тему. То ли она им самим наскучила, то ли в ней уже отпала необходимость.

Инспектор Фабр, сидящий рядом со мной на заднем сиденье, с некоторого времени стал озабоченно всматриваться в дорогу. Наконец не выдержав, он бросил шоферу:

— Эй, да ты, кажется, проскочил поворот!

Ахмед же продолжал ехать по-прежнему вперед, как если бы эти слова его вообще не касались. Прошла минута или две, прежде чем он недовольным тоном ответил:

— Я никогда ничего не проскакиваю! Сначала должна появиться полуразрушенная часовня, потом линия высоковольтной передачи, а уж только потом будет наш поворот.

— Да-а… вероятно, ты прав… — рассеянно ответил Фабр, по-прежнему напряженно вглядываясь в дорогу. Лицо его побледнело и по всему чувствовалось, что он с трудом справляется со своими эмоциями. Видимо, чтобы немного успокоиться, он проглотил еще одну из своих многочисленных таблеток. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он встрепенулся и, повернувшись ко мне лицом, сказал: — Тут очень важно не сбиться с пути… На этих проселках так легко заплутать!

— Да, эти проселки — просто гиблое место! — глядя ему в глаза, ответил я.

Фабр нервно потер руки и как-то неестественно улыбнулся. Вероятнее всего, он и сам почувствовал, что каким-то неясным образом эти наши слова вдруг камня на камне не оставили от их намерения играть в полицейских.

Очень скоро на обочине дороги действительно показалась небольшая часовенка. Из старого, растрескавшегося горшочка, стоящего подле деревянного распятия, торчало несколько полевых цветов.

— Да, Ахмед, ты оказался прав, — с оживлением заметил инспектор. Шофер слегка притормозил, и наша машина медленно сползла на боковой проселок. Дорога на нем была сильно разбита, и нас стало бросать из стороны в сторону, как во время шторма.

— Спокойно, Ахмед, спокойно! — пролепетал инспектор, хотя его собственное лицо стало еще более напряженным и озабоченным. По мере того как назначенный срок приближался, он, вернее, они оба проявляли все большую нервозность. Крепко вцепившись в руль, водитель прямо-таки застыл в напряженной позе, как зверь, готовый к прыжку.

Как-то внезапно для самого себя я вдруг вспомнил эту местность. Эта дорожка, эти чахлые низкорослые деревца на склонах холмов… Я не видел их со времен войны. Теперь я точно знал, что мы едем по направлению к западному сектору каменоломни Тикса. Точнее, к каменоломне, принадлежащей теперь Стиву Шемпиону. Открытые горные разработки были запрещены где-то в конце пятидесятых годов, а поскольку денег на строительство шахт не было, то каменоломня очень скоро закрылась. «Да, — подумалось мне, — каменоломня — это самое идеальное место…»

Когда мы подъехали к самому краю карьера, то в его глубине я заметил ряд полуразвалившихся бревенчатых строений. Их вид произвел на Фабра стимулирующее воздействие; на его лице даже появилась тень смущения. Он, видимо, считал себя высеченным из кремня и стали, этаким суперменом с пылающим взором и железными нервами. Сейчас я видел в нем гротескное отображение своей собственной молодости. Кто знает, может, и я уже стал «вчерашним шпионом», как Шемпион. Может… Но только на этот раз и сердце, и мозг у меня оставались холодными и расчетливыми, как машина. Я был полной противоположностью героям Шекспира — ни напряженной мускулатуры, ни прерывистого дыхания, ни благородной ярости. Лишь знакомое холодное посасывание в желудке… Видимо, больше от сознания того, что хочешь не хочешь, а этих двоих придется убрать.

Пока водитель был всецело поглощен преодолением ухабов, а инспектор — обузданием своих расстроенных чувств, я не терял времени и тщательно прорабатывал план действий. Внезапность и стремительность давали мне преимущество в секунд пять. А пять секунд в таком деле — это почти целая вечность!

— О черт! Смотри, она все-таки сбежала! — вдруг вырвалось у Фабра. Затем перед моими глазами, как в ускоренном кино, промелькнула следующая сцена. Я заметил, как невдалеке метнулась фигура женщины в коротком пальто, чем-то очень напоминающем пальто инспектора, а чуть поодаль я увидел мужчину, наполовину скрытого кустарником и высокой травой. Нога его, видимо, за что-то зацепилась, и он изо всех сил пытался ее высвободить. Почти одновременно с этим раздались два громких выстрела. Тот мужчина вздрогнул и окончательно исчез в траве. Женщина же успела добежать до одного из домиков и скрыться за дощатой дверью.

Шофер резко затормозил. Несмотря на небольшую скорость, «ситроен» занесло юзом почти к самому краю обрыва. Распахнув дверь настежь, Фабр с удивительной легкостью выскочил из машины. В руке у него был автоматический «браунинг 10М». Пистолет у него что надо! — подумалось мне. Я знал, что большинство французских полицейских предпочитают именно эту модель — совершенная форма, тройной предохранитель и всего шестьсот граммов веса в кармане. Мне бросилось в глаза, что его пистолет был довольно старый. На нем виднелось немало царапин, а края блестели от облезшего воронения. Чтобы не превратиться в неподвижную цель для стрелка, Фабр, даже стоя около дверцы машины, находился в постоянном движении. Эта инстинктивная привычка вырабатывается у каждого, кто хоть раз побывал в перестрелке. Очень скоро его внимание привлекли к себе какие-то темные тени под деревьями, которые располагались невдалеке.

В тусклых солнечных лучах, пробивающихся сквозь рваные облака, я едва ли успел разглядеть лицо той самой женщины, но мне почему-то показалось, что это была мадам Бэрони — мать Кети и Пины. Впрочем, как же?.. Ведь она погибла в Равенсбрюке еще в 1944 году!

В этот самый момент раздались еще два выстрела. Одна из выпущенных пуль прошила кузов нашей машины. «…Нет, разумеется, это была не мать Пины, а сама Пина!» — говорил я сам себе. Еще через минуту я заметил, как из выбитого окна домика высунулся никелированный ствол револьвера. Прогремел еще один выстрел. Было очевидно, что на этот раз стреляли в того самого мужчину, который скрывался в зарослях кустарника. Мне совершенно непроизвольно вспомнился один случай на войне, когда Пина застрелила немецкого агента… Помню, мы скрывались вместе с ней на какой-то одинокой ферме. Тогда она всадила в предателя сразу шесть пуль.

— С-сволочь! — процедил сквозь зубы Фабр. Затем он быстро вскинул свой «браунинг», обхватив его обеими руками и слегка присев на манер того, как этому учат в ФБР. Чтобы поразить цель на таком незначительном расстоянии, ему было достаточно одного выстрела. Его пальцы уже сдавили спусковой крючок, но выстрела не последовало, так как мои действия были хорошо продуманы еще до этого момента.

Я хладнокровно нажал на курок своего револьвера. Звук выстрела внутри машины оказался прямо-таки оглушительным. Увесистая пуля, выпущенная с метрового расстояния, сбила его с ног, как если бы он получил в плечо мощный боксерский удар. Второй выстрел сделал свое дело, — вздрогнув еще раз, его тело опрокинулось и беспорядочно покатилось под откос обрыва. От этого, второго, выстрела я почти совсем оглох. В моих ушах глухо звенело, а в нос лез едкий запах паленого от двух дыр на кармане моего пальто.

Ахмед выскочил из машины почти одновременно со мной. Теперь нас разделял друг от друга корпус машины, и ему удалось пробежать довольно значительное расстояние, прежде чем я наконец смог выстрелить. Но время было потеряно, и очередная пуля оказалась выпущенной впустую. Сплюнув, я зло выругался. Затем, быстро развернувшись, я подошел к тому месту, откуда свалился инспектор Фабр, и осторожно заглянул вниз. Моя предосторожность оказалась напрасной — он был мертв, хотя его безжизненная рука по-прежнему крепко сжимала рукоять «браунинга». Из полуоткрытого рта виднелись плотно сжатые зубы, а вылезшие из орбит глаза неотрывно и зло смотрели в небо. Вид этого распластанного тела оказал на меня гнетущее впечатление. Я был уверен, что эта ужасная маска смерти еще не раз посетит меня среди ночи…

Пригнувшись пониже, я стал осторожно двигаться в сторону бревенчатого домика, все время стараясь скрываться за плотной стеной кустарника. Когда я был уже совсем близко от него, дверь домика распахнулась, и на его пороге я увидел Пину. Вид у нее был более чем растрепанный. Из-под полы измазанного грязью пальто торчал обтрепанный кусок подкладки, на ногах виднелись ссадины. Чуть поодаль я заметил еще одно неподвижное тело. Тело того мужчины, в которого стреляла она сама. Это был смуглый юноша в черной кожаной куртке и небольшой шерстяной шапочке. Одна брючина его твидовых брюк так и застряла на жестких колючках кустов.

— Чарли! Это ты, Чарли? — с дрожью в голосе всхлипнула Пина, когда увидела меня. Она положила револьвер в карман и нервно вытерла о себя руки в каком-то странном ритуале омовения. — Они собирались меня убить! Они так говорили…

— С тобой все нормально? — спросил я, пытаясь ровным, почти безразличным тоном успокоить ее.

— Нам нужно скорее бежать отсюда! Как можно скорее выбираться из этой ямы! — не обращая внимания на мой вопрос, продолжила она, судорожно ловя ртом воздух.

В это время на сером небе вновь сверкнула молния, и буквально через несколько секунд до нас донеслись резкие громовые раскаты.

Чисто по-женски вскрикнув, Пина кинулась мне на грудь и принялась бормотать какую-то молитву. Я обнял ее и сильно прижал к себе. Пытаясь хоть как-то успокоить ее, я по-прежнему не мог найти успокоения для самого себя. Отсюда, с этого места, отлично просматривалась большая часть всего карьера с его причудливыми насыпями и многочисленными лужами. Для меня это призрачное пространство было неразрывно связано с целой массой воспоминаний, страхов и переживаний. Во время войны мне приходилось скрываться здесь от преследования. Вот и сейчас, как и тогда, в моих ушах стояли визгливый лай собак и пересвистывание солдат из полевой жандармерии, плотным строем прочесывающих эту местность. Тогда смертельная опасность воочию приближалась ко мне с каждой минутой…

Эти мысли, эти воспоминания тревожили меня еще больше.

— Но куда?.. Куда же нам бежать? — еле внятно пробубнила она, пытаясь заглянуть мне в глаза. Я не успел ответить на ее вопрос. Очередная вспышка молнии, вырвавшаяся из-под надвигающихся грозовых туч, брызнула из неподалеку расположенных зарослей папоротника странными сизыми бликами. Резким движением я бросил Пину на землю и в тот же момент сам распластался около нее на сыром песке. Стараясь одной рукой удержать слетевшие при этом очки, я трижды выстрелил в то самое место, откуда эти блики исходили.

Звуки выстрелов раскатились многократным эхом по всему карьеру.

— Тихо! Не поднимайся! — негромко скомандовал я Пине, которая хотела было переползти ко мне поближе.

— Эта трава… я вся промокла насквозь, — послышалось с ее стороны.

— Я видел блики от прицела снайперской винтовки. В нас кто-то целился, — не обращая внимания на ее слова, отозвался я. Затем слегка перевалился на бок так, чтобы можно было достать из кармана патроны. Перезарядив свой револьвер, я аккуратно собрал все пустые гильзы и завернул их в носовой платок. Впрочем, подумалось мне, если что, то все равно будет не отвертеться! Одних дырок на моем пальто будет больше чем достаточно.

— Они обязательно попытаются добраться до машины, — негромко проговорила Пина. — Если бы тебе удалось добраться до тех вот зарослей папоротника, то ты бы мог снять любого, кто сунется к ней.

— Ты ошиблась аттракционом, дорогая! Я, мадам, продаю билетики на «поезд любви!» — буркнул я в ответ.

— Ты что, хочешь отдать им машину?

— Да!! Только вот проверю уровень масла и протру им переднее стекло, — откликнулся я, бросив на нее сердитый взгляд. Уловив на лету смысл моих слов, Пина лишь присвистнула в той самой манере, которой пользуются француженки, когда хотят выругаться.

В этот момент я заметил, что негр-шофер вдруг выскочил из скрывавших его густых зарослей кустов и опрометью бросился вниз по склону карьера в сторону главной дороги. Если здесь помимо него, подумалось мне, есть еще кто-то, то сейчас самое время пощекотать им нервишки. Я вскочил на ноги и бросился что было сил туда, откуда исходили сизые блики. Пина, едва поспевая за мной, тоже побежала в ту сторону.

— Не поняла… — захлебываясь от прерывистого дыхания, проговорила она, когда мы добежали до места. Я ничего не ответил. Я тоже стоял в растерянности, ничего не понимая. Здесь, перед нами, не было никакой снайперской винтовки. Не было никакого оружия вообще! На земле лежала новенькая шестнадцатимиллиметровая кинокамера. Схватив ее обеими руками, я принялся открывать отделение, куда вкладывается кассета. Наконец мне это удалось, и я извлек катушку с туго намотанной серой пленкой. Большая ее часть оставалась все еще неиспользованной.

Отстегнув защелку, связывающую камеру с чехлом, я уже собирался повесить ее на плечо, когда вдруг в неистовом приступе ярости широко размахнулся и наотмашь ударил ею о край каменной глыбы так, что из нее разом высыпались все линзы и шестеренки.

Пина вытащила из кармана пальто солидных размеров никелированный револьвер и протянула мне.

— Это его был, — проговорила она, кивком головы указав на тело смуглого парня, лежавшего в стороне от нас.

Не теряя времени, вместе с Пиной направились обратно к домику. Заглянув в дверной проем, я увидел там пару кухонных стульчиков и небольшой столик, сплошь усеянный окурками, кусками недоеденного хлеба и яичной скорлупой. На полу валялся моток спутанной веревки. Тщательно обтерев револьвер Пины о полу своего пальто, я швырнул его вовнутрь.

— Они связали меня сначала, но мне удалось обмануть его, — неуверенно начала Пина, но я не дал ей договорить. Посмотрев на нее, я сказал:

— Иди к машине и жди меня там!

Послушно развернувшись и не проронив ни слова, она как лунатик побрела в ту сторону, где остался стоять «ситроен».

Быстро вернувшись на прежнее место, я склонился над телом убитого араба и вложил в его руку свой револьвер. Затем я энергично стянул свои перчатки и бросил их подле него — отсутствие пороховых следов на его пальцах должно иметь свое обоснование… хотя бы на первое время. Для себя же самого я не строил никаких иллюзий: в моем распоряжении было часа два, не больше. Именно столько потребуется самому захудалому эксперту-криминалисту, чтобы разобраться во всем, что здесь произошло.

Сев в машину, я запустил мотор. Еще одна долгая минута ушла на то, пока «ситроен», надрывно воя, прополз по раскисшей грязи до дороги. Почувствовав наконец под собой твердый грунт, я вдавил педаль газа в пол, и машина как борзая собака рванулась вперед, оставляя позади трупы и комья грязи, вылетающие в разные стороны из-под колес.

— Что все это значит? — спросила Пина, когда я вырулил на главную дорогу.

Бросив короткий взгляд через плечо, я затем пристально посмотрел на нее и сказал:

— Ты сама отлично знаешь, что все это значит! И лучше не заводи меня, а выкладывай все по порядку!

Суровый тон моих слов дал ей понять, что я в любом случае добьюсь от нее нужных мне сведений. Какое-то время мы оба молчали, одновременно размышляя о негре-водителе и тех действиях, которые он может в этой ситуации предпринять. Наконец Пина сказала:

— Нет, он ничего полиции не выдаст… если только она не попытается на него надавить. Ведь они, Чарли, собирались тебя прикончить. Я догадывалась об этом… Они сгребли меня еще сегодня утром, когда я шла в парикмахерскую.

— Скажи мне, Пина, а почему они взяли именно тебя, а не кого-то другого?

Она ничего не ответила и лишь неопределенно вскинула плечами. Тем временем я продолжал рассуждать сам с собой. Мои мысли неотступно крутились вокруг самых неотложных, самых срочных дел.

— Слушай, а ты не знаешь, есть ли какая-нибудь местная авиалиния между Парижем и Греноблем?

Немного подумав, она сказала:

— Есть одна небольшая авиакомпания — «Эйр Альпес», которая летает по маршруту Марсель — Гренобль — Менц. Она непосредственно связана с рейсом «Эйр Франс» на Дюссельдорф. В прошлом году я летала этим рейсом.

— Нет, это не годится! Паспорта, кредитные карточки, чеки… Это целый хвост документов потянется.

— Но у меня есть достаточно наличными…

— Подожди! Дай мне хоть немного подумать.

— Ну тогда пошевеливайся и думай побыстрее! Иначе мы очень скоро окажемся в Валенсе, а там полным-полно «фараонов».

— Я боюсь, что эта машина может оказаться угнанной, и тогда…

— Чарли! Брось молоть чепуху! Ведь ты сам видел их. Эти люди никогда не станут иметь дела с ворованными машинами. Они же самые настоящие профессиональные убийцы!

— Так кто же они, если быть поконкретнее? — выкрикнул я.

Какое-то время вместо ответа она пыталась отскрести пальцами кусочки грязи, налипшие на пальто, а затем с обидой в голосе сказала:

— Только вот не надо повышать на меня голос, как на нашкодившего подростка! Я…

— «Нашкодившего подростка!» — передразнил я. — Ты ведь, Пина, убила человека! Разве я не прав?

Она ничего не ответила в очередной раз, как если бы я спрашивал не ее, а кого-то другого. Эта ее дурацкая манера все больше и больше выводила меня из себя, хотя я и понимал, что криком здесь тоже ничего не добиться. Стараясь быть спокойным, я спросил:

— А этот дом неподалеку от карьера Тикса… Ну, в котором теперь живет Шемпион? Какого черта ты там делала? А эта…

Я не успел докончить фразу, так как в этот самый момент заметил на дороге полицейскую машину. Она на полной скорости мчалась навстречу нам с включенной сиреной и мигалкой на крыше. Внутренне я весь напрягся, готовый к действиям. Но, к счастью, все обошлось. Машина пролетела мимо нас и очень скоро скрылась за холмом.

— А эта кинокамера? — продолжил я свою столь неожиданно прерванную мысль. — Я полагаю, ты притащила ее туда для того, чтобы пошпионить за Шемпионом. Я не прав?

— А ведь ты в этом деле с Шемпионом заодно, — медленно проговорила она, как если бы эта идея только что пришла ей в голову.

— В каком это «этом» деле? — попытался я было ухватиться за ее слова. Но мои ожидания оказались напрасными — мой вопрос в очередной раз остался без ответа. Размышляя уже о чем-то совсем другом, Пина с сожалением покачала головой. Затем она отвернула край рукава своего пальто и посмотрела на золотые наручные часы. Еще более расстроенная каким-то обстоятельством, она раздраженно отбросила их так, что часы жалобно звякнули на увесистом браслете.

— Об этом ты сам мне расскажешь… — Эти ее слова прозвучали скорее как размышление вслух.

Редкий дождик стал все сильнее застилать лобовое стекло машины, и мне пришлось включить стеклоочистители и отопитель салона.

— О’кей! Я расскажу… Я с самого начала считал Шемпиона виновным в смерти Мариуса. Только вот… твоего брата взяли гораздо раньше, чем самого Стива. Да ты и сама об этом отлично знаешь, так как это произошло у тебя на глазах. Все это довелось увидеть и мне! — Я выдержал небольшую паузу, надеясь получить от нее подтверждение своих слов. Как ни странно, но я опять ошибся.

Выдавив из себя улыбку, она прямо-таки продекламировала:

— Тогда я сходила с ума по Стиву! Да, я любила его… И ты знал об этом!

— Стало быть, все это — часть твоей кровавой мести? Ты, я вижу, никак не можешь простить ему то, что он женился на твоей сестре.

Пина визгливо хихикнула.

— По-твоему выходит, из ревности, да? А ты, Чарли, шутник!

Вновь наступила неестественная пауза. Сначала она достала небольшой платочек и вытерла нос, а затем, поправив одежду, принялась наводить порядок на голове. Лишь после того, как она привела в порядок брови и убрала свой платочек, у нее вновь появилась способность к общению.

— Этот метод он в полную силу использовал в отношении Кети. Кстати, когда ты видел ее в последний раз?

— Где-то неделю назад, или что-то в этом роде.

— Он превратил ее жизнь в сплошное мучение. Достаточно взглянуть на нее, чтобы понять это!

— Нет, Пина, ты не права. Она просто немного постарела, не больше того.

— Ты слишком безжалостен, Чарли! Ты хоть сам-то это осознаешь? — Этот ее вдохновенный оборот мне очень понравился, но я не стал ее прерывать. — В тебе нет ни плоти, ни крови… В тебе сидит какой-то часовой механизм! Ты не живешь, а просто тикаешь… — Я замер, боясь хоть чем-то ей помешать. Но что-то опять сорвалось. Она снова достала платочек и принялась утирать нос. Прошло еще немало времени, прежде чем она вновь «ожила». — Скажи мне, Чарли, тебе хоть раз приходилось любить или ненавидеть? Скажи! Только честно!

— Нет! Никогда в жизни! — с наигранным пафосом ответил я. — Я только время от времени меняю свои «предохранители».

— Я и вижу… И ты снова можешь, Чарли, по-прежнему тикать! Ни тебе угрызений совести, ни тебе страхов за будущее… Одна беда — всякий раз «предохранители» приходится ставить все большие и большие.

— Веселенькое дельце! По-твоему выходит, что когда кто-то подкладывает взрывное устройство в переполненном универмаге или расстреливает в упор безоружных людей в самолете, то это делается им по совести, из высоких моральных устоев или же исключительно из бредовой идеи создания нового Иерусалима? — выпалил я в запальчивости. Как ни странно, но мое упоминание Иерусалима обеспокоило ее.

— А я-то тут при чем?! — взорвалась она. Глаза ее удивленно округлились, а губы вытянулись в узенькую полоску, символизирующую благородное негодование. — Уж не думаешь ли ты, что я связана с палестинскими террористами?

— Нет? Тогда с кем же ты связана?

— Я… Я думаю, что нам лучше всего воспользоваться шоссе… Я уверена, что эта машина не угнанная и нам следует направиться прямо в Париж…

— Не понял! Так с кем ты связана? — попытался я настоять на своем, но ответа не последовало уже в который раз. Впрочем, своим молчанием она сказала больше чем достаточно. Видимо, понимая это, она низко склонилась к коленям, подперев голову руками. В такой застывшей позе она просидела несколько минут подряд. Затем она не спеша выпрямилась и посмотрела назад.

— Не стоит так волноваться! Я присматриваю за дорогой, — сказал я, — а ты постарайся успокоиться и отдохнуть.

— Мне просто как-то не по себе. Я боюсь, Чарли…

— Брось! Все будет нормально. Лучше попробуй-ка заснуть!

— Заснуть?! Я уже лет десять не могу заснуть, пока не наглотаюсь снотворного!

— Нет, нет! Никаких таблеток! Мы должны быть в постоянной готовности.

Вскоре вдалеке я заметил приближающийся вдоль дорожного полотна вертолет, а через несколько минут стал слышен и нарастающий рокот его мотора. Пина плотно прижалась к лобовому стеклу, пытаясь повнимательнее рассмотреть машину, когда она пролетала прямо над нами.

— Это дорожная полиция, — как бы разговаривая сам с собой, произнес я.

Она кивнула в знак согласия и вновь опустилась на свое сиденье, устало склонив голову к боковому стеклу. Я взглянул на нее. Что и говорить, вид у Пины был далеко не самый лучший — посеревшее лицо, спутанные волосы, размазанная губная помада… Пальцы рук образовали тугой, невообразимо запутанный клубок. Прошло еще немного времени, прежде чем, не открывая глаз, сухим, шелестящим голосом она произнесла:

— Мне очень хочется что-нибудь выпить. Мне просто необходимо выпить!

— Ну тогда в Лионе…

— Нет! Ты не понял меня. Мне нужно прямо сейчас, — сказала она и принялась перерывать содержимое различных отделений машины в надежде отыскать спиртное. Ее старания оказались напрасными, и это обстоятельство взвинтило ее больше прежнего.

— Успокойся! Мы найдем что-нибудь по пути.

— Ну тогда, Чарли, давай побыстрее, — еле сдерживаясь проговорила она. И хотя Пина по-прежнему изо всех сил стискивала свои пальцы, было видно, что они дрожат. С каждой минутой ее лицо все сильнее искажала болезненная гримаса.

— В первом попавшемся месте я куплю тебе что-нибудь выпить, — твердо пообещал я.

— Да… пожалуйста…

Не проехали мы и километра, как в стороне показался элегантной архитектуры домик. Его порталы были украшены самыми разными эмблемами туристических клубов, а на крыше развевались флаги крупнейших держав мира. Подъездная дорожка к нему была чисто выметена, а расположенные по обеим сторонам газоны подстрижены с педантичной аккуратностью.

— Попробуем заглянуть вот сюда, — предложил я, проезжая мимо. По ходу дела я прочитал Пине короткую лекцию о том, как не привлекать к себе внимания посторонних — не давать чаевых больше чем это принято, не обращаться ни к кому без особой нужды или слишком долго объясняться с официантом. На минуту-другую мы остановились у обочины, чтобы Пина могла привести в порядок свою прическу и обтереть салфеткой лицо. После этого мы проехали по дороге на север еще где-то с милю и лишь потом развернулись в обратном направлении. Такой маневр обеспечивал нам при необходимости алиби в том, что мы прибыли сюда именно с севера.

Выходя из «ситроена», Пина предусмотрительно оставила в нем свое вываленное в грязи пальто. После нескольких шагов по автостоянке, пронизываемой холодным и промозглым ветром, мы вошли в вестибюль, который показался нам особенно теплым и уютным. Вся его атмосфера была наполнена какими-то приятными, притягивающими к себе запахами. Изразцовые плитки на стенах сияли своей новизной, а ковер, устилавший пол, был тщательно вычищен. В глубине помещения располагалась небольшая конторка, за которой сидел человек среднего возраста и что-то писал, низко склонясь над столом. Завидев нас, он энергично распрямился и с сосредоточенным видом спросил:

— Слушаю вас! — Тон его слов звучал так, как если бы он был крайне озадачен нашим появлением.

— Можно ли у вас что-нибудь выпить? — спросил я.

— Я сейчас посмотрю… — Он еще какое-то время потоптался в нерешительности на месте, а затем исчез за дверью с табличкой «Не входить! Служебное помещение».

С этого момента среди прочих запахов, наполнявших вестибюль, я стал явственно ощущать «запах» нависающей опасности. Непонятные сомнения стали одолевать меня, но я как-то не придал им значения.

Через дверь в соседнее помещение были видны около тридцати столиков с аккуратно разложенными на них приборами и салфетками. Насколько я успел заметить, лишь один из них был кем-то занят. На нем были две чашки с остатками кофе, кофейник и газета, сложенная таким образом, чтобы было удобнее читать какую-то одну колонку.

Нам пришлось еще немного постоять, прежде чем из той же двери появился другой человек. Из-за полуоткрытой двери доносился шум вытекающей из крана воды, звон тарелок и чье-то негромкое бормотанье.

— Итак, столик на двоих? — спросил он и отпустил в нашу сторону улыбку, преисполненную достоинства. На вид ему было около шестидесяти лет. Лысина, бледное лицо и красные распухшие руки сами за себя свидетельствовали о том, что большую часть своей жизни этот человек провел на кухне за плитой.

— Да, будьте добры, — непринужденно ответил я.

Старик провел нас по пустынному помещению и усадил за столик около окна. Можно было подумать, что без его помощи мы вряд ли бы смогли подобрать здесь свободный столик.

— Могу порекомендовать вам омлет со специями, — предложил он, выдержав небольшую паузу, пока мы не уселись на свои места. Воротничок на его сюртуке был вывернут, как если бы он надевал его в спешке.

— Принесите мне бренди. Мы хотим лишь немного выпить, и только, — распорядилась Пина. Затем она по-хозяйски шлепнула своей сумочкой о стол, отчего столовые приборы жалобно звякнули, и стала искать в ней свои сигареты.

Официант, проявив недюжинное профессиональное терпение, выдержал еще одну паузу и передал меню мне.

— Да, два омлета, и принесите еще, пожалуйста, бокал красного вина для меня.

— Может, свежий салат пожелаете?

— Да, и салат тоже.

— Одну минуту, — едва поклонившись, ответил старик и удалился.

Пина наконец нашла свои сигареты и закурила. Глядя в спину уходящему официанту, она с недовольным видом сказала:

— Похоже, что он сорвал с тебя самый крупный заказ за всю неделю!

— Ты говоришь об этом с таким видом, как если бы речь шла не о самом обычном заказе, а о проказе или еще что-то в этом роде, — попытался я пошутить.

Коснувшись моей руки на столе, она вдруг произнесла:

— Чарли, ты так хорошо держишься, а я такая вот… — Не находя подходящих слов, она разочарованно покачала головой и вновь глубоко затянулась сигаретой. Подперев одной рукой подбородок, она затем неотрывно уставилась на дверь, ведущую на кухню. Периодически все ее тело охватывала дрожь; с этим она уже, видимо, не могла справляться.

— Ну что ты! Успокойся же, пожалуйста! — произнес я и попытался ее отвлечь. Но все мои усилия были напрасными до тех пор, пока в дверях не показался старый официант со спиртным на подносе. Едва он успел поставить перед ней бутылку бренди, как она тотчас принялась наливать его себе в бокал. Я заметил, что один только вид этой желтоватой жидкости уже сделал свое дело. Теперь, как бы демонстрируя мне свое самообладание, она не спеша поднесла бокал ко рту и, взглянув на меня, сказала:

— У-у, похоже, неплохое бренди!

— Ну так и выпей его! Глоток-другой пойдет тебе на пользу!

Как ни странно, но она действительно выпила его не спеша. Затем Пина пододвинула ко мне свою блестящую пачку сигарет и предложила закурить.

— Нет, благодарю тебя… Я все пытаюсь бросить.

В ответ она слегка подмигнула и улыбнулась очаровательной улыбкой, как если бы в моих словах был какой-то иной, скрытый смысл и она его именно так и восприняла. Немного расслабившись, Пина сняла свой черный жакет и повесила его на спинку стула так, чтобы всем и каждому был виден его яркий товарный ярлык — «Диор».

— Да ладно тебе, бери пока даю! — сказала она, привычным жестом поправляя прическу. Ту фамильярность, которая теперь зазвучала в ее голосе, можно было однозначно расценить как предложение самой себя, а не этих прозаических сигарет.

— Я же тебе сказал, что пытаюсь… — хотел я снова возразить, но передумал. Так же безропотно, как и несколько минут назад, когда мне всучили эти два омлета, я взял сигарету и закурил.

Лучи полуденного солнца, прорывающиеся сквозь гардины, периодически расцвечивали ее волосы и серые глаза забавными зайчиками.

— Ну так что же, ты еще пытаешься бросить? — игриво спросила она, элегантно выпуская дым в сторону. Не успел я и вздохнуть для того, чтобы хоть как-то ответить на этот коварный вопрос, как тут же последовал отбой. — Ладно, ладно! Можешь не говорить! Дай мне срок, и я сама об этом догадаюсь.

Судя лишь по внешности, было довольно трудно определить ее возраст. Больше всего сбивали с толку ее подтянутая фигура и гладкая кожа лица. Еле заметная сеточка морщин вокруг глаз и веснушки на щеках были неплохо прикрыты косметикой. Еще тогда, когда она приводила себя в порядок перед автомобильным зеркальцем, я заметил, что она делала все это без той тщательности и тревоги, столь свойственной женщинам, которым уже за тридцать. Наверное, именно поэтому вот и сейчас я видел в Пине того самого неугомонного сорванца, который доставлял мне немало хлопот в бытность мною еще младшим офицером.

— Пойди-ка ты и умойся! — тоном, не терпящим возражений, произнесла Пина. — Глядя на тебя, я не перестаю удивляться, как это они не додумались потребовать от тебя расплатиться заранее!

Я посмотрел на часы.

— М-да… уже целая вечность прошла, — перехватив мой взгляд, с сарказмом подметила она. — Вероятнее всего, они только-только пошли покупать эти несчастные яйца для твоего омлета!

Тогда как в большинстве французских ресторанчиков явно преуспевают по части модернистского оформления своих залов, а туалетные комнаты сохраняют во всем объеме средневековое очарование, этот был их полной противоположностью. Впечатленный стенными панелями из темного резного дерева, вековыми плитами, устилающими пол зала, я был приятно удивлен холодным сиянием сантехники из нержавеющей стали, тонированными зеркалами и дезодорированным воздухом туалета. Окружение скорее напоминало космический корабль, нежели прозаический сортир.

Я решительно взялся за расческу, любезно предоставленную дирекцией ресторанчика, и, уставившись в свое отражение, стал уже в который раз прокручивать в голове все события недавнего прошлого. Перчатки я надел еще до того, как мы покинули отель, и не снимал их до самого последнего момента, пока не кончилась эта стрельба. Стало быть, я не мог оставить своих отпечатков пальцев ни в машине, ни где-нибудь в карьере. Свой револьвер я приобрел совершенно новеньким еще в 1968 году в Марселе на улице Парадиз у одного человека, известного своей способностью качественно затирать номера на оружии. С тех пор он все время хранился в индивидуальном сейфе-ячейке в одном из коммерческих банков в пригороде Лиона. Я забрал его оттуда совсем недавно, с неделю назад. Револьвер был в прекрасном состоянии. Иными словами, там я ничего кроме него не оставил, а из этого никому ничего не выудить! Впрочем, а мои дыры?.. Дыры на моем кармане! Я отложил расческу в сторону и принялся рассматривать разлохмаченные отверстия с почерневшими краями. Да-а! От всех моих умозаключений не останется и камня на камне, если только полиции удастся заполучить хотя бы одну ниточку с моей одежды. Веселенькое дело! Я зло сплюнул.

Несмотря на то что я был полностью поглощен своими мыслями, до моего слуха все же донесся еле заметный скрип открывающейся двери туалета. В этот момент я повернулся к ней лицом и…

Несомненно, я был достаточно хорошо тренирован и имел неплохую реакцию, чтобы справиться с таким вот человеком. Но на этот раз их было сразу трое! Три здоровяка из дорожной полиции, в полном снаряжении — ботинках на толстой подошве, бриджах, черных кожаных куртках и в серебристых шлемах. Я неистово сопротивлялся, пытаясь высвободиться из их захвата, пока мощный удар в лицо и подсечка сзади не сделали своего дела. Описав дугу, я с размаху грохнулся на холодный кафельный пол. Но не прошло и мгновения, как сильные руки вновь поставили меня на ноги и так плотно скрутили, что я едва мог вдохнуть или выдохнуть.

Придя в себя после этой молниеносной борьбы, я заметил, что несколько поодаль, за полицейскими, стоят еще какие-то два человека. Эти оба были белолицыми, в ладно скроенных пальто и дорогих перчатках. Один из них склонился и поднял с пола слетевшие с меня очки. Убедившись в том, что они остались целы и невредимы, он осторожно водрузил их мне обратно на нос. Затем приблизился и другой. Он поднял к моим глазам какие-то листики и потряс ими на манер того, как если бы святоша открещивался святым распятием от злого и коварного Люцифера.

Я продолжал сопротивляться настолько, насколько это может делать человек, чье горло крепко сдавливает рука в черной униформе, а в спину больно врезается острый край раковины.

Вокруг все еще толпились какие-то гражданские и полицейские, когда до моего слуха донесся вопрос, явно касающийся меня самого.

— Это он? — спросил незнакомый голос. Наступило короткое молчание, пока тот, кого собственно и спрашивали, рассматривал меня со стороны.

Вероятнее всего тот кивнул в знак согласия, и я вновь услышал голос первого:

— По законам Франции вы можете быть задержаны для выяснения обстоятельств на срок до 48 часов без предъявления вам конкретного обвинения!

Собрав последние силы, я все-таки высвободил одну свою руку и попытался расслабить захват, сдавливающий мне горло. Тем, кто меня держал, эта попытка вдохнуть хоть немного свежего воздуха была расценена как попытка к бегству. К счастью, удар по почкам оказался профессионально выверенным и я остался в живых.

Меня скрутили еще сильнее, и теперь я уже ничего не мог видеть, кроме светильника на потолке. Знакомый мне голос сказал:

— Вот это — дело о преднамеренном убийстве. Миссис Хелен Бишоп, известная также под именем Мэлоди Пейдж, была убита в своей квартире по адресу Виктория, Террас Гарденс, 23, северо-западный район Лондона. Здесь есть все — и документы, подписанные французскими официальными лицами, и свидетельство о выдаче… Иными словами все, что необходимо в таких случаях. Поэтому ты успокойся! Сейчас мы отправимся в аэропорт Лиона, а затем вылетим в Лондон. Повторяю, успокойся сам или это придется сделать мне… Ты меня понял?

Теперь я узнал этот голос. Этот голос принадлежал полковнику Шлегелю. Захват на моем горле слегка ослаб, хотя я едва ли мог пошевелиться.

— Понял… — прохрипел я в ответ.

— Наденьте на этого идиота наручники! — приказал кому-то Шлегель. — И лупите его что есть силы, есть хоть заподозрите, что он надумывает сбежать!

Когда я наконец выпрямился, то первое, что я увидел, была сияющая улыбка Шлегеля. Если он, подумалось мне, таким вот способом пытается убедить французов в том, что он занят делом, и отнюдь не собирается выручать меня из беды, то он явно перестарался. Я сделал глубокий вздох. Бросив короткий взгляд через плечо полковника в зал, я заметил, что Пины там уже не было…

Глава 11

— Да ты только и знаешь, что возмущаться да обвинять нас во всех грехах! — недовольно бросил мне Шлегель.

Доулиш находился поблизости и сосредоточенно разливал свежий чай по чашечкам. Затем он было взялся за нарезание фруктового торта, но, оторвавшись от своего занятия, выпрямился и сказал:

— Дорогой Шлегель! Разве вы не видите, что он просто пытается раздразнить нас?! Ведь он сам прекрасно понимает, что в данном случае эти наши действия были единственно возможным выходом. — Взглянув на меня, он широко улыбнулся, как бы исподволь подталкивая меня к тому, чтобы теперь уже я предложил ему наилучший способ того, как можно отвертеться от тех трупов в каменоломне и всевозможных проблем, возникающих в этой связи.

Усилием воли я сдержался, чтобы не ответить. Я лишь молча кивнул головой в знак благодарности за переданный им кусок торта.

— А вы действительно действовали очень быстро и оперативно, — сказал я, обращаясь к Шлегелю как раз в тот момент, когда он вцепился зубами в свой кусок торта. Неспособный в таком состоянии вымолвить и слова, он лишь растянулся в довольной улыбке, принимая мою вынужденную похвалу.

— Твоя приятельница, эта Принцесса, сообщила нам описание тех двух мужчин, а также марку, год выпуска и номер вашего автомобиля, — сказал Шлегель, когда ему наконец удалось проглотить свой кусок. — Это по ее сигналу мне пришлось нестись навстречу вам в том полицейском вертолете…

Я едва успел открыть рот, чтобы задать вопрос, как Доулиш упредил его своим ответом:

— Полковник Шлегель оставил ей контактный номер.

Услышав эту новость, я недовольно нахмурился. Насколько я уже успел заметить, полковник очень любил раздавать направо и налево контактные номера нашей службы. По его собственному выражению, «это способствовало нивелированию британского изоляционизма и бюрократических структур». В действительности же это могло обернуться серьезными последующими провалами.

— Она очень беспокоилась за тебя, — продолжал Доулиш. — И я полагаю, что поступила так из честных, добропорядочных побуждений.

— Что ж, я очень сожалею, что ее не оказалось рядом в тот самый момент, когда Шлегель со своими костоломами навалился на меня!

— Тогда мы еще ничего не знали о том, что произошло в карьере. Мы были полностью уверены, что берем тех, кто похитил тебя, — пояснил Шлегель.

— Но когда французские полицейские найдут те трупы в карьере, полковнику, видимо, придется ответить на немалое количество вопросов по этому поводу. Разве не так? — спросил я, обращаясь к Доулишу.

— Нет! Не придется… Еще прошлой ночью нам пришлось отправить туда своих людей… Словом, сейчас в каменоломне нет ни трупов, ни оружия. Ничего нет!

— Меня больше интересует другое — то, что из-за вас во всем этом деле фигурирует не чье-то, а мое имя! — воскликнул я.

— Но зато только оно одно! — ответил Шлегель.

Для них, насколько я понял, этот вопрос был уже решенным и спорить о чем-либо не имело никакого смысла. Ко всему прочему, мне и самому нечего было добавить… Я устало поднялся со своего кресла и подошел к окну. Протерев тыльной стороной руки небольшое окошко на запотевшем стекле, я посмотрел на улицу. Мир за окном жил как ни в чем не бывало своей спокойной, размеренной жизнью. Перед моим взором расстилались огромные просторы Уилшира. У восточного подъезда здания стоял новенький «бэнтли» сэра Дадли. Интересно, подумалось мне, а знают ли члены его семьи о том, для каких целей используется западное крыло дома? Знал ли об этом их садовник? Ведь он наверняка видел, как под ухоженными лужайками и клумбами в свое время прокладывались линии для телексов и засекреченных средств связи. У всякого нормального человека возникла бы целая куча вопросов — зачем им сразу восемь параболических антенн, почему они вдруг поставили вторые рамы на окна и так далее?

Решительно повернувшись лицом к своим собеседникам, я спросил:

— А зачем, по-вашему, Пина Бэрони притащила с собой в карьер кинокамеру? У меня это до сих пор никак не укладывается в голове!

— Ну и не бери себе в голову! — махнув рукой с куском торта, любезно предложил Шлегель. — Ничего такого она при себе не имела. Ведь ее похитили точно так же, как и тебя самого. — Как бы ставя на этом вопросе точку, он запихнул себе в рот еще кусок торта и принялся его уминать.

— Вы так уверены в этом? — переспросил я.

— Уверены, уверены! — недовольно буркнул Шлегель. И Доулиш в такт ему тоже закивал головой.

— Эта твоя Пина Бэрони носила такое же пальто, что и тот парень… Я прав?

— Да, точно такое же…

— Это отнюдь не простое совпадение! Дело в том, что ее собирались убрать именно в этом пальто. Причем убить твоими руками! В той суматохе тебе бы ее подставили, а ты по ошибке ее бы и пристрелил! Понятно?

— Не-ет… Чепуха какая-то получается… — попытался возразить я, но не успел.

— Только не говори мне нет! — продолжил свою атаку Шлегель. — И та вот кинокамера оказалась в карьере с той лишь единственной целью, чтобы заснять все, что там произойдет.

— Но с какой стати?

— А с той, что нам доподлинно известно, что именно Шемпион убрал Мэлоди Пейдж. Я знаю, что он наплел тебе о нас… Якобы это мы пытаемся подставить его и выехать за его счет, сфабриковав для этого ложное обвинение. Но чтобы он тебе ни говорил, это убийство — дело его рук! Именно по этой причине он и взялся провернуть всю эту контригру — подставить тебя на убийстве Пины Бэрони. Причем сделать это так, чтобы доказательства были самыми неоспоримыми. М-да, в этом есть и полет фантазии, и четко разыгранный психологический фактор… Все в стиле твоего Шемпиона!

— Но опять же, с какой стати? — не отступал я.

Монолог Шлегеля теперь продолжил Доулиш:

— Ну как ты этого не понимаешь?! Он же намеревался нас шантажировать! В том случае, если бы у него это дело получилось, он мог выдвинуть нам свои требования: вы спускаете на тормозах дело об убийстве Пейдж, а я в таком случае позволю Чарльзу соскочить с крючка.

Действительно, подумалось мне, во всем этом есть то самое отчаянное нахальство, которое прямо-таки в крови у Шемпиона.

— И все же ваши доводы по поводу кинокамеры мне кажутся не совсем убедительными, — больше из желания докопаться до мелочей сказал я. — В пасмурную погоду получить на шестнадцатимиллиметровой камере четкое изображение не так просто. Оно не идет ни в какое сравнение со свидетельскими показаниями или обычными фотоснимками. А в судах привыкли оперировать именно ими…

— В судах?! — взорвался Шлегель. — Брось валять дурака! Шемпион отлично понимает, что до суда это дело не дойдет… Не может дойти! Ведь ему просто нужно нечто такое, что сковало бы наше воображение, Лишило возможности искать выход… Он бы просто постоянно терроризировал нас угрозой передачи этой пленки на телевидение или еще куда-нибудь. Иными словами, в этой ситуации Шемпион работал бы на привлечение общественного внимания к случившемуся, а не на основательную проработку фактов твоей виновности.

— А вся эта шумиха, случись она в действительности, принесла бы с собой немало головной боли для нас! — добавил со своей стороны Доулиш. В его словах явственно звучала грусть о том, что такой человек, как Шемпион, больше не работает в нашем департаменте.

— А почему, позвольте вас спросить, именно Пина Бэрони? — невозмутимо продолжал я настаивать на своем, так как приводимые ими доводы едва ли убеждали меня на все сто. — С какой стати ему подстраивать убийство сестры его же жены? Почему бы ему не заснять, как я убиваю кого-нибудь другого?

— Мы размышляли и на этот счет, — сказал Шлегель, постукивая ладонью по стопке бумаг, лежащих около него. — Действительно, с какой бы это стати убивать Пину Бэрони, свою свояченицу? Но в конце концов мы поняли, в чем тут дело. Ведь она ненавидит Шемпиона! Эта Бэрони уверена, что он просто-напросто раскололся, когда его взяли немцы. Она считает, что именно он выдал ее брата гестапо. Впрочем… все это тебе самому хорошо известно.

— Да, мне это хорошо известно. Она действительно так считает. Пина Бэрони своими собственными глазами видела, как Шемпиона арестовывали на железнодорожном вокзале в Ницце. Буквально через несколько часов после того взяли и Мариуса. Всего через несколько часов…

— Очевидно, что и развод Шемпиона с ее сестрой мало что изменил в ее отношении к нему, — продолжил Доулиш в развитие позиции Шлегеля.

— Если быть точнее, то женитьба Стива Шемпиона на сестре Пины Бэрони не изменила ее отношения к нему, — уточнил я. — Хотя несомненно было время, когда Пина сама была по уши влюблена в него…

— Фурия в аду ничто по сравнению с брошенной женщиной! — заключил Шлегель словами У. Конгрива.

— Полковник, это следует записать! Обязательно записать, чтобы не забыть. Звучит просто исключительно! — попытался я было поддеть Шлегеля, но мой сарказм в очередной раз не сработал.

— Насколько мне известно, Пина Бэрони бесстрашно сражалась во время войны и была награждена за это медалью. Она даже кого-то там ухлопала. Она совсем не кисейная барышня, привыкшая сидеть дома за пяльцами… Я все это говорю к тому, что она вполне могла решиться на более серьезные, решительные действия.

— О’кей! Вы привели мне немало доводов в пользу того, что у нее были основания прикончить Шемпиона. Но мне бы хотелось услышать доводы и в пользу того, почему у Шемпиона были основания убить ее. Почему именно ее, а не кого-нибудь другого?

— Любое информационное агентство в этом случае без особого труда могло бы накопать материалы о тебе и Пине Бэрони и ваших делах на войне. В первую очередь они обнаружили бы, что она действовала в рядах французского Сопротивления, а затем наверняка вышли бы и на то, что ты был с ней связан… Далее, по ходу дела возникли бы и вопросы о твоей нынешней деятельности. Вся эта шумиха принесла бы нам много неприятностей! Что ж, у Шемпиона во всем этом был неплохой расчет, — сказал за Шлегеля Доулиш.

— Да, неплохой. Но не вполне достаточный для такого человека, как Шемпион, — упрямо заявил я.

— Хватит тебе препираться! Тут не так, там не эдак, — недовольно буркнул Шлегель. — Если бы ты вдруг нечаянно пристрелил какого-нибудь незнакомца, то ты бы не стал рвать на себе волосы и кусать локти. Ведь ты профессионал! В этом случае благодаря своей подготовке ты бы справился с любыми заворотами прессы и телевидения. И совсем другое дело, если бы этим трупом оказалась Пина Бэрони! Убийство по ошибке? Ну нет! Тут ты будешь виновен совершенно однозначно… Тут тебе ни за что не отвертеться! И решение суда будет одним… Понятно тебе это или нет?

Он был прав, абсолютно прав. И говорить об этом даже не было смысла. В это самое мгновение во мне окончательно исчезли все сомнения, которые я еще испытывал в отношении причастности Шемпиона к убийству Мэлоди Пейдж. Стив Шемпион был в моих глазах хладнокровным и расчетливым убийцей. Хитрым и коварным… Его ничуть не заботила судьба других, он думал лишь о себе.

— Да, все совпадает… — негромко ответил я.

— Ну и отлично! — с явным удовлетворением воскликнул Шлегель.

За неистовой, напряженной работой мысли наступила разрядка. Я ощущал себя так, как если бы только что сдал сложнейший экзамен. По всему было видно, что и сам Шлегель тоже успокоился. Он машинально запихнул в рот недоеденный кусок фруктового торта, но, шевельнув раз-другой челюстью, скривился и вытащил его обратно.

— Че-ерт! Я эту гадость терпеть не могу! Не ем я этих сладостей… — уже заталкивая в пепельницу недожеванный кусок, пробубнил Шлегель, обращаясь к Доулишу.

— Похоже на то, что сегодня мы все немного переволновались, — с обидой в голосе произнес Доулиш. Затем он демонстративно собрал остатки торта и выбросил их в ту же пепельницу.

Как бы извиняясь перед Доулишем за свою несдержанность, полковник принялся помогать ему смахивать крошки со стола.

Я устало опустился в удобное кресло из красной кожи, которое обычно предлагали посетителям этого кабинета, и закрыл глаза. Шлегель же, видимо, воспринял эту мою позу за с трудом переносимое переживание за все, что произошло в недавнем прошлом.

— Тебе не стоит изводить себя из-за того парня… ну, которого ты пристрелил. Все нормально… Он был довольно известным в своих кругах наемным убийцей из Цюриха по прозвищу «Корсиканец». Этот экс-актеришка отправил на тот свет гораздо больше людей, чем ты съел сосисок за всю свою жизнь. И будь моя воля, так я бы тебя наградил медалью за это дело. Медалью! А не смертным приговором…

— Хм! А я очень рассчитывал на то, что смогу получить и то, и другое! Причем сразу! — сыронизировал я.

— Оставь свои шуточки при себе, — с напускной важностью ответил Доулиш. — Здесь все упирается в эти пистолеты… Будь они прокляты! Если бы ты неукоснительно соблюдал существующие правила по использованию оружия, то нам бы не пришлось срочно направлять людей, чтобы убирать трупы из карьера и оформлять целую кучу документов о твоей выдаче…

— Если бы я неукоснительно соблюдал ваши идиотские правила, то давным-давно был бы на том свете! — взорвался я.

— Если они по этому револьверу выйдут на тебя, то я тебя могу уверить, что ты там довольно скоро окажешься, — продолжил свою мысль Доулиш.

— Послушайте, давайте не будем ходить вокруг да около! Скажите напрямую, что вы хотите, — чтобы все это дерьмо оказалось в моем досье? Что ж, дайте мне лист бумаги, и я напишу то, что вы скажете! Я с удовольствием выполню любое ваше указание… В каких грехах мне еще покаяться? Потеря секретных документов, растрата денег без оправдательных документов… Давайте, валите все в кучу, я вывезу! — вспылил я, но, быстро справившись со своими эмоциями, продолжил уже более спокойным тоном: — Я устал… и думаю, нам будет проще договориться, если вы не будете ломать комедию, а прямо скажете, что намерены делать.

Едва заметные взгляды, которыми они обменялись, несли в себе какое-то вполне определенное значение, и я уловил это сразу.

— Ага! У нас подворачивается неплохой случай запихнуть Шемпиону в задницу транзистор! — довольно улыбаясь, вымолвил Шлегель.

Мне уже не раз приходилось слышать вот такие его аллегории, чтобы понять, что в данном случае этим транзистором буду я сам.

— Я был бы крайне рад случаю, когда то же самое можно было бы сделать и в отношении вас, полковник! Пусть это стоило бы мне второго смертного приговора… — буркнул я ему в ответ.

— Хватит! У нас нет времени для тренировок в острословии и взаимного препирательства, — с тем же недовольным видом сказал Доулиш и почему-то уставился именно на меня.

— Только не надо вот так на меня смотреть! — отреагировал я. — Я ни в чем не виноват. Ни в чем!

— Ну разумеется, — рассудительно продолжил Доулиш. — Только в этой ситуации майор Шемпион очень скоро догадается, что твое обвинение в убийстве той девушки не больше чем уловка…

— Но со своей стороны мы должны сделать так, чтобы он понял, что и его уловка с убийством Фабра не произведет впечатления на наш департамент, — оборвав на полуслове Доулиша, вставил Шлегель. — Это тебе понятно?

— Нет, не понятно!

Наступила долгая и мучительная пауза. Наконец Шлегель тяжело вздохнул и продолжил свою столь лихо закрученную мысль:

— Итак, тебе предъявляется обвинение в убийстве Мэлоди Пейдж. Очевидно, что обвинение липовое, но мы все же попытаемся на нем сыграть. А именно — по ходу дела перевести его на самого Шемпиона и наполнить его соответствующим фактическим материалом, чтобы оно звучало поубедительнее. Улавливаешь?

— Продолжайте, продолжайте, — ответил я Шлегелю. Тем временем я без разрешения достал сигару из коробочки на столе Доулиша и раскурил ее. Злоупотребление расположением начальства противоречило неписанным правилам поведения в департаменте, но сейчас ни у Доулиша, ни у Шлегеля не было времени мне об этом напоминать.

— Теперь предположим, что дело у нас пошло, — увлеченно развивал свою версию Шлегель. Чтобы быть полностью уверенным, что я достаточно твердо держу нить его рассуждений, он переспросил: — Предполагаем или нет?

— Да, да, предполагаем, — подчеркнуто заинтересованно ответил я, хотя и подумал, что ему не следовало бы проявлять такую щепетильность в отношении меня; я перестал обращать серьезное внимание на чьи-либо слова с тех самых пор, как обзавелся женой.

— Пока ты находишься под следствием по этому делу… — хотел было вставить свое слово Доулиш, но Шлегель как ни в чем не бывало прервал его и продолжил: — …тебя выпускают из-под стражи под залог. А ты сматываешься во Францию и упрашиваешь Шемпиона пристроить тебя где-нибудь у него.

— Но, насколько известно, обвиняемых в совершении убийства не выпускают под залог, — серьезным тоном произнес я. — Да-а! Чувствую, с вами так можно далеко зайти…

— Ну, пусть тогда это будет побег из-под стражи, — невозмутимо предложил новый вариант Шлегель.

— Полковник, наверное, слишком часто смотрит дешевые детективы! — с иронией в голосе обратился я к Доулишу.

— Что, опять не годится?! — возмущенно воскликнул Шлегель. — Ну а сам-то ты что предлагаешь?

— Мне кажется, что Шемпион не согласится с вариантом, при котором я выхожу из-под обвинения каким-то обычным способом. В этом случае он сразу заподозрит причастность департамента. А вот если департамент официально открестится от своей связи со мной и примется преследовать меня… то это может произвести на него нужное впечатление.

— Вот именно! Этот вариант полностью соответствует нашим планам, — подтвердил мою мысль Доулиш. По тому, как он это сделал, я только теперь догадался, что эти оба намеренно подталкивали меня к принятию этой идиотской идеи. Видимо догадавшись об этих моих мыслях, Доулиш попытался упредить мою возможную реакцию и сказал: — В руках у Шемпиона имеется довольно развитая агентурная сеть, и ты сам понимаешь… даже если ты окажешься на какое-то время в «Уормвуд Скрабс», он будет знать о каждом твоем шаге!

На нормальном языке его последние слова означали бы — «посидеть месяц-другой в тюремной камере следственного изолятора».

— Но только не уговаривайте меня признаться виновным! Не выйдет! — голосом, не терпящим возражений, произнес я.

— Ну что ты! Конечно, нет! Никаких признаний, — поспешил успокоить меня Доулиш. Но его слова вряд ли оказали на меня желаемое воздействие; мне, как, впрочем, и ему самому, было хорошо известно, что история деятельности департамента в немалой степени написана кровью тех простаков, которым сначала охотно сулили спустить все на тормозах или отпустить под предлогом «невменяемости», а потом, получив от них нужное признание, отправляли на казнь.

— И еще! Никаких тупоголовых адвокатов из нашего министерства юстиции. Вы готовите липовое обвинение, а я сам подыскиваю себе подходящего защитника, который выявит подстроенные вами ошибки следствия и прочие несоответствия для моего оправдания, — добавил я.

— Идет! Мы согласны, — вновь за Доулиша ответил Шлегель.

— Ладно, я проползу по всему этому дерьму… Только не надо заранее рассчитывать на то, что все получится именно так, как и задумано. Шемпион не дурак и никогда не пойдет напролом. Он обязательно попытается найти компромиссное решение… Ведь очень может получиться и так, что он в конце концов подыщет мне какую-нибудь непыльную работенку на одной из своих картофельных плантаций в Марокко, а сам будет посмеиваться над нами, — предположил я.

— Нет, я так не думаю, — ответил Доулиш. — Мы познакомились с его донесениями, которые он направлял в Лондон во время войны. Тогда он был довольно высокого мнения о тебе и, я надеюсь, остается при нем сейчас… Кроме того, Шемпион не станет попусту терять драгоценное время и побыстрее запустит тебя в дело. Как нам кажется, на него сейчас особенно сильно давят из Каира с тем, чтобы он наращивал поток разведывательной информации…

— И еще один момент, — в очередной раз не дав своему коллеге договорить до конца, заявил Шлегель, — у нас нет полной уверенности в отношении этой Бэрони. А вдруг мы ошибаемся? Вдруг она работает вместе с Шемпионом? Если это окажется так, то… — он краем ладони провел по горлу, как если бы это был нож, — …то нам не останется ничего другого, кроме как горько сожалеть о безвременно сошедшем в мир иной.

— Хм! Я и не знал, полковник, что у вас есть склонности к поэзии, — не удержался я в очередной раз поддеть Шлегеля.

Глава 12

В тюрьме «Уормвуд Скрабс» я оказался отнюдь не в первый раз. В 1939 году, как раз перед началом войны, все заключенные были переведены отсюда в другие места, а в здании разместили Управление военной разведки.

Несмотря на то, что с тех пор стены помещений неоднократно перекрашивались, была заменена вся водопроводная и канализационная системы, угрюмый вид тюрьмы от этого практически не изменился. В воздухе по-прежнему висел застоявшийся запах мочи, а даже самый тихий звук, резонируя от бетонных перекрытий и железных решеток, разлетался здесь в разные стороны мощным эхом. По ночам я не раз вскакивал с койки лишь от того, что кто-то там на первом этаже здания прокашливался… И вместе с тем тут было жутко тихо; как если бы все здесь содержащиеся заключенные глубоко вдохнули, чтобы в едином порыве завыть во все горло, но так и замерли в ожидании чего-то.

— Э-э… нет никаких оснований, препятствующих тому, чтобы вы могли пользоваться туалетными принадлежностями… приличным мылом, лосьоном для бритья там… Пижамой и домашним халатом в том числе, — рассудительно, но немного занудно произнес он и обвел взглядом стены моей камеры с таким видом, как будто оказался здесь впервые.

— Прошу заметить, что вы защищаете в суде меня, а не какого-то сутенера из Ист-Энда! — спокойно ответил я. — Поэтому займитесь лучше своим делом, а насчет дезодорантов я позабочусь сам.

— Несомненно, несомненно, — поспешил поддержать мою мысль мой собеседник Майкл Монкрифф — так сам себя называл мой адвокат, хотя среди своей криминальной клиентуры он был больше известен под кличкой «Живоглот». Такие, как он, обычно выбираются наверх из самых беспросветных трущоб, где обитает беднота. Он был высок, широкоплеч и мускулист. На его оспенном лице виднелись следы от затянувшихся шрамов. Выражение его лица в сочетании с солидной седоватой шевелюрой само собой убеждало каждого в том, что перед ним довольно известный во всей стране адвокат. Впрочем, он и сам был такого мнения о самом себе.

Майкл Монкрифф с озабоченным видом запустил руку в кармашек жилета своего дорогого костюма и достал оттуда золотые часы на цепочке. Взгляд на стрелки был достаточно долгим, чтобы дать мне понять, что мои действия раздосадовали его, но в то же время и достаточно коротким, чтобы не раздосадовать меня самого. Ведь в противном случае он мог бы остаться без второй части гонорара, который я ему пообещал.

Он слегка улыбнулся, хотя было видно, что это удалось ему сделать не без труда.

— Я хотел переговорить с вами по поводу тех предварительных записей, которые я сделал к этому времени. В предыдущий мой визит вы сообщили мне целый ряд довольно интересных фактов по сути предъявленного обвинения, — произнес он.

Широко зевая, я кивнул ему головой в знак понимания того, о чем идет речь.

— Может статься так, что благодаря усилиям наших друзей ваше дело даже не дойдет до судебного разбирательства! — продолжил Майкл Монкрифф, недвусмысленно делая ударение на слове «наших».

— В самом деле?

— Э-э… Вполне возможно… но пока нет никаких твердых гарантий… Впрочем, впереди у нас еще очень и очень много работы… Теперь же мне необходимо повидаться кое с кем в гостинице «Линкольнс Инн». И это… м-м… требует некоторых расходов…

Он выдержал паузу, дождался моего кивка, стоящего мне очередных пятисот фунтов, и продолжил:

— Я полагаю, что вы не думаете, что…

— Нет, нет, — упредил я его вопрос, — не останавливайтесь перед расходами. Ведь вашим друзьям приходится хорошенько обрабатывать этих лицемеров от закона! Разве не так?

— Во-первых, не друзьям, а коллегам. А во-вторых, не обрабатывать, а работать, — многозначительно уточнил Майкл Монкрифф.

— Ну да, я собственно это и имел в виду… Только вы с ними сегодня еще немного поработаете, а завтра утром опять прибудете сюда ко мне и подробно расскажете, на чем вы сошлись. Идет? — Я встал из-за стола и подошел к прикроватной тумбочке, чтобы взять оттуда сигареты.

— Не знаю… Вполне возможно, что эта встреча займет у меня дня два-три. Дело все в том, что эти люди сверху…

— А я что, снизу, выходит?! — раздраженно ответил я, взяв его золотую зажигалку. Затем я прикурил и небрежно бросил ее на стол перед ним.

Не глядя в мою сторону, Майкл Монкрифф достал из бокового кармана красивый носовой платок и громко высморкался. Продолжая им утираться, он наконец с обидой в голосе сказал:

— Сидя здесь, вы сами себя растравливаете! По-вашему выходит, что я целыми днями ничем другим, кроме просиживания штанов, и не занимаюсь. Наверное, думаете, что сначала вытрясу из вас денежки, а потом умою руки?..

— Это ваше юридическое образование сделало вас таким легкоранимым или это прирожденные артистические способности?

— Я тружусь не покладая рук и помогаю тем, кто оказался в затруднительном положении… Никто из моих подопечных никогда не окажется за решеткой, если у него есть голова на плечах. Впрочем, вас это не касается… — Майкл Монкрифф придвинулся к столу поближе и стал выкладывать на него какие-то документы. — Итак, мне потребуется несколько дней, чтобы провести необходимую встречу. Вам же следует сохранять полное спокойствие и… и всецело доверять мне.

Стоя позади него, я наклонился вперед и заговорщически прошептал ему на ухо:

— А вам-то самому не приходилось вот так смиренно сидеть в этой вонючей норе и с верой в душе ждать чего-то там такого, пока один толстобрюхий козел будет преспокойно дожевывать хлеб… хлеб, который он урвал за еще не сделанное дело?

— Мне знакомо это состояние… — хотел возразить Монкрифф, но я не дал ему договорить.

— И заметьте, дорогой мой друг, что мне не стоит особого труда свернуть этому козлу рога… Тем более что терять мне нечего! Вам понятно, о чем я говорю? Мне абсолютно нечего терять, кроме его дружеского расположения!

— Ладно, оставим эту тему, — хмуро ответил Майкл Монкрифф. Было видно, что сказанные мною слова не оставили его равнодушным: когда он убирал свои листки обратно в портфель, пальцы его отчетливо дрожали. — Я обязательно попытаюсь встретиться с ними еще сегодня днем. Однако это вряд ли представляется возможным…

— Я верю в вас, Майкл, и знаю, что вы не станете разочаровывать меня, — произнес я, глядя ему в глаза.

— Я постараюсь не разочаровать, — с натянутой улыбкой пробормотал мой адвокат.

«Безмозглая скотина!» — выругался я про себя. Целых три юриста высочайшей квалификации из Королевской прокуратуры два дня напролет ломали себе головы над тем, как и какие ошибки запрятать в материалы по обвинению! И теперь, когда любому дураку с элементарным юридическим справочником потребовалось бы не более десяти минут, чтобы вытянуть меня отсюда, этому «бедному еврею» с двумя другими консультантами и десяти дней оказалось мало для того, чтобы вникнуть в суть документов!

— Э-э… мне, знаете ли, не нравится, как с вами здесь обращаются, — с серьезным видом вымолвил Майкл Монкрифф после некоторой паузы.

— Не понял? — переспросил я, озадаченный этим неожиданным переходом.

— Ну, я имею в виду то, что у вас нет доступа к различным кружкам по интересам, занятию спортом, просмотру телевидения, к самообразованию… Ко всему прочему вам отказано в посетителях. Это непорядок! Я уже заявил решительный протест по этому поводу.

— Они говорят, что я слишком непредсказуем в своих действиях.

— Не обращайте внимания, они всегда так говорят. А кстати, вы получаете положенную вам сорокапятиминутную прогулку? Вы имеете на нее полное право.

— Да нет… Я как-то припугнул одного надзирателя, ну и эту прогулку мне отменили, — безразличным тоном ответил я.

Майкл Монкрифф взглянул на меня и осуждающе покачал головой.

— Вы ведете себя так, как если бы вам здесь очень нравилось!

В ответ я лишь широко улыбнулся.

После того как он наконец ушел, я попытался успокоиться и взялся за чтение книги «Третий рейх изнутри». Но дело не шло. Я листал страницу за страницей, но никак не мог сосредоточиться на прочитанном. В конце концов я отбросил ее в сторону. Как находящемуся под следствием мне был предоставлен режим содержания, который существенно отличался от общего. Словом, жизнь была более или менее сносная. Хотя больше всего меня раздражал глазок на двери камеры. Не один раз на день мне приходилось слышать приближающиеся шаркающие шаги надзирателя и отвратительный скрежет небольшой задвижки на этом глазке. Секунду-другую его взгляд внимательно прощупывал меня, не занимаюсь ли я чем-нибудь запрещенным, а затем все эти звуки убывали в обратном порядке. Эта же процедура повторялась и тогда, когда ко мне приходили посетители, — скрежетала задвижка, звенела связка ключей, с жалобным писком распахивалась тяжелая дверь…

Едва я успокоился, как дверь камеры вновь взвизгнула и отворилась.

— Арестованный, встать! К вам посетитель! — прозвучала до одури надоевшая команда надзирателя.

Я молча поднялся со своего места. В открытую дверь вошел Шлегель с небольшим портфелем в руке. Не дождавшись команды, я вновь уселся на свое место. Войдя в камеру, Шлегель остановился около порога и оставался там, пока не убедился в том, что надзиратель уже отошел от двери.

— Что, по-прежнему лезем на стенку? Брось! Говорят, трудновато только первые десять лет… — игриво начал полковник.

Меня подмывало послать его к черту, но я сдержался и промолчал. Шлегель же по-хозяйски прошел мимо меня к стенному шкафчику, сгреб в сторону все мои туалетные принадлежности и бросил в дальний угол несколько пачек сигарет.

— Чтоб глаза им не мозолили, — не то мне, не то себе пояснил он. Прикрыв дверцу шкафчика, Шлегель не спеша покопался в карманах и достал свой портсигар из слоновой кости.

— Я не курю, — упредил я его предложение. Он понимающе кивнул головой и вновь убрал портсигар в карман.

— Нам стало известно, что Шемпион объявился в Лондоне, — весело улыбаясь, сообщил Шлегель. — Ну а у тебя что новенького?

— Ничего! — угрюмо буркнул я.

— Кстати, ты получил нашу передачу с чаем, маслом… и прочими делами? Доулиш сказал, что с этим и впредь не будет проблем. Единственно, мы считаем, что чрезмерная изысканность набора продуктов может вызвать кое у кого ненужные подозрения…

— Послушайте! Вы можете оставить меня в покое или нет? — оборвал я его на полуслове. — Что, не терпится просто немного поболтать?

Шлегель остановился напротив меня с ошарашенным видом. Еще больше вывел его из равновесия внезапный резкий удар проходящего мимо охранника связкой ключей о металлические перила. Он вздрогнул и нервно заморгал глазами.

— Идите сюда! — негромко подозвал я его. Шлегель подошел и послушно сел напротив меня, наклонившись немного вперед, чтобы лучше меня слышать. — Если еще хоть раз вы сами или ваши помощники сунетесь ко мне со своими дурацкими вопросами, указаниями, передачами… или же станете хлопотать за меня… да что там, бровью поведете только при упоминании моего имени — то я буду впредь расценивать это как намеренно враждебные мне действия! Я не только разнесу на кусочки весь ваш проклятый план, но и жестоко отомщу каждому из вас. Это вам понятно?

— Подожди…

— Нечего мне ждать! А теперь, полковник, быстренько запаковывайтесь в свой макинтош и проваливайте отсюда! И поживее, а то мне придется вытолкнуть вас через этот вот глазок. И еще… Ни под каким видом больше ко мне не приходите, пока я сам не выйду на контакт. Никакой самодеятельности! Иначе я очень… очень нервным бываю… Зарубите себе это на носу!

Шлегель молча поднялся и направился к двери. Он уже занес руку, чтобы постучать в нее и вызвать надзирателя, но остановился и спросил:

— Ты что-нибудь слышал, что сегодня произошло?

— Нет, а что такое?

— Двенадцать заключенных возвращались с завтрака из столовой и по пути решили навести шорох в административном блоке. Устроили там небольшую сидячую забастовку… Разогнали всех клерков, посрывали замки со стоек с досье на заключенных, выкинули печатную машинку в окно… В общем немного порезвились.

— Ну и?

— Ну через пару часов вся эта буча успокоилась. Им пригрозили, что отключат телевидение, запретят курить и еще что-то в этом роде. Они это, наверное, из-за ограниченных возможностей для самовыражения! Но ты, собственно, не беспокойся, нами хорошенько перекрыты все выходы и входы.

Его «новость» не произвела на меня никакого впечатления. Это разочаровало полковника еще больше. Шлегель недоуменно пожал плечами и постучал в дверь камеры. Через минуту она открылась, и он вышел, едва заметно кивнув головой мне на прощанье.

Лишь тогда, когда дверь захлопнулась, до меня дошло значение этого «незначительного» события. Зачем устраивать сидячую забастовку там, где хранятся досье, кроме как для того, чтобы порыться в них?! Очевидно, что кому-то очень хотелось заглянуть именно в мои документы…

После моего освобождения из-под стражи я никуда не двинулся, а остался болтаться в Лондоне.

Первые несколько ночей я провел на вокзале «Ватерлоо». Сначала я расположился в зале ожидания, но очень скоро передо мной вырос полицейский и потребовал показать билеты на поезд. Пришлось ретироваться и подыскать себе местечко на улице. Местные завсегдатаи использовали для этого обычные скамейки, заворачиваясь при этом от холода и сквозняка в старые газеты. Правда, надо было быть очень непритязательным или очень уставшим, чтобы хоть немного отдохнуть в таком положении.

На третий день моих скитаний я уже успел усвоить для себя кое-какие новые истины. Один старик по прозвищу «Епископ», который пришел сюда пешком из Манчестера, научил меня, как правильно подбирать поезда и вагоны, в которых потеплее. Сам же он предпочитал ночевать в самых грязных, так как в этом случае скорее наткнешься на уборщицу, чем на полицейского. Оказалось, что лучше всего заговаривать зубы стражам порядка разными россказнями о том, что ты якобы рассорился со своей женой и она выперла тебя из дома. По первому времени это срабатывало безотказно. Но позже, по мере того как моя рубашка становилась все грязнее и грязнее, а лицо зарастало неопрятной щетиной, история о горьких похождениях заблудшего мужа стала давать все чаще осечки.

Неутомимый на выдумки «Епископ» помог мне разместиться на ночь и в эту пятницу. В нашей компании оказалось сразу трое человек. Мы выбрались на платформу, на которой стоял готовый к отправлению поезд на Гилдфорд, и перебрались через него на соседний путь. Там стоял другой состав, который готовился к отправлению лишь на утро. «Епископ» открыл своим специальным ключом дверь купе для охраны состава, и мы все втиснулись в него. Старик примостился на узенькой скамеечке так, чтобы видеть в боковое зеркальце весь состав, а я с Фюллером вытянулся в струнку на противоположной. При этом моего напарника надежно подпирал сзади какой-то здоровенный тюк. Этот Фюллер был лет тридцати, с хмурой, угловатой физиономией. На нем было замызганное кожаное пальто и красно-белая шерстяная шапочка. Этот выпускник Суссекского университета по специальности «социология» прирабатывал носильщиком на этом вокзале и не упускал случая прикарманить фотоаппарат или транзистор у зазевавшихся пассажиров. «Благоприобретенные» вещи тут же шли на продажу на Гат-стрит-маркет, всего в ста метрах от здания вокзала, в то время как ротозеи безуспешно пытались разыскать одного «очень начитанного носильщика» и растерянно силились вспомнить, оформили ли они страховку на пропавшие вещи или нет.

— Это все из-за моего хребта… — пояснил «Епископ», — стоит хоть немного поспать на полу и мне уже не разогнуться…

— Только не надо таких интимных подробностей! — недовольно буркнул Фюллер. — О твоем подорванном здоровье мы уже вдоволь наслышаны!

— Хм… Когда-нибудь, парень, и ты окажешься таким вот одиноким, старым и больным, — с обидой в голосе произнес старик.

— Да ладно! Тебе просто нужно немного позаниматься гимнастикой. Встряхнуть кости, что ли… Между прочим, мне понадобится твоя помощь. Говорят, что завтрашний поезд, прибывающий к отплытию теплохода, обещает быть прибыльным для нас.

— Помочь-то можно… Только стоит ли искать шишек себе на голову? — как бы размышляя сам с собой, произнес «Епископ». Затем он поудобнее устроился на своей скамеечке и принялся что-то искать в своей шляпе. Эта старая фетровая шляпа служила ему вместо сумки; он хранил здесь деньги, окурки, нитки, спички и прочие необходимые вещи. В конце концов ему удалось найти то, что он искал — коробок спичек. После этого руки старика не спеша пробежались по всем карманам пальто и извлекли оттуда небольшую жестяную коробочку. От долгого употребления она полностью облезла и теперь сияла, как солидный серебряный портсигар. «Епископ» достал из нее машинку для изготовления сигарет и философски воскликнул:

— Кому нужна эта твоя гимнастика? Для тех, кто хочет дотянуть до ста лет, что ли? Тогда скажи мне, кому это быстрее удастся, железнодорожникам в промасленных робах или же тем коровам с пуделями, которых эти ребята возят?

— Доверяю тебе самому разбираться в своих собственных сентенциях, — безразлично бросил Фюллер, но по всему было видно, что вопрос старика застал его врасплох.

«Епископ» довольно улыбнулся. Мне он чем-то очень напоминал Санта-Клауса, только изрядно потертого… Его борода пожелтела от никотина, а зубы скорее походили на старый покосившийся забор. Удивительно, но от него не несло тем характерным застоявшимся запахом, столь свойственным всем бродягам. И это было его несомненным достоинством…

— Кто будет? — спросил старик, скручивая из белой бумаги аккуратные трубочки и наполняя их хрустящим табаком.

— Спасибо, — кивнул я «Епископу» за протянутую сигарету. Едва мы успели сделать по одной затяжке, как до наших ушей долетело мерное похрапывание — Фюллер уже спал непробудным сном.

Понимающе кивнув в его сторону, «Епископ» показал мне свою сигарету и с гордостью сказал:

— Это моя первая за весь сегодняшний день!

— А это — моя первая почти за целую неделю! — слегка улыбаясь, ответил я.

— М-да-а… Бросать с этим делом надо, сын мой! Бывало, моя мать говаривала: «Курить — деньги в дым переводить!» И она была совершенно права… — глубокомысленно произнес старик и глубоко затянулся. При этом огонек сигареты ярко вспыхнул, выхватив из сумрака его артритные суставы и подернутые слезой глаза.

— Отличная мысль! А твоя мамаша свой хлеб, случаем, не на фондовой бирже зарабатывала? — спросил я «Епископа», пытаясь переменить тему нашего разговора.

— Ты, сын мой, в тюрьме сидел, не так ли? — вопросом на вопрос ответил старик.

— Да… А до этого работал на нефтепромысле в Северном море. Впрочем, я ведь тебе уже об этом рассказывал.

— Да-да, рассказывал. Только вот что я тебе скажу, понапрасну ты влип в это дерьмо, парень! — «Епископ» осторожно затушил свою сигарету и убрал оставшийся окурок во внутренний карман пальто. — Теперь тебе не нужно допускать никаких нарушений закона, никаких!

— Слушаюсь, ваше преосвященство!

— Нужно освобождаться от этого дерьма…

— Ага! Только моли бога, чтобы оно от меня не прилипло к тебе! — огрызнулся я. Его наставительный тон уже начинал действовать мне на нервы.

— Хм-м… Я ведь гожусь тебе в отцы, — попытался он было меня приструнить, но я оборвал его на полуслове, выпалив:

— Беда только, что не в очень почтенные! — Я демонстративно перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

Наступила тишина. Но ненадолго. Через некоторое время до моего слуха опять донеслось его глухое бормотанье:

— Гляди-ка, «фараоны» снова взялись нас выкуривать! Как и неделю назад… — Я приподнял голову и посмотрел в его сторону. Старик наполовину высунулся из окна и что-то там высматривал.

Эти его слова прозвучали для нас как боевая тревога, и мы бросились врассыпную еще до того, как полиция добралась до ближайших к нам вагонов. Я вприпрыжку проскочил мимо небольшой группы полусонных станционных рабочих, стоявших на перроне, и припустился наутек вдоль отводного железнодорожного пути.

— Сюда! Сюда давай! — вдруг послышалась приглушенная команда.

В этой спешке я никак не мог уловить, кто меня зовет, «Епископ» или Фюллер. Я машинально остановился и бросил взгляд в ту сторону, откуда неслись эти слова. Тот, кого я увидел, был вовсе не один из привокзальных завсегдатаев, а человек из нашего департамента по имени Пирс. Еще больше ошарашило меня то, что за его спиной я заметил другое знакомое лицо. Это был Шлегель! Они оба забились в телефонную будку и призывно махали мне оттуда руками. Я рванул в их сторону и, подлетев к раскрытой двери, что было сил смазал Шлегелю в челюсть. Полковник пошатнулся и грохнулся затылком в телефонный аппарат. От неожиданности лицо Пирса вытянулось, и, прежде чем он успел сделать хоть какое-либо движение, я врезал ему под дых. Охнув, он переломился пополам. Моя позиция была очень удобная, и я не упустил случая добавить ему с левой. Влипнув в угол телефонной будки, они не могли противостоять моим ударам, в то время как для моих кулаков пространства было вполне достаточно. Я размахнулся покруче в очередной раз и врезал Шлегелю по носу.

— Все! Все! Все! — завопил он, прикрывая разбитое лицо руками. В этом его жесте звучала и мольба о пощаде, и страстное желание укрыться от очередной оплеухи.

Пирс почти сполз на пол и барахтался там, не в силах подняться на ноги.

— Что, забыли о том, что я говорил тогда, в тюрьме? — рявкнул я и снова сделал крутой замах. Закрываясь одной рукой, Шлегель прямо-таки втиснулся в узкое пространство между стенкой будки и телефонным аппаратом. Но на этот раз ему повезло, — мой кулак так и завис в воздухе.

Шлегель оживленно заморгал глазами, поглядывая то на меня, то на мой кулак. Да, я изменился… Я изменился не только внешне, но и внутренне. Воистину бытие определяет сознание! Пинки полицейских, которыми тебя поднимают среди ночи, мелкая шпана, которая готова снять с тебя последнее пальто или прирезать за грош… Можно ли выжить в этом мире без насилия?! Жизнь такова, что либо она у твоих ног, либо наоборот — ты у ее! И тот вид, с которым Шлегель сейчас смотрел на меня, сам за себя говорил, насколько глубоко я проникся этой идеей.

— Ты получил наш паспорт… ну и все остальное? — с трудом переводя дыхание, проговорил Шлегель. — Тебе же нужно выбираться во Францию…

— Нет! Вы определенно без мозгов! Ну разве не понятно, что Шемпион был среди нас и не хуже другого знает обо всех наших штуках! Ему будет достаточно одного взгляда на ваш швейцарский паспорт, чтобы понять, что это самая настоящая липа. Я не задумываясь бросил его в печь вместе с другой вашей макулатурой. Между прочим, предлагаемый способ финансирования операции был разработан им самим еще в 1941 году!

Шлегель хотел было выпрямиться, но ударом в грудь я вновь загнал его на прежнее место. Съехать на пол ему не позволяло лишь то обстоятельство, что там по-прежнему барахтался Пирс, а полковник крепко упирался в него коленями.

— Шемпион должен сам попытаться выйти на меня. В противном случае он ни за что не клюнет! Этого не произойдет тем более, если вы, идиоты, будете торопить события. — Неожиданный приступ усталости вдруг сковал все мое тело. Я был готов растянуться и заснуть прямо здесь, на мостовой. Крепко зажмурившись, я с усилием обеими руками потер лицо и встряхнул свои мозги так, что в ушах зазвенело. Это слегка взбодрило меня, и я продолжил: — Если он не клюнет, то это будет конец для меня… Так что, девочки, простите за излишнюю эмоциональность. Мне еще танцевать и танцевать… и не хотелось, чтобы кто-то держал меня за юбку…

— О’кей! Ты, конечно, прав, — пробубнил Шлегель, прижимая рассеченную губу носовым платком.

— Да, всем вам очень и очень нужно в это верить… потому что в следующий раз я уже не стану щелкать по носу… Тебе, Шлегель, не терпится передать мне верительные грамоты нашего департамента для Шемпиона? Что ж, прекрасно! Только учти, что в следующий раз я просто убью тебя! Я убью каждого, кого ты мне подошлешь… Это на тот случай, чтобы у Шемпиона даже не зародилось сомнения…

— Слушай, ты не имеешь права говорить со мной в таком тоне! — с обидой и злостью проворчал Шлегель. Кровь из разбитого носа, видимо, заливала его глотку, и от этого он постоянно подкашливал. Я достал, я чувствовал, что наконец достал его! Наклонившись вперед, я левой рукой потрепал его за щеку на манер того, как это делают с расшалившимися малышами. Шлегель воспринял это вполне дружелюбно; его глаза настороженно следили за моим правым кулаком, готовым в любую секунду снова влепить его в стенку.

— Деньги давай! Живо! — скомандовал я, не давая ему расслабиться.

Шлегель поспешно залез в боковой карман и протянул мне три смятые пятифунтовые банкноты. Выхватив их, я резко отпрянул назад, нарушив тем самым и без того неустойчивую конструкцию из их тел. Не обращая внимания на характерный грохот и восклицания в телефонной будке, я почти бегом бросился в сторону Йорк-роуд.

На ночном небе сияла полная луна.

— Привет, сын мой, — захлебываясь от усталости, пробормотал «Епископ», когда я его нагнал уже в самом низу автомобильного пандуса, ведущего к зданию вокзала. По спине его колотила сумка с нехитрыми пожитками. — Я видел, ты опять кого-то тряханул.

— О! — махнул я ему смятым комком из банкнот. — Теперь у нас будет по койке в ночлежке и по порции омлета с сосисками!

— Не стоило тебе этого делать, — угрюмо ответил старик, глядя не на деньги, а на следы крови на обшлаге моего рукава.

— Но ведь мы вместе и нам…

— Ладно! Давай к поезду на Портсмут, это на восьмой платформе, — деловито предложил старик.

Я улыбнулся.

— Поближе к голове состава и в вагоне для некурящих? Идет!

На следующий день я собирался в очередной раз устраиваться на работу. Она числилась у меня в списке под номером восемнадцать. Речь шла о небольшом частном банке, который располагался недалеко от Феттер Лейн. Было известно, что он занимается самыми разными финансовыми «операциями», начиная от незаконных сделок и кончая откровенным мошенничеством. Все возможные варианты по трудоустройству я подбирал с особой тщательностью. Ведь разве может человек моей квалификации, которого столь несправедливо выперли на улицу, браться за работу для зеленых новичков?!

Там, куда мне уже приходилось обращаться, могли без особого труда удвоить ту величину зарплаты, на которой я настаивал, но дело обычно заканчивалось бокалом сухого шерри, нудным разговором о нынешнем экономическом спаде и… неизменным отказом. Впрочем, так оно и должно было быть, поскольку примерно за неделю до моего появления в каждую из имеющихся в моем списке компаний прибывал офицер спецслужбы с соответствующего содержания указанием. Иными словами, все шло как и должно было идти.

— Молись богу, сын мой, чтобы у тебя завтра все прошло как надо, — посоветовал мне «Епископ» еще вечером в пятницу. Тогда мы сидели в местном кабачке и потягивали пиво из одной кружки. Смысл этих слов я истолковал для себя не иначе как, что до конца недели мне вряд ли улыбнется подходящий случай устроиться на работу.

— Молись не молись, что толку-то! — безразлично отозвался я и, откинувшись на спинку стула, уставился в телевизор, висевший над стойкой бара. Показывали какую-то комедию, но звук был настолько приглушен, что с моего места ничего не было слышно.

— Завтра мы отправляемся на побережье, — нехотя произнес Фюллер, делая очередной глоток из кружки.

— А чего? — с таким же безразличным видом спросил я его.

— Да вот «Епископ» завязался на эту Национальную ассоциацию содействия…

— Я же просил тебя не говорить об этом! — недовольно оборвал его старик. С нахмуренным видом он пошарил у себя в шляпе и достал оттуда небольшой окурок.

— Чего ты, старый, разбубнился!.. А то можно подумать, что он сам об этом ничего не знает! — Фюллер развернулся ко мне и продолжил: — Есть у нас один знакомый клерк из выплатного пункта. Он тебя вносит в список, выдает тебе пособие по безработице, а чуть позже ты ему возвращаешь половину. И все дела! Только он не может делать этого чаще чем один раз в месяц: контролеры накрыть могут. Здорово придумано, как считаешь? — Затем Фюллер достал из кармана спичечный коробок и дал одну спичку старику, чтобы тот раскурил свой окурок.

— Мы называем себя солдатами Армии призраков, — пояснил «Епископ». Он довольно улыбнулся и отхлебнул приличную порцию пива, как если бы это был тост за предстоящее дело.

— Наверное, мы могли бы и его туда приписать. Дед, ты как думаешь? — предложил Фюллер, обращаясь к «Епископу».

— Попробовать-то можно, — без особого энтузиазма ответил старик.

— А как же вы доберетесь до побережья? Ведь билеты немалых денег стоят, — удивленно спросил я.

— Мы взяли билеты у одного знакомого из билетной кассы. Точно так же и ты бы мог… А деньги вернешь ему потом, — упорно настаивал на своей идее Фюллер.

— Но ведь это совсем не так просто… — хотел я возразить.

— Не хочешь — не надо! Тебя никто не тянет, — буркнул старик. — Ты ведь собирался устраиваться на работу или нет?

— Да нет… Я, собственно, не против, — поспешил я ответить.

Наступила томительная минута молчания. Чтобы как-то разрядить обстановку, я предложил:

— Может, возьмем еще пива?

— Я бы не отказался! — живо подхватил Фюллер.

— Ладно, давай, сын мой, — произнес «Епископ», и в этом я услышал его окончательное согласие на мое участие в их предприятии.

Было хмурое субботнее утро. Пассажирский поезд на Саутгемптон был едва ли заполнен наполовину. Мы все опаздывали, и Фюллеру пришлось провести нас напрямую через какие-то темные закоулки. Протиснувшись между вереницей багажных тележек и фургоном, в которых возят продукты для кафе, мы наконец выбрались на перрон и уже на ходу вскочили в отходящий состав. Поезд еще только начинал выруливать по подъездным путям от здания вокзала, а я уже был уверен, что моя встреча с Шемпионом должна вот-вот произойти. Такие штучки были в его вкусе.

— Давай туда, вперед! — «Епископ» кивком головы показал на дверь, ведущую в следующий вагон. Я двинулся первым. В проходе стояли двое пассажиров в темных плащах и увлеченно рассматривали сквозь стекло задний дворик Ламбета.[209] На меня они не обратили никакого внимания. Я добрался до свободного купе, в котором находился всего один человек, и тяжело опустился на сиденье. Я едва успел отдышаться, как «Файнэншл таймс», скрывающая моего попутчика, упала, и я увидел перед собой улыбающегося Шемпиона.

— Что, удивлен? — победно спросил он.

— Не так чтобы очень…

— Ну конечно, конечно, не очень! И все же я очень рад возможности поговорить с тобой. Тем более что есть о чем, — напористо продолжил он, не спуская с меня глаз.

Я не спеша достал из кармана сигарету «Епископа», вставил ее в рот и стал обшаривать карманы брюк в поисках спичек.

— Пришлось побывать в небольшой переделке?

Я молча кивнул.

Шемпион, не говоря ни слова, решительно протянул руку и выдернул мою сигарету изо рта.

— Что за блажь! — с брезгливым видом буркнул он. Раздавив сигарету в кулаке, он ожесточенно бросил ее остатки на пол купе. Затем Шемпион вытащил носовой платок и стал тщательно протирать руки. — Спать на вокзале! Нет ничего более идиотского! Просто не перестаю удивляться тебе… Похоже, ты просто не можешь, чтобы не растратиться там, не пострелять сям, не выкинуть еще что-нибудь в другом месте! Спать на вокзале с каким-то отребьем — ну не верх ли это дурости?! — едва сдерживаясь, выпалил Шемпион. На какое-то время он замолчал, уставившись в окно, за которым пробегали фабричные трубы и здания Вейбриджа и группки людей, прогуливающихся по улицам.

— За последнее время ты, Стив, что-то заметно поистратил свою хваленую сдержанность, — спокойно ответил я, в то время пока он продолжал молча смотреть в окно. — У меня, конечно, есть в заначке фунт-другой-третий, но… для встречи тебя с фанфарами и почетным караулом не набралось бы… — Шемпион бросил на меня короткий и злой взгляд. Я же улыбнулся ему и добавил: — Извини! Тем более что я тебя не приглашал к себе.

Шемпион молча достал из кармана пачку сигарет и подбросил ее мне. Повертев ее в руках, я достал одну сигарету и закурил. Минуту или две мы ехали молча.

— У меня к тебе есть одно дело, — неожиданно прямо начал он.

Я выдержал небольшую паузу, а затем ответил:

— У меня, Стив, есть предчувствие, что это дело плохо кончится. Причем плохо для нас обоих.

— Это потому, что в этом случае департамент будет постоянно дышать мне в затылок? Ну и пусть! Оставь эту заботу для меня, старик. — Его глаза цепко следили за каждым мускулом на моем лице.

— Ну, если ты так говоришь…

— Ты наверняка заметил, что эти идиоты из департамента нисколько не меняют своих привычек и методов.

Шемпион задумчиво закивал головой, как бы мысленно соглашаясь со своими собственными словами. По нему было видно, что он полностью уверен в своей невиновности, что это именно департамент сфабриковал дельце об убийстве им Мэлоди Пейдж. Существует тип людей, которые без особого труда могут убедить самих себя в своей исключительной правоте и твердо держатся тех оснований и доказательств, которые подобраны ими же самими. К этому типу, несомненно, относился и Стив Шемпион.

— А помнишь ту самую ночь, когда ты прибыл к нам впервые? Я, Пина, совсем еще молоденькая Кети… и бутылка шампанского на столе, — произнес Шемпион, как-то неожиданно сменив тему разговора.

— Ну да, помню… — уклончиво ответил я, чувствуя здесь какой-то подвох.

— Еще тогда я сказал тебе, что мне не нужно никаких доказательств твоей лояльности, твоей преданности… Мне точно так же не надо этого от тебя и сейчас.

Я улыбнулся.

— Не подумай только, что я шучу! Но одного твоего жеста какому-нибудь встречному-поперечному, одного ошибочного телефонного звонка будет вполне достаточно, чтобы навсегда выбыть из этого дела… Надеюсь, что ты понимаешь, о чем я говорю?

— Ну а бланки-то мне будет дозволено заполнять?

— Бланки? Ты о чем?

— Ну как, разве мы не собираемся рассылать продовольственные посылки для малоимущих пенсионеров?

— Нет, Чарли, — со сталью в голосе ответил Шемпион, — до сих пор этим никто еще не занимался. Но в скором времени именно за это дело я и возьмусь. Тем более что я уже давным-давно в пенсионном возрасте. Шутка ли, бывший майор, бывший старший офицер разведслужбы! Мне было холодно и голодно, друг мой. По крайней мере мне было очень плохо несколько лет тому назад… Я сполна выполнил свой злодейский долг перед богом, королем и страной. Теперь же я намерен творить зло и подлость для своего собственного удовольствия и собственной выгоды.

— А я-то тут при чем?

— Мне нужен помощник, просто надежный помощник. И ты — самая подходящая для этого кандидатура. У меня ты будешь как сыр в масле кататься. Кроме этого, заметь, что твое участие в этом деле не затронет ни твоей совести, ни здоровья!

— Звучит! Но как-то не очень убедительно.

— У меня достаточно арабов, которые работают на меня. Порой им приходится справляться с довольно сложной работой… Они неплохо вкалывают, и мне приходится выкладывать немалые деньги на всех них, начиная от ботаника и кончая дворецким. Но время от времени появляется такая работа, с которой они уже не в силах справиться.

— И что же это за работа?

— Я подыскал неплохую школу для Билли. Мне, скажем, не с руки посылать какого-нибудь араба для того, чтобы переговорить с ее директором… Помимо этого, мне иногда нужен человек, который бы мог отвезти кое-куда портфель, набитый доверху деньгами, по ходу дела решить возможные проблемы и… быстренько забыть обо всем этом. Я говорю на арабском языке не хуже любого араба, но я едва ли могу думать, как они… Словом, Чарли, мне нужен человек, с которым я мог бы быть откровенным, с которым я мог бы расслабиться.

— Слушай! Похоже больше на то, что тебе нужна жена, а не помощник, — съязвил я.

Шемпион поморщился и, сделав категорический жест рукой в дорогой перчатке, сказал:

— Все что угодно, но только не это! Мне нужен человек из нашего круга… а тебе, Чарли, нужна хорошая работа. Ну так и займись ею… для меня!

— Идет! Я согласен.

— В латыни есть выражение: «Окажи услугу другу, чтобы подружиться с ним еще ближе», если я не ошибаюсь.

— Да, именно так, но там есть еще и продолжение: «Окажи услугу врагу, чтобы сделать его другом». Эти слова ты как-то написал в своем донесении в Лондон и наказал пилоту, который его отвозил, чтобы наш шеф получил его лично в руки. А потом, на следующий день, из радиосводки мы узнали о том, что тебе за это влепили строгача… Помнишь, как это было?

В ответ на это Шемпион лишь замотал головой, всем своим видом показывая, что ничего не помнит и не хочет вспоминать. Для него, видимо, было не так просто поверить, что я тогда был настолько впечатлительным, что не забыл этого эпизода и по сей день. Ведь для него я был тогда всего лишь исполнительным подчиненным, эдаким «расходным материалом». Похоже, что таким я и остался в его сознании. Я же изучал своего боевого командира с той слепой верой, с той неуемной жаждой, с которой дети изучают своих родителей.

— Короче, ты берешься за это дело или нет?

— Берусь! Если оно потянет на миллион. Когда я могу начинать?

— Прямо сейчас, — спокойно ответил Шемпион. Затем он кивком головы показал на парусиновый чемодан, стоящий около его ног. — Это как раз для тебя. Смени костюм, рубашку, белье… В боковом карманчике найдешь электрическую бритву.

— И все это я должен буду сделать под твоим недремлющим оком?

— Поторапливайся! — скомандовал Шемпион, не обращая внимания на мой сарказм. В этот момент до наших ушей долетел надрывный гудок локомотива, и состав на полной скорости влетел в непроглядную темень туннеля. Прошла минута или две, пока мы снова не оказались под серым нависшим небом.

— В Саутгемптоне я, конечно же, получу фальшивый паспорт, накладную бороду и лодку. Я правильно рассуждаю?

— Вполне возможно, — думая о чем-то своем, проговорил Шемпион. Потом, взглянув на меня, добавил: — Единственное, чего у тебя, Чарли, не будет, так это прощальных поцелуев, талонов на дополнительное питание, заранее известных пунктов назначения, а самое главное — пути назад.

— И газеты тоже, наверное, покупать нельзя? — ехидно поинтересовался я, пытаясь тем самым напомнить ему тот случай, когда однажды ночью на железнодорожном вокзале в Ницце, еще в 1941 году, Пине под видом распродажи газет с рук удалось пройти через полицейские кордоны и предупредить нас об опасности.

— Да, да. И тем более никаких газет! — в некотором раздражении буркнул Шемпион.

Я примерил предложенную мне одежду. Все оказалось как нельзя впору. Мне подумалось, что если Шлегель, несмотря на все мои категорические протесты, все же сидит сейчас у меня на хвосте, то найти ему меня на перроне Саутгемптона будет совсем не так просто. Похоже на то, что мне придется провалиться сквозь землю на манер того, как это делают черти и демоны в кукольных спектаклях. Что ж, именно так я себе это и представлял… На переодевание у меня ушло не более пяти минут.

Затем я устроился поудобнее в своем мягком кресле и принялся наводить порядок на лице, сбривая колючую щетину. За окном, испещренным капельками дождя, едва виднелся бушующий океан зеленых пастбищ. Чуть позже мимо нас проплыл, как старенький, пыхтящий дымовой трубой пароход, Винчестер. Да-а! В Саутгемптоне для меня обратного пути уже точно не будет…

— Будешь? — спросил Шемпион, в очередной раз предлагая пачку сигарет.

Я кивнул головой и взял одну. Он дал мне прикурить от своей зажигалки и закурил сам.

— Этот, ну бородатый, что был с тобой… Он, кстати, один из моих людей, — сказал Шемпион после некоторого молчания.

— Я догадался об этом.

— Догадался? — с крайним удивлением переспросил Шемпион. — Как это, интересно знать?

— От настоящего бродяги так никогда не пахнет.

— Говорил же я ему! Нет, он, как видно, каждый день мылся… Идиот! — воскликнул Шемпион, скрипнув зубами.

— Не расстраивайся! И на старуху бывает проруха.

Шемпион состроил натянутую улыбку и одобрительно похлопал меня по плечу.

Глава 13

Когда твой коллега, постарше и поумнее, подобно Шемпиону, признается, что его перехитрили, то надо спасать свою шкуру. Шемпион, как и все британские агенты, схваченные нацистами, предстал перед судом после войны и выслушал показания своих бывших тюремщиков: как и что он выдал.

Не многие прошли очные ставки безболезненно. У большинства остались шрамы на шкуре, т. е. в досье, и уж совсем горстку приняли обратно на службу. Шемпион был исключением.

— Полагаю, игра твоя, — сказал он мне сейчас и нерешительно потряс красным королем в воздухе. — Разве что ты рассчитываешь, что у меня есть какой-то умелый ход?

— Да, это мат, — согласился я — слабенький игрок, но все же выиграл две из трех.

Шемпион смахнул фигурки с намагниченного поля.

— Во всяком случае мы близко к цели.

— Аэропорт Найса разрешает посадку, — сказал второй пилот.

Я посмотрел в иллюминатор. Земля внизу была темной, поблескивала редкими огоньками. На летном поле нас должен ждать дорогой лимузин с шофером в ливрее. Для Шемпиона не существовало нефтяного кризиса.

— У тебя наверняка есть вопросы ко мне, — напомнил Шемпион. — Ты никогда не был доверчивым типом.

— Да, — ответил я. — Есть такое. Зачем ты все-таки двинул вперед ферзя? Дважды делал раньше, и все бесполезно. Ты ведь должен был просчитать, что случится дальше.

Лимузин ждал нас. В запретном месте: полицейский это уже заметил и отметил. Темнокожий шофер в ливрее держал на руках мальчишку, когда увидел нас. Гигантская фигура шофера превратила мальчика совсем в грудного ребенка. Однако мальчонка только казался младенцем, одет с иголочки, в дорогое и модное, как могут одеваться только французы за немалые деньги.

— Как он вел себя? — спросил Шемпион.

Водитель ласково провел ладонью по волосам паренька.

— Как ты себя вел, Билли?

Парнишка только прижался сильнее, уткнувшись лицом в плечо водителя.

Воздух был теплый, а работники аэропорта двигались с такой грацией, словно их привезли из Европы.

Я понюхал воздух. Пахло близким цветочным базаром через дорогу, океаном, оливами, нефтью и деньгами.

— Чертов кровавый мир, — сказал Шемпион горько. — Если человек вынужден похищать собственного ребенка!

— И его друзей, — добавил я.

Шемпион взял сына у водителя и усадил на заднее сиденье. Билли проснулся на миг, улыбнулся и снова закрыл глаза. Шемпион бережно подвинул сына, освободив место для нас. Он ничего не сказал водителю, но тот без расспросов вырулил на оживленную автостраду. Мощный рев мотора превратился в визг, какой издает скоростной истребитель.

— Ты же обещал привезти маму, — сказал ребенок. Голос был сонный, глухой. Шемпион смолчал. Ребенок повторил: — Ты же обещал привезти…

— Это неправда, Билли, — ответил Шемпион мягко. — Сразу не получится. Я тебе это объяснял.

Мальчик молчал очень долго. Когда он заговорил снова, мне показалось, что он предпочитал просто спорить, чем молчать:

— Ты обещал…

Мне показалось на миг, что Шемпион готов ударить сына. Однако его рука метнулась к нему, чтобы обнять и прижать к своей груди.

— Билли! Мне нужно, чтобы ты помогал своему папе, а не дрался с ним.

Когда мы добрались до Канн, ребенок уже спал. Дом, к которому мы подъехали, был гигантской мансардой, окруженной остатками давно заброшенной деревни. Не мансарда — целый дворец, который пережил три войны, уцелел, теперь снова смотрит на мир серыми стенами.

Электрический свет чуть померк, когда мы переступили порог. Электричество вырабатывалось домашним генератором; как я понял, тот работал с перебоями. Входные двери были отделаны старым дубом, широкие ступени вели наверх в галерею.

Я быстро взглянул на балкон, там никого, но мне еще не приходилось входить в подобные дома без чувства, что за мной скрыто наблюдают.

— Чувствуй себя как дома, — пригласил Шемпион с оттенком иронии.

Слуга появился из комнаты, которая, как узнал позже, была студией Шемпиона. Это был Мебарки, алжирский секретарь Шемпиона. Ему было около пятидесяти, глаза близко посажены к переносице, белые волосы плотно прижаты к черепу. Он прикрыл дверь за собой и стоял в дверном проеме как часовой.

Шемпион нес сына, все еще спящего. Мое внимание привлекла появившаяся девушка. Ей было чуть больше двадцати, одета свободно, как одеваются слуги, которые не носят униформы. На бедрах и груди блестели крупные кнопки, а тело было настолько хорошо слеплено, что я сразу заинтересовался этими кнопками.

— Что-нибудь было? — спросил Шемпион беловолосого.

— Два телефакса. Банки и подтверждение.

— В золоте?

— Да.

— Неплохо. Жаль только, что им приходится учиться трудным путем.

— Я закажу ланч. — Мебарки обратил холодный взгляд на меня. Там не было приглашения.

Он ушел, а Шемпион повел меня по лестнице вверх, затем по длинному коридору к моей комнате.

— Там телефон в твоей комнате. Набирай двойку, если хочешь позвонить мне, единицу — если в студию, десять — это кухня. Тебе подадут кофе и сэндвичи, если захочешь.

— Барская жизнь, Стив.

— Доброй ночи, Чарли. Спи спокойно.

Мой комнатушка оказалась апартаментами. Спальня с двумя роскошными кроватями, гостиная, прихожая и кабинет с огромным выбором вин и коктейлей. С балкона можно было обозревать сотни акров ухоженной зелени. Была и роскошная библиотека, книги как будто кто-то заранее и очень тщательно отобрал на мой вкус.

Я позвонил на кухню и заказал чай и сэндвичи.

— Чай с молоком, — добавил я.

Ответила мне женщина на превосходном английском:

— Есть и холодные цыплята. Здесь арабы, они не едят цыплят.

— Я спущусь в кухню, — предложил я.

— Нет, я принесу наверх, — сказала она торопливо. — Сыр или цыпленка?

— Цыпленка.

— Ждите, несу.

Я стоял на балконе, когда прибыла девушка с подносом в руках. Я наблюдал, как она грациозно опустила поднос на столик возле постели. Она распустила волосы — роскошно-золотые, они падали на плечи в очаровательном беспорядке.

Она была высокая, гибкая, с высокими скулами, восхитительным ртом и голубыми глазами. Она чувствовала, что я наблюдаю, потому что внезапно вскинула глаза и улыбнулась, будто прочла мои тайные мысли.

— Вы англичанин? — говорила она на поганющем языке, но ведь я был уже очень далеко от дома.

Я кивнул.

— Первый англичанин, которого я увидела.

— Их немало в Найсе.

— Мне не дают машину, — сказала она. — Увы, я однажды покалечила здешний «фиат». А ехать с пересадками на автобусе… Я попыталась один раз, этого мне хватило надолго.

— А взять такси?

— С моим жалованьем? Вы шутите!

Она улыбнулась мне так, как умеют только очень красивые девушки. Зазывные полуоткрытые губы, чуть влажные, как сладкий и свежий крем.

Я улыбнулся в ответ. Она прошла ко мне на балкон.

— Прекрасная погода для этого времени года.

Еще до того как она обняла меня, я ощутил ее чарующее тепло и запах хороших духов.

— Мне кажется… ты мне очень нравишься. Да, очень…

— Почему?

Она засмеялась.

— Какой ты невозмутимый!

Она игриво куснула меня за мочку уха, я не реагировал, наконец она ответила со вздохом:

— Я так одинока.

— Гм… Ну, не сегодня. У меня трещит голова.

Она хмыкнула, прижалась ко мне крепче.

— Почему бы тебе не выпить чаю? Вдруг да кровь разогреется…

— Хорошая мысль, — ответил я.

Взяв ее нежно за тонкие руки, неторопливо освободился от объятий, прошел к столику возле постели.

Это было зрелище! Серебряная посуда, весенние цветы в вазочке, снежно-белые салфетки. Сервировано было для двоих. Я сел на край постели и налил обе чашки чаю и в обе добавил молока.

Я услышал шелест шелка за спиной. Обернулся с чашкой и блюдцем — она была уже без одежды, если не считать ожерелья и сережек.

— Ох, — сказала она вкрадчиво. — Я хотела удивить…

Она юркнула под одеяло, и раздался звук раздираемых простыней, плотно слипшихся.

— Ой, простыни холодные!

— Тебе дать цыпленка?

Она потрясла головой. Сейчас она выглядела ребенком и, подобно ребенку, быстро перешла к грусти.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Будь нежен со мной, — попросила она. — Если хочешь, чтобы я ушла, я уйду, но будь нежен.

Я протянул ей чашку на блюдце.

— Добавить сахар?

— Ты вылитый англичанин, — сказала она. — Сам этого не хочешь, но иначе не можешь. Нет, без сахара.

— Это Шемпион тебе подал такую идею? — спросил я медленно.

Теперь я смотрел ей в глаза, чтобы видеть, как она отвечает.

— Нет, но я сказала ему, что сперва сама посмотрю на тебя. Меня зовут Топаз. Это такой желтый сапфир.

Да, ей было чуть больше двадцати, речь ее была безукоризненна, а взгляд спокойный и уверенный. Сорок лет назад подобные девушки ехали в Голливуд, теперь их можно найти там, где есть дорогие яхты, горнолыжные курорты или спортивные автомобили. И мужчины, которые платят за все.

— Он платит тебе?

— Нет, дорогой. Это я делаю просто за любовь.

Она хмыкнула, как будто это была величайшая шутка на свете. Теперь она цедила чай медленно, а когда поставила чашку, попросила:

— Обними меня. На минутку.

Я повиновался.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я говорю серьезно теперь. В самом деле боюсь.

— Чего?

— Чертовы арабы прибывают дюжинами, затем исчезают!

— Ну-ну…

— Я не дурачусь. Они прибывают в машинах по ночам, а наутро от них уже нет и следа.

— Да?

— Я серьезно, — сказала она сердито. — А следы на коврах, шум в ночи? Я задумываюсь, стоило ли ехать сюда даже за большие деньги.

— Зачем ты рассказываешь мне?

— Не знаю. Наверное, потому, что ты англичанин.

— Но Шемпион тоже англичанин, не так ли?

Она наморщила лобик в глубокой задумчивости. Либо она была величайшей актрисой, либо на самом деле говорила от чистого сердца. Я начал посматривать на то место, где находилось ее сердце, с возрастающим интересом.

— Не настоящий англичанин, — сказала она наконец. — Он с ними шутит на арабском. Это не совсем по-английски, верно?

— Ты права.

Ее руки полезли ко мне глубже.

— Ты носишь белье? Я впервые встречаю человека, который носит белье.

— Ну, я всегда могу его снять.

— Тогда снимай же!

Возможно, она говорила от чистого сердца, но я так же хорошо знал и Шемпиона, чтобы не сбрасывать со счетов идею, что она все-таки величайшая актриса в мире.

Была ли она домохозяйка, подружка Шемпиона, нянька Билли или умелая шпионка, которая обыщет меня во сне, а то и перережет горло?

Я сказал легко:

— Я только сегодня перестал верить в Санта-Клауса, перевоплощение душ и любовь с первого взгляда.

— А кто, по-твоему, я? Или ты хочешь, чтобы я ушла?

— Ладно, оставим в покое Санта-Клауса.

Глава 14

Шоссе номер 562, ведущее от Граса, после Драгиньяна сразу теряет всю свою привлекательность и живописность. Но с его крутых поворотов в хорошую погоду можно увидеть голубую гладь Средиземного моря или в крайнем случае прекрасную новую автостраду, которая от Канн поворачивает резко от моря в глубь страны и пробегает мимо Экса и Авиньона. И если у вас классный автомобиль и вы постоянно жмете на акселератор, то это чудо-шоссе приведет вас в Париж менее чем за пять часов.

Но к северу от этой извивающейся как змея дороги располагается пустынная, унылая местность, покрытая тощими кустарниками и скалами — владения вооруженных сил Франции с начала нашего столетия. Там нет автодорог. И местные жители даже скажут вам, что в этом направлении вообще не проехать, при этом сами они спокойно рулят туда, на север. Полицейские в непромокаемых плащах и вооруженные солдаты, которые суетятся у заграждений «запретной зоны», всегда запросто пропускают серые рифленые фургончики бакалейщиков, мясников и булочников через кордон, если в тот момент не используются артиллерийские стрельбища.

Черный «мерседес» Шемпиона хорошо был известен часовым. У Шемпиона был пропуск, как у всех местных обитателей, так как особняк Тиксов и прилегающие каменоломни располагались неподалеку от «запретной зоны», а самый короткий путь туда вел через заграждения военных.

Наш шофер предъявил пропуск сержанту жандармерии. Прежде чем вернуть документы, сержант наклонился к машине и внимательно оглядел нас всех троих. Стекло с тихим жужжанием поднялось, и наша машина проследовала в «зону военных полигонов». Затем под грохот гравия по днищу машины мы миновали перекресток подъездных путей и вскоре оказались на бетонированном покрытии, уложенном военными, чтобы выдержать вес танков АМХ 50, которые здесь (как говорили французы — в Ателье) проходили боевые испытания.

Даже в солнечную, ясную погоду место это выглядит мрачновато. Как и все подобного рода военные заведения, оно являет собой образец десятилетий запущенности и хаотических затрат одновременно. Здания на северо-западном конце были построены во время войны немцами. Это целый комплекс, обнесенный стеной, со сторожевыми вышками и траншеями. Огневой городок, сооруженный армией США в 1946 году, располагал кинотеатром и плавательным бассейном, которые использовались до сих пор, но наиболее значимым наследием американцев являлся стройный ряд артиллерийских позиций, где закреплялись крупнокалиберные орудия во время испытательных стрельб на полигоне.

«Сердце» Ателье находится в южной части плоскогорья. Оно носит название Валми-комплекс. Построен он был в 1890 году, и над входом высечено из камня слово — Валми — символ величайшей победы французской артиллерии. На вид это чрезвычайно любопытное сооружение: спроектированное, вероятно, каким-то архитектором, который наконец-то смог воплотить мечту всей своей жизни в фигурном бетоне — почти каждая стена здесь представляет собой своеобразный изгиб. Оно возвышается среди каменных бараков и металлических ангаров для танков, как декорация к какому-то старому голливудскому мюзиклу. И, глядя на него, совсем не трудно представить себе танцоров, исполняющих веселые выкрутасы вдоль изогнутых балконов, отплясывающих чечетку на «носу корабля», выглядывающих с улыбками из круглых, как иллюминаторы, окон.

— Остановись-ка на минутку, — велел Шемпион шоферу.

— Но здесь запрещено останавливаться, — не поворачивая головы, ответил тот.

— Выйди, подними капот, посмотри свечи, ну что-нибудь в этом роде, — нетерпеливо махнул рукой Шемпион и повернулся ко мне. — Ничего местечко, не так ли?! Это исследовательский центр, — продолжил он с многозначительной ухмылкой.

Я нажал на кнопку, чтобы опустить боковое стекло. Гонимые ветром облака скользили едва не задевая верхние этажи сооружения, путаясь в его антеннах, что создавало почти полную иллюзию корабля, летящего на всех парах.

— Серьезно?

— Ракеты… артиллерийские системы для ядерных боеприпасов, разные идеи в этой области… и одна из самых лучших на Западе команда ученых, занимающихся мерами электронного противодействия.

— А что тебя здесь интересует?

— Ты хочешь сказать, что НАС интересует.

— Ну да.

Руки Шемпиона, затянутые в перчатки, были сплетены вместе. Я заметил, как он машинально пощипывал искалеченные пальцы, как будто нащупывал отсутствующие кончики. В голове у меня почему-то промелькнула мысль, а не причиняло ли это ему боли.

— Я никогда не стану передавать что-либо этим проклятым русским, Чарли.

Я промолчал.

Он взглянул на меня, пытаясь понять, как я воспринял его обещание не работать на русских, но так и не дождался никакой ответной реакции. Тыльной стороной перчатки Шемпион вытер рот жестом ребенка, совершившего неблагоразумный поступок.

— Арабы готовы платить, хорошо платить, им нужны самые лучшие средства противовоздушной обороны, какие только можно купить… оборонительное оружие, заметь себе, Чарли… ты молодчина, ничего не спрашивал; ты заслужил право знать, чем будешь заниматься.

— В прошлом ты никогда не считал нужным раскрывать свои замыслы и объяснять свои действия.

— Да, это так, — невесело усмехнулся Шемпион.

— Взрыватели? Рабочие чертежи? Один из ученых? Так, что ли?

— Тебя научили мыслить с размахом, — с невольным одобрением отозвался Стив. — Ваше ведомство именно так приступило бы к делу?

Он не ждал ответа на свой вопрос. Сквозь испещренное дождевыми каплями стекло Шемпион смотрел, как водитель возится с мотором. Наконец капот был закрыт, и он заговорил торопливо, стараясь успеть высказаться, пока шофер не вернулся в машину.

— Ну ты же понимаешь, что я хочу сказать, Чарли. Если у тебя есть какие-то сомнения насчет того, что я делаю, ради Бога, скажи мне.

— О’кей.

— Твое «о’кей» мне не нравится. Дай мне слово.

Я улыбнулся. Сейчас он совершенно не был похож на того Шемпиона, которого я знал.

— Ты хочешь услышать от меня честное слово, клятву скаута?! Тебя устроит, если я скажу, что не предам тебя? — спросил я его.

— Как это ни смешно, — с раздражением произнес Шемпион, — но вполне устроит.

— Давай заключим контракт, — предложил я, в глубине души забавляясь этим разговором. — И если я тебя выдам, ты можешь подать на меня в суд.

Тогда до Шемпиона наконец дошло, что требовать гарантий и заверений в преданности от профессиональных предателей достаточно нелепо.

— Ты убил тогда людей в каменоломне, — сказал он. — Ведь так?!

Шофер открыл дверцу машины и сел за руль. Я кивнул.

Автомобиль отвернул от Валми-комплекса и направился по главной магистрали на запад. Всего лишь в десяти милях далее по дороге находился большой отель. В наполненном дымом баре толпились гражданские служащие из администрации лабораторий. В ресторане же за ланчем сидели несколько артиллерийских офицеров в форме, свободных от дежурства. Трое из них были с женами и детьми.

Шемпион протолкался через галдящих, шумливых посетителей к бару и заказал нам выпивку. Он был одет так, чтобы не привлекать здесь к себе внимания — короткая коричневая кожаная куртка и далеко не безукоризненная шляпа. Я видел, как он бросил какую-то шутку бармену, и тот улыбнулся в ответ. Мы отнесли наши напитки к видавшему виды деревянному столу у окна, и пожилая официантка накрыла его клетчатой скатертью, соответствующей духу и стилю заведения, положила приборы на четверых. Она кивнула Шемпиону как старому знакомому. Мы долго добирались сюда окружными путями, но если провести прямую линию, то Шемпион был почти что близким соседом.

— К нам присоединится один из работников лаборатории исследовательского центра, — многозначительно подчеркнул Шемпион. — Старый коммунист, он думает, что я совершаю регулярные поездки в Москву. Не надо его разочаровывать.

— Я постараюсь не делать этого.

— На следующей неделе начинаются испытательные стрельбы. Он передаст тебе то, что ему удастся заполучить, другого нам просто не остается, нам придется полностью положиться на него.

Официантка принесла три пива и меню. Шемпион в раздумье постучал пластмассовой дощечкой меню по краю стола и обратился ко мне:

— Помни, что я сказал, Чарли. Я очень доверяю тебе!

Я взял свое пиво и отпил несколько глотков. Мне казалось маловероятным, чтобы Шемпион действительно доверял мне. Я помнил, как он бесчисленное количество раз повторял, что разведчик не должен доверять никому.

Стив изучал меню.

— Кислая капуста! — вдруг радостно воскликнул он. — Давненько я не ел кислой капусты. — Он поджал губы, как будто уже ощущая ее вкус во рту. Но не стал заказывать эту самую кислую капусту, а попросил принести бифштекс и привозную спаржу.

Глава 15

Это была моя идея, чтобы Гус — человек Шемпиона в центре Валми — выхлопотал для меня пропуск как для местного подрядчика. Сам Гус сомневался, что из этого что-нибудь получится, но анкета-заявление прошла через все инстанции за семь дней, и в следующий понедельник я получил пропуск. Теперь я мог передвигаться по всей «запретной зоне» вдоль и поперек. А если Гус встречал меня у дверей административного блока, то мне было даже разрешено заходить в здания центра.

С верхнего этажа я видел вспышки от выстрелов орудий далеко на другом конце полигона, и я мог бы заглянуть на дно старого оврага, на краю которого и был сооружен Валми. В дни проведения стрельб над полигоном рыскали желтые вертолеты, разыскивая отстрелянные боевые части и полосатые учебные ядерные снаряды. Они с грохотом перетаскивали через разлом оврага графические наглядные мишени на лужайку перед административным блоком — под лужайкой здесь подразумевался участок земли с какой-то жалкой, иссеченной ветром растительностью, где нашли себе приют два древних полевых орудия, старая ракетная пусковая установка и плакат с надписью: «Вход воспрещен!»

— Французы во всем идут нам навстречу, — звучал у меня над ухом голос Шлегеля.

— Даже слишком, черт бы их побрал, — буркнул я. — Когда разрешение на пропуск было выдано всего через семь дней, этот Гус ни о чем другом и говорить не мог.

Шлегель перестал расхаживать взад-вперед и посмотрел на меня. Он распознал нотки и других невысказанных критических замечаний в моем голосе.

— Но нам необходимо поддерживать связь, — произнес Шлегель, оправдываясь. — А здесь — единственное возможное место.

Я не стал продолжать препирательств. Шлегель был прав. Он взглянул на часы.

— Не хочу слишком долго тебя задерживать, а то наш друг Шемпион может заинтересоваться, где это тебя носит. — Он положил бумаги, которые передал мне Гус, в мою папку для документов и защелкнул замки. — Ничего не стоящая макулатура, — объявил он. — Если Шемпион сможет продать ЭТУ лажу арабам, то можно сказать, что он по́том и кровью заработал каждое пенни, которое получит.

— Может, пробный заход? Просто посмотреть, не выкину ли я какой-нибудь фортель.

— А зачем эта проверка? — рассуждал вслух Шлегель. — Кому ты нужен, взять хоть с той, хоть с другой стороны?! Зачем стараться убедить, что он тебе доверяет — где здесь выгода, в чем?

— Да, правильно, — сухо согласился я.

— Послушай меня, только не обижайся. Ведь Шемпиону ты не нужен, ни ты, ни любой другой «почтовый ящик». Он встречался с Гусом — Гус знает его в лицо — о Господи! Ну какой во всем этом смысл, а?

Я высморкался. Затем подошел к окну и посмотрел на соседние здания. Я уже страдал от первых признаков гриппа, а погода не предвещала ничего, кроме молний, грома и бесконечных потоков дождя. Я положил обе руки на батарею и поежился.

— Отойди от окна сейчас же, куриные твои мозги, — завопил Шлегель. — Ты что, хочешь, чтобы тебя увидел здесь твой приятель Гус?

— И все-таки во всем этом может быть какой-то смысл, — сказал я, послушно отодвигаясь от окна. — Смысл появится, если наклевывается нечто очень серьезное. Нечто, о чем французы не хотят говорить.

Шлегель скорчил страшную рожу и замахал на меня обеими руками, призывая к молчанию.

— Да знаю я, знаю! — досадливо поморщился я и оглядел мягкую мебель, портреты генералов девятнадцатого века и поблекшие искусственные цветы. Подобная приемная, да еще в таком месте, конечно же, была оборудована всякими штучками электронного подслушивания, но я все же продолжал развивать свою мысль.

— Если в ближайшее время через Ателье должно пройти что-то важное, то Шемпион получит это в свои руки.

И Шлегель махнул рукой на то, что большинство официальных лиц в нашем департаменте сочло бы нарушением основного принципа безопасности.

— Ничего подобного, если наш приятель Гус угодит в тюрьму. Я думаю, что они именно так рассуждают.

— А может, и Шемпион надеется, что они будут рассуждать именно так.

Шлегель цыкнул зубом, что у него означало почти что восхищение.

— Да-а-а, у тебя бывают светлые мысли, парниша. А для британца, я имею в виду, даже гениальные. — Он кивнул. — Думаешь, у него здесь может быть двое завербованных агентов?

— Шемпион, к вашему сведению, собаку съел на технике создания двойной разведсети.

— Кому же знать, как не тебе! Вы ведь с ним вместе работали, не так ли? — Он подошел к вазе с пластмассовыми цветками, взял один и, отламывая один за другим лепестки, бросал их в пепельницу. — Но все же вопросов еще очень и очень много. — Он глянул на поломанные кусочки того, что еще осталось от цветка, которые все еще держал в руках, и вдруг выронил их, как будто они обожгли ему руки.

— Я пытаюсь бросить курить, — поделился он. — Тяжело.

— Еще бы! — подтвердил я сочувственно.

Лицо Шлегеля исказила гримаса — он старался сдержаться и не чихнуть, все же чихнул, а затем аккуратно вытер нос. Подошел к батарее — убедиться, включено ли отопление. Но она была холодной.

— Может, дашь мне таблетку этого твоего аспирина? Кажется, я подхватил от тебя вирус.

Я дал ему две таблетки. Шлегель их проглотил.

Затем он сказал:

— Шемпиона произвели в полковники египетской армии.

Я уставился на него недоверчивым взглядом.

— Правда, правда, — подтвердил он, усмехнувшись. — Это нигде не объявляли, об этом не распространяются, конечно, но все вполне официально. Ты же знаешь, как армейские чины любят запускать когти в «многообещающие источники информации».

Я кивнул. Армейские боссы, конечно же, будут стараться заполучить себе такого человека, как Шемпион, им нужно, чтобы он передавал материалы им, а не политическим заправилам. Для этого они нашли самый простой путь — сделать его полковником.

— Полковник отдела пропаганды, вступает в силу с десятого января. — Шлегель свернул свой носовой платок в шарик и помассировал им нос, как будто стараясь подавить еще один чох. — Отдел пропаганды! Подумать только! — Он в изумлении потряс головой. — Как ты думаешь, может, вся эта возня на этом уровне? Может, это все пропагандистские штучки?

— Пропагандистские?! — чуть не задохнулся я от возмущения. — Надувательство настолько неприкрытое, что должно держаться в тайне, вы это имеете в виду? — спросил я с сарказмом.

— Он еще не сыграл свою игру, — покачал головой Шлегель, как будто предчувствуя или предвещая что-то.

— Да уж, — согласился я.

— Тебе пора, — переменил тему Шлегель и злорадно продолжил: — Я знаю, что Шемпион предпочитает, чтобы ты был дома пораньше и успел переодеться к обеду.

— До чего же вы ядовитый субъект, полковник.

— Я уже слишком стар, чтобы менять свои привычки, — ответил он.

На лице Шлегеля так и осталась отметина на том месте, куда я съездил ему кулаком во время шумной потасовки на вокзале Ватерлоо.

— Насчет того дела…

— Это мое Ватерлоо, — сразу понял меня Шлегель. Он улыбнулся своей кривой улыбочкой и пояснил: — Так в шутку назвал наше рандеву Доулиш.

— Все это было совершенно на меня не похоже, как будто я — не я, — произнес я извиняющимся тоном.

— Надо же, как забавно, — услышал я слова Шлегеля. — А вот Доулиш сказал, что это полностью и совершенно в твоем духе.

Глава 16

— И это называется юг Франции, — патетически воскликнул я, когда слуга взял мое пальто. Шемпион, расположившийся в огромном кресле с подушечкой для головы, наклонился вперед и взял полено. Он положил его в камин и только после этого взглянул на меня. Эти «бревнышки» представляли собой цилиндры идеальной формы, заготовленные из молодых деревьев — даже их коснулся тот продуманный до мелочей, «рассчитанный» порядок в доме. Так, три сочетающихся друг с другом античных угловых шкафчика, покрытые черным лаком, с абсолютной точностью вписывались в пространство между стеной и ковром, а цвета полностью гармонировали с картиной над камином и сукном карточного столика. Подобное творение будет вашим, если декоратор получит чек, где не проставлена сумма. А я, проживший всю жизнь в однокомнатных, кое-как, хаотически обставленных квартирах, чувствовал себя в этих обустроенных так, чтобы произвести впечатление, чересчур эффектных покоях не очень уютно. Рядом с Шемпионом, на расстоянии вытянутой руки, красовался графин с виски. Еще утром, когда я уходил, он был полон. Сейчас же — почти пуст.

Билли, растянувшись во весь рост на полу, рисовал монстров в своей книжке о животных. Увидев меня, он поднялся на ноги и подошел, обличающим жестом тыча в меня пальчиком.

— Рыбы не слышат, когда ты их зовешь!

— Неужели? — деланно удивился я.

— Да, потому что у них нет ушей. Я сегодня несколько часов их подзывал, а няня сказала, что они не могут слышать.

— А тогда почему они приплывают ко мне?

— Няня мне сказала, что ты, должно быть, бросал им хлеб в воду.

— Я надеюсь, ты не выдал меня, не рассказал ей, что я их кормил? Она очень сердится, если я не съедаю весь свой хлеб за обедом.

— Да, это-то я знаю, — произнес Билли задумчиво. — Я не скажу ей, можешь не беспокоиться.

Прищурив глаза, Шемпион издалека наблюдал за нашими «дипломатическими переговорами». Наконец высказался:

— Он из-за тебя получит комплекс.

— Что такое «комплекс»? — сразу вцепился в незнакомое слово Билли.

— Неважно, ничего особенного, — ушел от ответа Шемпион. — А теперь отправляйся-ка ты к няне, я скоро поднимусь пожелать тебе спокойной ночи.

Билли посмотрел на меня, затем на своего отца, снова на меня.

— Но мне бы хотелось иметь комплекс, — высказал он пожелание.

— Не беспокойся, Билли, — похлопал я его по плечу. — Я знаю человека, который может доставлять их оптом.

У двери раздался негромкий стук. Вошла Топаз. На ней был белый фартук. На лице никаких признаков макияжа, а светлые волосы стянуты в пучок на затылке. Я знал, что так она выглядит всегда, когда Билли предстоит купание, но сейчас вдруг подумал, что такой облик придает ей сходство с какой-то невозможно красивой медсестрой из фильмов о медиках и больницах.

Она почтительно кивнула Шемпиону и улыбнулась мне. Я встречал эту теплую дружескую улыбку каждый раз, когда наши пути пересекались в доме, но с той самой первой ночи, которую мы провели вместе, она больше ни разу не появлялась в моей комнате.

Кто-то дал определение любви как «желание быть желанным». Что ж, за всю свою жизнь я влюблялся не один раз, посему знал, что вряд ли я был на пороге того, чтобы влюбиться в Топаз. Но я знал также, что первоосновой любви является причудливая смесь страсти и сострадания. И все же вопреки всему, вопреки самому себе, я уже ревновал ее к тому неизвестному мне человеку, которому удалось бы лишить ее этой влекущей неприступности.

Я посмотрел на Шемпиона, затем мой взгляд снова обратился к Топаз. Я наблюдал за ними, всегда пытаясь разглядеть и уловить хоть намек на их взаимоотношения. Но сейчас эта ее только мне предназначенная улыбка больше была похожа на понимающий взгляд, которым обмениваются двое трезвых в присутствии подвыпившего приятеля.

— Пойдем, Билли, — позвала она. Но Билли не сразу последовал за ней. Он подбежал ко мне, ткнулся в меня лицом и обхватил руками.

Я присел, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Билли торопливо прошептал:

— Не бойся, дядя Чарли, я не скажу ей про хлеб.

Когда Билли наконец пожелал нам спокойной ночи и Топаз его увела, Шемпион, обогнув комнату, прошествовал к столику у софы. Открыл папку с документами, которые я привез из Валми, нетерпеливым жестом выхватил бумаги и быстро пролистал их без особого интереса.

— Чепуха, — воскликнул он. — Все та же чепуха. Я попозже посмотрю повнимательней, разберусь. Но, по-моему, даже не стоит запирать их наверху.

— А Гус знает, что ты называешь все это чепухой? — поинтересовался я.

— То, что он мне помогает, дает ему ощущение причастности к классовой борьбе, — цинично заявил Шемпион.

— У него может пропасть это ощущение, если он получит десять лет за то, что выдает секреты.

— Ты просто не знаешь его, — усмехнулся Шемпион. — Мне кажется, это его самая заветная мечта.

— Что у нас на обед?

— Она снова готовит эти проклятые рубцы, свое «фирменное блюдо».

— Мне нравится.

— А мне — нет, — передернул плечами Шемпион. — А ты вообще-то думаешь о чем-нибудь, кроме еды? Не хочешь выпить?

— А ты поезди по этой дороге в Валми три раза в неделю на крошечном «фиате», тогда, может, и ты начнешь мыслить так же, в этом же направлении. — Я отмахнулся от предложенного мне графина.

— Ладно. Ты думаешь, что встречи с Гусом — потеря времени. Но нам скоро Гус понадобится, на самом деле будет очень нужен, и я не хочу, чтобы именно тогда его вдруг обуяли бы муки совести.

— Так вся теперешняя возня только для того, чтобы вовлечь его в игру, сделать соучастником?

— Нет, нет, нет. Но я не хочу, чтобы он копался и выбирал. Мне нужен постоянный канал информации оттуда. А я здесь уже сам разложу все по полочкам.

— Довольно опасный способ получения «чепухи», — заметил я холодно.

— Для тебя, ты хочешь сказать?

— А для кого же еще?

— Не забивай свою головушку ерундой. Если они там соберутся захлопнуть «створки раковины», я узнаю об этом. Узнаю даже раньше коменданта. — Он одарил меня широкой самодовольной улыбкой с таким выражением на лице, как будто поздравил сам себя с получением награды. Я до сих пор никогда не видел его пьяным, или, скорее всего, я раньше не знал, по каким признакам распознать это его состояние.

— А, ну тогда все просто замечательно, — развел я руками, но он не заметил сарказма в моем голосе.

Лицо его снова озарилось улыбкой.

— Посмотрел бы ты на Билли сегодня! Ты когда-нибудь видел железные дороги, которые делают немцы? Они прислали специально человека с фабрики установить и наладить игрушку. Там все есть: товарные вагоны, дизели, вагоны-рестораны и локомотивы, и эти составы ездят сами по всей комнате. Локомотивы — с твою ладонь, не больше, а каждую детальку можно разглядеть в подробностях — фантастика! Мы все держали в секрете до последнего, ничего ему не говорили… Надо было только видеть его лицо!

— Он хочет быть со своей мамой, Стив. Ему это необходимо! Слуги, сшитая на заказ одежда, необыкновенные игрушки…. Да ему наплевать на все это.

Стив нахмурил брови.

— Я делаю все это только ради мальчика, — заявил он. — Ты же знаешь.

— Что именно ты делаешь ради него?

Шемпион допил свое виски.

— Он хочет быть со своей мамой! — повторил он с отвращением мои слова. — Черт возьми, на чьей ты стороне?

— Билли, — коротко ответил я.

Он поднялся на ноги лишь чуть-чуть пошатнувшись, но протянутая в мою сторону рука дрожала.

— Держи свое вшивое мнение при себе. — Желая, наверное, смягчить резкость слов и тона, Шемпион улыбнулся. Но эта гримаса мало была похожа на улыбку. — Ради Бога, Чарли! Она и так меня донимает. Сегодня получил еще одно, очередное, письмо от ее адвокатов… Они обвиняют меня в том, что похитил Билли.

— А разве это не так?

— Да, черт возьми, так! И у нее есть два пути заполучить Билли обратно: силой или с помощью адвокатов. Ну что ж, она узнает еще, что я могу позволить себе нанять больше и лучших адвокатов, чем она, а что касается силы… Пусть попробует пробиться сюда сквозь мою «армию». — Улыбка его стала шире.

— И все-таки, Стив, он хочет быть с матерью. Как же ты не понимаешь? Как ты можешь быть так слеп?!

— Делай, что тебе говорят, и не суй свой нос куда не следует.

— Так значит, фирменные рубцы, ага, — сказал я. — Мне нравится, как она их делает. Она кладет туда телячьи внутренности и бычьи ножки — вот это-то как раз и делает соус таким наваристым.

— Ты хочешь, чтобы меня вывернуло, — возмутился Шемпион. — Уж лучше я съем омлет с грибами. — Он обошел вокруг софы и снова открыл папку с документами. Перетасовал ксерокопии, сделанные Гусом с изрядной долей риска. Эта повторная «инспекция» утвердила его мнение. Он швырнул бумаги обратно в папку с галльским презрительным «Пу-у-ф» и вылил остатки виски в стакан.

К своему собственному удивлению, я обнаружил, что подобное пренебрежение и фырканье Шемпиона изрядно меня раздосадовало. Каково бы ни было его отношение к моим собственным опасениям и той побуждающей силе, что двигала Гусом, мы все же заслужили за все наши труды и старания большего, нежели это его презрение и цинизм.

— Да, — я вслух посоветовался со своим внутренним голосом. — В омлеты она добавляет ту самую, замечательную острую приправу. Пожалуй, я тоже начну с омлета.

Глава 17

В четверг у меня день был свободен. Я провел его в Ницце. В то утро я не торопясь прошелся по рынку, вдыхая аромат фруктов, овощей и цветов, съел ранний персик и прикрепил в петлицу синий василек. А совсем рядом с рынком находилась квартира Сержа Френкеля. Увидев меня, он не удивился.

— Сейчас мы будем пить кофе, — поприветствовал он меня так, как будто знал заранее о моем приходе и ждал. Он провел меня в свой кабинет. Там царил обычный беспорядок. Ценные марки были рассыпаны по всему столу, среди стопок старых конвертов, которые я, как настоящий коллекционер, научился с шиком называть «обложками». Каталоги, страницы которых были переложены разноцветными бумажными полосками, громоздились в кресле, а другие, видимо, те, с которыми он сейчас работал, были навалены один на другом в раскрытом виде на столе рядом с записными книжками.

— Я вам помешал.

— Вовсе нет, мой мальчик. Мне полезно передохнуть от работы.

Я оглядел всю комнату тщательно и систематично. Я старался делать это как можно деликатнее, но, вне всякого сомнения, Серж Френкель все понял. Он ждал, пока я заговорю. И я, чтобы замять неловкость, спросил:

— Вы не боитесь грабителей, Серж? Ведь все это, должно быть, стоит целого состояния? — Я обвел комнату рукой.

Приподняв огромную лупу на столе, он вытащил из-под нее несколько смятых марок, с которыми работал до моего прихода. Бережно, с помощью пинцета поместил их в пакетик из прозрачной бумаги и придавил грузом.

— Здесь находится только малая доля того, что я имею. У дилеров, подобных мне, «товар» должен постоянно обращаться среди предполагаемых покупателей. — Он воткнул вилку электрокофейника в розетку на стене. — Сегодня я угощу тебя кофе со сливками. В качестве компенсации за прошлый раз.

— А Стив Шемпион все еще покупает у вас? — Я попытался сразу же направить разговор в нужное мне русло.

Френкель не успел ответить на мой вопрос — зазвонил телефон. Он поднял трубку.

— Серж Френкель, — услышал я, и, прежде чем человек на другом конце провода начал излагать свое дело, Френкель сказал: — У меня сейчас посетитель, деловой разговор, я занят. — Наблюдая за кофейником, он пробормотал несколько лаконичных, уклончивых замечаний и попрощался. К тому времени когда он повесил трубку, кофейник уже закипал, пуская пузырьки. — У дилера, занимающегося марками, — миллион проблем, — медленно проговорил он. — Только одна или две касаются непосредственно филателии, а девяносто девять процентов — чистой воды психология и человеческая натура.

— Даже так?

— Вот, к примеру, эта женщина, — изящным движением пальцев он указал на телефон. — У нее в прошлом месяце умер муж… честный, порядочный человек, работал в типографии… Ну так не могу же я в такое время спрашивать, не хочет ли она продать коллекцию марок своего мужа. — Я понимающе кивнул. — И вот теперь, — продолжил Френкель, — она звонит и рассказывает, что к ним заглянул парижский дилер, узнал, к глубокому своему огорчению, что ее муж умер, предложил ей свою помощь и советы, как лучше поступить с марками, а кончилось дело тем, что он купил все восемнадцать альбомов за пять тысяч франков. — Серж привычным движением пробежал пальцами по волосам. — Всего лишь четверть того, что заплатил бы ей я. Она думает, что ей страшно повезло, потому что ее муж никогда не признавался, сколько он каждый месяц тратит на марки… чувство вины, видишь ли.

— И часто у вас так бывает?

— Обычно наоборот: супруг, имеющий любовницу и оплачивающий квартиру на улице Виктора Гюго. Такие мужчины говорят своим женам, что они покупают марки, тратят на них все свои деньги. И когда подобный типус умирает, передо мной встает неблагодарная задача как можно деликатнее объяснить вдове, что та коллекция марок, продажа которой, как она думала, даст ей возможность заплатить по закладной, совершить кругосветное путешествие и оплатить учебу сыновей в колледжах, — всего лишь набор «наклеек», которые я вовсе не горю желанием купить.

— Значит, такие «коллекционные жемчужины» вам предлагают?

— Да уж. И дилеры из Парижа не появляются случайно, когда в подобной семье случается несчастье и кто-то умирает. А самое худшее — вдовы очень часто подозревают, что я просмотрел альбомы и украл все наиболее ценные марки.

— Тяжела же ты, жизнь бизнесмена-филателиста! — посочувствовал я.

— О, и это еще не все. Я, можно сказать, Кассиус Клей в своем роде, — продолжил рассказ о своей жизни Серж Френкель. — Уверенно стучу кулаком по столу и заявляю, что смело берусь решить все проблемы, с которыми ко мне приходит посетитель. Вы открываете дверь моего кабинета, проходите через эту дверь мне навстречу и… откуда мне знать… вы можете оказаться замечательнейшим специалистом по маркам времен Второй империи или — что еще хуже — по телеграфным маркам или налоговым. Но каждый жаждет, чтобы оценка была произведена немедленно, а заплачено сразу же и наличными. Мне приходится покупать у подобных экспертов, продавать им, да еще умудряться получать прибыль. Это нелегко, скажу я тебе.

— И все-таки вы когда-нибудь продавали что-либо Шемпиону? — вернул я его к интересующему меня вопросу.

— Продавал, в прошлом году. У меня были три очень редких французских обложки. Они были среди почтовых отправлений, которые доставил самолет, выпущенный катапультой с лайнера «Иль де Франс» в 1928 году. Это был первый эксперимент подобного рода по доставке почты. К тому же у них кончились марки, и они делали надпечатку поверх других марок. Так что на этих обложках надпечатка была перевернута… Впрочем, все это ерунда, не так ли? — прервав свое повествование, улыбнулся Серж.

— Очевидно, для Шемпиона — нет. Сколько он заплатил?

— Я уже забыл. Тысяч двадцать франков, или даже больше.

— Это большие деньги, Серж.

— Коллекция авиапочтовых отправлений Шемпиона входит в десятку лучших в Европе: цеппелины, французские дирижабли, почта воздушными шарами и полеты зачинателей воздухоплавания. Ему нравится драматический эффект во всем этом. У него нет тонкого чутья и соответствующих знаний, необходимых для собирания классических марок. Да и вообще он мошенник. Ему, по его натуре, должна нравиться такая коллекция, которую он может прихватить с собой, когда нужно смотаться, заметая следы. И быстро продать. У человека, такого как Шемпион, всегда наготове упакованный чемодан, а в кармане билет на самолет. Мошенником он был, им он и остался, и тебе это известно!

Я не очень-то понимал логику рассуждений Сержа Френкеля. Поскольку я не был филателистом, то по моим меркам мошенник, в любой момент готовый исчезнуть, должен предпочитать классические марки огромной стоимости. И тогда ему просто нет необходимости упаковывать чемоданы. Он может всюду носить свое состояние с собой в бумажнике.

— Вы не говорили ему в прошлом, что он мошенник, — заметил я.

— Не говорил, ты имеешь в виду, когда он устроил засаду на тюремный фургон и освободил меня. Да, я в те дни не знал, что он из себя представляет. — Он допил свой кофе. — Мне только казалось, что знаю.

Он принес кофейник и снова наполнил наши чашки. Добавил пару ложек взбитых сливок в свой крепчайший кофе, а затем постучал ложечкой по краю сливочника, чтобы стряхнуть с нее остатки. То, с какой силой он это проделал, выдало его чувства.

— Что ж, вероятно, ты прав, — неохотно признал он. — Я вынужден отдать должное этому дьяволу. Он спас мне жизнь. Я бы не протянул до конца войны в концлагере, а ведь именно там оказались все остальные.

— Каковы его намерения, Серж?

— Но ты же находишься рядом с ним в его большом чудесном доме, так?

— И тем не менее я не знаю, чем он занимается, чего хочет.

— Ох уж этот нефтяной бизнес, — вздохнул Френкель, — он внесет перемены в жизнь всех нас. — Он взял сливочник со стола и другим совсем тоном спросил: — Тебе добавить сливок в кофе?

Я покачал головой. Нет уж, я не дам ему возможности снова ускользнуть от предмета обсуждения.

— Я уже больше не коммунист, — сказал он. — Ты это осознаешь, я думаю.

— Я заметил некоторое разочарование, — было моим ответом.

— Разве могли цари помыслить о таком империализме? Разве могли гонители евреев мечтать о такой поддержке? Русские преследуют, травят всех нас, Чарльз, мой мальчик. Они подстрекают арабов, чтобы те не давали нам нефть, они передают оружие, бомбы, реактивные гранатометы любой группе сумасшедших, маньяков, готовых жечь и калечить, взрывать аэропорты и угонять самолеты. Они договариваются с профсоюзными деятелями, и по их велению закрываются доки, останавливаются поезда, замолкают фабрики.

Я взял чашку и отпил немного кофе.

— Что, в горле пересыхает? — возбужденно воскликнул Френкель. — От этого — вполне может. Ты осознаешь, что происходит? В сущности мы увидим еще перекачивание богатства в арабские страны подобное тому, как в восемнадцатом веке богатство перемещалось из Индии в Британию. И ведь именно это вызвало к жизни промышленный переворот! СССР теперь является крупнейшим экспортером вооружения в мире. Алжир, Судан, Марокко, Египет, Ливия — я уж не буду перечислять тебе неарабские страны — покупают советское оружие, тут же пускают его в ход и снова покупают. Ты спрашиваешь, помогаю ли я израильтянам! Помощь Израилю может оказаться для Запада единственным шансом выжить.

— А роль Шемпиона во всем этом?

— Хороший вопрос. Действительно, какова его роль! Зачем арабам связываться с дешевым торгашом, как Шемпион, когда все продавцы оружия в мире соревнуются друг с другом, чтобы продать тем все, что только их душе угодно.

— Не держите меня в неизвестности!

— Твой сарказм неуместен, мой мальчик.

— Тогда скажите мне.

— Шемпион пообещал продать им то единственное, что не могут купить их деньги.

— Вечное блаженство?

— Ядерное устройство. Французское ядерное устройство.

Воцарилась тишина, прерываемая только моим тяжелым и неровным дыханием.

— Откуда вы можете знать это, Серж?

Френкель пристально смотрел на меня, ничего не отвечая.

— А если он доставит им это?

— Была упомянута цифра в двести миллионов фунтов стерлингов.

Я улыбнулся.

— Вы рискуете, рассказывая мне… а что если я вернусь обратно и все выложу Шемпиону…

— В таком случае он либо откажется от этого плана — что меня безмерно обрадует, либо приложит все усилия, чтобы воплотить его в жизнь.

Серж пожал плечами.

— Он может изменить план, — заметил я.

— Мне кажется, что в подобном рискованном предприятии вряд ли сразу же окажется наготове альтернативный план.

— Да-а, — протянул я. — Наверное, вы правы. — Я сунул руку в карман, нашел сигареты и спички, неторопливо прикурил. Предложил закурить и Сержу.

Он отмахнулся от предложенных сигарет.

— Ты не сказал мне, что ты думаешь по этому поводу, — он наклонился ко мне, заглядывая в глаза.

— Я как раз думаю, смеяться мне или плакать, — поведал я ему.

— Что ты имеешь в виду? В каком смысле?

— Серж, вы переутомились. Вас беспокоит арабо-израильская война, нефтяной кризис, ваш бизнес, наверное… и вот уже ваши страхи приобретают соответствующую форму. Вы сами изобрели этот кошмар и назначили Шемпиона на роль сатаны.

— И совершенно справедливо, — выпалил Серж, но как только произнес эти слова, он осознал, что они лишь подтверждают мою правоту. Френкель был стар и одинок, у него не было ни жены, ни ребенка, ни близких друзей. Мне стало его очень жаль. Захотелось успокоить, рассеять его страхи.

— Если Шемпиону удастся украсть атомную бомбу, то он достоин того, чтобы получить за нее то, что вы говорили.

— Была упомянута цифра в двести миллионов фунтов стерлингов, — сказал Серж, повторяя слово в слово ту фразу, которую произнес ранее, как будто у него в голове без остановки прокручивались несколько одних и тех же кадров из какого-то фильма.

— Почему именно французская атомная бомба? — спросил я. — Почему не американская, или английская, наконец не русская атомная бомба?

Лучше бы я не спрашивал его об этом, так как он совершенно очевидно нашел для себя ответ на этот вопрос очень давно.

— Французское ядерное устройство, — поправил он меня. — Технология его изготовления проста. Французы создали свою бомбу без чьей-либо помощи, она гораздо проще и, наверное, не так строго охраняется. — Серж Френкель с трудом, сосредоточив на этом усилии все свое внимание, как все, страдающие артритом, поднялся на ноги. Он выпрямился, опираясь на подоконник, где соседствовали медный письменный прибор и дорожный будильник, который неизменно показывал четыре минуты второго. Глядя на его осторожные движения, я подумал, не были ли поражены болезнью и суставы пальцев. А Серж в это время смотрел не на загроможденный подоконник, а в окно, на улицу внизу, живущую своей жизнью.

Словечко «наверное» оставляло мне лазейку.

— Ну вот, Серж, вы же не думаете действительно, что французы будут охранять свое добро хуже, чем кто-либо еще на всем свете! Ну же, Серж!

— Я беру обратно «не так строго охраняется», — бросил он через плечо.

Из окна его кабинета открывался вид на рынок в Кур Салейя. Я подошел к нему, чтобы с того места, где он стоял, разглядеть, на что был направлен его столь пристальный взгляд. Губы его шептали:

— Любой из них, может оказаться, работает на Шемпиона.

Я понял, что он имел в виду темнокожих североафриканцев на рынке, так выделяющихся как среди продавцов, так и среди покупателей.

— Совершенно верно.

— Не надо поддакивать мне, — голос Сержа снова стал пронзительным. — Шемпион дюжинами привозит во Францию арабских головорезов. Алжирцам даже не нужно оформлять иммиграционные документы. Это один из пунктов договора между нашими странами, уступка им со стороны Де Голля.

— Я, пожалуй, пойду, — вздохнул я, поглядев на него с жалостью.

Он не ответил. Когда я уходил, он все еще стоял, уставившись невидящим взглядом в окно, и перед его мысленным взором разворачивались, одному только Господу Богу известно какие, жуткие сцены кровавой резни.

Как только я начал спускаться по каменным ступеням лестницы, я услышал сзади торопливые шаги с площадки этажом выше. Эхо от тяжелых ботинок с металлическими подковками откатывалось от голых стен, и я предусмотрительно шагнул в сторону, когда человек приблизился ко мне.

— Ваши документы! — Это был старый как мир окрик французского полицейского. Я повернулся и посмотрел на него, что меня и сгубило. Он толкнул меня в плечо с такой силой, что я чуть сразу не рухнул головой вниз, еле удержался, но все же потерял равновесие на последних ступеньках лестничного пролета.

Но я не упал на площадку. Внизу меня подхватили двое и так швырнули к окну на площадке, что у меня перехватило дыхание.

— Давай-ка посмотрим на него. — Один из них неожиданным тычком пригвоздил меня к стене.

— Подожди минутку, — произнес второй голос. И они обыскали меня с компетентностью и тщательностью, присущей опытным полицейским в городах, где самое распространенное оружие — складной нож.

— Отпустите его! Я знаю, кто это, — услышал я третий голос. Я узнал его — он принадлежал Клоду-адвокату. Они повернули меня, очень медленно, так примерно ветеринар обращается со свирепым животным. Теперь я мог их разглядеть. Их было четверо: трое цветных и Клод, все в штатском.

— Это ты звонил Френкелю, не так ли? — я наконец обрел голос.

— Это было настолько очевидным?

— Серж пустился в чрезмерно долгие рассуждения насчет вдов коллекционеров…

Клод всплеснул руками и с шумом шлепнул себя по бедрам.

— Серж! — воскликнул он. — Должен же кто-нибудь за ним присматривать и заботиться о нем!

— И ты занимаешься именно этим?

— Чарльз, он нажил себе столько врагов!

— Или думает, что нажил.

Клод бросил взгляд на французских полицейских в штатском.

— Спасибо. У нас теперь все будет нормально. — Он посмотрел на меня, произнес с особой интонацией: — Правда ведь?

— Идиотский вопрос. Это же вы на меня набросились. Может, припомнишь, как это случилось? И чего ты от меня теперь хочешь, чтобы я еще и принес свои извинения?!

— Все, все, ты прав, — отозвался Клод. Он поднял руку, как бы стараясь успокоить меня. Затем он жестом пригласил меня пройти из подъезда на улицу. Полиция Ниццы выделила ему свой опознавательный знак, и теперь белый «БМВ» Клода, нахально заехав колесом на тротуар, расположился прямо под знаком «Стоянка автотранспорта запрещена». — Я тебя подброшу, куда надо.

— Не нужно, спасибо.

— По-моему, нам надо поговорить.

— Как-нибудь в другой раз.

— Ты вынуждаешь меня предпринять действия к тому, чтобы наш разговор состоялся на официальной основе.

Я ничего не ответил, но влез в машину. В моей душе снова закипал гнев, замешанный на чувстве безысходности и унижения, стоило лишь вспомнить о предательстве Клода во время войны.

В машине на несколько минут нависло молчание. Клод нарочито медленно поискал свои сигары с обрезанным концом, надел очки, похлопал по карманам своего поистине джентльменского, с иголочки костюма, как бы проверяя, все ли в порядке. Я же раздумывал, встречался ли он и беседовал ли с другими, рассказали ли они ему о том, что я вряд ли буду поздравлять его с тем, что он заработал себе награду и пенсию.

Он улыбнулся. Мне всегда казалось, что слишком много и часто Клод улыбается.

— А мы говорили между собой, что ты ни за что не выдюжишь, — сказал он. — Когда ты впервые появился, мы даже заключали пари, спорили, что тебе не выдержать до конца.

— Во время войны?

— Конечно, во время войны. Ты оставил нас в дураках, Чарльз.

— Я не один такой. Добро пожаловать в наш клуб.

— Туше. — Он опять засветился улыбкой. — Нам казалось, что ты слишком упрям и своеволен, слишком прямолинеен, слишком прост, как говорят французы, прост как сама простота.

— А теперь?

— Мы скоро поняли, что ты далеко не прост, друг мой. Очень редко можно встретить человека, который предоставляет всему свету считать его каким-то неловким, необразованным деревенщиной, а на самом деле мозг его как машина просчитывает любые возможные варианты в каждой возможной ситуации. А уж насчет своеволия! И как нам только в голову пришло такое!

— Век бы тебя слушал, сказочник, — съязвил я.

— И все же в одном наши первые впечатления оказались верными, — продолжал Клод, не обращая внимания на мои реплики. — Ты очень беспокойное создание. В том смысле, что «после драки» ты донельзя мучаешься и терзаешься. Если бы не это, ты был бы лучшим из лучших.

— Мухаммед Али в мире шпионажа, — подхватил я. — Мне нравится эта идея, очень заманчиво. Серж буквально только что говорил мне, что он чувствует себя, как Мухаммед Али в мире филателистов, только он назвал его Кассиус Клей.

— Я знаю, что ты находишься здесь по поручению своего правительства. Я здесь — по заданию германского правительства. Мы оба охотимся за Шемпионом. У нас общие интересы, и мы могли бы сотрудничать.

Он смотрел на меня, ожидая ответа, но я молчал. Клод отвернулся, устремив свой взгляд туда, где были выставлены для продажи в полной красе инжир, абрикосы и молодой картофель из Марокко, а рядом — апельсины из Яффы. Какой-то парень стащил с прилавка фасолевый стручок и тут же на ходу принялся его есть. Клод обернулся ко мне, будто хотел удостовериться, заметил ли я мелкого воришку. Его реакция была слишком нарочитой. Все это было слишком неестественным и нарочитым. Я глубоко сомневался, что Клода посвятили в мою «игру» — он просто захотел «прощупать» меня вблизи. Вероятно, он рассудил, что если я все еще состою, скажем так, на государственной службе, то я должен буду во что бы то ни стало от всего открещиваться. А если, с другой стороны, я работаю на Шемпиона, то мне будет выгодно дать понять Клоду, что я официальное лицо.

К какому выводу он все-таки пришел, я не знаю. Открыв дверцу машины, я начал выбираться наружу, бросив при этом:

— Я не имею ни малейшего желания принимать участие в дурацком спектакле, изображающем шпионские страсти. Мне эта комедия напоминает телепрограмму для полуночников. Жуть! Если тебе и старику там наверху в своей квартире захотелось вспомнить и заново пережить героические дни вашей молодости — очень хорошо, просто прекрасно, — но меня уж увольте…

— И твоей молодости тоже, — вставил Клод.

— Моего детства, — поправил его я. — Вот почему мне не хочется снова пачкать пеленки.

— Закрой дверь, — сказал Клод, — сядь и закрой дверь.

Я сделал так, как он сказал. Я хотел знать, что последует дальше, что скажет Клод теперь. Ведь если он действительно получил информацию из Бонна, то настал тот самый момент, когда можно швырнуть эти данные мне в физиономию, при этом наблюдая, как они будут каплями стекать у меня по подбородку.

Мне необходимо было знать, потому что если Клод был в курсе дела… тогда Шемпион тоже узнает обо всем, это был всего лишь вопрос времени.

Но Клод молчал.

Время было обеденное. Мы оба наблюдали, как торговцы на рынке складывали и сворачивали свои прилавки и столики, убирали непроданные фрукты. Как только кто-нибудь из них уходил, на освободившееся пространство тут же мчался какой-нибудь автомобиль, чтобы занять место стоянки. Последние полчаса множество машин кружили вокруг Кур Салейя в расчете на парковку. Между водителями постоянно возникали ожесточенные споры за место. Подобные сцены давно уже стали развлечением для местного люда. Громилы Клода все еще торчали на дальнем конце рынка. Они купили себе по куску горячей пиццы и жевали, не спуская глаз с автомобиля Клода и окна Френкеля одновременно.

— Они что, на самом деле полицейские? — спросил я его.

— Да, настоящие полицейские. Их называют «арки» — вспомогательные союзные силы, которые в Алжире служили у французов. Вот теперь им заказан путь домой, и французы их тоже не любят.

— Ты прекрасно знаешь, что при виде арабов Сержа Френкеля колотит от ужаса. Если эти парни постоянно околачиваются около его дома, чтобы защитить его в случае необходимости, то можно утверждать с большой вероятностью, что ты превратил его жизнь в сплошной кошмар.

— Ну, во-первых, я велел им не мозолить глаза. И потом, ты уверен, что арабы внушают ужас Френкелю?

— Если ты не знаешь таких элементарных вещей, то ты вообще почти ничего не знаешь, — фыркнул я. — Френкель, некогда убежденный сторонник марксизма, проповедовавший равенство и братство всех людей в мире, теперь предстает совсем в другом свете, он ведет себя, как… Геббельс.

— Фашист, ты хочешь сказать, ведет себя как фашист. Смелее, ты меня не обидишь. Да, сейчас мы сражаемся на другой войне: линии фронта на картах проведены заново. И здесь Френкель — фашист, я стал защитником парламентского строя, ты прилагаешь все усилия к тому, чтобы нанести поражение коммунистам, бок о бок с которыми ты, можно сказать, сражался в той войне, а Шемпион стал ярым антисемитом.

— Антисемитом, вот как?

— Домашнее задание надо выполнять тщательно, Чарльз. Он работает на египтян. Стареешь ты, что ли, притупилось чутье? В нашей работе это немаловажно! — Он улыбнулся, прикоснулся к остаткам волос, аккуратно уложенным на его почти совершенно лысой голове. — Странный народ вы, англичане, — переключился вдруг он и обвел меня испытующим взглядом, как будто хотел найти ответ в моих глазах. — Я работаю в службе безопасности в Бонне. Мы вывернули наизнанку все наши досье, предоставили всю информацию, какая есть, чтобы держать Лондон в курсе событий. Французской службе безопасности мы, как обычно делаем, направили сообщение в установленной форме перед тем, как я прибыл сюда, чтобы «взглянуть» на Шемпиона в непосредственной близости. Французы отнеслись ко всему этому замечательно. Мне выделили офис здесь, в городе, в полицейском управлении. Они меня обо всем информируют и, наконец, дали мне в помощь своих людей, вот этих «арки». А вот вы, англичане, до чего же вы высокомерные и надменные! Вы никогда не будете частью Европы. Вы не отвечаете на наши запросы. Ваши люди являются сюда без соответствующего официального разрешения французских властей. И теперь, когда я выложил карты на стол и предлагаю сотрудничество, ты принимаешь надменный вид. Ну что еще ждать от англичан?!

— Ты воспринимаешь все в искаженном свете, Клод, — сухо ответил я. — Не работаю я в британской разведке. И вообще не имею ничего общего с какой-либо службой безопасности. И ваши перипетии с Лондоном меня не касаются. И, ко всему прочему, меня не интересуют твои чрезмерно упрощенные обобщения относительно национальных черт и особенностей британцев.

— Я хочу, чтобы ты знал, что Шемпион подкупал германских правительственных чиновников и офицеров высокого ранга. Он угрожал офицеру полиции. Тайно ввозил оружие в Федеративную Республику и подделывал официальные документы. Через неделю, самое большее через десять дней, он будет арестован, и ему даже нет смысла скрываться, потому что с теми обвинениями, которые мы выдвигаем, любое государство в Европе, а также США немедленно выдадут его нам.

В это время из-за угла, едва вписавшись в поворот, вылетела машина. Мы оказались у нее на пути. Водитель дал несколько сердитых гудков, но, увидев полицейский опознавательный знак Клода, умчался.

— Я ясно выразился? — спросил Клод, проводив ее глазами.

— Вполне ясно и недвусмысленно, — кивнул я. — Ты намекаешь, что тебе было бы желательно, чтобы Шемпион исчез, иначе ты возьмешься за него всерьез, начнешь добывать и сопоставлять несомненные улики. Если же это произойдет, то некоторые из подкупленных Шемпионом высокопоставленных официальных лиц могут, скажем так, рассердиться и предпринять ответные действия, пока они еще занимают достаточно высокие посты. А при таком раскладе тебе и некоторым твоим коллегам не поздоровится.

— Ты защищаешь Шемпиона! — воскликнул Клод.

— Ему не требуется защитник, Клод. Ты уяснил это еще во время войны, когда вы бросили его в Рок и отрезали кончики пальцев, но он все равно никого не выдал.

Мне показалось на какое-то мгновение, что Клод собирается продолжить спор, но он подавил вспышку гнева.

— Значит, Шемпион до сих пор неотразим в своем обаянии, а? Во время войны все мы безоговорочно, даже с удовольствием подчинялись ему, а ты и сейчас у него полностью в руках.

— Я хочу растолковать тебе кое-что, Клод, что ты должен знать, — я вложил в свой голос как можно больше сарказма. — Я работаю на Шемпиона. Он регулярно, каждый месяц мне платит, и я на него работаю. Ясно?! Запиши это в свой блокнот, а второй экземпляр сего примечательного документа отправь в свою контору в Бонне, чтобы они могли приложить его к материалам досье в своих секретных архивах. Не забудь только написать свой обратный адрес, а вдруг они захотят наградить тебя еще одним Железным Крестом.

Я повозился с хитрым замком в дверце, наконец сообразил, как его открыть, и на этот раз все-таки вылез из машины.

— Френкель устроит покушение на Шемпиона, — услышал я брошенные вслед слова Клода. — Так и передай своему боссу.

Опершись одной рукой о крышу, я нагнулся, и Клод торопливо открыл боковое стекло.

— А ты веришь всему, что говорит Френкель, — спросил я, — или ты выбираешь то, что тебе хочется слышать?

— Я забочусь о старике, — упрямо повторил Клод.

— Угу, только где кончается твоя так называемая забота и где начинается домашний арест? — я старался говорить ровным, спокойным тоном. — Сам посмотри, ты расставил своих людей у его дверей — причем темнокожих громил, которые внушают ему ужас, ты подслушиваешь его телефонные разговоры и ты, ко всему прочему, допускаешь грубости по отношению к его посетителям. — Я ожидал, что Клод будет все отрицать, но он и не думал отпираться.

Он не желал обсуждать ничего, связанного с Сержем Френкелем, его интересовал только Шемпион. Он горячо произнес:

— Шемпион — арабский террорист. И сколько бы раз ты ни повторял мне, на чьей стороне он сражался во время войны, все равно его будут рассматривать как арабского террориста. Он ведь даже не может заявить, что является каким-то там борцом за идеалы, пусть и в извращенной форме, его идеал — только деньги.

— Но, Клод, мы все занимаемся тем, чем занимаемся, ради денег и за деньги. Я что-то не помню, когда я в последний раз встречал добровольца, горящего энтузиазмом на общественных началах.

Вплоть до этого самого момента я как-то не осознавал, что ведь и Клод тоже должен относиться ко мне с тем же чувством горечи и презрения, что и я испытывал к нему. Только сейчас, увидев, как он закусил губу, я ощутил, что в душе Клода война оставила свои незаживающие рубцы. Он получил свои раны после капитуляции Германии, когда вынужден был сотрудничать с победителями и узнал, что такое апартеид преступности, узнал то, что волей-неволей узнали все немецкие полицейские за время оккупации союзников. Но от того, что были получены не в окопах войны, раны его ныли и саднили не меньше, чем телесные. «Сначала меня назвали фашистом, — вероятно, думал он, — теперь — наемником. А я должен улыбаться и терпеть, но должен ли?» Его сжатый кулак с такой силой опустился на руль, что мог бы сломать его, если бы немцы не делали свои машины такими качественными и надежными.

— Ну вот что, — сквозь зубы выдавил он, — я никогда не был нацистом — никогда! Я их ненавидел. Но я немец, и я выполнял свой долг тогда и выполняю сейчас.

— И если бы ты жил на несколько миль подальше к востоку чем сейчас, ты бы выполнял свой долг по отношению к коммунистам, так я понимаю?

Клод все-таки улыбнулся снова.

— Помню я, как иногда ночами во время войны ты рассказывал нам, как замечательно относишься к теоретическому коммунизму.

— Верно, — подтвердил я. — Но самое интересное — практически каждый является сторонником теоретического коммунизма. Может быть, даже эти ублюдки в Кремле.

Глава 18

На картах в атласе Марсель и Ницца обозначены как две совершенно одинаковые точки. Но Марсель — это раскинувшийся вольготно на берегу Содом-на-Море, где можно столкнуться с чем угодно, начиная от района трущоб и кончая расовыми волнениями, город, где царит средневековая неразбериха, где единственно что хорошо организовано — это преступный мир.

Ницца же, напротив, город чопорный, подтянутый и аккуратный, который при всем желании не может выбраться за пределы живописной долины между холмов, что приютила его с самого начала существования. Здесь полицейские вежливо раскланиваются с местными дамами, а Королева Виктория потрясает каменным кулаком в сторону моря.

В ту пятницу небо отливало ярчайшей голубизной, и первые отчаянные яхтсмены уже взбивали морскую пену недалеко от берега, борясь с пронизывающим встречным ветром.

Мне предстояла встреча со Шлегелем. Как было оговорено заранее, для контактов, я позвонил в контору одного неприметного учреждения, расположенного у железнодорожного вокзала Ниццы, естественно не предполагая найти его там. Я знал, что в его теперешней роли он будет держаться подальше от такого маленького городка, как Ницца. Еще задолго до того, как секретарь передал мне, что Шлегель срочно хочет меня видеть, я догадался, что он нашел себе пристанище там, в ресторане Эрколя — «живописные окрестности, тишина и покой, незабываемая кухня», — потому что это было единственное место, где мне страшно не хотелось появляться.

Старый Эрколь, приветствуя, будет крепко, по-медвежьи, сжимать меня в объятиях, расцелует в обе щеки и — боже мой! — он заведет разговор, как водится, о былом, и будет поглядывать на стену за стойкой бара, где под стеклом находится предмет его гордости: документ с упоминанием в приказе и благодарностью командования. И где в серебряной рамке сам Эрколь застыл в бесконечном рукопожатии с непреклонным генералом Де Голлем.

Моя догадка вовсе не была верхом проницательности. Заведение Эрколя было самым подходящим местом, где мог укрыться Шлегель, находясь в то же время поблизости. Сейчас, в межсезонье, там не будет отдыхающих, которые снимают комнаты на все время отпуска, лишь изредка случайные «залетные птички» просят ненадолго номер, а расплачиваясь за него, не смотрят в глаза. Эрколь до сих пор числился в нашем департаменте в списках людей, допущенных к совершенно секретной работе. Для Шлегеля же немаловажным фактом было то, что заведение Эрколя было не только укромным, но и со всеми атрибутами для роскошного отдыха и времяпрепровождения, как и любое другое здесь на побережье. Если бы я был компьютером, я бы поместил Шлегеля в данных обстоятельствах только туда и никуда больше. Но я не компьютер, и как я ни старался, я не смог пересилить себя и полюбить старого Эрколя, а также не мог заставить себя доверять ему полностью.

Все шло в точности так, как я и предполагал. Даже короткая, быстрая поездка по большому Корнишу — даже она была в точности такой же, какой я мысленно представлял ее, до мелочей. Эту похожую на красочную картинку горную дорогу всегда показывают по телевизору, когда на экране мелькают титры документальных фильмов, повествующих о «французском чуде», — дорога большого Корниша, быстрая смена кадров, и — сразу — экономист, разглагольствующий перед буфетом с морожеными продуктами.

Все эти деревушки, расположенные на верхушках холмов, наводят на меня жуткую тоску. Либо на них наложили лапы магазины сувениров и ресторанчики с домашней кухней и меню на немецком языке, либо, как это селение, куда я направлялся, они медленно умирают, влача жалкое существование.

Ветер стих. Там, у морского горизонта, парусники, схожие сейчас с аккуратно сложенными носовыми платочками, еле-еле двигались. Я запарковал машину у давно пересохшего фонтана и неторопливо зашагал по главной и единственной улице деревушки. Дома были заколочены, краска на них поблекла и облупилась, за исключением собственности коммунистической партии с ярко-красным фасадом.

Было чертовски жарко. В сонном до одури воздухе не чувствовалось никакого движения. Булыжники на мостовой обжигали ступни, а до раскаленных стен из грубо обработанного камня невозможно было дотронуться. Над головой пронесся реактивный лайнер компании Эйр Тунис, послушно следующий указаниям авиадиспетчеров Ниццы. С высоты той точки, на которой я находился, казалось, что я мог дотянуться до лиц пассажиров, выглядывающих из окон. Лайнер развернулся над морем, и звук моторов замер вдали. В наступившей тишине мои шаги эхом отзывались между стен.

Дорогу в ресторан Эрколя указывал свежеразрисованный плакат. Он был прилеплен к стене развалюхи с провалившейся крышей. Из открытых дверей этой хибары выскочил тощий пес, вслед ему полетело что-то тяжелое, сопровождаемое старческим проклятием, которое прервалось, когда стариком овладел надсадный бронхиальный кашель. Я поспешил дальше своей дорогой.

Деревушка, целиком построенная из камня, добытого здесь же, в горном крае, выглядела такой же унылой и скучной, как и сам холм, лишенный растительности, на котором она возникла. Но вершину холма венчал ресторан Эрколя. Сквозь заросли кустарника и цветов видны были его выбеленные стены.

Откуда-то доносились звуки, сопровождающие обычно игру в теннис — пыхтенье, возгласы, громкие, звонкие удары. Я узнал голоса Шлегеля и внука Эрколя. Характерный аккомпанемент сопровождал и приготовление пищи на кухне. Сквозь открытое окно поднимался пар, и я расслышал, как Эрколь говорил кому-то, что принятие пищи — это не просто так, а разговор между человеком, который ест, и шеф-поваром. Я зашел в помещение. Увидев меня, он прервал себя на полуслове. Чего я боялся, то и случилось — бурный восторг, приветствия, объятия — преувеличенное проявление якобы переполнявших его чувств.

— У меня было такое ЧУВСТВО… я ВЕСЬ день сам не свой… что ТЫ наконец-то приедешь сюда, ко мне. — Он засмеялся счастливым смехом, обнял меня за плечи, крепко сжал в объятиях. — До чего же я НЕНАВИЖУ этого человека! — объявил он громким голосом всему свету. — Я его ненавижу! Вот он приезжает сюда, и что, первым делом навестил старого Эрколя?… Ничего подобного… чем я ПРОВИНИЛСЯ? Это твой дом, Чарльз. Ты же знаешь, это твой дом.

— О господи, Эрколь! Что это, черт побери, за кошмарные славословия? — Это был Шлегель, и я вздохнул с облегчением. — А вот и ты, малыш. Мне передали, что ты звонил. Все о’кей?

Я не стал говорить ему, все ли о’кей или не все о’кей.

— Останешься на ужин?

— Не уверен. Даже не знаю, как поступить, — сказал я. — Я обещал, что к вечеру вернусь. — Но Эрколь снова разразился потоком слов, и я решил, что не стоит слишком уж нервозно реагировать, когда дело касается Шемпиона, а то как бы в голове его не возникли те самые подозрения и мысли, которые я старался не разбудить.

— Принеси нам что-нибудь выпить, Эрколь. На всех парусах!.. Правильно?

— Правильно, — с энтузиазмом подтвердил я. Шлегель время от времени выкапывал и заучивал староанглийские афоризмы. И когда он щеголял такими вот фразочками, от окружающих требовалось проявить должный восторг.

— Конечно, конечно, конечно, — пропел Эрколь.

Я оглядел пустой обеденный зал. Скоро он будет заполнен. У Эрколя был приличный доход, в этом можно было не сомневаться. Он снес старые здания и пристройки и возвел все заново, не поскупившись на дополнительные расходы, чтобы его детище выглядело под старину.

На дальнем конце зала два молодых официанта накрывали стол для вечеринки на пятнадцать человек. Стаканы и фужеры еще раз, с особым старанием, полировались до блеска, а на крахмальную скатерть ставились специально подобранные для этого случая букеты цветов и написанные от руки карточки табльдота.

Эрколь наблюдал за ними, пока они не закончили.

— Да, выпить, выпить, выпить, — произнес он. — Аперитив? Виски? Что сейчас пользуется особым спросом в Лондоне?

— Я не знаю, что сейчас модно в Лондоне, — я не стал добавлять, что если бы знал, то «взял бы на заметку» и не стал употреблять этот напиток. — Но я с удовольствием выпил бы пива.

— Значит, два пива и «Ундерберг» с содовой для полковника, — махнул рукой одному из официантов Эрколь.

— Принесите нам к бассейну, — добавил Шлегель. Он ткнул в меня пальцем. — А ты, пошли со мной, поплаваем.

— У меня нет с собой плавок, — возразил я.

— Человек, который там ремонтирует фильтр, все тебе покажет, — горячо поддержал Шлегеля Эрколь. — Есть и плавки всех размеров, и масса полотенец.

Я все еще колебался.

— Бассейн с подогретой водой, — настаивал Шлегель.

Я понял, что он выбрал бассейн как самое подходящее место для того, чтобы мы могли спокойно и без помех поговорить.

Прибыли наши напитки. Шлегель переоделся в нейлоновые плавки с расцветкой под шкуру леопарда. Он рассчитал все так, что его сальто с разбега с небольшого трамплина в воду в точности совпало во времени с моим появлением из раздевалки, я при этом выступал в курьезном розовом костюме размера на два больше, чем надо.

Казалось, забыв обо всем на свете, Шлегель весь отдался процессу плавания. Точно так же он в большинстве случаев безраздельно посвящал всего себя тому, чем занимался в данный момент. Для меня же бассейн просто предоставлял возможность размять руки и ноги, а мысли мои крутились вокруг Шемпиона и его дел. Но наконец даже Шлегель утомился и вылез из воды. Я пересек бассейн и добрался, барахтаясь, до того места бортика, где он расположился. Я поплескался еще немного в теплой приятной воде, слегка подгребая руками, а он приложился к своему стакану.

— Как я давно не плавал. — Меня даже охватило чувство приятной расслабленности.

— О-о-о, теперь это называется «плавать»? — высказался Шлегель в своем духе. — А я было подумал, что ты отрабатывал способ утонуть в горизонтальном положении.

— Еще мне не хватало уроков плавания… — Я был не в том настроении, чтобы позволить Шлегелю оттачивать на мне свое остроумие. — Ну так что?

Шлегель взял с бортика пачку сигар «шерут» с обрезанными концами, которые он заранее положил на краю бассейна. Он выбрал из пачки одну, чиркнул спичкой, медленно прикурил. Затем швырнул погасшую спичку в кусты.

Эрколь посадил быстрорастущий бамбук, но он не вытянулся еще в высоту настолько, чтобы скрыть маленькое деревенское кладбище с семейными надгробными памятниками, выцветшими фотографиями и засохшими цветами. Среди могил бродила маленькая девочка, она собирала в жестянку цветы и напевала про себя.

Была только еще середина дня, полдень, но в долине уже собирался туман. Из-за этого ландшафт казался каким-то размытым, лишенным красок и объема, совсем как декорации в театре на заднем плане.

— Кучевые грозовые облака. Это на всю неделю, — пророчески изрек Шлегель. Он втянул в себя воздух — у него на такие вещи был нюх, как у настоящего авиатора, — оглядел по очереди облака на небе.

Я ждал.

И Шлегель перешел к делу.

— Завтра вечером в Марсель из Александрии приходит панамское грузовое судно. Швартовка назначена на причале для опасных грузов. Там его уже ждут пять грузовиков с прицепами, чтобы принять содержимое трюмов. Эти грузовики принадлежат компании Тикс, то есть, другими словами, машины Шемпиона… — Он затянулся сигарой. — Слышал что-нибудь об этом?

— Нет, — ответил я. — Но если вас что-либо беспокоит, примите меры, и полиция в порту перевернет все вверх дном.

Он покачал головой.

— О-хо-хо, в том-то и дело! Дипломатический груз. Предназначается для посольства в Бонне. Все будет опечатано. Если вскрыть, то надо обнаружить что-нибудь эдакое, типа Гитлера в его бункере, а иначе не сносить головы. Этот груз имеет такое же прикрытие, как дипломатическая почта.

Я пересказал Шлегелю свои беседы с Сержем Френкелем и Клодом.

— И ты сейчас хочешь мне поведать, что Шемпион собирается запихать в эти грузовики атомную бомбу, — Шлегель смотрел на меня с откровенной насмешкой.

— Я только докладываю вам, что рассказал Френкель, — ответил я. — А мы знаем, по какому маршруту будут двигаться грузовики?

— Не капай мне на мозги! Тоже умник выискался! — гаркнул Шлегель. — Мы уже проверяем все возможные объекты вдоль дорог. Включая аэродромы, где складировано ядерное оружие, — немного успокоившись добавил он. — Но Шемпион охотится не за атомной бомбой, здесь что-то другое!

— Откуда у вас такая уверенность?

— Ох! Если бы ты когда-нибудь видел вблизи ядерное устройство, ты бы знал как, откуда и почему. Это бомбы больших калибров, они перевозятся на специальных машинах с грузовыми платформами, укрытых свинцовыми пластинами, на каждом шагу люди в защитной одежде… Даже, допустим, Шемпиону удастся заполучить одну такую штуковину, что он будет делать?! Рванет с ней по шоссе на грузовике с прицепом?!

— При этом угрожая ее взорвать, — вылез я со своим предположением.

— Ты принял чрезмерно опасную дозу Сержа Френкеля и его идей, — обреченно вздохнул Шлегель. — Да откуда нам знать, может, он вообще на стороне Шемпиона в этой игре.

— Френкель — еврей, — запротестовал я.

— Не надо мне петь сентиментальных еврейских песенок, я забыл свою скрипку в других брюках. Ну, ладно, допустим. Но как они смогут перевезти ее?

— Угнать бомбардировщик с ядерными боеприпасами.

Он уставился на меня не мигая.

— Итак, ты намерен заставить меня всерьез поверить в эту идею, так я понял? — Он с силой ударил пяткой по воде, и на меня обрушился фонтан брызг.

— Это единственное объяснение, которое у меня есть, — сказал я, вытирая капли воды с лица.

— Бомбардировщики с ядерными бомбами охраняются, как… — не в силах найти подходящего сравнения, Шлегель затряс головой. — Я сделаю все необходимое, приму меры, — пообещал он. — Предупредить и, следовательно, заставить держаться настороже людей, которым поручено охранять ядерное оружие, не составит особого труда.

— Мне знакомо это чувство, — согласился я.

Шлегель кивнул.

— Приезжай в город в воскресенье утром, когда Шемпион отправится к обедне. Встретимся в порту, на яхте Эрколя, «Джульетта» называется. Договорились?

— Постараюсь.

— Будем надеяться, что к тому времени дымовая завеса приподнимется, — подвел итог Шлегель. Он завернул свои солнцезащитные очки и сигары в полотенце, а сверток протянул мне. — Заберешь мои вещи с собой? Ты ведь пойдешь обратно к раздевалке по берегу, а я поплыву. — Шлегель отдавал распоряжение в американском стиле, как бы вежливо расспрашивая об определенных аспектах душевной болезни.

Я ничего ему не ответил и не взял его полотенце.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Я хочу видеть отчеты, рапорты Мэлоди Пейдж, ее контакты, вообще все наши материалы за месяц, предшествующий ее гибели. Я сам хочу их просмотреть.

— Зачем? Конечно, ты их получишь, но зачем они тебе?

— Убийство девушки — единственный поспешный и необдуманный шаг Шемпиона, и совершенно не в его духе, ко всему прочему. Почему-то у него сдали нервы, что-то заставило его решиться на этот поступок! И это «что-то» может быть как раз то, что обнаружила Мэлоди.

Шлегель кивнул.

— Еще что-нибудь?

— Выясните, что сможете, о малышке Топаз.

— О’кей, — он всунул полотенце мне в руку и нырнул, на поверхности воды осталась лишь легкая рябь. Он плыл под водой, едва поворачивая голову, чтобы глотнуть воздуха. Я завидовал ему. Завидовал не только его умению плавать легко и наслаждаясь, как акула, но также его постоянной «стартовой» готовности нажимать на кнопки, приводить в движение, принимать меры и бросаться в глубокий омут жизни уверенно и решительно, в то время как люди, подобные мне, тонули в нерешительности, воображаемых привязанностях и боязни. И если Шемпион был вчерашним шпионом, то Шлегель — завтрашним. И не могу сказать, что я с нетерпением ожидал наступления такого вот завтрашнего дня.

Когда я наконец зашагал в обход бассейна, все еще погруженный в свои мысли, Шлегель уже взял чистое полотенце с вешалки и исчез в кабине для переодевания. Я не торопился. Солнце совершало свой дневной путь за верхушками холмов, и ландшафт менялся, становясь розовато-лиловым. Где-то высоко в стратосфере реактивный лайнер поймал отблеск солнечного луча и оставил за собой полоску следа как чистое золото. А девчушка на кладбище все еще напевала песенку.

— Ну как вам понравилась утка? — с гордостью спросил Эрколь.

— Как-нибудь на днях, — запыхтел Шлегель, — я угощу вас своим фирменным чизбургером. Со всеми приправами, как полагается!

На мгновение Эрколь был захвачен врасплох. Но затем он заревел:

— Я ненавижу вас, как я вас ненавижу! — и громко чмокнул Шлегеля в щеку.

— Это послужит вам уроком, полковник, — тихо и злорадно произнес я.

Увидев, как наш хозяин поместил большой кусок козьего сыра на ломоть хлеба, Шлегель храбро улыбнулся, но улыбка его застыла, когда Эрколь стиснул его в объятиях и засунул бутерброд ему в рот.

— Человек не может не есть такой замечательный сыр, — кричал Эрколь. — Я делаю его сам, своими собственными руками.

Сыр этот уже был во рту Шлегеля, и лицо его исказила гримаса, когда он ощутил его острый, резкий вкус.

Луи, внук Эрколя, наблюдал за происходящим с явным неодобрением на лице. Ему было около двадцати, одет в темный, хорошо сшитый костюм, который как нельзя лучше подходил наследнику гастрономической Мекки. Но, чтобы представить его возглавляющим это заведение с той же страстью и самоотдачей, как его дед, нужно было обладать недюжинным воображением.

Эрколь откинулся в кресле, маленькими глотками прихлебывая старое марочное бургундское. Он повернулся к Шлегелю.

— Ну как, нравится? — спросил он его.

— Превосходно, — после легкой заминки ответил Шлегель.

Довольный собой, Эрколь кивнул. Этих слов для него было вполне достаточно, большего не требовалось.

Этим вечером мы ужинали в кабинете Эрколя. Он был довольно-таки просторным, там помещался стол и полдюжины стульев, а также крошечный письменный стол, где он оформлял счета, накладные, короче, занимался «бумажными» делами. Кабинет представлял собой отделение между обеденным залом и кухней со стенами из особого стекла, что давало возможность наблюдать за всем, что происходило в этих помещениях. Подобные «контрольные кабины» не редкость в больших ресторанах, но, наверное, только у Эрколя стекла с внешней стороны были зеркальными, что позволяло создать в кабинете атмосферу обособленности, даже интима.

Мы, как из театральной ложи, являлись незримыми свидетелями жизни, кипевшей на кухне и в зале, а посетители и персонал видели только свои отражения в зеркалах. Мы наблюдали, как бородатый парень ходил от стола к столу, демонстрируя свои тщательно нарисованные пейзажи. Он ничего не говорил, и выражение его лица не менялось. Очень немногие из тех, кому он предлагал свои работы, уделяли его рисункам мимолетный взгляд, а затем снова утыкались в тарелки и продолжали свой прерванный разговор. А он шел дальше, к следующему столу. Грустное это было сообщество, в котором все эти продавцы недвижимости, «пластмассовые» менеджеры и владельцы автомобилей, сдаваемых напрокат, могли не только унизить этого мальчишку, но и приучить его к постоянному унижению.

Я попросил Луи купить мне рисунок. Его цена не превышала стоимости одной бутылки самого дешевого вина у Эрколя.

— У тебя что, крыша поехала? — лениво поинтересовался Шлегель.

— Он хорошо рисует, мне нравится. — Я не хотел объяснять, что мною двигало в данном случае.

— По крайней мере, можно определить, что это изображение горного ландшафта, — заметил Шлегель. Он взял у меня рисунок, внимательно изучил, а затем, глянув через зеркальное стекло, нашел взглядом художника. — Ну что ж, теперь он сможет купить себе мыло.

— Почему именно мыло? — изумился я. — Мыло! А почему он не может купить себе еды и вина, например?

Шлегель не ответил, но Луи одобрительно улыбнулся и, набравшись храбрости, решился задать мне вопрос.

— Вы приехали на «феррари»? — Он говорил тихо, почти шепотом, но Эрколь все равно услышал его слова. Еще до этого Эрколь передвинул свой стул так, чтобы видеть все, что творится в ресторане. И сейчас он ответил, не поворачивая головы.

— Столик номер двадцать один, — сказал он. — Безвкусно одетый тип в рубашке с открытым воротом. Это он прикатил на «феррари». Теперь я жалею, что не заставил его повязать галстук. У них обоих меню на несколько сот франков. Он — владелец фабрики около Турина, изготовляющей сумки и чемоданчики, а она — его секретарша, я полагаю. — Он внимательно посмотрел на девушку, презрительно фыркнул, и его большой палец дернулся в сторону Луи. — Автомобили и футбол — вот и все, что умещается в голове у этого балбеса.

— Но ты сказал, что утку, которую мы с удовольствием съели, приготовил Луи, — заступился я за «балбеса».

Эрколь наклонился вперед и взъерошил волосы на голове внука.

— Он неплохой парень, только немного необузданный.

Мы все были слишком воспитанными людьми и не стали возражать, что в это трудно поверить, судя по солидному, сшитому на заказ костюму юноши и его тихому голосу с почтительными интонациями. Но Эрколь уже переключился на другое.

— Столик номер девятнадцать ждет свой кофе уже бог знает сколько. Скажи этому кретину Бернару, чтобы встряхнулся и двигался побыстрей. — Когда Луи скользнул к двери, Эрколь добавил ему вслед: — Или обслужи их сам. — Он не отрывал взгляда от сидящих как на иголках посетителей за столиком девятнадцать, но продолжал поддерживать разговор. — Вы знаете, в чем суть теории относительности?

— Расскажи нам, — лениво предложил Шлегель.

— Получилось так, что Бернар прохлопал ушами и должен подать рыбные блюда одновременно на те два столика в углу. Все они заказали рыбу без костей. И теперь он торопится, и для него минуты пролетают, как секунды. А для тех людей, которые минуты три, может быть четыре, назад просили принести кофе, каждая минута кажется часом.

— Ага, значит, вот в чем состоит теория относительности?! — хмыкнул Шлегель.

— Совершенно верно, — не уловил иронии Эрколь. — Просто удивительно, как Эйнштейну удалось ее открыть, если вы вспомните, что он не был ресторатором.

Шлегель повернулся в ту сторону, куда был устремлен взгляд Эрколя.

— То, что этот парень ерзает от нетерпения на стуле, не имеет ничего общего с Эйнштейном, — заверил он старика со знанием дела. — Когда напротив тебя сидит такая уродливая кляча, каждая минута кажется часом.

Кофе им принес Луи. У него получилось это прекрасно, но он ни разу не поднял взгляда на людей, которых обслуживал.

— И наши фирменные шоколадные конфеты, — воскликнул Эрколь с одобрением после того, как Луи снова присоединился к нам за столом. — Она их только так слопает, вот посмотрите. Вы обратили внимание, что она заказала вторую порцию профитролей?

— Вы не собираетесь пойти на футбол в воскресенье утром? — обратился ко мне Луи. Он развязал шнурок на своем ботинке и растер ногу, чтобы снять напряжение. Ему еще недоставало выносливости профессионального официанта.

— Он живет далеко, в доме Шемпиона, — сказал Эрколь.

— Да, я знаю, — кивнул Луи. Я заметил, как в его глазах, когда он бросил взгляд на деда, промелькнула искра легкого презрения.

— Мне бы хотелось хоть раз поваляться в постели, — пожал я плечами неопределенно.

— Для этих язычников не существует божественной обедни. — Эрколь изобразил наигранное негодование.

— Это просто благотворительный товарищеский матч, — пояснил парнишка. — В общем-то не стоит ехать. А вот в следующем месяце будет очень интересная встреча.

— Тогда я, может быть, схожу в следующем месяце.

— Я пришлю вам билеты, — предложил Луи. Странно, но мне показалось, что его обрадовало принятое мною решение.

Глава 19

В полном соответствии с прогнозом Шлегеля в следующие несколько дней установилась настоящая весенняя погода. Воскресное утро также встретило нас горячим солнцем и ясным голубым небом. Я отправился в Ниццу вместе с Шемпионом, и Билли решил, что он тоже поедет с нами. Шофер остановил машину у церкви Сент Франсуа де Поль. Когда Билли спросил, почему я не иду вместе с ними к обедне, я помедлил в нерешительности, подыскивая ответ.

— У дяди Чарльза важная встреча, — пришел мне на помощь Шемпион.

— Можно я тоже пойду? — попросил Билли.

— Это конфиденциальная встреча, — объяснил ему Шемпион и улыбнулся мне.

— Я оставлю пальто в машине, — поспешил я переменить тему разговора. — Солнце уже хорошо пригревает.

— До встречи, — сказал Шемпион.

— До встречи, — откликнулся эхом Билли, но его голос почти потонул в перезвоне церковных колоколов.

В оперном театре через дорогу проходила репетиция. Снова и снова повторялись несколько тактов «Реквиема» Верди. У дверей в «Кесс» был расстелен красный ковер, а вход в захудалое с виду заведение под названием «Паради» преграждал полицейский.

Я прошел через рынок. Там толпились покупатели и народ из деревень в своих вышедших из моды, но тщательно вычищенных черных костюмах, черных платьях и шалях. Шла бойкая торговля кроликами и цыплятами, горячо обсуждались цены на улиток и яйца. В открытом море одинокий яхтсмен, увидев проходившее мимо него небольшое двухмачтовое судно, с надеждой поднял против ветра свой оранжевый в полоску треугольный парус, пытаясь уловить дуновение ветра. Море еще отливало молочной белизной прошедшей зимы, но поверхность его была спокойной. Волны набегали на гальку берега с легким шипением и откатывались с глубоким вздохом безысходности.

Вокруг гигантского нагромождения каменных глыб, которое служит убежищем морским воротам Ниццы, непрестанно свищет и неистовствует ветер. А в уютной тишине и безопасности гавани взгляду предстает удивительное многообразие: от парусных яликов до грузовых пароходов, пришвартованных рядом с портовыми кранами. На пристани громоздятся штабеля светло-желтых лесоматериалов, а в дальнем конце среди нескольких частных яхт и катеров покачивалась на волнах «Джульетта». Но палуба ее была пуста, Шлегеля я там не увидел.

Главный порт Ниццы — неподходящее место для шикарных модных яхт. Здесь не увидишь, чтобы подобные творения, созданные для досуга, располагались рядышком, борт о борт, чтобы на корме обедали на свежем воздухе кинозвезды и при этом одалживали у магната с соседней яхты чашечку икры. Любое судно заходит сюда исключительно по делу, а привилегированный Морской клуб находится по другому адресу. Сегодня, учитывая, что это воскресенье, выходной день, в порту было как-то необычайно оживленно: человек двенадцать окружали фургон «пежо», наблюдая, как два аквалангиста проверяют свое оборудование. Металлические барьеры, что обозначали обычно места парковки автомобилей, сейчас были поставлены так, чтобы на пристань никто не прошел, и полицейский в форме охранял единственный проход в этой загородке.

— Куда вы направляетесь?

— Просто прогуливаюсь, — ответил я.

— Прогуливайтесь где-нибудь в другом месте, — отчеканил полицейский.

— Что случилось? — спросил я.

— Вы слышали, что я сказал? Уходите!

Я отошел, но недалеко и тут же, двигаясь вдоль другой стороны ограждения, набрел еще на одну группу наблюдающих за происходящим.

— Что происходит? — спросил я у них.

— Утопленник, я полагаю, — отозвалась женщина с большой кошелкой. Она даже не оглянулась, чтобы посмотреть на человека, который задал вопрос, из боязни пропустить что-нибудь интересное.

— Самоубийство?

— С одной из яхт, — поделился стоящий рядом с ней мужчина. Он был одет в оранжево-желтую ветровку яхтсмена с ярко-красной молнией, бросающейся в глаза.

— Миллионер какой-нибудь, или его милашка, — добавила женщина. — Накачались наркотиками, вероятно… может, еще и оргию устроили.

— Бьюсь об заклад, это немцы, — поторопился высказаться мужчина в ветровке, видно, боялся, что разыгравшаяся фантазия соседки затмит его собственные предположения. — Немцы не умеют пить.

К тому месту, где мы стояли, приблизился официозный полицейский.

— Вам здесь нечего делать, — сказал он.

— Сам топай отсюда, грязная свинья, — огрызнулась женщина.

— Смотрите, окажетесь в фургоне, — пригрозил «фараон».

— Ну ты, сутенер, — отлаивалась женщина. — Думаешь, ты сможешь справиться со мной в темноте фургона?! — Она издала грязный смешок, похожий на кудахтанье, и обвела взглядом всех нас. Мы дружно ее поддержали, и полицейский не солоно хлебавши отправился восвояси к ограждению.

Поскольку таким образом была продемонстрирована несомненная солидарность нашей группы, один из зрителей, хранивший до сих пор молчание, решился тоже внести свою лепту.

— Они думают, что это турист, — сказал он. — Что он запутался в якорных снастях одной из яхт — вон тех двух — «Джульетта» или «Мэнксмэн»… они думают, что он утонул ночью. Аквалангисты скоро его достанут.

— Им потребуется не меньше часа, — со знанием дела вставил мужчина в куртке яхтсмена.

Да, подумал я про себя, это займет у них час, а то и больше. Я отошел от группы оживленно переговаривающихся любителей зрелищ и медленно побрел вверх по крутой улочке, ведущей к бульвару Сталинграда.

Все везде было закрыто, за исключением бакалейного магазинчика через дорогу и большого кафе, где белые пластмассовые буквы, гласившие, что оно называется «Лоншан», ярко выделялись на покрашенном неровно кистью ядовито-зеленом фоне. Вся середина помещения была совершенно свободной, как будто там собирались устроить танцы или кулачный бой. Посетителей набралось с дюжину или чуть больше, ни одной женщины, и ни на одном не было приличного выходного костюма, в каких ходят в церковь к воскресной обедне достойные прихожане. В дальнем углу зала в отдельной кабине принимались ставки, а все мужчины просматривали программки скачек, выписывали и отмечали что-то на карточках, и пили пастис. Здесь был свой особый мирок.

Я заказал коньяк и опрокинул его одним глотком, прежде чем девушка за стойкой успела закрыть бутылку.

— Дорогой способ утолять жажду, — заметила она. Я кивнул, и она налила мне еще одну порцию. На этот раз я не торопился. По радио закончилась музыкальная программа, и метеоролог начал долго и нудно рассуждать о районах высокого давления. Барменша выключила приемник. Я потягивал свой коньяк.

К стойке подошел человек, опустил монету в один франк в автомат и получил пригоршню маслин.

— Угощайся, — предложил он. Это был не кто иной, как Шлегель.

Я взял одну штучку без слов и комментариев, но выражение моего лица, должно быть, говорило само за себя.

— Что, ты думал, что меня сейчас выпутывают из якорной цепи, а?

— Что-то вроде этого, — сдержанно отозвался я.

Шлегель вырядился на сей раз, как местный житель: серого цвета пиджак для гольфа, темные брюки и парусиновые туфли.

— Рано ты начал праздновать, голубоглазенький.

— А вам никогда не приходило в голову, что к этой прекрасной экипировочке очень подошел бы черный берет? — полюбопытствовал я.

Вот так беседуя, мы перешли в самый тихий уголок кафе, рядом со сломанным музыкальным автоматом.

— Здесь то, что ты просил, — протянул мне бумаги Шлегель. — Материалы Мэлоди Пейдж по связи с офицером, который ее «опекал», рапорт, датированный числом за шесть недель до ее смерти.

Я открыл коричневый конверт и заглянул внутрь.

— Она неотлучно находилась с Шемпионом, — говорил Шлегель. — Ездила с ним на филателистические выставки в Цюрих и Рим. Обрати внимание, на последних трех открытках специальные выставочные погашения.

Я посмотрел на почтовые открытки, которые Мэлоди Пейдж отправила своему связнику. Они были выполнены в духе продукции, на которой специализируются несколько аэрофилателистических фирм: художественные открытки, изображавшие воздушный корабль «Граф Цеппелин», закрепленный на стоянке где-то в Южной Америке; дирижабль «Гинденбург», скользящий над Нью-Йорком, и мрачная картинка с этим же воздушным кораблем, запечатленным в момент, когда он взорвался и сгорел в Лейкхерсте в 1937. На последней открытке, отправленной после ее возвращения в Лондон из Европы, красовался американский дирижабль «Макон».

— Код несложный, — объяснил Шлегель. — Она встречалась со своим связником через пять дней после указанной даты отправления открытки. Если же открытка была цветной, то через семь дней.

Я снова внимательно просмотрел карточки.

Шлегель высказал свою мысль вслух:

— Почему она вдруг заинтересовалась аэрофилателией?

— Они наверняка оказались под рукой, — пояснил я. — Шемпион часто посылает именно такие «приветы» своим коллегам-коллекционерам. Если же она оказалась на выставке филателистов, что могло быть более естественным?

— Не может это быть какой-нибудь серьезный рэкет, связанный с марками, как ты думаешь? — выдвинул версию Шлегель.

Шемпион может таким путем передавать или перемещать денежные средства. Марки — это как облигации на предъявителя, но не бог весть какое капиталовложение. В конце концов, чтобы перекрыть уровень цен, установленный дилером, стоимость должна подскочить примерно на тридцать процентов.

— Как насчет подделок или, скажем, краденого?

— Нет, — решительно возразил я.

— Откуда такая уверенность?

— В том масштабе, о котором мы говорим, это невозможно. Всегда начинают ходить слухи… Филателисту-мошеннику приходится довольствоваться малым. А сделать мало-мальски приличную подделку марки — очень дорого и долго. И вы даже не сможете компенсировать свои затраты, выбросив на рынок сразу сотню поддельных редких марок, или же цены тогда резко упадут. В подобном случае цены упадут, кстати, даже если марки будут подлинными. И вообще, о какой сумме как таковой мы ведем речь? Даже на сногсшибательных аукционах Бонд-стрит немного найдется единичных экземпляров марок, которые стоили бы больше пятидесяти фунтов стерлингов. Доходов от такого рода мошенничества Шемпиону не хватило бы на оплату счетов за поставку вина.

Он открыл свой портфель и вытащил состоящий из пяти страниц доклад-отчет, который получил от нашей лондонской конторы. В нем были данные по Шемпиону: его передвижения, расходы, род деятельности его компаний за последние шесть месяцев. Вернее то, что Лондону было об этом известно.

— С собой не брать, — предупредил Шлегель, когда я с нетерпением развернул страницы. Он пошел к стойке и принес два кофе «эспрессо». К тому времени, когда он вернулся, я уже проштудировал документ.

— Ничего полезного, верно? — Шлегель легонько постукал ложечкой по чашке с кофе. — Выпей кофейку. Не дело встречаться с этим человеком под воздействием двух порций коньяка, даже если он наполовину таков, как ты мне расписываешь.

Я выпил кофе, сложил листы и протянул их Шлегелю.

— Что слышно насчет грузовиков в Марселе?

— Они сейчас загружаются. В декларации судового груза зафиксировано, что там части двигателей, химикаты, изделия из пластмассы широкого назначения и ткани. Как нас и предупреждали, груз дипломатический.

— Вы разузнали что-нибудь о Топаз?

Прежде чем ответить, Шлегель посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом.

— Ей 25. Она британская подданная, родилась в Лондоне. Единственный ребенок. Любящие родители, которым она пишет каждую неделю. Ее отец по профессии химик, в свое время занимался исследовательской работой. Сейчас они живут на его маленькую пенсию в Портсмуте в Англии. Сама девушка не живет с родителями с тех самых пор, как поступила в колледж в Лондоне. Она закончила его с отличием по специальности термохимия, но не смогла найти подходящей работы. Подрабатывала официанткой и служащей на бензозаправочной станции… ну, ты знаешь, как это бывает. Она вроде бы очень любит детей. До того как ее пригласил к себе Шемпион, она подвизалась в качестве няни-гувернантки еще в трех семьях. Но она, конечно, воспитательница без диплома, как ты понимаешь.

— Да, понимаю, — сказал я, — она дипломированный термохимик.

— О господи, — воскликнул Шлегель сдавленным голосом, — я предчувствовал, что как только ты это узнаешь, ты опять начнешь меня донимать… с этой ерундой, которой тебя напичкал Серж Френкель. Термохимики не занимаются производством ядерных бомб.

— Нет, конечно, производством не занимаются, — с бесконечным терпением согласился я. — Но термохимия имеет отношение, причем самое непосредственное, к ядерным взрывам. — Я открыл большой коричневый конверт, который получил от него, и, покопавшись, достал оттуда фотооткрытку с изображением катастрофы «Гинденбурга». — И преобразование водорода в гелий тоже имеет отношение, если вспомнить, к ядерным взрывам. — Я ткнул пальцем в воздушный корабль на открытке, из которого вырывались и пожирали его огромные языки пламени.

Шлегель взял открытку у меня из рук и нагнулся над ней, пристально вглядываясь, как будто он мог обнаружить в художественной картинке нечто важное. Когда я уходил, он все рассматривал ее внимательно и задумчиво.

Глава 20

В Ницце автомобили в основной своей массе белого цвета, так что распознать черный «мерседес» Шемпиона на площади Массена не составляло труда. Шофер сидел в машине, а Шемпион и его сын расположились на террасе кафе-бара под сводчатой каменной галереей. Шемпион потягивал аперитив, а Билли выстраивал на круглой металлической крышке стола фантики от конфет. Увидев меня, Билли замахал рукой. Он сберег для меня два кусочка шоколада, которые уже стали мягкими и бесформенными, к ним прилипла всякая всячина из кармана.

Шемпион тоже поднялся из-за стола. Они явно достаточно долго сидели здесь, и он не стал предлагать мне выпить. Когда мы подошли к машине, шофер распахнул дверцу, и Билли стал просить разрешения сесть на переднее сиденье. Но на его отца не подействовали никакие уговоры, и Билли был водворен между нами на заднее сиденье.

Шемпион открыл боковое окно. В нагретом солнцем «мерседесе» было так душно, что сразу становилось понятно, почему большинство машин были белого цвета.

— Смотри, не выпачкай обивку шоколадом, — наставительным тоном произнес Шемпион и достал из кармана носовой платок.

— Я постараюсь, — отозвался я.

— Да не ты, глупый, — засмеялся Шемпион и вытер Билли руки и рот.

— В наши дни никогда нельзя быть ни в чем уверенным, — заметил я.

— Не говори так, Чарли, — казалось, он был по-настоящему задет, даже обижен. — Неужели я настолько изменился?

— Ты тот еще фрукт, Стив! — я не стал увиливать от ответа.

— Добро пожаловать в наш клуб, — парировал он и взглянул на Билли — проверить, прислушивается ли тот к нашему разговору.

Билли смотрел на меня.

— Я тоже тот еще фрукт, — сообщил он.

— Я же так и сказал. Билли — тот еще фрукт, Стив!

Билли перевел взгляд на своего отца, не будучи уверен, правду ли я говорю. Стив улыбнулся.

— Мы не хотим слишком много тех еще фруктов в нашей семье, — он поправил сыну галстук.

За разговором мы не заметили, как оказались у поворота на аэропорт. Наш шофер постоянно нагонял и перегонял других водителей, которые выбрались на воскресную прогулку и потому тащились еле-еле. По нашему маршруту шла на посадку «Каравелла» компании «Эйр Франс», чтобы приземлиться на взлетно-посадочную полосу, бегущую параллельно шоссе. Послышался оглушительный визг ее моторов, включенных на реверсный режим, и скрип колес, упирающихся в бетон полосы.

Билли наблюдал за «Каравеллой», пока она не исчезла из виду за зданиями аэропорта.

— А когда мы снова полетим на самолете, папочка?

— Как-нибудь выберемся, — пообещал Шемпион.

— Скоро?

— Может быть.

— На мой день рождения?

— Посмотрим, Билли.

— А дядя Чарльз тоже полетит с нами?

— Надеюсь, что так, Билли. Я очень на это рассчитываю.

Билли улыбнулся.

Мы быстро проскочили мост Дю Вар и приблизились к пропускному пункту, где взимается пошлина за проезд по скоростной автостраде. Как у всякого хорошего водителя, у нашего шофера были наготове монеты, и мы встали в хвост быстро продвигающейся очереди к пропускному автомату. За три машины впереди нас водитель «фольксвагена» с автоприцепом опустил свои три франка в монетоприемник автомата. Шлагбаум поднялся вверх, пропуская автомобиль. Но не успел он занять прежнее положение, как под него вплотную к автоприцепу проскользнул верткий мотоцикл. У соседних пропускных ворот выстроился длинный хвост машин, обслуживающий персонал был слишком занят, и никто из них не заметил нарушителя.

— Молодые негодяи, — проворчал Шемпион. — Мотоциклам вообще не разрешается заезжать на автостраду.

К этому времени мы тоже миновали барьер. Двое молодцов на мотоцикле пристроились среди медленно ползущих машин, уверенно лавируя в потоке движения. У того, что на заднем сиденье, за плечами болталась сумка для гольфа, и он постоянно оглядывался, чтобы убедиться, что за ними нет погони. Эта парочка выглядела как-то зловеще: оба в черных комбинезонах, в блестящих черных шлемах с темными защитными стеклами.

— Вот это я и имел в виду, Стив, — напомнил я ему. — Было время, когда ты просто посмеялся бы.

Он через заднее стекло внимательно следил за мотоциклистами, но теперь отвернулся.

— Может быть, ты и прав, — сказал он ровным голосом.

Поток машин на дороге поредел. Наш шофер перестроился на другую полосу, где движение было более быстрым, и вдавил педаль газа в пол. «Мерседес» рванулся вперед, обгоняя всех и вся на дороге. Шемпион любил скорость. Он улыбнулся с триумфальным видом победителя и проводил взглядом автомобили, которые исчезали сзади. Только мотоциклисты не отставали. Мы все набирали скорость, и все же они висели у нас на хвосте.

Когда мы рванулись вперед, я протянул руку, чтобы придержать Билли. И почти сразу же лицо Шемпиона исказилось от гнева. Световая палитра в машине драматически изменилась, как по мановению волшебной палочки. Стекла, одно за другим, стали матовыми, как будто на наш «мерседес» вылили известковый раствор для побелки. Шемпион с такой силой толкнул меня в плечо, что меня бросило в сторону. Я завалился набок и придавил Билли, который испустил громкий протестующий вопль.

Казалось, что Шемпион изо всех сил колотит кулаками мне по спине, и мы оба так навалились на беднягу Билли тяжестью наших тел, что у него перехватило дыхание, и он буквально расплющился на сиденье. Машину сотрясало от ударов, болью отзывавшихся в позвоночнике, как будто мы неслись по железнодорожным шпалам. Я понял, что лопнули покрышки и мы двигались на ободах колес. Машина налетела на придорожный бордюр и накренилась вперед. Шофер, пытаясь вывернуть руль, что-то кричал, а на фоне его пронзительных вскриков я услышал ровный, непрекращающийся дробный стук, тот звук, который невозможно спутать ни с каким другим.

— Вниз, вниз, вниз, — надрывался Шемпион. Машина начала падать с высоты дорожной насыпи. Послышался леденящий душу грохот тяжелого удара и протестующий визг искореженного металла. Линия горизонта опрокинулась, и мы полетели вверх тормашками в сумасшедшем, искаженном до неузнаваемости мире. «Мерседес» все продолжал переворачиваться, швырял нас, как комки сырого белья в сушилке. Колеса крутились в воздухе, раздавался вой мотора. Шофера выбросило через лобовое стекло. Оно разлетелось на мельчайшие осколки, искрящиеся в солнечном свете и осыпавшиеся на него, как конфетти. На мгновение колеса коснулись земли, но затем машина снова начала переворачиваться, и теперь в разбитые окна попадали ветви хвойных деревьев, комья земли и дерна вместе с травой. Оказавшись вверх дном, «мерседес» замедлил падение, качнулся из стороны в сторону и замер, издав стон, крыша внизу, колеса в воздухе, напоминая всем видом дохлого черного жука.

Если я ожидал, что вокруг нас тотчас же соберутся толпы спасительных самаритян, то меня ждало жестокое разочарование. Никто не поспешил нам на помощь. Мы оказались под густой тенью деревьев, и внутри изуродованного автомобиля было темно. С огромным трудом я выбрался из-под окровавленного, обмякшего Шемпиона. Заплакал Билли. Вокруг все еще ни души, так никто и не появился. Я слышал, как по шоссе с шумом проносились мимо нас машины и осознал, что мы находились вне пределов видимости.

Я попытался открыть дверь, но машина была настолько покорежена, что ее заклинило. Я повернулся на спину и сомкнул руки над головой. Затем, напрягшись изо всех сил, пнул дверцу обеими ногами. Послышался звук осыпающегося стекла, и она открылась. Я выбрался наружу. И подхватив Билли подмышки, вытащил и его тоже.

Если у меня и были какие-то сомнения относительно тех двух мотоциклистов, которые нас обстреляли, то они рассеялись при виде прошитого пулями тела нашего шофера. Он был мертв и весь покрыт капельками ярко-красной крови с прилипшими к ним крошечными, как блестки на вечернем платье, осколками стекла.

— Папа умер, — всхлипывал Билли.

Я на ощупь отыскал свои очки, водрузил их на нос, затем захватил безжизненную руку Шемпиона и выволок его из машины. «Мерседес» представлял собой груду металла. Я почувствовал запах бензина и отчетливо услышал, как он струйками вытекает из бензобака.

— Беги вон туда, подальше, Билли, и ложись лицом вниз.

Шемпион не подавал признаков жизни.

— Стив, — прошептал я, — не валяй дурака, Стив.

Промелькнувшая идиотская мысль, что, может быть, Шемпион притворяется, служила мне единственным утешением. Я засунул палец ему в рот и обнаружил, что его зубные протезы застряли в горле. Я опрокинул его лицом вниз и постучал по пояснице. Билли уставился на меня широко открытыми глазами. В горле Шемпиона раздалось какое-то бульканье. Я снова постукал его по спине и потряс. Его вырвало. Я перевернул его на живот и применил систему искусственного дыхания, о которой давно уже не пишут даже в брошюрах по оказанию первой помощи. Вскорости я почувствовал содрогание его тела и изменил ритм, чтобы он совпал с его затрудненными вдохом и выдохом.

— Что с Билли? — Я едва узнал его голос, искаженный из-за отсутствия протезов.

— С ним все в порядке, Стив.

— Уведи его подальше от машины.

— Говорю же тебе, с ним все в порядке.

Шемпион закрыл глаза, и я должен был нагнуться к нему очень близко, чтобы расслышать, что он говорит.

— Не посылай его на дорогу, чтобы остановить машину, — пробормотал он. — Эти французы переедут любого, лишь бы не опоздать на обед.

— Не беспокойся за него, Стив.

Губы его дрогнули, и я снова склонился к нему.

— Я ведь обещал тебе, что все будет как в старые добрые времена, так, Чарли?!

Глава 21

— И не спрашивайте меня, как объясняет все это медицина, — говорил врач. Он закончил перевязывать порез на моей руке. — Давайте просто скажем, что для мсье Шемпиона не настало время покинуть этот мир.

— Но насколько серьезно его состояние?

— Для большинства людей потребовалось бы пару месяцев, чтобы оклематься. И мало кто вообще смог бы выйти живым и невредимым из такой заварухи. А если бы все же выжил, то оказался в реанимации, а он сидит в постели и требует виски. Но полицейские не смогут с ним побеседовать до следующей недели. Я так им и сказал со всей определенностью.

— Но я уверен, что он перестал дышать, — озабоченно объяснял я ему. — Я подумал, что он мертв.

— Сила воли, — прозвучал ответ врача. — Я сплошь и рядом сталкиваюсь с подобными случаями в своей практике. Если бы у него было подавленное состояние духа, то скорее всего он бы умер. Но, вероятно, он еще не все выполнил, что задумал в своей жизни, и не мог уйти просто так.

— Наверное, вы правы, — согласился я с философскими рассуждениями француза.

— Вы спасли ему жизнь, — продолжал врач. — Я сказал ему об этом. И вам и ему повезло, что вас задело только чуть-чуть. Вы спасли его. Из-за этих проклятых протезов он бы точно задохнулся. Между прочим, он был бы не первым и не единственным, такое случалось уже не раз. Да-да-да! В случае вынужденной посадки в самолетах экипаж, кстати, предупреждает пассажиров, чтобы они вынимали вставные челюсти, вот так-то!

— Мы очень давно знаем друг друга, — сказал я ему.

— Сегодня вечером его лучше не беспокоить, — предупредил врач. — Что ж, будем надеяться, что когда-нибудь он сможет оказать вам такую же услугу.

— Это уже было, — лаконично отозвался я.

Врач кивнул. Он многое повидал в своей жизни.

— Вот болеутоляющие таблетки. Он скоро уснет. Я дал ему солидную дозу снотворного, а то, знаете ли, мужчина он крупный, и нрав беспокойный. И в ближайшие несколько дней я буду накачивать его успокоительными и снотворными средствами. Да, и я думаю, нам не стоит помещать его в клинику.

— А как мальчик?

— Все, что ему требуется — это хорошо выспаться. У детей удивительная способность восстанавливать силы и здоровье. Не хочется мне впихивать в него сильнодействующие лекарства. Я бы порекомендовал немного теплого вина, добавить туда побольше сахара. Самое лучшее лекарство, которое дарит нам сама природа, — виноградная лоза. Намного полезнее, чем все таблетки и порошки.

— Спасибо, доктор.

— Не стоит благодарностей. Я рад оказаться полезным. Знаете, они оба мне очень симпатичны. А мальчик унаследовал обаяние своего отца, правда ведь?

— О да, совершенно верно.

— Мне пришлось пообещать ему, что вы непременно зайдете пожелать ему спокойной ночи. Я объяснил, что его отец спит. Не думаю, что он встревожен, но…

— Я зайду к нему прямо сейчас.

Я старался не шуметь, пробираясь на цыпочках в его комнату. Но мои старания оказались совершенно напрасными.

— Ты видел Генри? Он был весь в крови.

— Ты должен отдохнуть, Билли. Закрывай глаза и спи.

— А где папа?

— Ему тоже нужно набраться сил, выспаться хорошенько. Так сказал доктор.

— Генри умер?

В этом вопросе была ловушка, с помощью которой он хотел проверить, правду ли я рассказываю о его отце.

— Да, Билли. Бедный Генри умер, у твоего отца небольшое нервное потрясение, ну, а мы с тобой в полном порядке. Так что мы должны молиться и благословлять Господа Бога за спасение.

Билли поправил меня.

— Мы должны благодарить Господа Бога.

— Я именно это и хотел сказать, — подтвердил я.

— А можно мне повидать папу?

— Можно, если ты очень хочешь, но я думаю, ты поверишь мне на слово.

— Конечно, — с жаром откликнулся Билли. — Я очень тебе верю. — Он забрался поглубже в кровать под одеяло и уткнулся лицом в подушку. Я ждал, когда он выглянет. И как только показался его глаз, я состроил забавную гримасу. Обычно он всегда смеялся, но сейчас лицо его оставалось серьезным. — А тетушку Нини посадили в тюрьму?

Пина получила прозвище «Нини» с тех самых пор, как для Билли оказалось трудным, почти непосильным делом произнести ее настоящее имя.

— Почему, Билли?

— За то, что она застрелила Генри.

— Кто сказал, что она застрелила Генри?

— Я сам видел, — Билли был серьезен. — Она ехала на мотоцикле. Я видел ее, и она видела меня.

— Это кто-то похожий на нее, Билли. Разве тетушка Нини могла стрелять в нас! Мы же друзья, сам подумай.

Мальчик кивнул, соглашаясь.

— Но все-таки очень уж похожий на нее, — добавил он в раздумье.

— Я принесу тебе вина, — перебил я. — Затем мы выключим свет, чтобы ты мог быстро уснуть. А утром мы с тобой снова попытаемся поговорить с рыбками.

Глава 22

— Не надо включать свет, возлюбленный мой.

Топаз ждала меня в моей комнате. Она отдернула шторы: стояла около балкона, купаясь в лучах лунного света, от которого ее волосы блестели, как отшлифованное серебро.

Я подошел к ней, и она порывисто обняла меня.

— Мне страшно, у меня мурашки ползут по телу от того, что происходит в доме.

— Все в порядке?

— В порядке?! Разве это вообще здесь возможно? Это не дом, а какая-то мусорная куча. Толпы арабов, заглатывающих это свое жуткое варево «кускус»… я постоянно чувствую на себе их взгляды. И мистер Шемпион в состоянии комы.

— Ему просто дали сильное снотворное, — успокоил я ее. — И лично мне нравится «кускус».

— А у меня мороз по коже, — упрямо повторила она. — Я лишилась покоя в этом доме. Если бы не бедняжка Билли, я бы давным-давно упаковала свои чемоданы. — Когда она обняла меня, я почувствовал, из какого тонкого материала сшито ее белое платье и что надето оно на обнаженное тело. Она поцеловала меня.

— Не надо расстегивать мне рубашку, — отстранился я.

— Ты что, деревянный или недоделанный какой-нибудь?

— В другой раз, Топаз, — я погладил ее по плечу. — Сейчас у меня дела.

Она еще крепче прижалась ко мне в полной уверенности, что заставит поступить так, как ей хочется.

— Ты знаешь достаточно слов в английском языке со значением «уходи», не заставляй меня произносить их, — прошептал я.

— Я англичанка, — ответила она.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Что я такого сделала? — с вызовом спросила она. — Тебе не нравится запах моей зубной пасты или что-то еще?

— Ты — лапочка, — сказал я ей. — Но на ближайший час у меня дел по горло.

— О, только на час. — Она улыбнулась мне своей самой обольстительной улыбкой, а вздох, последовавший за ней, мог любого заставить забыть обо всем на свете. — Часок я, может быть, потерплю.

— Не надо так, детка, — попросил я. — У меня уже перехватило дыхание.

Вечерний небосвод проливал на землю достаточно света, и я увидел, как она улыбнулась и сбросила туфли. Взбила подушки и удобно устроилась на постели. Положив свою сумочку рядом с собой, она стала рыться в ее содержимом.

В коридоре, куда выходили двери спален, послышались торопливые шаги. Голос с арабским акцентом тихо призывал Билли, но тот не откликался. Шаги передвинулись к лестнице, а затем замерли в отдалении, и я услышал, как человек снова позвал Билли где-то в холле, внизу.

— Они сматываются, — заметила Топаз.

— Похоже на то, — согласился я. Теперь уже голоса людей, которые искали Билли, переместились во двор дома.

— Я к этому не имею никакого отношения, — сказала она.

— Встретимся через час, — предложил я.

— Нет, — прозвучал мягкий, но решительный ответ.

В комнате было довольно-таки светло, и я увидел, что она держит в руке маленький пистолет.

— Я предполагал, что последует нечто в этом роде, — хмыкнул я.

— Устраивайся в этом креслице.

Я выполнил ее распоряжение очень быстро. Губы ее тронула насмешливая гримаса.

— Что ты вообще такое? — с издевкой спросила она. — Мужчина или мышь?

— А разве у меня есть выбор?

Она смотрела на меня в течение, как казалось, очень долгого времени.

— И лучше бы ты выкинул чушь из головы. — Она повела пистолетом из стороны в сторону, показывая, что ей не нравится, как я наклонился в направлении двери. Ее позиция на кровати предоставляла ей прекрасную возможность настигнуть меня всюду, куда бы я ни подался — к балкону или двери. Луна, освещавшая комнату, тоже была ее союзницей. Мой порыв, возникни у меня желание рискнуть и вырваться, мог обернуться для меня серьезными неприятностями.

— Тебе не следовало бы влезать в это дерьмо, милая моя.

— Оставайся, где ты есть, до утра, и с тобой ничего плохого не случится, а мне заплатят сто тысяч франков, — поделилась она со мной. — Если же спустишься вниз, получишь так, что себя забудешь, а я потеряю свои деньги.

— Мягко стелят, да жестко спать. Эти люди платят долги пулями.

— Предоставь мне беспокоиться об этом, — оборвала она меня.

Я пошевелился. Мое маленькое, покрашенное золотой краской кресло заскрипело. Такие кресла создаются для красоты интерьера, а не для того, чтобы на них сидели.

— Нам предстоит долгая ночь вместе, — вздохнула Топаз. — Жаль, что ты не захотел облегчить жизнь и мне, и себе.

— Я достану свои сигареты, с твоего позволения, — предупредил я ее и опустил руку в карман куртки. Она улыбнулась в знак согласия. Видимо, давно уже пробежала пальчиками везде, где я мог спрятать пистолет.

Я закурил сигарету. Девушка не шелохнулась, спокойно наблюдая за мной. Пистолет так ловко лежал у нее в руке, как будто она прекрасно знала, как с ним обращаться. Комната была окутана тьмой. И если бы я сделал попытку удрать, то мой силуэт либо четко обозначился бы в серебристом лунном свете, падающем со стороны балкона, либо возник в дверном проеме на фоне освещенного коридора, как только я открыл бы дверь спальни. Кто его знает, что в этом раскладе оказалось чистой воды везением, а что можно было отнести насчет умения моей дамы оценивать расстановку сил. У меня не было уверенности. И я почему-то не торопился выяснять.

За порогом моей спальни по всему дому раздавались шаги, что-то двигали. Несколько человек, насколько я мог определить на слух, поднялись по лестнице, прошли мимо моей двери. Возвращались же они медленно, тяжело дыша, из чего я заключил, что они несли вниз Шемпиона.

— Закури еще сигарету, — предложила Топаз.

Я повиновался. На таком расстоянии тлеющий кончик сигареты представлял для нее идеальную мишень. Промахнуться невозможно.

Что они задумали, рассуждал я. Если Топаз должна была меня убить, то она давно уже могла осуществить это. Если они намеревались увезти меня с собой, то не было никакой необходимости заманивать в постель. Если ей велели задержать меня в спальне до утра, то как она могла воспрепятствовать, чтобы я сразу же после не поднял тревогу. Одно дело — держать меня под прицелом пистолета, а совсем другое — запереть или вырубить, чтобы отключился.

И еще меня интересовало, какая же часть плана была задумкой Шемпиона.

— Если они убьют Шемпиона, ты будешь считаться соучастницей, — решил я пообщаться с девушкой. — А во Франции до сих пор существует смертная казнь.

Глаза мои уже совсем привыкли к темноте. Я различал Топаз, расположившуюся на постели. В руках — пистолет.

— У меня будет сто тысяч франков, — сказала она. — Неужели ты думаешь, что, получив их, я буду торчать где-нибудь здесь поблизости?!

— Но это Ривьера, богатый курорт, — заметил я. — Почему бы и нет?

— Мне вполне хватило одной зимы в этом дурацком климате, и я не собираюсь повторять эксперимент. Только подумать, что я могла поверить всей этой рекламной чепухе, рассчитанной на туристов, — теплое, ласковое солнце и купание круглый год. Нет, мистер, я уже определила свои планы на будущее.

— Супруг? — полюбопытствовал я. — Или чужой муж приглянулся?

— Тебе бы следовало выступать на сцене, — фыркнула она. — Для того чтобы тратить деньги, мне не нужен помощник. И в особенности мне не требуется помощь МУЖЧИНЫ!

— Ну все-таки, где же на нашей планете то место под солнцем? — настойчиво продолжал я.

— Закрой глаза и засни, — повысила она голос, как будто рассердившись на себя за то, что раскрыла слишком многое. — Стоит мне только подать голос, и тебя успокоят и уложат спать против твоей воли.

На подъезде к дому послышался вой дизельных двигателей. Топаз соскользнула с кровати и подошла к окну.

— Четыре огромных грузовика, — сообщила она. — Нет, пять, я вижу. Действительно огромные. Они остановились рядом со сторожкой у ворот.

— Пошевели мозгами, Топаз, — сделал я еще одну попытку. — Нам нужно уносить отсюда ноги.

— Ты боишься, — сказала она, оглянувшись на меня.

— Ты права, черт побери.

— Я позабочусь о тебе, — в ее голосе звучал сарказм. — Если бы они задумали что-то нехорошее в отношении нас, то не дали бы мне пистолет, логично?

— Ты его проверяла?

— До чего же ты забавный — не доводи дело до того, чтобы мне пришлось его опробовать, понял?! — Она вернулась на постель.

— Шемпион в тяжелом состоянии, — я уже почти отчаялся что-либо втолковать ей. — Ситуацию полностью контролируют арабы. Они просто не позволят, чтобы мы остались здесь.

— Ой, да замолчи ты!

Этой ночью я курил сигарету одну за другой, без перерыва. Я находился в таком напряжении, что мышцы в горле у меня свело спазмом, и я едва вдыхал сигаретный дым. И я не помню, сколько же сигарет я истребил, прежде чем послышался легкий стук в дверь.

— Топаз! — Имя было произнесено еле слышным шепотом, но я узнал Мебарки, секретаря-алжирца, когда он вошел в комнату. — Вы оба там?

Но уже до этого, повинуясь внутреннему инстинкту, я перевернул сигарету, чтобы тлеющий огонек на ее конце оказался спрятанным в ладони.

— Да, — прозвучал ответ Топаз.

Алжирец шагнул вперед, к постели. Сверкнуло пламя. Я мог бы принять его за фотовспышку, только оно ослепило не голубым, а ярко-желтым блеском. Оно выхватило из темноты комнаты фигуру Мебарки, который стоял наклонившись вперед, глаза полузакрыты, а губы сжаты. Отзвук выстрела, казалось, прогремел спустя долгое время. А за ним, как в замедленных киносъемках, послышалось жужжание пули в комнате, напоминавшее возню больших сердитых мух. Затем он выстрелил во второй раз.

Грохот и лязг металла возвестил, что ружье упало на пол. И почти сразу — мягкий шлепок; как я позже обнаружил, это были кожаные перчатки, которые он снял и швырнул вслед за ружьем. Снаружи, у дома, включились двигатели. Моторы взревели, и грузовики двинулись прочь. Вскоре наступила полная тишина.

Топаз уже ничем нельзя было помочь. Это было видно даже в темноте. Выстрелы из ружья в упор разорвали ее надвое, и постель насквозь пропиталась теплой кровью.

Своим спасением я был обязан всего лишь выбору слов в постановке вопроса. Спроси Мебарки: «Вы оба в кровати?» — вместо: «Вы оба там?» — и выстрел из второго ствола, без всякого сомнения, он посвятил бы мне.

Я с осторожностью дотянулся, забрал у девушки пистолет и долго отмывал его под краном.

Бедная Топаз. Даже жертвы дорожных происшествий, которые «доигрались» в пятнашки на проезжей части, заслуживают, чтобы за них уронили слезу, я же не мог выдавить ни одной. Вот двое стариков в Портсмуте будут горевать и оплакивать ее до конца своих дней, старость их будет омрачена долгими автобусными поездками каждое воскресенье на холодное, сырое кладбище.

Вооруженный только крохотной «хлопушкой», которую арабы дали Топаз, и прихватив с собой фонарик с прикроватной тумбочки, я обследовал дом.

Комната Билли была пуста, но я запихнул некоторые его вещи в дорожную сумку, поспешил к заднему входу и выскочил наружу. Я быстро обошел весь двор и тихо звал:

— Билли! Билли! — Ответа не было. Я обогнул дверь на кухню и добрался до водоема с рыбками. — Билли! Это я, дядя Чарли.

Тишина длилась долго, и когда я наконец услышал голосок мальчика, то едва различил его тихий шепот.

— Дядя Чарли! — Билли прятался за летним домиком, в котором мы играли с ним, когда разговаривали с рыбами. — Это ты, дядя Чарли?

— Ты хлопнул дверью, Билли?

— Это были те люди… ты видел огромные грузовики? Это они два раза громко хлопнули дверью.

— Ну, тогда все в порядке, — сказал я. — Самое главное, что не ты.

Я поднял его на руки. На нем была только пижама. Я почувствовал, как он дрожит от холода.

— Нам нужно торопиться, Билли.

— Мы куда-нибудь уезжаем?

— Наверно, тетушка Нини заберет тебя в Англию. Отвезет к маме.

— Насовсем?

— Как ты захочешь. — Стараясь не ступать на дорожку, покрытую гравием, я понес Билли к рощице, где оставил под деревьями «фиат».

— Обещаешь?

— Ты же знаешь, я постараюсь.

— Папа всегда так говорит, когда хочет сказать «нет». — Билли обеими руками обнял меня за шею. — Тетушка Нини застрелила Генри, — вспомнил он.

— Но только понарошку, — твердо сказал я.

— Да-а-а? Разве? — сразу полностью проснувшись и пристально глядя на меня, спросил он.

— Мы с тобой по воскресеньям всегда разыгрываем всякие штуки, — напомнил я ему. — Ты вспомни, у нас был и человек, который не мог выбраться из огнетушителя, и игрушечный кролик, который спрятался…

— И рыбки, с которыми ты разговаривал.

— Вот видишь! Верно! — обрадовался я.

— Папа будет очень сердиться из-за машины, — вздохнул Билли.

— Он только тогда и уснул спокойно, — объяснил я, — когда я дал слово, что отремонтирую ее.

— Ой-ё-ёй! — вырвалось у Билли с глубоким вздохом. — Но я тебе обязательно помогу, дядя Чарли.

Я нашел «фиат» там, где его оставил. Открыл переднюю дверь и посадил туда Билли. Когда же я оглянулся назад, на дом, то увидел, что одно из окон на верхнем этаже было освещено. Я забрался в машину и закрыл осторожно дверцу, стараясь делать это бесшумно, не хлопая. На верхнем этаже дома зажегся свет еще в одном окне. Я понял, что́ сейчас делается в доме: кто-то из них вернулся обратно, чтобы все убрать и замести следы.

Я завел «фиат».

— Держись крепче, Билли! — предупредил я. — Сейчас нам достанется. Ох и попрыгаем по кочкам и ухабам! — И машина понеслась по колеям и колдобинам.

— Ура! Мы поедем прямо по полю? — возбужденно завопил Билли.

— Да, — небрежно кивнул я. — Так скучно все время выезжать через парадные ворота.

Глава 23

Светила луна, но тучи уже собирались, предвещая, что к утру разразится обещанная гроза. Я гнал машину по залитым лунным светом дорогам на предельной скорости. В Ниццу меня привел не привычный путь, которым обычно пользовались, а заранее выбранные мной окольные дороги. Я пересек реку Вар высоко, по горному шоссе, оставив позади шикарное курортное местечко, где богатые, ныне модные врачи-психиатры устраивают великолепные празднества в честь заезжих поп-музыкантов.

К востоку от Вар глазам предстает совершенно иная картина. Здесь селятся рабочие каменоломен и дорожные строители, которые вкалывают с утра до ночи, чтобы построить себе крошечный домишко, какие во множестве натыканы на здешних крутых склонах, а по выходным разъезжают на дешевых малолитражках. В рекордное время мы оказались у Сент-Панкраса. Я пронесся по пустынным сейчас улицам северного предместья и вдоль бульвара Сессоль к вокзалу, который находится в двух минутах езды от улицы Де ля Буффа, где обитала Пина Бэрони.

Я нашел стоянку для машин возле англиканской церкви. Было только около часа ночи, но вокруг не слышалось ни звука, ни шороха. И когда заглох мотор «фиата», наступила полная тишина.

Пина жила на четвертом этаже нового многоэтажного дома в фешенебельном районе с респектабельными обитателями. Напротив, через улицу, располагался магазинчик Пины. С ним соседствовали два иностранных банка, парикмахерская для пуделей и что-то типа атлетического клуба, который обычно на поверку оказывается салоном, где загорают под искусственным солнцем ожиревшие менеджеры.

Белый мраморный подъезд ее дома ярко выделялся в лунном свете. Фойе — сплошь затененные зеркала, приглушенное, скрытое за панелями освещение и запертые стеклянные двери с внутренним переговорным устройством и намертво прикрепленными ковриками перед ними.

— Это Чарли, — сказал я. С громким щелчком дверь распахнулась, зажглась надпись, предложившая пройти, и она мягко захлопнулась за мной.

Пина была одета так, как будто собиралась выходить из дома.

— Чарли… — начала она, но я покачал головой, и, увидев Билли, она наклонилась к нему. — Лапочка Билли, — обрадовалась она и прижала его к себе так крепко, что чуть не задушила в объятиях.

— Тетушка Нини, — произнес он с должным почтением, глядя на нее пристальным задумчивым взглядом.

— У него ноги мокрые, — вмешался я. — Он, видишь ли, отправился, пообщаться с рыбками в пруду в одной пижаме.

— Сейчас мы приготовим тебе горячую ванну, Билли.

— Вот здесь чистая пижама, белье и его вещи, — я показал на дорожную сумку, которую принес с собой.

— Твой дядя Чарли всегда обо всем позаботится.

— Но всегда чуточку позднее, чем нужно, — заметил я.

Видимо, желая оттянуть неизбежное объяснение со мной, Пина увела Билли в ванную. Я услышал, как набиралась вода, а Пина вышла и засуетилась, вынимая чистые простыни и наволочки, чтобы постелить своему маленькому гостю.

— Я хочу, чтобы ты увезла его в Англию, Пина. Отвези его обратно к Кети.

Пина смотрела на меня, не отвечая.

— Горячее молоко или какао? — громко спросила она. — Что ты предпочитаешь, Билли?

— Какао, пожалуйста, тетушка Нини.

— Я не могу, — наконец выдавила из себя Пина.

— Все кончено, хватит, друг мой, — заявил я ей. — Даже сейчас я не могу гарантировать, что помогу выпутаться из этой истории.

Она прошла мимо меня в крохотную кухоньку. Налила молока в кастрюлю, растерла какао и добавила сахар. Она занималась приготовлением напитка, сосредоточив на этом все внимание. И заговорила она не поднимая головы и не отвлекаясь.

— Тебе что-нибудь известно о других?

— Разработал операцию Серж Френкель, а ты и внук старого Эрколя изображали из себя группу «командос». Я догадался в конечном итоге.

— Шемпион мертв?

— Нет, — прозвучал мой ответ. — Его увезли, когда прибыли грузовики. Куда они направляются, Пина?

Она закусила губу, но затем покачала головой.

— Все так запутано, Чарли… сплошная кутерьма. — Молоко вскипело, и она разлила его по чашкам. Одну чашку она пододвинула мне, другую унесла Билли.

Я поудобнее откинулся в кресле и поймал себя на мысли, что безумно хочу спать. Я слышал звук льющейся воды и голоса Пины и мальчика. Я оглядел комнату. Среди цветного телевизора, комнатных растений и своеобразной мебели в стиле «металл с кожей», которая, как я считал, больше подходит для оформления офисов, встречались некоторые до сих пор сохранившиеся вещи из деревенского дома, где она жила с родителями во время войны. Сабля, которую некий давно почивший в бозе Бэрони имел при себе в битве за Солферино в те времена, когда Ницца и Савой разговаривали на итальянском. Рядом — выцветшая акварель, на которой был изображен дом недалеко от Турина, и фотография родителей Пины в день их свадьбы. В застекленной горке почетное место занимал страффордширский чайник с отбитым носиком. Во время войны он был тайником, где прятали детекторные кристаллы для радиостанции.

— Он уснул, — услышал я голос Пины. Она смотрела на меня так, как будто все еще не верила, что это я, своей собственной персоной, сижу в ее гостиной.

— Я рад, что ты сохранила чайник, Пина.

— Я была очень близка к тому, чтобы выбросить его с балкона, — сказала она голосом, лишенным интонаций. Пина подошла к горке и посмотрела на него. Затем она вынула фотографию своих погибших сыновей и мужа и снова положила ее на прежнее место.

— Я должен был еще раньше прийти сюда и поговорить с тобой, — медленно продолжал я. — Каждый день я собирался это сделать, но каждый раз откладывал. Не знаю даже почему. — В действительности я знал причину: скорее всего такой разговор закончился бы тем, что Пину взяли бы под стражу.

— Муж и два чудесных мальчика, — она щелкнула пальцами. — Погибли ни за что… Ну, а что парнишка, устроивший взрыв? Кто-то сказал, что ему было не больше пятнадцати лет. Где он сейчас? Живет преспокойненько в своем Алжире с женой и двумя детьми?!

— Не рви себе душу, Пина.

Она взяла наши с Билли пальто со спинки кресла и каким-то материнским жестом расправила их, застегнула и повесила в шкаф. Затем она задумчиво начала переставлять чашки и блюдца, маленькие пирожковые тарелки и серебряные вилки. Я хранил молчание. Когда наконец последняя кофейная ложечка заняла отведенное ей место, Пина подняла голову и печально улыбнулась.

— Война, — горестно произнесла она. — Потому, наверное, я чувствую себя такой старой, Чарли.

— Значит, причина в этом? — Я был неумолим.

— Причина чего?

— Вот, значит, почему ты сегодня хотела убить Шемпиона, а заодно, черт побери, чуть не укокошила меня и мальчика?

— Мы даже не знали, что Билли во Франции.

— Ага, понятно, значит, это Шемпион виноват. — Мой голос был полон горечи.

— Ты узнал меня? — спросила она.

— Билли узнал.

— Мы ведь вернулись, — попыталась оправдаться Пина. — Ты уже выбрался из машины, и Билли тоже был в порядке. И мы решили не останавливаться.

— Ты и внук старого Эрколя! — воскликнул я. — Бонни и Клайд, так, что ли?

— Что ты, черт возьми, мелешь, Чарли?

— Ну а что тогда? В чем дело?

— Кто-то должен остановить Шемпиона, Чарли.

— Но почему именно ты? И почему внук Эрколя? — Я мог бы и не задавать этого вопроса, ответ мне был известен. Я ведь не раз слышал истории Эрколя о войне и о той славной роли, которую он сыграл в освобождении Франции. Кто мог пройти мимо «благодарности командования и упоминания в списках отличившихся» и фотографий в прекрасных рамках! И как удивительно удачно они выделялись в свете ламп, направленных вроде бы на репродукцию Ренуара.

Я добавил сахара себе в какао.

— А я говорила, что ты догадаешься, — вздохнула Пина. — Он в разговоре о футбольном матче осторожно дал тебе понять, чтобы ты не оказался в это время в машине Шемпиона. Я сказала, что ты обязательно догадаешься.

— Тебя посадят на пятнадцать лет, — сердито оборвал ее я. — Ты знаешь, что шофер погиб?

— Мы и это обсудили, — ответила Пина. Она взяла свою чашку с какао и отпила несколько глотков. — Но все-таки мы решили, что должны выполнить задуманное. Даже если ты будешь в машине, мы решили, что проведем операцию.

— Я так и понял, — сказал я, выпил пару глотков какао, а затем повел носом над чашкой.

— Чарли, — с упреком произнесла Пина, — это всего лишь какао.

Я выпил горячий напиток.

— И вы решили бы, что должны во что бы то ни стало выполнить задуманное, даже если бы Билли был в машине?

— О господи, Чарли. К чему мы придем? — Глаза ее наполнились слезами. — Ты простишь меня, Чарли? Мы не видели Билли. Ты должен поверить мне. Должен!!!

— Я верю тебе, Пина.

Она потянулась всем телом и прижалась ко мне, но в этом ее всплеске эмоций не было ни капли страсти, только тот надрывный вопль отчаяния, которым уцелевшие, оставшиеся в живых горестно оплакивают свое одиночество.

— Отвези Билли к матери, Пина.

Она собралась с силами и кивнула, но лицо ее было искажено страданием, и по нему снова потекли слезы. Рыдания сотрясали ее хрупкое тело, а я обнял ее за плечи и старался успокоить и поддержать. Я чувствовал горячую соленую влагу на своей щеке и гладил ее по спине, как мать, жалеющая своего безутешного ребенка.

— Я прямо сейчас позвоню своим людям. Может, мне удастся организовать для вас самолет немедленно. В любом случае ты не должна оставаться здесь.

На какое-то мгновение она перестала плакать и посмотрела на меня.

— Серж Френкель говорил, что ты важная персона.

— Отправляйся к Кети, в Уэльс. Не высовывай оттуда носа, пока я не дам тебе знать, что опасность миновала и ты можешь спокойно вернуться.

Она схватила мою руку, желая дать понять, что все усвоила. Я высвободился из ее объятий и встал. Она скорчилась в уголке дивана и рыдала, закрыв лицо ладонями. Я вспомнил того сорванца, каким она была. Она не умела плакать и не пролила ни единой слезинки, даже когда немцы схватили и увезли ее мать. Видимо, Пине нужно было выплакаться за долгие годы. Или же она плакала за всех нас…

Глава 24

Я опоздал. Слишком опоздал. Мы все оказались в ловушке времени. Знакомый овощной базар, пустевший после наступления темноты, стал местом действия полицейского карнавала.

Там, где обычно располагались прилавки, ломившиеся от фруктов и овощей, теперь приткнулись черные блестящие автомобили окружного комиссариата, полицейского врача и представителей магистратуры. А почти на тротуаре замер автомобиль «скорой помощи» и фургон криминальной лаборатории.

Вход в дом Сержа Френкеля был освещен прожекторами и охранялся двумя полицейскими с синими от холода лицами.

— Желающих попасть на представление становится все больше! — Это был Клод собственной персоной.

Он кивнул стражам порядка, и я был допущен за ограждение.

— Похоже, что так, — согласился я.

На каждом лестничном пролете были расставлены полицейские. Обитатели дома толпились вокруг в пижамах и халатах, а детективы в штатском осматривали все помещения. Когда же мы добрались до кабинета Сержа Френкеля, там вообще негде было повернуться.

Распростертый на потертом ковре Серж в последнем жесте как будто пытался дотянуться одной своей тонкой рукой до кресла с подушечкой для головы, в котором я сидел тогда, в памятном 1940. Кинув взгляд на все эти ценные марки и конверты, разбросанные по всей комнате, случайный наблюдатель мог бы предположить, что стал свидетелем ограбления с убийством. Клод, я заметил, избегал смотреть на Френкеля. Он старался найти занятие, оглядывая вещи в комнате, рассматривая марки и конверты на письменном столе, которые полицейский заносил в книгу описи имущества.

— Чистая работа и выполнена молниеносно, — ровным голосом произнес Клод.

Я взял со стола листок.

— Сквозное ранение… — прочитал я вслух. — У входного отверстия следы пороховой гари…

— В тридцатых годах он был большим человеком, — говорил Клод. — Спас множество людей в 33-м и 34-м, вывез их из Германии. Он помог спастись Принцессе, ты знал об этом?

Я внимательно посмотрел на него. Клод воспринял смерть старика чересчур болезненно. Чересчур болезненно для профессионала, то есть. Я понял, что мои подозрения относительно намерений Клода не имели под собой почвы: просто он любил старика.

— Не было у него никогда в душе ожесточения, — продолжал Клод. — Никогда его не разъедала чрезмерная подозрительность.

— На этот раз он был недостаточно подозрителен, — заметил я. — Следов взлома нет. Он, видимо, сам открыл дверь тому, кто это сотворил.

Клод согласно кивнул.

Занимался рассвет, высветляя точеную, как голубая сталь узкого кинжала, линию горизонта. Первые продавцы на рынке уже выкладывали ящики с овощами и фруктами, громко и жизнерадостно галдя, как все люди, привыкшие просыпаться с петухами.

— Шлегель говорит, ты знаешь, что надо делать, — сказал он.

— Здесь?

Клод взглянул на комиссара полиции, который находился поблизости и слышал наш разговор. Полицейский кивнул и посмотрел на меня.

— Шлегель сказал, что ты знаешь обо всем этом больше, чем кто-либо из нас.

— В таком случае, помоги нам, господи, — высказался я.

Детектив в штатском обводил мелом на ковре местоположение тела Френкеля. Когда он закончил и отступил в сторону, фотограф выполнил необходимые снимки в трех ракурсах. Затем двое людей в белых халатах поместили тело Френкеля на носилки, привязали на запястье бирку и унесли.

— Конец эпохи, — заметил Клод.

— Только для нас с тобой, Клод, — ответил я. — А для этих людей — это просто еще одна ночь сверхурочной работы.

— Тебя это тоже выбило из колеи, разве не так? — тихо спросил Клод.

— Нет, — отрезал я.

— Они не должны были посылать сюда именно нас, — сказал Клод.

Что ж, вероятно, он был прав, но как только санитарная машина уехала, увозя тело Френкеля, я взял ситуацию в свои руки.

— Мне нужны трое из ваших людей, — повернулся я к окружному комиссару. — Остальных уберите отсюда. А трое ваших лучших детективов должны самым тщательным образом осмотреть все с начала до конца.

— Что искать? — поинтересовался Клод. — Клочок бумаги?

— Наш Френкель имел какой-то свой выход на то, что происходило в хозяйстве Шемпиона. Этот старик, пораженный артритом, как алхимик сидел в своей квартире, плел интриги и планировал все, от убийства до геополитики. Вплоть до вчерашнего дня я думал, что его доверенным человеком была англичанка-гувернантка, но теперь я уверен, что она тут не при чем. — Я повернулся, чтобы еще раз оглядеть поразительный беспорядок, царивший в кабинете: тысячи книг, тысячи конвертов, неисчислимое количество марок, и среди всего этого еще и старинные безделушки. — Где-нибудь здесь что-нибудь должно рассказать нам, кто, что, почему и где был человек Френкеля. — Я вздохнул. — Нет, видимо, то, что ищем, — отнюдь не клочок бумаги.

Полицейский в штатском стоял за столом Френкеля, укладывая ключи, деньги и личные бумаги в отдельные пластиковые пакеты и прикрепляя к ним ярлыки с тем же самым номером, под которым они значились в книге описи имущества.

— Остановите его, — попросил я. — Нам понадобятся ключи: я хочу заглянуть во все ящики стола, картотеки, посмотреть на полках.

Комиссар отдал необходимое распоряжения, и комната почти опустела. Назначенные им детективы взяли связку ключей и приступили к методичной работе.

— Что слышно о грузовиках? — задал я вопрос Клоду.

Он поправил свой безупречный белый плащ, кашлянул и произнес извиняющимся тоном:

— Мы же не можем объявить всеобщую тревогу, так ведь?

— Сейчас может показаться, что вроде бы и не стоит, — заметил я. — Но если что-либо пойдет наперекосяк, то сразу же найдется немало маленьких человечков, эдаких бумажных червей, которые объяснят тебе, почему ты не только мог, но и обязан был предпринять соответствующие действия.

— Пять грузовиков, — произнес Клод, — до сих пор придерживаются предполагаемого маршрута на Бонн. Как только развиднеется, за ними будут приглядывать вертолеты дорожной полиции.

Я ничего не говорил.

Клод пытливо взглянул на меня.

— Твое прикрытие лопнуло, Чарли. Ты не сможешь вернуться как ни в чем не бывало обратно в организацию Шемпиона. Вообще вся комбинация лопнула как мыльный пузырь. Шлегель прислал тебя расследовать смерть Френкеля. Поэтому глупо прикидываться и изображать из себя стороннего наблюдателя.

— Ты прав, Клод, — согласился я.

— Твоя просьба предоставить самолет для Пины Бэрони и сына Шемпиона была передана мне, — продолжал Клод. — Я добился разрешения использовать самолет, принадлежащий нашему послу в Париже. Так что мне известны все подробности.

— Шлегель слишком много говорит, — сухо сказал я.

— Зря ты так, — возразил Клод. — Полковник Шлегель умнее тебя. Он знает, что гораздо легче получить помощь и поддержку от людей, которые в курсе событий.

Один из детективов подобрал из связки ключ к большому сейфу за дверью. По виду он был похож на старый, ржавый холодильник. К тому же неприступный, как скала-монолит.

— Ты думаешь, что ситуацию теперь контролирует секретарь-алжирец? — спросил Клод.

— Откуда мы знаем, алжирец он или еще кто? Он может оказаться египтянином, к примеру, — ядерным физиком, генералом или наемным убийцей. Если бы мне самому не случилось быть в этой переделке со стрельбой на шоссе, я бы заподозрил, что все это трюки самого Шемпиона.

— Да, мы никогда не знали, чего от него ждать, — согласился со мной Клод. — Но, может быть, основной трюк Шемпиона заключается как раз в том, что ему все удается без всяких хитростей и уловок.

Мы оба повернулись взглянуть, как два детектива сражались с ручкой гигантского сейфа. Наконец последнее усилие — и дверца сейфа отошла.

На какое-то мгновение мне показалось, что он жив. Он сидел, сложив ноги по-турецки, на каких-то продавленных коробках, а ящички-картотеки громоздились у него на плечах. Затем очень медленно Гус наклонился вперед и рухнул на ковер, а вслед за ним потоком хлынули марки и конверты. Он еще не окоченел, и под тяжестью тела руки и ноги его раскинулись в стороны, как будто он пытался выбраться из-под бумажного завала.

— Гус! — громко воскликнул я. — Гражданская война в Испании. Интернациональная бригада. Как же я, черт побери, не подумал, что именно эти двое найдут друг друга.

— Кто-то убил и того, и другого, — вышел из оцепенения Клод. Это была догадка, но, очевидно, совершенно правильная.

Один из детективов низко наклонился к телу.

— Аналогичное ранение, как у старика, — констатировал он.

— Проклятье, проклятье, проклятье, — в сердцах произнес я. — Вечно они оказываются на шаг впереди.

Тевтонец Клод отреагировал с практичной стороны.

— Пригласите врача, фотографа и экспертов обратно, — велел он одному из детективов. — Мы начинаем все сначала.

Вошел полицейский в форме и принес мне маленький зеленый конверт официального вида из полицейского управления. Его плащ блестел от дождя, и я уже слышал раскаты грома. Я вскрыл конверт. Шлегель прислал мне телекс из конторы службы безопасности в аэропорту Ниццы. Он хотел, чтобы я прибыл туда как можно быстрее.

— Я должен ехать, — оповестил я Клода.

— Шлегель, вероятно, собирается взять тебя с собой потолковать с нашей пограничной охраной в Аахене.

— Где это, черт побери? — вскинулся я. Я прекрасно представлял где, конечно, но мне было неприятно, что Клод что-то знал, но не счел нужным сообщить мне. Может, именно это и было нашей общей бедой.

— Северный Рейн-Вестфалия, — пояснил Клод. — На границе Германии с Бельгией и Голландией. Курортное местечко.

Я ждал, но Клод, видимо, не собирался развивать свою мысль и ничего не прибавил к этому краткому сообщению.

— Ну и что? — вынужден был подтолкнуть его я. — Он что, хочет отправиться туда на лечение?

— Прошла информация… контрабандная партия оружия. Шлегелю его интуиция подсказывает, что это может иметь отношение к делам Шемпиона. — На лице Клода ничего нельзя было прочесть. Определить, разделяет ли он опасения Шлегеля, было невозможно.

— Нас ждет машина, — вмешался полицейский, который доставил телекс, вежливо предлагая мне поторопиться.

— Еще пару слов, — сказал Клод.

Я наклонил голову и, пощипывая кончик носа, ждал, что же он скажет.

— Это Шемпион предал всю разведсеть. Мы все работали каждый по своему каналу связи. И только Шемпион знал, что именно Мариус забирал радиодонесения у Принцессы и передавал их дальше, когда к нему приходили в церковь на исповедь.

Я долго смотрел на него, прежде чем ответить, раздумывая, почему ему так хочется уколоть меня побольнее.

— Я был на железнодорожном вокзале Ниццы, когда Шемпиона арестовали, — сказал я ему. — Ты же знаешь, что Мариуса и других схватили около пяти утра — то есть на семь часов раньше.

Клод покачал головой. Снова послышались отдаленные раскаты грома. Рассвет уже раскрасил стекла окон в розоватые тона, высвечивая на них дождевые капли. Клод говорил монотонным, лишенным интонаций голосом:

— Это была часть сделки. Мы захватили Шемпиона утром предыдущего дня. И договорились с ним, что позволим ему приехать на вокзал к поезду, чтобы ты своими глазами увидел, как его будут арестовывать.

— Вспомни о расследовании нашего департамента после войны. Ваши люди дали показания, оправдавшие его по всем статьям.

— Мы все говорили неправду. Мы думали, что поступаем очень дальновидно, что было бы очень полезно иметь возможность оказывать давление на такого человека, как Шемпион. Но у нас так ничего и не получилось. — Он вздохнул, как будто всю жизнь вынашивал блестящие идеи шантажа, которые, увы, так и не осуществились.

— Зачем ты рассказываешь мне об этом сейчас? — спросил я. — Когда прошло столько лет! За каким чертом ты рассказываешь мне об этом теперь?! — В голове у меня крутилось, что действие в спектакле под названием «Жизнь» разворачивалось так, как я и предвидел. Я ведь чувствовал, что все так и будет, если я вернусь сюда с желанием найти то самое незабываемое очарование: я натыкался на разорванную проволоку, погнутые блоки, двери, которые заклинило, — атрибуты неудавшегося сеанса магии на сценических подмостках.

— Ты предполагаешь, что Шемпион — нечто вроде антрепренера. А он может просто оказаться жертвой шантажа.

— Я отмечу это в своем рапорте, — пообещал я.

— Желаю тебе приятно провести время в Германии, — услышал я сказанные мне вслед слова Клода. Я снова услышал раскаты грома. Или же это какой-нибудь старичок с крыльями на спине потрясал листом жести?

Глава 25

Понедельник. Раннее утро. Германия. Вертолет коснулся пропитанной влагой земли и слегка накренился, угодив в грязную жижу. Я открыл дверь из плексигласа, выпрыгнул наружу, приземлившись с громким хлюпаньем. Шлегель тоже спрыгнул вниз, забрызгав мне штанины брюк.

— Значит, Шемпиона увезли помимо его воли? — задал он вопрос. Он прищурился, стараясь через завесу проливного дождя разглядеть дальний конец вырубки, где у поваленного хвойного дерева о чем-то совещались лесники.

Я не ответил. И Шлегель переспросил снова. Это был, что называется, экзаменационный вопрос на засыпку: как бы ты ни ответил, все равно снизят оценку.

— Билли убежал в сад и спрятался, — объяснил я ему. — Я не представляю, как бы Шемпион мог уехать и бросить там своего сына.

— Приятно слышать, что у них хоть что-то идет не по плану. — Особые нотки в голосе отражали обычно несвойственное Шлегелю подавленное состояние духа.

— Я только не могу составить определенное мнение, была ли смерть Гуса и Сержа Френкеля запланированным «мероприятием» или они решили вот так, одним махом, обрубить все концы в пиковой ситуации? — рассуждал я. — Если бы мы это знали, картина сразу бы прояснилась.

Шлегель вздохнул, вытер с лица капли дождя и кивнул — все это одновременно. Я услышал, как позади нас лопасти вертолета с пыхтением остановились.

— Пошли, — скомандовал он. Еще пару минут вокруг нас не раздавалось ни звука, нарушали тишину только чавканье грязи у нас под ногами и бормотанье дождевых капель, падающих с хвои окружающих деревьев.

Тропинка являла вид безбрежно-зеленый и мрачный, как океанские глубины. Затем упал первый топор, и дальше уже работа продолжалась бесперебойно и ритмично, как биение сердца.

— Нам нужно было всунуть запросчик-ответчик системы радиолокационного опознавания в машины Шемпиона, — бухтел Шлегель.

— Да, нужно было, — откликнулся я. Что было равноценно пожеланию, чтобы Шемпион по-свойски оставил за собой след из клочков бумаги, как в старой детской игре. Ступая по дощатому настилу, мы перешли через водосточную канаву и, оставив позади лесную тропинку, вышли на дорогу. Преграждая ее, создав импровизированный блок, поперек нее были косо поставлены три автомобиля и небольшой фургон. Машины имели опознавательные знаки земельной полиции, а фургон принадлежал пограничной охране, располагающей федеральными полномочиями. Распознать, кто есть кто среди людей, находившихся у машин, было невозможно, — все были одеты в одинаковые плащи и зюйд-вестки. Их спокойные, расслабленные позы говорили за то, что это люди, проводившие большую часть служебного времени вне помещения и привыкшие терпеливо переносить любую непогоду. От этой группы отделился один человек, который и поспешил нам навстречу.

Он был уже немолод, и под воротником его дождевика я заметил знаки различия капитана. Он поприветствовал нас со всей серьезностью и по-военному четко.

— Они у нас в грузовике. — Он говорил на хорошем английском языке, с едва лишь заметным акцентом. — Они ничего не хотят рассказывать.

— А вы вынуждены торчать под дождем, — возмутился Шлегель. — Вытаскивайте этих выродков наружу, пусть помокнут.

— Нам придется надеть на них наручники, — предупредил полицейский. Он протянул Шлегелю два детонатора и карту, нарисованную на листке, вырванном из школьной тетради.

— Ах, так, значит?! — Шлегель, видимо, был настроен агрессивно. — Ах, так, значит, — повторил он и бросил взгляд на дорогу в направлении Роетгена. Мы находились в нескольких километрах от бельгийской границы. Ее пересекает великое множество таких вот небольших дорог и тропинок. Некоторые из них не более чем просеки, проложенные в диких могучих лесах горного массива Эйфель для борьбы с лесными пожарами. Даже когда Рур отказал в приюте охотникам, туристам и отдыхающим, здесь все еще можно было затеряться в густых зарослях на склонах гор, где путь приходилось прокладывать пилой и топором. Именно здесь 1-я армия США в первый раз встретилась лицом к лицу с немцами, которые сражались на своей земле. Американцев отправляли в непроходимый, нашпигованный минами лес, как зерна кофе в кофейную мельницу. Танки не могли проскочить между деревьями, и пехоте только и оставалось, что зарыться как можно глубже в землю, вслушиваясь в близкую орудийную канонаду и вой артиллерийских снарядов. Снаряды срубали ветви, калечили вековых великанов, так что даже в наши дни стальные зазубрины в стволах ломают зубья мотопилы.

— Зловещее, черт побери, местечко, — заметил Шлегель. Он вытащил сигары, но передумал и снова убрал их в карман.

— Вон они идут, — сказал я.

Их было двое: жалкие на вид бродяги, перебирающиеся с места на место, голосуя на дороге, заросшие бородой, уставшие и упавшие духом. Даже удивительно, что у них хватало сил таскать гигантские рюкзаки и свертки с постельными принадлежностями, которые были приторочены у них за спиной. Полицейский все же не надел на них наручники, вероятно, решив, что они не смогут дать деру из-за тяжести своей ноши. Теперь полицейский отступил от них в сторону и отошел.

Полиция нашла двенадцать детонаторов, два пулемета «стэн» и карты, включая карту воздушной базы ВВС США и Люфтваффе в Рамштейне, запрятанные среди туристского снаряжения. Тот, что был повыше, оглянулся на полицейского, затем перевел взгляд на Шлегеля.

— Я требую адвоката! Я в двенадцатый раз прошу предоставить адвоката. Я знаю свои права! — Даже профессор Хиггинс затруднился бы определить по его акценту, откуда он родом: на первый взгляд — Бирмингем, Англия; с другой стороны, подумав, — Бруклин, Нью-Йорк и еще что-то от говорка Голливуда, Калифорния.

— Ты, значит, умеешь считать? — выдвинул вперед подбородок Шлегель. Он не смотрел на них. Он, казалось, не замечал дождя, который быстро превращал карты в его руках в мокрую мягкую бесформенную массу.

Шлегель передал карты мне. Их было с полдюжины: маленькие практичные ксерокопии пригородов Бонна, центра Бонна — некоторые наиболее важные здания дополнительно отмечены мягким карандашом — и карта района, где мы находились, на которой жуткими каракулями изображены тропинки, пересекающие границу.

Не сказав мне ни слова, Шлегель протянул руку к картам, и я отдал их ему.

— Ага, я умею считать, янки, — сказал бродяжка. Шлегель все еще ни разу не взглянул на него. Парень посмотрел вверх, на небо, как будто искал там хоть клочок спокойной голубизны, подающий надежду, что скоро развиднеется. Но разорвавшиеся на миг черные тучи приоткрыли вход в царство Зевса и его огненных стрел.

Большими пальцами обеих рук парень попытался ослабить тяжесть, давившую ему на плечи, встряхнулся.

— И тебе лучше бы усвоить это сразу, янки. Потому что ты скоро увидишь, что я действительно умею считать. — У них обоих были краснозвездные значки, приколотые к беретам а ля Че Гевара, в каких его изображают на плакатах.

Шлегель поднял глаза сначала на него, затем на его молчаливого спутника, который был на несколько дюймов меньше ростом, и груз у него за плечами был значительно меньше.

— У меня мало времени, — доверительным тоном поведал Шлегель, как будто парнишка пригласил его на чай и сэндвичи с огурцами. — Так что быстренько расскажи мне, где вы взяли карты, «стэновские» пулеметы и детонаторы, и тогда я смогу наконец перекусить и вернуться к себе в контору.

— Чтоб ты сдох, янки.

— Сейчас не время умничать, сынок. Скажи ему, Баррингтон. Сейчас ведь не время показывать свое остроумие, так или не так?

Шлегель часто экспромтом изобретал имена. В прозвучавшем имени «Баррингтон» я уловил признак того, что уроженцы моей островной империи окончательно вывели его из себя.

— Сейчас не время, — послушно повторил я за ним.

Парень пожевал губами, как будто собирал слюну, чтобы плюнуть, но оказалось, что это просто проявление гнева.

— Пошел ты!.. — злобно огрызнулся он. Теперь по его голосу можно было без всяких яких определить, что он из Бирмингема.

Движение Шлегеля было столь молниеносным, что оба парня, отшатнувшись, потеряли равновесие, но получил удар только молчаливый напарник. Шлегель ударил его дважды, далеко отводя локоть назад, так что казалось, что он бьет с гораздо большей силой, чем на самом деле. Но для парнишки, у которого за спиной сорок или пятьдесят фунтов весу, да еще окованные металлом башмаки, такой «показушный» удар был более чем достаточным, чтобы он покачнулся и ноги его разъехались в грязи. Третий внезапный удар швырнул его в канаву, наполненную дождевой водой, потоки которой журчали под густыми зарослями колючек и сорной травы. Парень ляпнулся туда, подняв фонтан брызг, и не смог сразу подняться — тяжелая экипировка тянула его вниз. Он вскрикнул, но вскрик прозвучал сдавленно и приглушенно: от холодной воды у него перехватило дыхание.

— Ты, ублюдок, — услышали мы пронзительный возглас бирмингемца. Интонации его голоса совершенно изменились: он звучал с той же резкостью и даже еще более сердито, но вполне отчетливо слышались нотки, говорившие о том, что воля его сломлена, что он побежден и признает поражение. — Джерри — слабый, — кричал он. — Не трогай его, ты, старый ублюдок. Это несправедливо!

Парня, который возился в грязи, пытаясь выбраться из канавы, Шлегель не удостоил взглядом. Он не спускал глаз с разговорчивого.

— О-о, мы заговорили о справедливости, смотри-ка. А я-то думал, мы толкуем о взрывчатке. О том, как сделать из буржуазии отбивную котлету. — Он помахал детонаторами. — Он слабый, твой дружок Джерри, надо же, а? Но достаточно сильный, чтобы тащить пулемет и две сотни патронов к нему, так? И достанет у него сил нажать на спусковой крючок, если вам, соплякам паршивым, покажется, что сможете сделать это безнаказанно. — К этому времени Джерри кое-как выкарабкался на край высокой канавы. Он стоял на карачках, стряхивая воду с головы и хныкая про себя.

Шлегель находился близко от него. Он опустил свой взгляд и смотрел на несчастного так долго, что, казалось, пронеслись века и годы. Промокший и дрожащий, тот не смотрел вверх. Шлегель спокойно опустил ногу на плечо Джерри и толкнул его. Парень схватил Шлегеля за лодыжку, но не смог удержаться. Издав отчаянный вопль, он снова повалился в канаву.

— Он подхватит воспаление легких, — закричал его друг-бирмингемец.

— А ты что, студент-медик? — вежливо поинтересовался Шлегель. Парень судорожно глотнул.

— Я все расскажу, — сдался он окончательно. — Я расскажу. Ваша взяла, я все расскажу.

Дождь немного поутих, но холодный ветер пробирал насквозь. Шлегель поплотнее запахнулся, застегнул пуговицы до самого подбородка, поднял воротник и хлопнул по полям своей вельветовой шляпы, стряхивая с нее дождевую влагу.

С вырубки, где приземлился наш вертолет, внезапно донеслось завывание двухпоршневого двигателя, а затем жуткий визг бензопилы, вгрызающейся в дерево. Я вздрогнул и поежился.

— Слышишь, янки? Я все расскажу!

Шлегель произнес:

— Валяй, сынок. Я слушаю.

— Возле здания Америкэн Экспресс в Амстердаме — ну, там, где собирается народ… знаешь?.. — Он посмотрел на своего друга, неуклюже барахтающегося в грязи.

— Я знаю, — сказал Шлегель.

— Парень, по имени Фриц… он угостил нас бутербродами с горячими сосисками. На следующий день мы отправились с ним в его берлогу, покурили травку. А у него есть друг… во всяком случае, он сказал так, насчет друга… В качестве аванса предложили тысячу монет. И еще полторы тысячи мы должны получить, когда доставим груз по адресу, в деревню Шмидт. Мы думали, что это травка, честно, мы были уверены.

— Безусловно. А насчет «стэновских» пулеметов — так вы думали, что это курительные трубки для зелья, — насмешливо подвел итог Шлегель. — Выползай оттуда, ты, мерзкая вонючка. — Он нагнулся, протянул руку и быстрым движением схватил парня, копошащегося в канаве, за лямки рюкзака. С видимой легкостью он поднял его на дорогу. — О’кей, — сказал Шлегель. — Я тебе поверю.

— Мы можем идти?

— Насчет этого разбирайтесь с немецкими полицейскими, — Шлегель уже потерял к нему интерес. — Пошли, Баррингтон. Меня мутит от одного вида этих выродков.

— Мы можем опознать Фрица, того человека в Амстердаме. Может, договоримся… а?

— Человек на все времена, — хмыкнул Шлегель. — Я не заключаю сделок с такими ребятишками, как вы, — я из них выжимаю все, что мне нужно, как сок из лимона. — Он отмахнулся от парня, как от назойливого насекомого, жужжащего вокруг головы.

— В деревне Шмидт… Мы должны были встретиться с нужным человеком в «Хаус Рурзее», — добавил парень с тревогой. Полицейский офицер взял его за руку.

— Пошли, — махнул мне Шлегель. Он повернулся, и я последовал за ним. Визг бензопилы послышался ближе и громче. На стволе дерева, лишенном сучьев, выделялись яркой желтизной круглые, свежие места срезов и кучки опилок под ними.

Полицейский пилот сидел за рычагами управления вертолета, ожидая приказа на взлет. Но он последовал от Шлегеля не сразу. Мы расположились на сиденьях, под нашими ногами натекли грязные лужицы, и окружающий мир многократно множился в дождевых каплях на плексигласе.

— Это Шемпион, его работа. Никаких сомнений на сей счет, — Шлегель покрутил головой. — Ему было нужно, чтобы мы оказались здесь. Но за каким чертом? Чего он от нас ждал?

— Эти двое — просто глупые пацаны.

— Да знаю я, что они такое, — с раздражением буркнул Шлегель. — Но я должен был убедиться, вдруг они представляют из себя кое-что посерьезней.

— А грузовики могли уже пересечь границу? — спросил я.

— Всю прошлую ночь они гнали вовсю как угорелые, — ответил Шлегель. — Так что вполне возможно.

Я выразительно посмотрел на Шлегеля.

Он понял.

— Для чего ему инсценировать спектакли, отвлекающие маневры в то время, как грузовики пересекают границу? У них дипломатическая защита: граница — не граница — не имеет значения.

— Должна быть какая-то причина, — сжал я руки. Что-то случилось, когда грузовики пересекали границу. И это «что-то» могло выдать их замысел.

— Все водители были подвергнуты тщательной проверке в порту. Все они — профессиональные шоферы, французы по происхождению, с опытом работы не менее восьми лет. Мы послали запрос с отпечатками их пальцев в Лондон, Вашингтон, Париж и Бонн. Ничего. И никакой ниточки.

— Нет-нет, дело, видимо, в самих машинах.

— Ты полагаешь, Шемпион — в одном из грузовиков?

Я вздохнул.

— Хотел бы я, чтобы у меня была хоть какая-то версия.

— Что происходит, когда грузовики проходят пограничный контроль? — повернулся Шлегель к пилоту полицейского вертолета.

— Пограничники проверяют декларацию и личные документы. Они должны убедиться в том, что груз прочно закреплен. Иногда они проверяют исправность тормозов и соответствие транспортного средства дорожным условиям. В зависимости от того, насколько они заняты.

— Нет, — сказал я Шлегелю. — Это что-то, что вряд ли привлечет внимание пограничного контроля. Что-то, что покажется необычным только человеку, который в курсе дела, мне или вам, к примеру. Иначе не было бы смысла устраивать такую инсценировку.

Шлегель сидел подавшись вперед и сгорбившись, а дождь все барабанил по нашему пластиковому «пузырю».

— Они сейчас, по идее, должны быть на автостраде, ведущей в Кельн, — сказал он наконец, протянул руку, взял карту пилота и расстелил ее на коленях. — Если они направляются в Бонн, то свернут с автобана на развязке «Автобанкрейц Кельн Вест» и проследуют по окружной дороге до следующей развязки. — Он ткнул в карту пальцем. — Отсюда всего лишь каких-нибудь вшивых двадцать километров до Бонна. — Он посмотрел на меня, затем на пилота. — Когда эти грузовики окажутся между Кельном и Бонном, мы их остановим, к чертям собачьим, мягко говоря, их дипломатическую «охранную грамоту».

— Вы хотите, чтобы я радировал и попросил разрешения? — спросил пилот.

Шлегель одарил его взглядом, в котором отнюдь не светился энтузиазм.

— Отдаю распоряжения я, барон фон Рихтофен! А ты передвигай рычаги! Понял? Двинулись.

Пилот затянул подбородочный ремешок шлемофона и повернул проводок микрофона, чтобы он был близко ко рту. Шлегель, приняв решение, пощипал кончик носа, затем сдавил свои щеки, как врач, который выводит пациента из состояния комы.

Я взглянул на карту пилота. По обе стороны от реки Рейн простирается однообразная низменность, сравнительно малонаселенная, по меркам Рурского индустриального комплекса. Там приткнулись городишки Весселинг и Нидеркассель. Я подумал, как их жителям понравится, если их полностью поглотят города, расположенные по обе стороны от них.

Пилот запустил двигатель. За визгом набирающих обороты лопастей я не мог слышать, а только видел, как шевелились губы летчика, когда он начал бормотать в микрофон позывные радиообмена. Я догадался, что он, вероятно, вызывал по радио дорожную полицию, которая сопровождала колонну грузовиков.

Вертолет хищно наклонился вперед и рванулся вверх и в сторону от своей посадочной площадки. Он тоже принадлежал дорожной полиции, и пилот привык летать в любых погодных условиях. Даже на уровне верхушек деревьев мимо нас проносились гонимые ветром рваные клочья черных облаков, похожие на дым сигнальных костров индейцев. Я вглядывался в расстилающийся вокруг и под нами ландшафт. Во все стороны, куда ни посмотри, тянулись лесные чащи. К югу желтизна неба отражалась в покрытых сердитыми гребешками волн водах Рурзее. И оно выглядело, как клокочущий вулкан перед тем, как вот-вот начнется извержение.

Глава 26

К тому времени, когда река Рейн достигает Бонна, воды ее потока разливаются широко, он становится свинцово-серым и холодным, с расплывшимися пятнами нефти и химикатов. К северу от столицы он извивается по скучной, унылой равнине, которая простирается вплоть до границы с Голландией и Северного моря и где гуляет ветер, насылающий неспокойные барашки на гладь реки.

Полицейский вертолет сбросил высоту и понесся над самым водным потоком, едва не задев мачты танкера для транспортировки сжиженного газа, а затем низко сидящего в воде большого голландского судна с палубным грузом желтых бульдозеров. Оставив позади его грузоподъемные краны, мы проскочили над полузатопленными полями и линиями кабелей высокого напряжения, сверкавшими в каплях дождя, как паутина, покрытая росой. И тут мы их увидели.

Когда прямо под нами оказалось бетонное покрытие омытого дождем автобана, вертолет слегка подпрыгнул в воздухе и резко развернулся. Пять грузовиков строго придерживались скорости пятьдесят миль в час, и пилот так все четко рассчитал, что наше приближение совпало по времени с тем моментом, когда два белых полицейских автомобиля «порше», которые следовали за ними в отдалении, начали набирать скорость, обгоняя грузовики.

Мигалки полицейских машин отражались на мокром бетоне шоссе. И грузовики снизили скорость и вслед за полицией свернули на площадку для стоянки и обслуживания грузовиков сбоку от автобана. Наш вертолет мягко опустился на землю, как раз перед тем, как дизельные двигатели огромных грузовиков один за другим замолкли.

— Великолепно, — воскликнул Шлегель. Я никогда раньше не слышал, чтобы у него вырывались такие хвалебные отзывы. Мне казалось, что он даже не знает таких слов.

Из «порше» выбирались полицейские, надевали свои головные уборы с белым верхом и разминали затекшие конечности. Последние полчаса они неустанно выдавали нам информацию. Теперь же, отсалютовав Шлегелю, они ждали указаний.

— Попросите их предъявить водительские права, — сказал Шлегель и добавил со смешком: — Господи Иисусе! Не мне вас учить: любой полицейский-регулировщик всегда найдет к чему придраться.

Они не расплылись в улыбках, не было их на лицах мужчин, которые спускались из кабин грузовиков.

— Проверьте декларации, проверьте печати таможни, проверьте тормоза, — говорил Шлегель полицейским. Он похлопал меня по руке. — А мы с тобой проведем беглый предварительный осмотр, а затем уже вскроем печати.

Машины были гигантские: пятидесятитонные грузовики с дизельными двигателями. Двенадцать передних скоростей и две задние. Кабины — прямо-таки как аквариумы — сплошное стекло, анатомические сиденья, а за ними — койка для отдыха. Удобно расположенные стойки для вакуумных термосов с кофе и дешевые транзисторы, прикрепленные к солнцезащитному щитку. Еще в каждой из пяти кабин было по идентичному комплекту дорожных карт, двуязычный немецко-французский словарь-разговорник и руководство по обслуживанию и ремонту. Они находились в пути уже почти двадцать четыре часа. И кабины внутри превратились в дурно пахнущую свалку пустых сигаретных пачек и окурков, смятых пластмассовых стаканчиков и отброшенных в сторону за ненадобностью газет.

— Мы должны найти то, что нас интересует, — напомнил я Шлегелю. — Шемпион боялся, что мы можем что-то увидеть, унюхать, услышать или почувствовать. Иначе не имело смысла устраивать выкрутасы с теми недоносками.

Один из полицейских принес Шлегелю декларацию. Она была идентичной той, которую мы получили от администрации порта в Марселе. В ней описывался груз как партия товаров, состоящая из частей двигателей, стройматериалов, тканей и пластмассы широкого назначения. Шлегель протянул ее обратно.

— Обыщите их всех, выверните карманы наизнанку, — приказал он. — Если вы обнаружите хоть карманный нож, нам будет этого достаточно, чтобы задержать их для наведения справок. Помимо этого я хочу, чтобы какой-нибудь специалист осмотрел машины и дал свое заключение.

— Слушаюсь, сэр, — отчеканил полицейский.

На мощном переднем бампере каждого грузовика имелась механическая лебедка с туго намотанным тросом, а в специальных ящиках были уложены инструменты и стояночные колодки. Все эти детали были настолько тяжелы, что их невозможно было стронуть с места.

Шлегель взглянул на меня, приподняв брови, на лице его отразилось недоумение.

— Почему? — спросил я, вторя его молчаливому вопросу. — Зачем эти железяки расположили здесь, тогда как их можно было легко разместить в кузове.

— Ты прав, — согласился Шлегель. — Видимо, нам все же придется вскрывать их. — Машины были настолько велики, что мы могли забраться под них, практически не сгибаясь. — Взгляни-ка на подвеску, — сказал Шлегель. — На этих быках запросто можно увезти египетскую пирамиду.

— И еще что-нибудь в придачу, — добавил я. Мы оба посмотрели на мощные рессоры грузовиков. Коренные листы рессор слегка изогнулись, в то время как нижние, дополнительные, оставались висеть в воздухе, без нагрузки.

— Вот оно! — в величайшем возбуждении воскликнул Шлегель. — Ты попал в точку.

— Вес!

— Совершенно верно. Эти грузовики почти совсем не загружены. Ты только посмотри! Мы должны были обратить внимание на то, как они идут по шоссе, на их «посадку» на дороге.

— Но это могли заметить и таможенники. Вообще-то они могли даже поставить машины на платформенные весы, пока проставляли штампы на их декларациях.

— Ну почему? Почему? Почему? — снова взорвался эмоциями Шлегель. И стукнул кулаком по огромной резиновой покрышке.

— Чтобы мы могли поговорить о подвесках пятидесятитонных грузовиков с дизельным двигателем на берегах нижнего Рейна в то время, как Шемпион где-то в другом месте зарабатывает продвижение по службе от полковника до генерала бог-знает-чего.

Шлегель, тихо ругаясь про себя и ворча, вылез из-под грузовика и махнул рукой полицейским.

— Ничего больше не надо, — крикнул он им. — Пусть едут.

— Они говорят, что собираются проследовать по автобану до самого Мюнхена, — сказал подошедший полицейский.

— Документы в порядке?

— Они говорят, что должны получить новые документы и маршрутные листы в Бонне.

— Пусть едут, — повторил Шлегель. — Хоть до Владивостока, мне все равно. — Он улыбнулся. — На этом все, ребята, отправляйтесь пить кофе.

На лицах полицейских, когда они посмотрели на Шлегеля, было написано то же выражение непроницаемого превосходства, с каким они обычно глядят на водителя, подняв глаза от его водительских прав.

Шлегель повернулся ко мне.

— Мюнхен, — фыркнул он с отвращением. — А после этого Бриндизи или Лиссабон — веселенький хоровод он устроил для нас.

— Не все здесь так просто, — заметил я.

— То есть?

— Не знаю… но не может быть, чтобы он отправил пять порожних грузовиков из порта Марселя в Бонн просто для того, чтобы приковать к ним наше внимание.

— Почему нет? — нетерпеливо спросил Шлегель. — Он это сделал! И пока мы за ними гонялись, он оказался там, где ему нужно.

— Вы не знаете Шемпиона, — возразил я. — Для него это слишком просто. В этой комбинации нет простора для воображения и присущей ему изобретательности.

Замусоренные обрывками старой оберточной бумаги и пакетов, пропахшие бензином, соляркой и теплым жиром, все эти кафешки на автострадах — самые безликие и какие-то заброшенные места в Европе. Бесконечная вереница незнакомых друг другу, сменяя один другого, быстро поглощают пищу и спешат дальше. У персонала безжизненный, наводящий уныние взгляд, они не могут вырваться из потока движения, который кружится и несется, как водоворот, приносит с собой дым и копоть, никогда не затихающий шум и колебание пола под ногами.

— И отвратительный кофе, — высказался Шлегель.

— Вы знаете, сколько стоит простой вертолета, который вас ожидает, пока вы изволите размачивать в кофе этот пончик?

— В твоем обществе прямо-таки расцветаешь, до того легко и приятно общаться, — заметил он. — Я тебе когда-нибудь говорил об этом? — Он расстегнул рубашку и почесался.

— Не припомню такого за последнее время, — признал я.

— Угости меня своим «горлодером» — прочистить мозги, если есть.

Я протянул ему одну из своих французских сигарет.

— Почему? — задал он в сотый раз один и тот же вопрос. Чиркнул спичкой и прикурил.

— Есть только одно объяснение, — сказал я.

Он затянулся, помахал в воздухе рукой, чтобы загасить спичку.

— Ну, выдай!

— Он все-таки забрал какой-то груз с парохода.

— И выгрузил его ночью, — закончил за меня Шлегель. — Но они всю ночь мчались на хорошей средней скорости…

— В данном случае все можно перетолковать двояко, — задумчиво сказал я.

— Давай возвращаться обратно в Ниццу, — решил Шлегель. Он снова почесался, но на этот раз в этом действии наличествовал элемент самобичевания.

Глава 27

Когда Шемпион уже порвал с нашим департаментом, мы обустроили маленькую контору в Ницце. Скромный, ничем не примечательный подъезд украшала табличка с фирменными эмблемами известной британской туристической компании, и трое из наших штатных сотрудников посвящали все свое служебное время организации путешествий и экскурсий.

Шлегель занимал кабинет на верхнем этаже. Когда я вошел, он стоял возле окна, глядя на расположенный на противоположной стороне площади железнодорожный вокзал Ниццы. Когда Симье в северной части Ниццы считался фешенебельной частью города, этот квартал тоже был щеголем и франтом. Но сейчас он выглядел грязным и захудалым. Туристы прибывали в город в основном воздушным путем, и все они жаждали поселиться рядом с морем. Я пересек комнату и подошел к окну.

Вокзал почти не изменился с того дня, когда я ожидал прибытия Шемпиона и видел, как его арестовали. Пол, покрытый кафелем, был немного больше выщерблен, и на «Альпах», красовавшихся на стене, появилась еще пара слоев пыли и копоти. Но что вообще остается неизменным! Уж во всяком случае обо мне этого никак не скажешь.

Шлегель всегда, в любых условиях мог раздобыть себе чистую рубашку, но сейчас костюм его был измят и висел мешком, а на коленке расплылось масляное пятно, которое он посадил, ползая под колесами грузовика. Глаза покраснели, и он их все время тер ладонью.

— Французам нужно снести здесь все в округе. Автовокзал и железнодорожный вокзал превратить в единый комплекс, а над ним возвести двадцать этажей для офисов и контор.

— Вы меня для этого пригласили снизу? — вежливо поинтересовался я.

— Что ты там внизу делаешь?

— Пытаюсь хоть немного вздремнуть. Я глаз не сомкнул с тех пор, как проснулся в воскресенье утром.

— Тебе надо научиться спать урывками, по-кошачьи. Нет, я имею в виду, над чем ты там внизу работаешь?

— Я попросил принести кое-какие карты. Жду, когда они прибудут, — сухо доложил я ему.

— Я все это знаю, — прервал меня Шлегель. — Когда люди в этой конторе что-либо запрашивают, я тут же получаю второй экземпляр требования. Твои дурацкие карты прибыли. Они здесь, у меня.

— Я вижу, что они у вас, — сказал я.

— Да, вот так-то я работаю.

— Ну и прекрасно, всяческих вам успехов, полковник. А я пойду вниз и еще хоть немного посплю. — Я встал и направился к двери.

Шлегель подавил зевоту.

— О’кей, о’кей, о’кей. Мы оба устали. Топай сюда и покажи мне, для чего тебе были нужны эти бумаги.

Я обошел вокруг стола, приблизился к другому его концу и рассортировал обзорные карты местности вокруг особняка Шемпиона, копии свидетельств о регистрации земельных участков, документы, содержащие данные по водоснабжению и о праве на собственность. Все, за исключением карты всего района в целом, я выбросил в корзину для бумаг у стола Шлегеля.

— Это барахло заказано просто для того, чтобы все вместе выглядело как обыкновенный юридический запрос, — пояснил я.

— Ты не хочешь поделиться умными мыслями? — требовательным тоном спросил Шлегель.

— Те пять порожних грузовиков… Они не дают мне покоя. А что если предположить, что их разгрузили в доме Шемпиона. — Я расправил карту.

— Нет, нет и еще раз нет. — Шлегель категорично помотал головой. — Я думал об этом, но сейчас тот район постоянно патрулирует жандармерия. Они поставили новый замок на заднюю дверь. Они даже в дом заглядывают, присматривают на всякий случай.

— Давайте предположим, — терпеливо повторил я.

— Что Шемпион сидит там в темноте, проверяя запальные свечи какого-либо реконструированного монстра?

— Части двигателей, — напомнил я Шлегелю. — А это может означать помпы, чтобы снова запустить в дело старые выработки.

— Шахта!!! — Он выхватил у меня карту и расстелил ее во всю длину своего стола, пустив в ход телефонный аппарат, пресс-папье и настольный чернильный прибор, чтобы прижать ее углы. Он даже со свистом втянул воздух сквозь зубы, когда увидел перед собой шахтные выработки в полном объеме — стволы шахты, пласты, бесконечно длинные пути откатки.

— Да-а-а, это — нечто!

Я постучал костяшками пальцев по телефонному аппарату так, что он звякнул, жалобно и протестующе.

— И как раз примерно здесь, посмотрите-ка, артиллерийский центр — Валми.

— О господи! — вырвалось у Шлегеля. — У них же там на складе снаряды с ядерным боевым зарядом. — Впервые в его голосе прозвучало, что он все-таки воспринял идею Френкеля со всей серьезностью.

— Ядерные артиллерийские снаряды — в Валми! Вы знали об этом с самого начала и молчали!!! — завопил я с возмущением.

— Наш неписаный закон — «знать только то, что необходимо», — защищался Шлегель.

— А мне, выходит, не было необходимости знать?

— Потише, мистер. Ты же был полностью в руках у своего Стива. Просветить тебя насчет того, что у него на задворках находятся ядерные боеприпасы, было бы глупо.

Я молчал.

— Вопрос о доверии или недоверии, разумеется, не стоял, — по-своему понял мое молчание Шлегель.

— Какой же вы болван, полковник, — прорвало меня.

— Вероятно, ты прав, — признал Шлегель. Он провел большим и указательным пальцами сверху вниз по лицу, как будто хотел стереть морщины со своих щек. Но не удалось. — Что же нам делать? — Он щелкнул по карте пальцами, надорвав тонкую бумагу.

— Лучше всего — сообщить в Париж, — высказал я свое мнение.

— Если мы окажемся неправы, они нас возненавидят. Если же правы, возненавидят даже еще больше.

— Следовало бы оповестить их, — упрямо твердил я.

— Ты не знаешь этих людей так, как знаю их я, — возразил Шлегель. — Шемпион когда-то был одним из нас. Этого вполне достаточно, чтобы обвинить наш департамент во всех грехах.

— Мы запросили эти карты официально у муниципальных властей. Это факт. Вам сообщили о ядерных снарядах. Это тоже факт. И если мы немедленно не поставим в известность французов, они нас растерзают.

Шлегель взглянул на свои часы.

— Они все к этому времени уже подхватили портфели и убрались по домам. Я не хочу потратить час, растолковывая положение вещей дежурному офицеру. — Он посмотрел на меня с прищуром. — И я уверен, что ты тоже не хочешь. Давай поедем к особняку Шемпиона и сами прикинем, что там и как. Это может оказаться еще один ложный след. Если найдем там хоть скорлупу от выеденного яйца, проинформируем Париж утром. Ну, что скажешь?

— Мне все это не нравится, — произнес я.

— Почему нет?

— Мне это не нравится, — сказал я, — потому что, когда мы там окажемся, у вас появится желание войти в дом. А затем вам захочется найти вход в шахту. А уж затем вам непременно захочется спуститься туда, вниз… и все это время вы будете толкать меня перед собой.

— Как ты можешь так говорить! Разве я когда-нибудь поступал по отношению к тебе подобным образом?!

Не давая мне возможности открыть рот, Шлегель снял телефонную трубку и вызвал машину.

Глава 28

Было темно. Я слегка подвигал своей онемевшей рукой, чтобы восстановить кровообращение, и оглянулся туда, где прятался Шлегель, в зарослях кустарника, всего в нескольких футах от меня. На западе полоска горизонта еще светлела. Но особняк Тиксов и окружающая местность уже полностью погрузились во мрак, и разглядеть что-либо можно было только с помощью прибора ночного видения, который мы установили на холме позади дома.

Крохотный осколок луны, похожий на остро заточенный серп, изредка проглядывал сквозь облака. Но именно во время проблеска этого трепетного света наш «ночной глаз» зафиксировал какое-то движение у задней двери дома. Я затаил дыхание: мужчина, и судя по росту, это мог быть и Шемпион. На плече у него висел автомат. На нем была каска и что-то вроде высоких ботинок. Я отпустил спусковой механизм на приборе, с тем чтобы он мог подзарядиться. Я снова включил его, когда человек двинулся в обход через двор, выбирая дорогу, чтобы не оступиться в грязь, а затем взобрался по деревянной лестнице на помост у сеновала. Эта площадка представляла собой удобную позицию для наблюдения, слишком даже удобную: если бы он только повернулся в нашу сторону, ему не понадобился бы никакой прибор, — и так были бы видны все наши «маневры».

Шлегель придвинулся ближе.

— Люди Шемпиона, — прошептал он. В холодном, стылом воздухе голос его раздавался невероятно громко. Он потер рот рукой, как бы в наказание, и когда снова заговорил, то я едва расслышал его шепот: — Это не полицейские. Я проверил график патрулирования перед тем, как мы отправились сюда.

Моя одежда намокла от росы, и ветерок, хотя и легкий, заставил меня поежиться. Я кивнул, не желая, чтобы по интонации моего голоса Шлегель определил мое моральное состояние.

Мы уже видели еще одного такого же типа, торчавшего на перекрестке, где дорога раздваивалась: одна тропинка вела к дому, а другая — к каменоломне. Человек с радиотелефоном, находившийся там, мог оперативно и быстро предупредить о приближении жандармов, патрулирующих окрестности.

Шлегель локтем отодвинул меня в сторону и на мгновение приник к окуляру «ночного глаза». Мы оба уловили какое-то движение как раз за той группой полузасохших маслин, которая, как мы рассчитывали, должна была укрыть нас от глаз тех, кто находился в доме. Растянувшись во всю длину на траве, я чувствовал даже, как земля подрагивала под ногами человека, который притопывал, пытаясь согреться. Он находился не более чем в сорока метрах от нас. Видимо, только шерстяной шарф да плюс еще своеобразное оцепенение, наступающее от кажущихся долгими часов караульной службы, помешали ему слышать голос Шлегеля.

Когда тот, кто был рядом с нами, начал притопывать, мы обнаружили и третьего часового. Этот находился на склоне холма, ведущем к задней стороне дома. Я повернул прибор ночного видения в ту сторону, чтобы его рассмотреть. Он расстегнул свое пальто и после долгих поисков, обшарив все карманы, вынул сигареты, спички и закурил.

— Тот недоумок прямо-таки нарывается на неприятности, — заерзал Шлегель.

Что было совершенно справедливо, так как он представлял собой прекрасную мишень для любого, кто находился поблизости. На какое-то мгновение я был озадачен его поведением.

Даже слабоумный, будучи часовым, должен сообразить, что, зажигая спичку, он должен спрятаться в укрытие хотя бы для того, чтобы его не увидел за этим занятием его начальник. И тут вдруг я понял.

— Они не часовые, — сказал я Шлегелю. Они не «перекрывали» каждый свой сектор обзора, смотрели не туда, куда нужно, почему, собственно, мы и смогли пробраться так близко незамеченными. — Это охрана.

Я прополз вперед, под прикрытие низкой каменной стены, которая отделяла двор дома от большого луга. Будут ли они осматривать все вокруг, размышлял я, и если да, то с какой стороны от стены будет «прогуливаться» их дозорный.

Я подождал, пока ко мне присоединился Шлегель.

— Шемпион там, в доме, — шепнул я ему в ухо. — Он у них в руках.

Он помолчал немного, затем я услышал:

— Лучше всего попытать удачи с той стороны, где этот кретин.

Дверь кухни распахнулась, обозначив в темноте контур ярко-желтой, в дыму, призмы. Оттуда появился еще один человек. Клубы дыма, вырвавшиеся из двери, и запах пригоревшей пищи говорили за то, что это повар. Их полное безразличие к тому, что в любой момент может нагрянуть полиция, могло означать только одно — они готовы были вот-вот исчезнуть отсюда.

— Они держат там Шемпиона как пленника, — сказал я Шлегелю.

— Я расслышал, что ты сказал в первый раз, — прошипел он.

— Я хочу взглянуть поближе.

Он обдумывал это мое заявление несколько мгновений.

— Дай сюда этот «ночной глаз».

— Лучше бы мне посмотреть, что и как там внутри, в доме, — настойчиво повторил я. Он не ответил. Я не был уверен, слышал ли он вообще мой шепот.

Шлегель придвинулся ко мне вплотную и протянул «вальтер» П-38 и четыре магазина патронов. Я засунул его за пояс брюк.

Я подождал, пока ближайший караульный отойдет перемолвиться словом с поваром, который все еще кашлял на заднем дворе так, как будто душа расставалась с телом. Опираясь на низкую каменную стену, я перемахнул через нее, поскользнулся на сырых от росы камнях и полетел вниз, неловко приземлившись у аккуратно сложенной поленницы бревен. Я лежал замерев, едва осмеливаясь дышать, но, к счастью, мучительный, надрывный кашель заглушил грохот моего падения, и люди во дворе ничего не услышали.

Я оглянулся назад, где затаился Шлегель. На линзы прибора ночного видения упал свет из кухонного окна, и они сверкнули, как узкий луч прожектора. Прибор стал опасной игрушкой, но теперь я уже ничего не мог предпринять, чтобы предупредить Шлегеля.

За сложенными бревнами находилась дверь в сыроварню. Я прокрался вперед и осторожно надавил на нее плечом. Она была не заперта и открылась почти беззвучно. Я вдохнул запах сыра. Пробивающиеся из кухни блики света отражались на больших каменных кувшинах, где держали молоко, пропущенное через сепаратор. Я слышал, как повар на заднем дворе все еще кашлял, и почувствовал, как тянуло сквозняком, который вытягивал из помещения дым.

Если я хотел проникнуть в кабинет Шемпиона, я должен был проскочить через кухню, пока там никого не было.

Я вгляделся в дымную пелену. Пролитый жир все еще горел адским пламенем на углях жаровни. Я задержал дыхание, но от едкого дыма и копоти глаза мои уже начали слезиться и сильно запершило в горле. Я рванулся сквозь завесу дымного чада.

На бегу я все время помнил о существовании тех двух предательских ступенек, ведущих вниз, к буфетной, и о скользком коврике, что лежал у лестницы. Преодолев эти препятствия и добравшись до парадного холла, я затаился в укромном уголке под лестницей и прислушался. Кто-то шел по направлению ко мне. Я слышал неторопливые шаги на лестничной площадке наверху. Раздался скрип, когда человек оперся на перила и посмотрел вниз, в холл. Вдруг ожил и оповестил об этом тихим жужжанием часовой механизм, а затем бой настенных часов возвестил, что прошла половина часа. Шаги удалились.

Не успел я пошевелиться, как парадная дверь открылась, и в холл вошел один из караульных. Этот верзила был алжирцем. Одет в плащ, каску и резиновые сапоги. Он вытер ноги о коврик у двери, отстегнул подборочный ремешок каски, снял ее и положил на стол в холле. Затем стащил с себя плащ, и тот так и остался лежать на полу в холле, как старая кожа, сброшенная каким-то блестящим черным насекомым. Под одеждой полицейского — каской и плащом — был синий комбинезон. Караульный прошел мимо меня так близко, что я даже уловил исходивший от него чесночный запах, но он не глядел по сторонам.

Он остановился перед дверью кабинета Шемпиона. Выбрал из связки нужный ключ, открыл им дверь и вошел. Я ждал. Вскоре послышался шум, который у меня всегда ассоциировался с работой генератора, что снабжал электричеством весь дом и хозяйство. Теперь-то у меня на сей счет появились другие идеи.

Я посмотрел на свои часы. Прошло уже пятнадцать минут. Я метнулся через холл к двери в кабинет. Приложил к ней ухо. Изнутри не доносилось ни звука, и я наклонился, чтобы заглянуть туда через щелку в двери. Насколько я мог видеть, там никого не было. Толкнув дверь, я вошел.

В просторном кабинете Шемпиона я заглянул за занавески и за инкрустированный книжный шкаф в стиле «шератон». Никаких следов алжирца-караульного, и в наличии только еще одна дверь. Она была открыта, и я оказался на пороге маленькой комнатки, типа передней, в которой Шемпион разместил шкафы с выдвижными ящиками для справочной картотеки, пишущую машинку и всякие необходимые канцелярские принадлежности, которые не вписывались в продуманный интерьер его элегантного кабинета. Я шагнул внутрь. Один из шкафов был не заперт. Я открыл дверцу, потянул к себе ящик и обнаружил внутри вовсе не документы, а телефонный аппарат и панель с кнопками, на которых было написано «открыть дверь», «закрыть дверь», «верхний этаж», «нижний уровень». Я нажал на последнюю. Двери автоматически, как в лифте, закрылись. Зажужжал мотор механизма, свет стал тусклым. Это был тот самый звук, который раньше я принимал за шум работающего электродвижка. Вначале очень медленно вся комната пришла в движение. Это была вовсе не комната: это был лифт!

Он опустился где-то, как я понял, футов на пятьдесят под землю и остановился. Я толкнул тяжелую металлическую дверь, стараясь держаться как можно ближе к шкафам-картотекам, но когда она полностью открылась, глазам моим предстал только короткий коридор, освещенный флуоресцентными лампами. Ни единой души. Я вытащил пистолет из-за пояса и осторожно двинулся по коридору, пока не оказался в большой, похожей на обычный офис комнате. Там тоже никого не было. Вздохнув с облегчением, я снова спрятал пистолет.

Это была квадратная комната, застеленная от стены до стены дешевым ковром, с пластмассовым диваном, размещенным напротив казенного вида стола, вращающимся стулом и телефонным аппаратом с щитком управления и кодовым набором. Эта комната могла бы служить приемной любой крохотной фирмы, если бы не надпись на арабском и французском: «Не курить».

Поскольку на сей раз я знал, что искать, то без труда обнаружил едва заметную трещину, которая бежала по зеркалу от пола до потолка. А затем на телефонном щитке управления нашел переключатель, краска вокруг которого была грязной и истертой. Я нажал на него. Зеркальные двери скользнули в стороны.

Передо мной зиял еще один ствол шахты, но совершенно отличный от того, что остался позади меня. Это была та часть, которая сохранилась от первоначальных выработок девятнадцатого века. Сверху ствола тянуло сквозняком, что служит явным признаком, что шахта действует. И когда пыль, которую принес с собой ток воздуха, коснулась моего лица, я почувствовал, что пахнет кислятиной.

Особняк Тиксов был построен на возвышении, и получалось так, что его первый этаж соотносился по уровню с тем местом, где располагалась старая вентиляционная станция. Здесь же располагалась и вертикальная выводная шахта, которая использовалась для выемки наполненных породой бадей.

То, что я увидел, вовсе не было лифтом в общепринятом понятии — металлический шкаф с обитыми панелями, неярким освещением, клавишной системой и откидным сиденьем для пожилых. Нет, это была самая простая клеть, у которой вообще не было двери, а боковины были сделаны из уже порядком заржавевших цепей. Потолок-сетка предназначался лишь для того, видимо, чтобы задерживать наиболее крупные булыжники, то и дело отваливающиеся от стен наскоро прорубленной шахты. Через дырявое днище этой клети где-то глубоко-глубоко под собой я смог различить едва заметный электрический свет. Глубина шахты была метров двести, а то и больше. Я шагнул в клеть, отчего она вся вздрогнула и визгливо заскрипела на подъемных тросах. Эти звуки довольно громким эхом пронеслись по всему стволу шахты. Я был уверен, что это кого-нибудь да встревожит, но, к счастью, все обошлось — снизу шахта ответила гробовым молчанием. Опустив и заперев на щеколду предохранительный брус, находящийся прямо передо мной на уровне груди, я потянул за рукоятку, чтобы закрыть за собой входную дверь станции. Какое-то мгновение я стоял в полной темноте, прислушиваясь к необычным звукам работы мотора и приводных механизмов, затем клеть вдруг сорвалась с места и понеслась вниз, с каждым метром набирая все большую и большую скорость. Одновременно с этим скрежет крепежного блока клети стал перерастать в невыносимо жалобный свист. Я чувствовал, что к горлу подкатил комок тошноты.

Движение вниз прекратилось так же неожиданно, как и началось. От резкого торможения клеть несколько раз подбросило, как на жестких пружинах. Теперь я оказался на самом дне шахты. Было темно и тихо. Лишь откуда-то издали до слуха доносился мерный шум работы насосов и вентиляторов. Вытянув руки вперед, я сделал несколько шагов в надежде наткнуться на стены сводов. Но очень скоро заметил узкую полоску света. Я понял, что нахожусь как раз перед двумя створками входной двери.

Я прислушался еще раз. Ничего подозрительного. Только на этот раз мне показалось, что откачные насосы находятся совсем рядом. Стало быть, где-то здесь находится и сточный колодец, подумал я. Затем я осторожно приоткрыл дверь. Перед моими глазами раскинулась просторная площадка, залитая ярким флуоресцентным светом. Вдоль железобетонных стен стоял ряд запирающихся шкафчиков и небольшая конторка табельщика. Здесь же висели несколько плакатов по технике безопасности. Я заметил, что запрещающие надписи типа «Не курить» были написаны только на арабском языке.

По сути дела, эта площадка была тем самым местом, откуда в разные стороны расходились три основных штрека шахты. Один из них был замурован. Два же других были оснащены колейными путями. В углу площадки на поворотном круге стояли два ряда вагонеток, каждый из которых соответствовал своему штреку. В то время как первый ряд этих вагонеток состоял в основном из старых и грязных, в другом ряду они заметно отличались своей новизной и ухоженностью.

Прижавшись к стене так, чтобы по возможности оставаться в тени, я направился ко входу в средний штрек. Его своды были сырыми, а с потолка постоянно подкапывало. Трель этой капели, многократно отраженная от поверхности туннеля, приобретала от этого неестественно громкое звучание. Для освещения штрека использовались обычные электрические светильники, установленные на значительном расстоянии друг от друга. Толстенные стеклянные плафоны в сочетании с мощными сеточными экранами делали их желтоватое свечение чрезвычайно тусклым. Убегающая вдаль линия этих подслеповатых огоньков показывала, что штрек имеет уклон вниз и в сторону. Местами светильники не горели, и от этого разобрать дорогу было совсем не так просто. Я то и дело проваливался в какие-то рытвины или спотыкался о куски породы, всякий раз оставляя на своих ногах многочисленные ушибы и ссадины. В некоторых местах мне приходилось пробираться по здоровенным лужам, по щиколотку заполненным грязной жижей. Здесь было полно крыс. Светящиеся бусинки их глаз выжидающе оценивали мое приближение, а потом моментально исчезали, оставляя за собой слабый шорох обрывков бумаги или звон ржавых консервных банок.

Я уже прошел метров сто пятьдесят по штреку, когда до моего слуха донеслись звуки движения локомотива. Я бросил быстрый взгляд по сторонам в надежде найти хоть какое-нибудь убежище, но так ничего и не обнаружил…

Тем временем звук приближающегося локомотива становился все громче и громче. По характеру металлического перестука колес на стыках небрежно уложенных рельсов я догадался, что в мою сторону движется вереница откатных тележек. Деваться мне было некуда. Тогда я бросился лицом вниз и всем телом прижался к сырой земле.

Медленно приближающийся дизельный локомотив был теперь всего метрах в пятидесяти от меня. То, на что я рассчитывал, было самой настоящей авантюрой. Ведь в случае, если бы меня заметили, у меня не было бы ни единого шанса спастись. Резким движением я вывернул воротник так, чтобы скрыть белую полоску шеи, а затем подобрал руки под себя. Минутой позже двигатель локомотива прогремел рядом с моим ухом, обдав облаком удушливых выхлопных газов. Острый выступ какой-то косо поставленной вагонетки больно ободрал мне руку, отчего я едва смог сдержать сорвавшийся с моих губ стон. Но и на этот раз все обошлось — грохот движущегося состава поглотил его полностью и ничуть не встревожил того, кто вел локомотив.

Я неподвижно пролежал еще какое-то время в прежнем положении, пока наконец не убедился, что опасность миновала. Затем я вновь поднялся на ноги и осмотрелся по сторонам. Состав вагонеток уже пропал из виду, но было слышно, как он прогремел по стрелкам поворотного круга на той самой площадке, на которой я только что был. Затем оттуда до моего слуха донеслись чьи-то голоса и скрежет включенного подъемника клети.

Я двинулся дальше по штреку. Теперь в руке у меня был готовый к использованию пистолет. Не прошел я и десяти-пятнадцати шагов, как сзади послышались новые голоса. Голоса не одного-двух, а гораздо большего числа людей. Для того чтобы понять, что только что в шахту прибыла очередная смена рабочих, совсем не требовалось досконального знания арабского языка.

Я бросился бегом вперед. Сзади меня по-прежнему преследовали отзвуки восклицаний, ругательств и шуточек, которыми обменивались рабочие, пока устраивались в поданных для них вагонетках. Мгновение-другое от всего этого я был буквально в панике. Я неистово молил бога, чтобы на моем пути показалось хоть что-нибудь, хоть совсем маленькая ниша, в которой я бы мог спрятаться. И, слава Богу, мои молитвы не оказались напрасными — скоро я увидел отводной туннель и не раздумывая бросился в него. Он был довольно широким, но столь низким, что мне пришлось согнуться чуть ли не пополам. Быстро осмотревшись по сторонам, я понял, что оказался в рабочем забое. Силясь разглядеть в этой темноте свой путь, я сделал еще несколько шагов, но вдруг зацепился за что-то ногой и со всего размаху грохнулся на землю. Через мгновение я почувствовал, как по щеке стала медленно сползать теплая струйка крови. Пытаясь вновь подняться на ноги, я наткнулся на холодный металл рельса. Значит, и в этом забое был проложен колейный путь для вагонеток! Я похолодел от охватившего меня страха. До меня дошло, что состав вагонеток с новой рабочей сменой не может возвращаться по тому пути, по которому он только что проследовал. Ведь в шахтах используется замкнутая однонаправленная система движения — в одну сторону движутся вагонетки с грузом, а в другую — уже пустые. Словом, готовящийся к отправлению состав с рабочей сменой вновь должен был выскочить прямо на меня!

Я развернулся и бросился в обратную сторону, как можно ниже пригибаясь к земле, чтобы в очередной раз не расшибить себе голову. Слева от себя я заметил старый ленточный транспортер для выборки отработанной породы. В отличие от штрека своды забоя были «изъедены» многочисленными нишами. Большинство из них были маленькими, хотя встречались и такие, которые больше смахивали на солидные гроты. Вдоль одной из сторон забоя была натянута металлическая сетка для ограждения. Несмотря на предосторожность, я по-прежнему неоднократно спотыкался и падал. Острый край транспортерной ленты, ее направляющие ролики и прочие блоки прибавили на моих руках еще немало царапин и ссадин. Но нарастающий панический страх безоглядно гнал меня вперед и вперед. В конце концов я налетел на деревянный стояк-подпорку и от полученного удара свалился как подкошенный на жесткую ленту транспортера, судорожно вдыхая в себя поднявшуюся при этом колючую пыль.

Я бросил настороженный взгляд назад. Вдали своды забоя уже окрасились желтоватым светом фар локомотива. Я был почти уверен, что на этот раз мне вряд ли удастся избежать встречи…

Непроизвольно, как лунатик, я втиснулся в узкое пространство между лентой транспортера и направляющими, по которым она двигалась.

Локомотив двигался на удивление медленно. От охватившего волнения у меня даже перехватило дыхание. Насколько я успел заметить, в вагонетках было человек двенадцать-пятнадцать. Большинство из них были облачены в самые обычные комбинезоны, в то время как четверо отличались своей необычной одеждой. На них были старомодные летные кожаные шлемы и краги с большими отворотами. Я не был полностью уверен, но мне показалось, что на коленях каждый из них держал по большому парусиновому мешку, чем-то очень напоминающему по внешнему виду парашют.

Глава 29

Мимо того места, где я прятался, медленно, с металлическим скрипом проползла целая вереница вагонеток. Я проводил ее пристальным взглядом. Здесь, в этом месте, было достаточно светло, и я успел заметить, что эта ветка была совершенно новой. Такими же были и пневматические двери, которыми она заканчивалась. Прежде чем скрыться из виду за этими дверями, машинист локомотива зачем-то посигналил фарами и дал длинный визгливый гудок.

Я выждал еще некоторое время, а затем выбрался из своего укрытия. Окончательно убедившись в том, что путь свободен, я осторожно направился в сторону пневматических дверей. Открыв их, быстро проскользнул в пространство, находящееся за ними.

Едва створки дверей с глухим шумом захлопнулись за моей спиной, как в лицо мне пахнула волна холодного ночного воздуха. Теперь я оказался на боковом пролете, проходящем на пяти-, шестиметровой высоте от дна огромной пещеры. Ее диаметр составлял метров пятнадцать, а длина — не меньше тридцати-сорока метров. Присмотревшись, я наконец понял, что это была вовсе не пещера, а громадная выемка в грунте. Надо мной простиралось черное ночное небо. Это было тем самым местом в каменоломне Тиксов, где мне однажды во время войны пришлось скрываться несколько дней напролет от преследований нацистов. Но больше всего меня удивило то, что почти все пространство этой выемки занимало большущее черного цвета яйцо.

Его элегантная округло-симметричная форма чем-то очень напоминала форму тех нефтехранилищ, которые обычно изображаются на годовых отчетах нефтяных компаний, когда их акции стремительно падают вниз. Будь это на открытом месте, а не в этом темном, зажатом с двух сторон пространстве, я бы несомненно гораздо быстрее понял, что передо мной дирижабль. Теперь мне было ясно, что это место использовалось для скрытного размещения этого необычного летательного аппарата.

Летательный аппарат… Мэлоди Пейдж умерла как раз вскоре после того, как отправила нам почтовые открытки с изображениями дирижаблей «Граф Цеппелин» и «Гинденбург». Тогда нам это показалось странным… Этот дирижабль, который был теперь перед моими глазами, разительно отличался от неповоротливых монстров 30-х годов, он скорее напоминал те мягкотелые аэростаты, с помощью которых и в Европе и в Америке рекламируют сигареты и разные напитки. Теперь мне было ясно, во что именно материализовались все эти части двигателей, ткани и пластмасса широкого назначения, баллоны с водородом и установка по его производству со строгими надписями на арабском языке «Не курить»!

Поскольку здесь отсутствовала специальная причальная мачта для такого рода дирижаблей, то его нос с помощью стального троса был заякорен к ковшу мощного карьерного экскаватора. Помимо этого еще по крайней мере с десяток других тросов притягивали колыхающуюся на ветру оболочку поближе к дну карьера. Дакроновая оболочка дирижабля была небрежно выкрашена черной матовой краской, а его гондола была переоборудована для транспортировки грузов. При этом к обеим ее боковинам непосредственно крепились два небольших двигателя. Около одного из них располагалась ремонтная платформа, на которой трое механиков, позвякивая гаечными ключами, что-то сосредоточенно ремонтировали. Моя позиция позволяла хорошо видеть все, что происходило подо мной, и оставаться незамеченным. Затем механики все разом выпрямились и обменялись довольными улыбками, как если бы им наконец удалось успешно справиться с довольно трудной задачей. После этого один из них подал какую-то команду другому человеку, находящемуся в гондоле на месте пилота за рычагами управления. Мотор взревел, с каждым мгновением набирая все большие и большие обороты. Тот, который сидел в гондоле, выровнял их до нормальных, дал двигателю поработать в таком режиме еще минуты две-три, а затем выключил его. Каменоломню вновь окутала тишина, едва нарушаемая мерным тарахтеньем генератора, подающего напряжение в систему освещения и вентиляции шахты.

Я все еще сжимал «вальтер» в руке, и моим первым побуждением было выпустить пули по оболочке, заполненной газом, но шанс, что такие «комариные укусы» причинят вред, был очень невелик. К тому же это было опасно. Я раздумывал над этой проблемой, когда услышал голос:

— Убери пистолет, Чарли.

Я оглянулся вокруг, но никого не увидел, кроме механиков, которые прислушивались с тем же интересом, что и я сам. Это был голос Шемпиона, и он шел из громкоговорителя, или нескольких громкоговорителей. Отзвуки его отзывались эхом, выплывая из динамика и откатываясь от наполненной газом оболочки и стен каменоломни.

— Убери его, пожалуйста!

Испуганно вспорхнула птица, и тень ее пронеслась по дирижаблю. Я стоял не двигаясь.

— У меня здесь снайпер. Штрек позади тебя герметически изолирован, и выхода из каменоломни нет, кроме как вверх по утесу.

Я оглядел отвесные стены каменоломни, где отдавался его голос и засунул пистолет за пояс.

Шемпион очень медленно прошел по дну впадины и вскарабкался по грубо вырубленным ступенькам к уступу, где я выбрался из штрека шахты. Полагаю, я был бы в данной ситуации столь же осмотрителен. А может, я сначала выстрелил бы, а уж потом вел переговоры. Но Шемпион поднялся по ступенькам, улыбаясь своей усталой, столь знакомой мне улыбкой и отряхивая пыль карьера с колен серого со множеством застежек «молний» летного костюма, который был на нем.

— Из-за тебя я проиграл пятьдесят франков, — были его первые слова. — Я заключил пари, что ты предоставишь возможность Шлегелю проникнуть сюда.

— Вы знали, что мы поблизости?

— Нет, нет, нет. Мы прежде всего увидели, что клеть была оставлена внизу. Тогда уже мы догадались: кто-то пробрался внутрь. Ты и Шлегель, не так ли?

— И пара батальонов службы безопасности.

— Мечтать не вредно!.. — Шемпион был настроен спокойно и благожелательно. — Что ж, вероятно, и Шлегель уже где-то здесь. Вы проскочили мимо моих часовых на дороге, но я после этого велел им подтянуться к дому. Они мне позвонят сюда.

— Я здорово опережаю тебя, старина, — заметил я.

— Не говори мне, что ты додумался, что это будет дирижабль.

— Нет, для меня это неожиданность. Но я знал: что бы это ни было — это будет здесь.

Он подошел к двери, которую я не сразу углядел на дальнем конце уступа. Это был его пункт управления. Внутри — парочка стульев и пульт управления для запуска дирижабля. Еще там находились целая шеренга телефонов, селектор и шесть маленьких телемониторов, которые обеспечивали обзор дирижабля со всех сторон. Шемпион указал мне на стул, а сам устроился у пульта. Передняя стена маленькой «диспетчерской» была стеклянной, и перед тем как сесть, он поднял руку, давая понять механикам, что все в порядке.

— Почему здесь? — наконец спросил он.

Я решил рассказать.

— Помнишь тот день, когда мы угодили в облаву, устроенную немцами в Сан-Тропе, и немецкий часовой застрелил подростка, который украл курицу?

— Помню.

— Ты сказал им, что мы нашли на дороге «рено». И затем, когда мы увидели, что они забрали машину и уехали, ты позвонил в полицию и сообщил о «рено», который якобы украли сбежавшие английские военные летчики и следуют на нем в Нима, чтобы укрыться там в надежном месте.

Шемпион улыбнулся.

— Я был просто потрясен, Стив. — Я не кривил душой, когда говорил это. — Полицейские устремились в погоню за этими немецкими солдатами на «рено». Они преследовали их до самого Нима… гонки, проверки… весь набор…

— А мы тем временем сунули Сержа Френкеля со всем его барахлом в подводную лодку, ожидавшую в Виллефранше, — добавил Шемпион. Он нахмурился.

Я же продолжил:

— После этого ты нам сказал: «Врага надо брать хитростью». Я вспомнил об этом на прошлой неделе.

Он кивнул.

Мой голос снова зазвучал в «диспетчерской»:

— Ты специально сделал так, чтобы мы отнеслись к декларации с подозрением. Ты предоставил нам поверить, что тебе жизненно необходимо доставить какой-то таинственный груз к месту назначения в Германии. В то время, как грузовики ЗАГРУЖАЛИСЬ в порту Марселя, в их кузовах оказался вот этот дирижабль со сложенной оболочкой и двигателями, упакованными в ящиках; затем они прибыли сюда и оставили здесь свой груз.

— И это сработало, — сказал Шемпион.

— Как фокусник… Ты мне так говорил: манипулируй искусно левой рукой, и никто даже не посмотрит на твою правую руку. Ты заставил их сконцентрировать внимание на пустых грузовиках, а видеть якобы загруженные, потому что они хотели видеть именно это.

— И это сработало, — повторил Шемпион.

— Почти, — заметил я.

— Ты ничего не знал в точности, ты ПОЧУВСТВОВАЛ, твоя интуиция подсказала тебе, что что-то не так. Никто не застрахован от подобных вещей. — Он добродушно усмехнулся. — Ты говорил мне, что в наши дни нет места всяким там предчувствиям и интуициям. Так что, наверное, мы оба вчерашние шпионы.

— Мне приходило это в голову, — признался я.

— И?..

— Ты должен будешь убить меня, Стив. И это тоже подсказывает мне мое шестое чувство.

Он посмотрел на меня и вытер усы.

— Посмотрим, Чарли.

— Старую собаку не выучишь новым трюкам, Стив. Ты это знаешь, и я это знаю. Давай не будем ходить вокруг да около; в этом-то ты мне по крайней мере не должен отказывать. У меня ведь могут появиться кое-какие мысли…

— Какие например?..

Я пожал плечами.

— Например, как выбраться отсюда.

Он царапнул меня взглядом и устало улыбнулся.

— Ну, не обязательно все должно быть именно так, — промолвил он уклончиво. — Мы что-нибудь придумаем. Как Билли?

— Прекрасно. Мы собираемся построить пластиковую модель «Катти Сарк» до того, как он пойдет в школу.

— Ты отправил его обратно к Кети.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— В конце концов это не имеет особого значения, — сказал Шемпион. — Важно то, что когда он вырастет, у него будет много денег, он ни в чем не будет нуждаться.

— Денег, которые ты рассчитываешь получить за эту «работу»?

Шемпион кивнул.

— Если бы мой отец оставил мне немного денег, все могло повернуться иначе. — Он сунул руку в карман своего летного костюма и вытащил большие карманные золотые часы, которые я помнил еще с того времени, с войны. Он поднял их вверх, демонстрируя, что это единственное, что ему оставил в наследство отец. Или, может быть, Шемпион проверял таким образом, сколько времени.

— Непростительная ошибка со стороны твоего старика, — сказал я. — Надо было все распродать.

— Тридцать пять лет преподавать в Египте, — говорил Шемпион. — Отказывая себе во всем и на всем экономя, он собирал деньги, чтобы послать меня учиться. Он ударил меня один-единственный раз в жизни, когда я не встал во время исполнения «Боже, храни Короля».

— Каким же неисправимым романтиком он, должно быть, был, Стив. Куда им, таким старым идиотам, тягаться с башковитыми реалистами, подобными тебе!

Шемпион уставился на меня не мигая.

— Мы с тобой отнюдь не шары перебрасываем в крикет.

— Я как раз подумал, что у нас больше похоже на поединок в спортивной борьбе, — сказал я.

— Если ты единственный слушатель в Сандхёрсте, который играет в крикет в подержанной одежонке, то приходится обучаться и крикету, и борьбе.

— И эта затаенная обида подвигла тебя на то, чтобы завоевать все призы и награды, во всем быть первым.

— Наверное, — признал Шемпион. — Но я не собираюсь рассыпаться в благодарностях, что так случилось. — Он провел тыльной стороной ладони по губам, как будто хотел избавиться от неприятного ощущения во рту. — Боже мой, Чарли, ты же сам трудяга. Ты должен понимать, что я имею в виду.

— Я знаю и понимаю, — сказал я. — Но я не ставлю своей целью предоставить атомную бомбу как неоспоримый аргумент для поддержки требований конгресса тред-юнионов или какой другой подобной организации.

Если он и уловил нотки иронии в моем голосе, то не подал виду.

— Снаряды, ядерные снаряды! — Он, очевидно, надеялся, что столь тонкое различие в классификации повлияет на мое отношение к проблеме. — Я бы не стал связываться с атомными БОМБАМИ — это слишком. А снаряды с ядерным боевым зарядом — тактическое оружие, Чарли. Их можно взорвать, скажем, на складе автотранспортной и бронетанковой техники или на полевом складе — никакого выпадения радиоактивных осадков и очень компактная площадь разрушения.

— Ну ты и начитался аналитических разработок Штабного колледжа, однако! — насмешливо протянул я. — Побереги эти рационалистические объяснения для своих мемуаров: сколько они тебе обещали заплатить?

— Они меня озолотят, — признал он.

— Тридцать монет?

— Тридцать биллионов монет, если я попрошу. В любой валюте, Чарли. Когда нам нужны были деньги, чтобы бороться с голодом, болезнями и нищетой, к европейцам — не подступись. Но когда им придется топать пешочком, оставив автомобили в гаражах… то они сразу раскошелятся! — Дирижабль все время беспокойно двигался, он приподнимался, задирая нос и натягивая державшие его стальные тросы, и наземная команда с двух сторон каменоломни притягивала его обратно к земле.

— Ты знаешь, как мы работаем, старик, — напомнил я ему. — Я бы не стал соваться сюда, не оставив «адреса», где меня искать. Они скоро найдут твою нору в земле.

Шемпион отвернулся взглянуть на экраны мониторов. Их было шесть штук, и они давали изображение дирижабля с телекамер, установленных на краю скалистых обрывов карьера и направленных вниз, на летательный аппарат. Они будут «глазами» пилота и помогут при запуске дирижабля выбраться из каменного мешка, не задевая его стен.

— Ты имеешь в виду вертолет? — Шемпион не поднял глаз от пульта управления.

— Я не знаю, что они направят сюда.

— У меня с собой будет полдюжины «малышек» с ядерными зарядами, и меня не волнует, «что» они направят. Они даже не сделают попытки сбить нас над территорией Франции. С грузом-то ядерных боеприпасов на борту?! Ни за что не осмелятся!

— А над морем?

— Гражданское воздушное судно, зарегистрированное в Каире? На этом «пузыре» мы делаем шестьдесят, иногда восемьдесят миль в час. К тому времени, когда они получат разрешение открыть огонь, я уже буду над Тунисом! — Он вернулся мыслями к Билли, а скорее всего, не переставал думать о своем сыне. — Билли смог бы приспособиться к жизни в Каире? Скажи мне честно, Чарли. Он смог бы?

— Я чувствую, ты боишься, что он бы «вписался в обстановку» слишком хорошо. Боишься, как бы он не стал лидером у террористов Организации Освобождения Палестины.

— Может быть, и так.

— А ты в свою очередь дал им возможность бомбами проложить себе путь к власти.

— ООП — нет… — Он устало помахал рукой, как бы раздумывая, просветить ли меня насчет различий между правительством в Каире и террористами, которые взрывают бомбы в залах ожидания аэропортов и поджигают пассажирские лайнеры. И решил, видимо, что не стоит. — Билли останется в Европе, где он родился, там он может подхватить малярию, оспу, холеру или еще какую-нибудь гадость.

— И ты добровольно соглашаешься на разлуку с ним? — Я не верил своим ушам. — Воистину соломоново решение, Стив.

Мы оба посмотрели на черную громадину дирижабля.

— Ты почему-то не сказал, что мне не выйти сухим из воды, — искоса глянул он на меня.

— Как раз, может, и получится! — произнес я. — Именно это мне больше всего не нравится.

— Эту штуку совсем не видно. И даже когда включены двигатели, единственное, что слышно — едва различимый шум, не более чем звук моторов легковых автомобилей. И ко всему люди просто не смотрят вверх.

— Радары?

— Мы будем держаться вдали от оживленных воздушных трасс. Радары военных в основном направлены в сторону моря, кроме станций в Арле и Дине, но нас прикроет горная цепь.

— На малой высоте?

— Да. Метров сто или меньше. Риска никакого: даже если какой-нибудь оператор РЛС обнаружит нас… огромная «капля», движется со скоростью не более шестидесяти миль в час… он просто отнесет это за счет помех и неисправности аппаратуры.

— Ты сам будешь его пилотировать?

Он покачал головой.

— В данном случае лучше не рисковать, — рассудительно ответил он. — Опытный летчик, летал на «боингах». Он ездил в Америку, закончил курсы, говорил там, что собирается летать на дирижаблях в интересах рекламных фирм.

— Скоро отбываете?

Он посмотрел на свои часы.

— Где-то в течение часа мы вскроем склад боеприпасов в Валми.

— Из шахты?

— Мы прокопали галерею длиной в тридцать километров, — поделился Шемпион. — Мы сейчас как раз под хранилищем ядерных снарядов. Здесь работали опытнейшие горные инженеры из всех арабских стран.

— Прибывшие под видом официантов?

— …и чернорабочих, литейщиков и мусорщиков. Им нужен только алжирский паспорт, и французская служба иммиграции не сможет чинить им препоны.

— А если сработает сигнализация на складе?

— Что у них, на полу, что ли, сигнализация установлена? — заметил Шемпион. И рассмеялся. Он знал, что это был превосходный план, и наслаждался, разворачивая его передо мной, как веер.

С какого-то небольшого выступа высоко среди обрывистых стен карьера вдруг послышались птичьи трели — и не одной птахи, а целого хора.

Небо было усыпано ярчайшими звездами. Потоки холодного воздуха, проливающиеся через край впадины каменоломни, ударялись в более теплую оболочку дирижабля, и тот вздрагивал и рвался из-под причальных тросов: перегрев, так это называется. Сейчас наступил пик его подъемной силы.

Шемпион улыбнулся.

Только неотвратимое и неминуемое трагично по самой своей сути. Наверное, трагедия Стива Шемпиона состояла в том, что он был одержим навязчивой идеей добыть много денег для своего сына. Может, для него было жизненно важно обеспечить своему сыну в будущем столь же безбедное существование, какое могла гарантировать его мать. А может, все заключалось в том, что Стив Шемпион был в душе таким же романтиком, как его отец, о котором он рассказывал с горечью.

— Деньги делают все, — убежденно заявил Шемпион. — И Билли никогда не будет нуждаться.

— Будь у тебя выбор — отец или деньги, может, ты все же выбрал бы отца, Стив?

— Нет!

— Слишком категорично! — с упреком произнес я. — Ставлю тебе наивысший балл за самообман.

— Да уж, только очень плохой лжец не может обмануть самого себя, — отозвался Шемпион, и, как пожилая певица-сопрано, бросающая вызов критикам, он одарил меня своей знаменитой колоратурной улыбкой и держал ее достаточно долго, чтобы заработать аплодисменты публики.

Именно эта улыбка все испортила. До этого самого момента я слушал Стива Шемпиона и находил оправдание его поступкам. Я старался вникнуть в его проблемы и разделить беспокойство о Билли, пытался поверить в то, что он на всю жизнь разлучен с Билли. Но теперь где-то в глубине его глаз я усмотрел отнюдь не добродушие, а хвастовство и браваду.

Я взглянул вниз, где наземная команда выстроилась у причальных тросов. По мере того как заканчивали каждый свою работу, они поднимали взгляд туда, где мы стояли, — они смотрели на Шемпиона.

Россказни Стива, что они должны забраться в бомбохранилище в течение часа, были полной чепухой. Они, должно быть, уже осуществили это. Дирижабль был готов к запуску, и снаряды, судя по всему, должны были быть уже на борту. Шемпион мог быть доволен собой — он сумел отвлечь мое внимание болтовней до самой последней минуты перед стартом.

Никто из них не собирался продлить свое пребывание здесь даже на несколько минут, не то что на час, если вся эта суматоха у гондолы о чем-либо говорила.

Шемпион встал и вышел на балкон. Брезентовые полотнища, защищавшие оболочку от падения случайных камней со скал, были убраны. Причальные тросы закреплены на специальных крюках, обшивка двигателей прикрыта.

Я теперь наблюдал за каждым его движением с особой настороженностью.

— Ты позаботишься о моем сыне?

Я ничего не ответил ему.

— Ну и хорошо, — произнес он и похлопал меня по плечу.

Слушай я его более внимательно, предайся я бесплодным воспоминаниям о прошлом, мне бы наверняка не удался этот мой неожиданный и хлесткий удар. Выведенный из равновесия, Шемпион резко пошатнулся. Он попытался удержаться на ногах, но споткнулся о рельс. Я же, со своей стороны, не упустил благоприятного момента и, подавшись вперед, сделал ему мощный апперкот с левой. Этот второй удар сделал свое дело — он перевалился набок и со всего размаха грохнулся навзничь на ступени лестницы. Он еще был в падении, когда моя правая рука молниеносно выхватила из-за ремня «вальтер». Неудачно приложившись боком о нижние ступени лестницы, Шемпион коротко охнул, но тут же попытался совладать с собой. Его рука энергично вытянулась в мою сторону, но оружия в ней не оказалось… Шемпион был слишком сандхёрстцем, чтобы таскать с собой пистолет. Его портной, видимо, и понятия не имел, как нужно втачивать рукав пиджака, чтобы из-под него не выпирала кобура! Ко всему прочему у Стива Шемпиона не было как раз того пальца, которым нажимают на спусковой курок. В его глазах вспыхнули огоньки ярости и ненависти, но очень скоро их погасил приступ нестерпимой боли. Он сильно зажмурился, а с его губ сорвался глухой стон.

В душе я был бесконечно благодарен Шлегелю за его «вальтер». Хорошо смазанный предохранитель послушно соскользнул с запора. У меня не было времени отводить курок назад, я просто с удвоенной силой потянул на себя спусковой крючок. Прогремел выстрел, а за ним еще и еще… Я выпустил в оболочку дирижабля, наполненную газом, весь магазин. В моей руке «вальтер», как и все мощные пистолеты, бешено рвался из стороны в сторону, но я даже не попытался справиться с ним. Ведь я вовсе не собирался ставить мировой рекорд на точность стрельбы — мне нужно было продырявить оболочку дирижабля так, чтобы выходящий из нее водород попадал как раз на двигатели. Затем, прижав большим пальцем стопор, я резко встряхнул пистолет, отчего пустой магазин выскочил из него и с шумом полетел вниз по ступеням. Столь же привычным и точным движением я вставил новый магазин. Обхватив на этот раз рукоять пистолета покрепче обеими руками, я навел мушку на один из двигателей дирижабля и вновь с силой нажал на спусковой крючок. В этой темноте было трудно разглядеть, насколько точно я стреляю, но я отчетливо слышал, что мои пули отбивали барабанную дробь по кожуху мотора ничуть не хуже какого-нибудь профессионала из джаз-бэнда.

Выпустив последнюю пулю, пистолет неожиданно замолчал. Я отшвырнул его в сторону и, не оборачиваясь назад, со всех ног бросился ко входу, ведущему в шахту. Мое воображение само рисовало то, что происходило за моей спиной: струйки бензина вытекали из пробоин топливного бака прямо на раскаленный двигатель дирижабля… Подгоняемый мыслью о том, что это должно вот-вот произойти, я опрометью влетел в раскрывшуюся щель между дверями. Они тут же с глухим шумом сомкнулись за моей спиной. Ставший уже привычным мерный шум насосов и вентиляторов очень скоро исчез в ушах, так как на смену ему пришел нарастающий грохот пульса в висках. Едва переводя дыхание, я со всех ног несся вдоль колеи, спотыкался, падал и тут же поднимался на ноги. Неизъяснимый страх гнал меня вперед и вперед по штреку. Взрыв водорода произошел тогда, когда мне удалось отбежать от дверей уже достаточно далеко. Насколько мне было известно, ядерный снаряд не мог взорваться от обычного нагрева, но я терялся в догадках, не произойдет ли это при той высокой температуре, при которой горит водород…

Мощный взрыв в мгновение ока сорвал с направляющих пневматические двери шахты, окрасив образовавшийся прямоугольный проем в ярко-красный цвет. Практически одновременно с этим необычайно сильная волна горячего воздуха ударила мне в спину и швырнула на землю. Не обращая внимания на острую боль, я бросил взгляд на то, что происходило сзади. Зрелище, представшее перед моими глазами, чем-то очень напоминало то, как если бы я всматривался в раскаленную поверхность солнца через окуляр подзорной трубы. В это же мгновение до меня докатилась и вторая волна взрыва. Она принесла с собой и резкий запах, ударивший мне в нос. Пахло не только водородом, жженой резиной, но и палеными волосами и мясом… Через мгновение я понял, что этот мерзкий запах шел от меня самого. Мои губы сами по себе шептали невообразимую смесь из молитв, клятв и обещаний…

Едва справляясь со своим телом, я пополз вдоль колейного пути в сторону той площадки, откуда в разные стороны расходились три штрека шахты. В моих ушах по-прежнему стоял шум. Шум огромной топки. Каждое движение отзывалось во мне острой, нестерпимой болью. Очень скоро я понял, что больше не могу двинуться вперед ни на метр. Силы оставляли меня.

«Ну нет, так дело не пойдет! — сказал я себе. — Человек, протрубивший всю жизнь на этот чертов департамент, не может уйти из жизни так вот просто, без пенсии или хотя бы без награды. Минута-другая отдыха, и все обойдется, старина… Человеку иногда просто необходимо немного отдохнуть».

Глава 30

— Знаешь, что я хочу сказать? — задал в десятый или одиннадцатый раз свой вопрос Шлегель.

— Вы хотите сказать «идиотство», — ответил я. Я очень устал. Когда провел рукой по лбу, ощутил запах своей обгоревшей одежды и опаленных волос. Я оглядел свою обожженную руку.

— Не вздумай мне тут заснуть! — гаркнул Шлегель раздраженно. — У тебя еще до черта писанины, и ты должен все оформить, прежде чем отправишься на боковую. Да, правильно, я хотел сказать «идиотство». И если бы Доулиш не был столь мягкосердечным, я бы показал тебе где раки зимуют. — Он кивнул и одновременно бросил на меня хмурый взгляд. — Да я собственной матери не позволил бы остаться безнаказанной, случись нечто подобное.

— Я вам верю, полковник, — с чувством произнес я.

— Что ж, теперь мы знаем, почему Мэлоди Пейдж прислала те открытки с видами «цеппелинов». Она добралась до сути слишком рано, и Шемпиону это не понравилось. Но почему ты был уверен, что эта штука наполнена водородом? Сейчас никто не использует для этой цели водород.

— Достать гелий чрезвычайно сложно.

— Но если бы там был гелий, у тебя был бы чертовски глупый вид, парниша. — Шлегель никак не мог успокоиться. — Невоспламеняющийся гелий не загорелся бы. Ты бы потерпел полное фиаско. Шемпион хохотал бы как сумасшедший, а тебя скорее всего прихлопнули бы.

— Вы бы, наверное, предпочли такой вариант! — глянул я на него искоса.

— Я, само собой, предпочел бы такой вариант. Никаких «наверное».

Он взял газету, которую только что принес посыльный. Заголовок гласил: «Утечка газа — от взрыва погибли двенадцать человек». И далее рассказывалось, что несчастный случай произошел на «отдаленном химическом заводе», принадлежавшем компании Тикс. Шлегель потряс газетой перед моим носом и громко хлопнул по ней тыльной стороной ладони.

— А ты знаешь, скольких усилий и трудов нам стоило, чтобы газеты «подали» это происшествие так, как мы хотели, — надрывался он.

Он распечатал новую пачку сигар и выбрал из нее одну. Но не предложил ее мне, чтобы угостить.

— Снаряды с ядерным боевым зарядом! — возмущенно воскликнул Шлегель. — Да будет тебе известно, что Шемпион даже не пыта-а-лся прокопать ход к артиллерийскому складу!

Я молчал.

— Ты понимаешь, о чем речь? — осведомился он. — Или ты уже уснул? Это был чистой воды блеф. А ты попался на эту удочку… — Он горестно покачал головой. — Ты осознаешь, что ты натворил?..

— О’кей, — произнес я в тон ему. — Это был блеф. Но позвольте объяснить вам, какого рода блеф. Шемпион собирался отправиться на этом дирижабле в Северную Африку — никаких сомнений на этот счет.

— И что?

— Он заявил бы, что похитил ядерные снаряды.

— Но французы выдвинули бы опровержение.

— А кому из них мы бы поверили в данном случае? — задал я вопрос.

— Я бы поверил французам, — стоял на своем Шлегель.

— Однако израильтяне могли и НЕ поверить французам. Будь вы представителем Израиля на переговорах, может быть, у вас тоже возникли бы какие-то сомнения и опасения.

— И я бы спасовал и не смог придерживаться твердой линии на переговорах, ты имеешь в виду? — с неохотой, но все же вынужден был сделать мне небольшую уступку Шлегель. — Шемпион не стал бы класть свою голову на плаху ради того, чтобы обеспечить психологическое превосходство этим проклятым каирским политиканам.

— Ничего он не клал на плаху, и не собирался даже подставлять себя под удар, — объяснил я чуть успокоившемуся Шлегелю. — Это был летательный аппарат, зарегистрированный в Каире, пролетающий над Францией без соответствующего разрешения. Да! Думаете, кто-нибудь решился бы нажать на кнопку?

— Ядерная бомба в воздушном пространстве над Францией… министерство иностранных дел в панике?.. Шемпион не стал бы так рисковать.

Я прервал его рассуждения.

— Шемпион прекрасно знал, что они свяжутся с комендантом артиллерийского центра и получат информацию, что ничего не пропало — там такие вещи под строгим контролем. Запрос-ответ, все это делается в течение считанных минут, очень оперативно.

Шлегель молчал.

Я продолжил.

— С самого начала я ломал голову, почему он дал нам понять, что его интересует ядерное устройство. У меня вызывало недоумение, почему он не пытается скрыть цель операции и метод, то есть, что и как.

Шлегель кивнул. До него начало постепенно доходить.

— Он подстроил все так, чтобы ты вынудил меня предупредить об опасности всех официальных лиц НАТО. В случае если бы египтяне заявили, что у них теперь есть ядерное оружие, многие наши высокопоставленные начальники стали бы говорить, что нет дыма без огня.

— Блестящая идея. Все было продумано до мелочей, полковник. — Я понимал теперь всю глубину замысла. — И поскольку мы продолжали бы отрицать, что у нас украли бомбу, Шемпиону, естественно, ничто не помешало бы вернуться и жить во Франции, снова заполучить Билли и даже приезжать в Лондон на филателистические аукционы.

— В полной уверенности, что любая попытка предпринять что-либо против него будет выглядеть как подтверждение того, что он-де добыл для арабов эту чертову штуку, — закончил за меня Шлегель. Он кивнул, отдавая должное уму и предприимчивости Шемпиона.

— Единственное, чего он не учел, — вмешательство такого фактора, как малышка Мэлоди Пейдж.

— А также такого фактора, как я.

— Хм-м, — только и вымолвил Шлегель. И потер свой подбородок. Он не брился уже сорок восемь часов, и его костюм был отвратительно грязным после взорвавшейся пламенем одиссеи в особняке Шемпиона.

Из окна я видел железнодорожный вокзал Ниццы. Смеркалось, и зажглись огни. Напротив располагался «Терминус Отель». Когда-то считалось модным и престижным прогуляться здесь и посидеть на его террасах. Но теперь чудесный отель был темен и пуст, стекла его окон покрыты грязью, а вход — забит досками. Мне было особенно памятно его кафе, со столиками на улице и изумительными плетеными креслами из камыша. Я сидел там в тот день во время войны так много лет назад. Я поджидал Шемпиона и видел, как немцы арестовали его, как только он вышел из здания вокзала. Он знал, где я буду находиться, но ни разу не взглянул в мою сторону. Шемпион был профессионалом.

И вот теперь Стив мертв. Отель мертв, и исчезло кафе. Вместо столиков и кресел взгляд натыкался на забор из рифленого железа. На нем нашли себе место наклеенные один на другой плакаты и афиши, рекламирующие стриптиз-клубы, призывающие голосовать за кандидатов от коммунистической партии, зазывающие в Иностранный легион. А поверх этой бумажной шелухи кто-то намалевал красной краской: «Проклятье арабам».

— Ты меня слушаешь? — прозвучал голос Шлегеля.

— Да, — машинально ответил я, но мысли мои были далеко.

В ПАРИЖЕ ДОРОГО УМИРАТЬ

(роман)

Этот роман — высокая поэзия шпионского детектива!

«Sunday Times»

Глава 1

В небе бесцельно летали птицы. Такой уж это был денек — предвестник скорого конца лета. Некоторые кружились аккуратными стайками, другие — тучами, а в самой вышине — одиночки, не любящие коллектив.

Я отвернулся от окна. Мой посетитель из посольства продолжал жаловаться на жизнь.

— Париж живет в прошлом, — насмешливо говорил курьер. — Мане в опере, Дега на балете. Эскофье готовит, Эйфель строит, слова Дюма, музыка Оффенбаха. О-ля-ля, наш Париж веселится, месье, отдельные кабинеты гарантируют конфиденциальность, а Шлиффен ничего не планирует.

— Они не такие, — возразил я. Несколько птиц подлетели к окну, решая, склевать или не склевать зернышки, которые я насыпал на подоконник.

— Все, кого я встречал, именно такие, — заявил курьер. Он тоже перестал смотреть на горбатые крыши и, отворачиваясь от окна, заметил кусочек белой штукатурки на рукаве. Курьер стряхнул кусочек с таким раздражением, будто это сам Париж посягнул на него. Он одернул аккуратный жилет с широкими лацканами, а затем сел на стул, предварительно осмотрев сиденье. Как только он отошел от окна, птицы вернулись и принялись клевать насыпанный мной корм.

Я пододвинул курьеру кофейник.

— Настоящий кофе, — прокомментировал он. — Похоже, французы нынче пьют только растворимый.

На сем, удовлетворившись соблюденным мной этикетом, он расстегнул лежавший на коленях портфель. Это был большой черный портфель с кучей документов, один из которых он протянул мне.

— Прочтите в моем присутствии. Я не могу вам это оставить.

— Секретные сведения?

— Нет, ксерокс сломался, так что это единственный экземпляр.

Я прочел бумагу, оказавшуюся обычной докладной, и вернул курьеру.

— Полная чушь, — сказал я. — Извините, что вам пришлось тащиться ко мне с этой ерундой.

Он пожал плечами:

— Зато появился повод уйти из конторы. К тому же совершенно ни к чему, чтобы люди вроде вас все время ходили в посольство.

Этот курьер был новеньким. Все они так начинают. Крепко сбитые молодые люди с настороженным взглядом, старающиеся доказать свою полезность. А еще всяческим образом демонстрирующие, что Париж им безразличен. Ближайшие часы пробили два и распугали птиц.

— Романтика, — сказал курьер. — Не понимаю я, что в Париже романтичного, кроме парочек, целующихся на улице, потому что город перенаселен и им больше некуда податься. — Он допил кофе. — Кофе превосходный. Ужинаете сегодня в городе?

— Да, — ответил я.

— С вашим приятелем-художником Бирдом?

Я одарил курьера взглядом, которым англичанин одаривает англичанина. Курьер неловко поерзал.

— Послушайте… Вы только не подумайте… то есть… вы не… ну, это…

— Да не оправдывайтесь вы, — сказал я. — Конечно, я под наблюдением.

— Я просто вспомнил, как вы говорили, что всегда ужинаете по понедельникам с Бирдом, художником, заметил у вас на столе отложенную книгу Скиры по искусству и предположил, что вы собираетесь вернуть ее Бирду.

— Правильная догадка, — кивнул я. — Вам следовало бы работать на моем месте.

Курьер, улыбнувшись, покачал головой:

— Вряд ли. Пришлось бы постоянно общаться с французами. Хватит с меня и того, что вечером приходится вращаться среди них.

— Французы хороший народ, — заметил я.

— Вы сохранили конверты? Я принес раствор йодида калия.

Я протянул ему полученные за предыдущую неделю почтовые конверты. Он достал флакончик и аккуратно обработал конверты.

— Заклеены повторно с помощью крахмала. Каждое чертово письмо. Слишком тщательная работа, чтобы быть случайностью. Будьте осторожны.

Он убрал в портфель конверты с проступившими в результате химической реакции коричневыми пятнами.

— Не стоит оставлять их тут.

— Не стоит, — ответил я и зевнул.

— Не понимаю, чем вы занимаетесь целыми днями, — сказал курьер. — Как находите себе занятие?

— Ровным счетом ничем, разве что варю кофе тем, кто интересуется, чем я весь день занимаюсь.

— Ага, ну что же, спасибо за ленч. Старая грымза отлично готовит, хоть и вскрывает над паром вашу корреспонденцию. — Он подлил нам обоим еще кофе. — Для вас есть работа. — Он добавил в кофе нужное количество сахара и протянул чашку мне. — Речь идет о человеке по фамилии Датт, который заходит сюда, в «Пти-Лежьонер». Это тот самый, что сегодня во время ленча сидел напротив нас.

Повисла пауза, затем я спросил:

— И что вы хотите о нем узнать?

— Ничего, — ответил курьер. — Мы ничего не хотим о нем узнать, мы хотим передать ему информацию.

— Напишите адрес и отнесите на почту.

Курьер кисло улыбнулся.

— Он должен быть уверен в полной достоверности этих сведений.

— Что за сведения?

— Информация о выпадении радиоактивных осадков, начиная со взрыва в Нью-Мехико до самых последних испытаний. Здесь также отчеты из госпиталя в Хиросиме и о пострадавших при бомбардировке, и различные сведения о воздействии радиоактивных осадков на клетки и растения. Для меня все это слишком сложно, но вы можете с ними ознакомиться, если ваши мозги в состоянии это переварить.

— А что мы с этого будем иметь?

— Ничего.

— Мне необходимо знать, сколько времени уйдет на вычленение дезы. Эксперт увидит за минуту? Экспертная комиссия за три месяца? Раз уж мне предстоит подложить эту бомбу, я должен знать длину запала.

— Нет никаких оснований сомневаться в подлинности этой информации. — Он щелкнул замком портфеля, будто подтверждая сказанное.

— Ну и хорошо, — сказал я. — Кому Датт ее передаст?

— Это не по моей части, старина. Я ведь всего лишь мальчик на побегушках. Я отдаю досье вам, вы передаете его Датту, позаботившись при этом, чтобы он не узнал, откуда оно. Можете прикинуться, что работаете на ЦРУ, если хотите. Вы человек новый, за вами ничего нет, так что все должно пройти гладко.

Курьер побарабанил пальцами, показывая, что ему пора уходить.

— Ну и что мне делать с этой кипой бумаг? Положить ему на тарелку за обедом?

— Не волнуйтесь, об этом позаботятся. Датт будет знать, что бумаги у вас, свяжется с вами и спросит о них. Ваша задача дать ему возможность их забрать. Но очень неохотно.

— Меня что, внедрили сюда шесть месяцев назад именно ради этого дела?

Пожав плечами, он положил на стол кожаную папку.

— Это настолько важно? — поинтересовался я. Курьер молча направился к двери, резко распахнул ее и словно огорчился, обнаружив, что никто не подслушивает у замочной скважины.

— Чертовски хороший кофе, — проговорил он. — Впрочем, он всегда хороший.

Снизу доносилась звучащая по радио поп-музыка. Потом музыка смолкла, сменившись фанфарами и жизнерадостной рекламой шампуня.

— Это «Радио Джанни», ваша любимая волна, — провозгласил ведущий.

Стоял отличный день для работы пиратских радиостанций, находящихся на кораблях: пригревающее солнце и три мили спокойного синего моря давали право на беспошлинные сигареты и виски. Я добавил это к длинному списку работ, что были лучше моей. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Курьер ушел. Затем я вымыл чашки, налил Джо свежей воды и дал поклевать ракушку моллюска, прихватил документы и пошел вниз чего-нибудь выпить.

Глава 2

«Пти-Лежьонер» представлял собой отделанный пластиком амбар с зеркалами, бутылками и пинбол-машинами. Постоянными клиентами, приходящими сюда обедать, были местные бизнесмены, клерки из ближайшего отеля, две девушки-немки, работающие в бюро переводов, парочка музыкантов, каждый день спавших допоздна, два художника и некто Датт, которому я и должен был всучить результаты исследований по радиоактивным осадкам. Еда тут была вкусной. Готовил лично мой домовладелец, известный в округе как Голос — бестелесный голос, чей рев доносился без всяких усилителей аж до шахты лифта. Как поговаривали, Голос некогда владел рестораном на бульваре Сен-Мишель, где во время войны собирались члены Национального фронта. Он едва не получил сертификат, подписанный лично генералом Эйзенхауэром, но когда американцы прознали о его политическом прошлом, то вместо этого ресторан был объявлен запрещенным для посещения, и на протяжении года его еженедельно трясла военная полиция.

Голос терпеть не мог, когда заказывали «хорошо прожаренный бифштекс с колбасной нарезкой» как основное блюдо или половинку порции чего бы то ни было. Постоянные клиенты получали увеличенные порции. А также постоянные клиенты получали льняные салфетки, пользоваться которыми, однако, предстояло как минимум неделю. Но сейчас обеденное время уже кончилось. Из глубины кафе доносились голоса — визгливый моей домовладелицы и мягкий месье Датта, говоривший:

— Вы совершаете большую ошибку. На авеню Анри Мартен вы заплатите сто десять тысяч франков и больше никогда не получите их обратно.

— И все же я рискну, — заявил мой домовладелец. — Выпейте еще коньяку.

Месье Датт заговорил снова низким вкрадчивым голосом, явно взвешивая каждое слово:

— Радуйтесь тому, что есть, мой друг. Не ищите легких денег, которые подорвут вашу репутацию. Довольствуйтесь меньшим, и это приведет вас к успеху.

Я перестал подслушивать и прошел мимо бара к моему обычному столику снаружи. Легкая дымка, обычно предвещавшая очень жаркий парижский денек, исчезла. Теперь стоял невыносимый зной. Небо приобрело цвет застиранного синего рабочего комбинезона, и на нем виднелись едва заметные штрихи перистых облаков. От жары асфальт раскалился, и красиво расположенные зеленщиками на лотках фрукты с овощами добавляли свой аромат к запахам летнего дня. Официант с морщинистыми руками тайком потягивал холодное светлое пиво, а расположившиеся на террасе старики грели свои старые кости. Собаки весело задирали лапы, а юные девушки с едва заметным макияжем на лицах облачились в свободные легкие платья и скрепляли волосы эластичными лентами.

Через дорогу юноша аккуратно прислонил мотоцикл к стене общественной бани, достал баллончик красной краски, встряхнул и написал через всю стену: «Читайте сегодняшнюю «Юманите»». Затем оглянулся и добавил огромные серп и молот. Вернувшись к мотоциклу, он уселся на него верхом и оглядел написанное. С заглавной «Ю» вниз текла толстая красная струйка. Парень подошел обратно к стене и аккуратно промокнул тряпкой лишнюю краску. Еще раз огляделся по сторонам, но никто не собирался на него орать, так что он тщательно подрисовал одну букву, завернул баллончик в тряпку и убрал в корзину. Потом нажал на стартер, из выхлопной трубы вырвался клуб синеватого дыма, мотор затарахтел, и парень на своем мотоцикле поехал куда-то дальше по бульвару.

Я уселся за столик и махнул старому Жану, чтобы тот принес мне «сюз», как обычно. Пинбол-машины сверкали огоньками в стиле поп-арта, позванивали и жужжали, когда металлические шарики касались флипперов, набивая очки. Зеркальный интерьер создавал ложное впечатление о размерах кафе, и солнечная улица отражалась до самой глубины темного помещения. Я открыл папку с документами, закурил и принялся читать, потягивая «сюз» и наблюдая за жизнью квартала. К наступлению часа пик, когда автомобильное движение начало расти, я уже осилил девяносто три страницы и почти понял прочитанное. Я отнес документы к себе и спрятал. Пришла пора навестить Бирда.

Я жил в семнадцатом округе. Волна модернизации, прокатившаяся по авеню Нёйи и изрядной части западных районов Парижа, миновала грязный квартал Терн. Я дошел до авеню Гранд-Арме. Триумфальная арка венчала площадь Звезды, и машины отчаянно старались протолкнуться на площадь. Тысячи красных огоньков сверкали, как кровавые звезды в теплой дымке выхлопных газов. Стоял теплый парижский вечер, в воздухе витал аромат сигарет «Голуаз» и запах чеснока, а люди и машины двигались в той слегка истеричной манере, которую французы называют «élan».

Я вспомнил разговор с человеком из Британского посольства. Похоже, он сегодня расстроился, довольно подумал я. Я не хотел его обидеть. Никого из них не хотел обидеть, коль уж на то пошло. Нет никаких оснований полагать, что это не подлинники. Я громко фыркнул, привлекая к себе внимание. Должно быть, прохожие подумали, вот еще один идиот-англичанин. И эта история с Бирдом. Откуда они узнали, что я собирался поужинать с ним сегодня? Бирд, подумал я, книжка по искусству Скиры… Полная чушь. Я Бирда едва знал, хоть он англичанин и завсегдатай в «Пти-Лежьонер». В прошлый понедельник я с ним ужинал, но никому и словом не обмолвился, что собираюсь поужинать с ним снова нынче вечером. Я профессионал. Я бы и родной матери о своих планах не рассказал.

Глава 3

Уже начало темнеть, когда я наконец миновал уличный рынок рядом с жильем Бирда. Дом был серым и обшарпанным, впрочем, как и большинство домов на этой улочке. Да и, вообще-то говоря, почти во всем Париже. Я нажал ручку. В вестибюле лампочка в двадцать пять ватт тускло освещала ряды маленьких почтовых ящиков. На некоторых ящиках имелись визитные карточки, на других фамилии были написаны наискось шариковой ручкой. В глубине холла толстые кабели тянулись в двадцатке деревянных ящиков. В случае поломки обнаружить место разрыва тут будет довольно-таки проблематично. В самом конце за дверью виднелся внутренний дворик. Каменный, серый и сверкающий от воды, капавшей откуда-то сверху. Унылый дворик из тех, что всегда ассоциировались у меня с британской тюрьмой. Во дворе стоял консьерж и взирал на меня с видом, явственно выражавшим «вот только попробуй пожаловаться». Если тут вспыхнет мятеж, то начнется он с внутреннего двора. Студия Бирда находилась на самом верху скрипучих узких ступенек. Там царил хаос. Не такой, как после взрыва, а из тех, на организацию которого требуются годы. Разбрасывайте вещи, рассовывайте их по углам лет пять, добавьте сломанные предметы, затем еще года два не стирайте пыль, чтобы она спокойно улеглась толстым слоем, — и вы получите студию Бирда. Единственным чистым местом тут было огромное окно, сквозь которое закатные лучи освещали помещение мягкими розовыми тонами. Повсюду валялись книги и миски с затвердевшей глиной, стояли ведерки с грязной водой и мольберты с незаконченными картинами. На продавленной софе валялись номера английских воскресных газет, не читанные и не развернутые. Здоровенный пластиковый стол, который Бирд использовал как палитру, был весь заляпан краской, а одну стену целиком занимал лист картона в пятнадцать футов высотой, на котором Бирд рисовал панно. Я зашел прямиком в студию — дверь тут вечно была открыта настежь.

— Ты мертва, — громко заявил Бирд, стоявший на стремянке — он рисовал одну из фигур на самом верху панно.

— Да я все время забываю, что мертва, — ответила ему натурщица. Обнаженная девушка в неловкой позе лежала на каком-то ящике.

— Просто не шевели правой ногой, — велел ей Бирд. — А руками можешь двигать.

Голая девица с видимым удовольствием потянулась.

— Так нормально? — поинтересовалась она.

— Ты чуть сдвинула колено, да что за чертов… А, ладно, назовем это чертов день. — Он прекратил рисовать. — Одевайся, Анни.

Девушка оказалась высокой, лет двадцати пяти на вид. Темненькая и симпатичная, но не красавица.

— Я могу принять душ? — спросила она.

— Боюсь, вода не очень горячая, — сказал Бирд. — Но попробуй, может, уже согрелась.

Девушка набросила на плечи махровый мужской халат и сунула ноги в шелковые шлепанцы. Бирд очень медленно спустился по стремянке, на которой доселе торчал. В помещении пахло льняным маслом и скипидаром. Бирд протер кисточки тряпкой. Большое полотно было практически закончено, хотя отнести его к какому-либо стилю представлялось несколько затруднительным. Возможно, ближе всего к манере Кокошки или Сутина, но более утонченное, менее живое, чем у них. Бирд постучал по лесам, к которым была прикреплена стремянка.

— Сам сделал. Неплохо, а? Не смог найти ничего похожего во всем Париже и вообще нигде. А вы любите мастерить?

— Предпочитаю, чтобы это делали другие.

— Понятно, — серьезно кивнул Бирд. — Уже восемь, не так ли?

— Почти половина девятого.

— Мне нужно выкурить трубочку. — Он сунул кисточки в расписанный цветочным орнаментом горшок, в котором торчала еще добрая сотня кистей. — Шерри?

Он развязал веревки, которыми подвязывал штанины, чтобы не смазать краями огромную картину, и снова посмотрел на панно, явно неспособный оторваться от работы.

— Свет начал уходить где-то с час назад. Придется завтра переделывать этот кусок.

Он снял колпак с масляной лампы, осторожно зажег фитилек и подрегулировал пламя.

— Отличный свет дают эти масляные лампы. Отличный мягкий свет.

Он плеснул сухого шерри в два бокала, стянул необъятный свитер из тонкой шерсти и плюхнулся в потрепанное кресло. Повязал под воротник клетчатой рубашки шелковый шарф и принялся рыться в кисете так, будто что-то в нем потерял.

Трудно сказать, сколько Бирду было лет, ясно только, что за пятьдесят. В его густой шевелюре не имелось и намека на седину. Кожа чистая и настолько тугая, что видны были мышцы, идущие от скулы к челюсти. Маленькие плотно прижатые уши, темные блестящие и живые глаза, а при разговоре он смотрел прямо на собеседника, как бы желая подчеркнуть свою искренность. Я и понятия не имел, что он бывший морской офицер и увлекся живописью лишь восемь лет назад. Я бы скорее принял его за механика, владельца собственной мастерской. Тщательно набив трубку, он медленно ее зажег. И только после этого продолжил разговор:

— Вообще не ездите в Англию?

— Нечасто, — ответил я.

— Я тоже. Мне нужно еще табаку, так что, как в другой раз поедете, поимейте в виду.

— Хорошо, — кивнул я.

— Вот этот сорт. — Он показал мне пакетик. — Похоже, во Франции такого нет. Единственный сорт, который я курю.

У него были манеры старого вояки, локти плотно прижаты к телу, подбородок опущен. Он использовал слова вроде «родстер», и это говорило о том, что он давненько уже не жил в Англии.

— Я намеревался сегодня откланяться пораньше, — сказал он. — Завтра трудный день. Анни, завтра начнем пораньше! — крикнул он натурщице.

— Хорошо! — откликнулась она.

— Можем перенести ужин на другой день, — предложил я.

— Нет необходимости. Вообще-то, откровенно говоря, я его с нетерпением ждал. — Он почесал крыло носа.

— Вы знакомы с месье Даттом? — спросил я. — Он обедает в «Пти-Лежьонер». Крупный седой мужчина.

— Нет, — ответил Бирд. И хмыкнул. Он отлично умел выражать таким способом свое отношение. В этот раз его хмыканье было легким и едва различимым. Я сменил тему, уходя от разговора о человеке с авеню Фош.

Бирд пригласил на ужин еще одного художника. Тот пришел около половины десятого. Жан-Поль Паскаль был красивым стройным мускулистым юношей, имевшим эдакий ковбойский вид, столь любимый французами. Его высокая сухощавая фигура резко контрастировала с плотной коренастой статью Бирда. Загорелый, с идеальными зубами, он был одет в дорогой синий костюм и галстук с вышивкой. Сняв темные очки, он убрал их в карман.

— Английский друг месье Бирда, — повторил Жан-Поль, пожимая мне руку. — Приятно познакомиться.

Его рукопожатие оказалось мягким и застенчивым, словно ему было стыдно за свой вид кинозвезды.

— Жан-Поль не говорит по-английски, — сообщил Бирд.

— Он такой трудный, — сказал Жан-Поль. — Я немножко говорю, но не понимаю, что говорят мне.

— Именно в этом и вся суть английского, — заметил Бирд. — Иностранцы могут донести до нас информацию, но англичане могут по-прежнему спокойно беседовать между собой без опаски, что их кто-то поймет. — Физиономия его оставалась серьезной, но он натянуто улыбнулся. — Но Жан-Поль все равно свой человек — художник. — Он обратился к парню: — Как прошел день, Жан-Поль?

— Работал, но не сказать, чтобы много сделал.

— Главное, не ленись, мой мальчик. Ты никогда не станешь великим художником, если не приучишь себя стараться.

— Ой, ну каждый идет своим путем, продвигается со своей скоростью, — возразил Жан-Поль.

— Твоя скорость слишком мала, — провозгласил Бирд и протянул Жан-Полю бокал шерри, даже не спрашивая, чего тот хочет. Жан-Поль обратился ко мне, желая объяснить свою кажущуюся лень.

— Трудно начать картину — и это факт! — потому что стоит только провести одну линию, и ты обязан подгонять все последующие мазки под нее.

— Чушь, — сказал Бирд. — Начать проще всего, несколько сложней, хотя вполне терпимо, продолжать, но трудно — чертовски трудно! — закончить.

— Как любовную связь, — заметил я. Жан-Поль рассмеялся, Бирд вспыхнул и почесал нос.

— Ай, работа и женщины несовместимы. В молодости женщины и свободный образ жизни весьма привлекательны, но с возрастом женщины лишаются красоты, а мужчины остаются без должной квалификации. Результат — нищета. Поинтересуйтесь об этом у вашего приятеля месье Датта.

— Вы друг месье Датта? — удивился Жан-Поль.

— Я его едва знаю, — ответил я. — Расспрашивал Бирда о нем.

— Не задавайте слишком много вопросов, — предостерег Жан. — Он очень влиятельный человек. Поговаривают, он граф Перигор, из древнего рода, могущественный человек. И очень опасный. Он врач и психиатр. Говорят также, что широко использует ЛСД. Его клиника — самая дорогая в Париже, но он также закатывает и самые скандальные вечеринки.

— О чем это ты? — спросил Бирд. — Объясни.

— Ну, ходят разные слухи, — сказал Жан. Он смущенно улыбнулся и собрался было промолчать, но Бирд сделал нетерпеливый жест, и Жан-Поль продолжил: — Ходят слухи об игре на деньги, о высокопоставленных людях, у которых начались крупные финансовые проблемы, и в результате они… влипли.

— Влипли… означает умерли?

— Это означает попали в неприятности. Жаргон, — объяснил мне Бирд по-английски.

— Один или двое высокопоставленных лиц покончили с собой, — сказал Жан. — Поговаривали, что у них были крупные долги.

— Дураки чертовы! — фыркнул Бирд. — Таковы нынешние власти предержащие: ни стойкости, ни силы духа. И этот парень, Датт, как-то со всем этим связан, да? Так я и думал. Впрочем, хватит об этом. Говорят, учиться следует на чужих ошибках. Еще по шерри, и можно отправляться ужинать. Как насчет «Ля-Куполь»? Это одно из немногих еще открытых мест, где не нужно резервировать столик заранее.

Вновь появилась натурщица Анни в простом зеленом платье с короткими рукавами. Она фамильярно чмокнула Жан-Поля и пожелала нам всем приятного вечера.

— Завтра прямо с раннего утра, — сказал ей Бирд, расплачиваясь за сегодняшний сеанс.

Девушка кивнула, улыбнувшись.

— Симпатичная девочка, — заметил Жан-Поль, когда та ушла.

— Да, — согласился я.

— Бедный ребенок, — сказал Бирд. — Париж — сложный город для молоденькой девушки без денег.

Я заметил ее дорогую сумочку из крокодиловой кожи и туфельки от Шарля Журдена, но промолчал.

— Не хотите пойти на вернисаж в пятницу? Там будет бесплатное шампанское. — Жан-Поль достал полдюжины отпечатанных на позолоте приглашений, одно протянул мне, а второе положил на мольберт Бирда.

— Да, сходим, пожалуй, — сказал Бирд. Ему явно нравилось руководить нами. — Ты на своем модном драндулете, Жан?

Тот кивнул.

Машиной Жана оказался белый «мерседес»-кабриолет. Мы доехали до Елисейских полей с откинутым верхом. Мы хорошо поели и выпили, а Жан-Поль забросал нас вопросами типа «правда ли, что американцы пьют кока-колу, потому что она полезна для печени?».

Было уже около часа ночи, когда Жан-Поль высадил Бирда возле дома. И настоял, чтобы отвезти меня до «Пти-Лежьонер».

— Я очень рад, что вы пришли сегодня, — сказал он. — Бирд считает, что он единственный художник-трудяга во всем Париже, но нас много, кто трудится не меньше, чем он, но по-своему.

— Служба на флоте, видимо, не самое подходящее место подготовки для художника, — заметил я.

— А для художников вообще нет подходящего места подготовки. Как нет подходящего места, чтоб подготовиться к жизни. Человек просто делает то, на что он способен. Бирд — искренний человек, жаждущий писать и обладающий достаточным талантом. Его работы уже вызвали серьезный интерес здесь, в Париже. А если у вас есть репутация в Париже, то весь мир у ваших ног.

Я немного посидел, кивая, затем открыл дверцу «мерседеса» и вылез.

— Спасибо, что подбросили.

Жан-Поль нагнулся, протянул мне визитку и пожал руку.

— Позвоните мне, — сказал он и, не выпуская моей руки, быстро добавил: — Если хотите побывать в доме на авеню Фош, я могу это тоже устроить. Не уверен, что могу вам порекомендовать туда идти, но если у вас есть лишние деньги, могу вас познакомить. Я близкий друг графа. На прошлой неделе я привел туда принца Бесакоронского — это еще один мой хороший друг.

— Спасибо. — Я взял визитку. Жан-Поль нажал на акселератор, и мотор взревел. Подмигнув, молодой человек добавил:

— Но потом никаких жалоб!

— Никаких, — согласился я. «Мерседес» уехал.

Я проследил взглядом, как белая машина на приличной скорости, визжа колесами, уходит за поворот. «Пти-Лежьонер» был закрыт. Я вошел через боковую дверь. Датт с моей квартирной хозяйкой по-прежнему сидели за тем же столиком, что и днем. И по-прежнему играли в «Монополию». Датт читал свою карточку.

— Идите в тюрьму. Прямиком в тюрьму, не заходя на клетку «старт». Не получайте 20 000 франков.

Мой домовладелец рассмеялся, Датт ему вторил.

— Что скажут ваши пациенты? — воскликнул мой квартирный хозяин.

— Они очень снисходительны, — ответил Датт. Казалось, он очень серьезно относится к игре. Возможно, таким образом он получал больше удовольствия от процесса.

Я на цыпочках поднялся к себе. Отсюда открывался хороший вид на Париж. Через весь темный город тянулись красные неоновые артерии индустрии туризма от Пигаль через Монмартр до бульвара Сен-Мишель: незаживающая рана Парижа, которую он нанес себе сам.

Джо что-то прощебетал. Я прочел визитку Жана: «Жан-Поль Паскаль, художник».

— И большой друг принцев, — добавил я. Джо кивнул.

Глава 4

Двумя вечерами позже меня пригласили присоединиться к игре в «Монополию». Я скупил отели на улице Лекурб и заплатил ренту на Гар-дю-Нор. Старина Датт педантично сгреб игровые деньги и объяснил, почему мы разорились.

Когда только Датт оставался единственным платежеспособным, он отодвигал стул и, глубокомысленно кивая, укладывал деревяшки и картонки в коробку. Если бы в игре можно было покупать стариков, то Датт шел бы под маркировкой «Большой, Белый, Лысый». Глаза его за затемненными стеклами очков были влажными, а губы мягкими и яркими, как у девушки, а может, лишь казались таковыми на фоне белой кожи лица. Макушка как сверкающий купол, а волосы вокруг плеши седые, мягкие и пушистые, как облака вокруг вершины горы. Он практически не улыбался, но был доброжелательный, хоть и несколько занудный, как это частенько бывает с одинокими людьми обоих полов.

Мадам Тастевен, проиграв, удалилась на кухню готовить ужин.

Я предложил сигарету Датту и моему квартирному хозяину. Тастевен сигарету взял, а Датт отказался театральным жестом.

— Бессмысленное занятие, — изрек он и снова сделал движение головой, будто благословлял толпу в Бенаресе. Говорил он, как человек из высшего общества, и не из-за используемой лексики или правильного спряжения, а потому что он как бы выпевал слова в стиле «Комеди Франсез», тоном выделяя определенное слово и резко опуская интонацию на всей остальной фразе, словно выбрасывая окурок «Голуаз». — Бессмысленное занятие, — повторил он.

— Это удовольствие, — ответил Тастевен, попыхивая сигаретой. — Смысл тут ни при чем.

Голос у него напоминал ржавую газонокосилку.

— Погоня за удовольствиями — дорога в никуда, — сказал Датт. Он снял очки без оправы и, моргая, взглянул на меня.

— Это вы говорите, исходя из собственного опыта? — поинтересовался я.

— Я много чего в своей жизни делал, — ответил Датт. — А кое-что и дважды. Мне довелось пожить в восьми странах на четырех континентах, побывать и нищим, и вором. Бывал счастлив и несчастлив, богат и беден, бывал хозяином и бывал слугой.

— И секрет счастья в том, чтобы воздерживаться от курения? — съехидничал Тастевен.

— Секрет счастья — воздерживаться от желания, — поправил Датт.

— Если вы так думаете, то почему чуть ли не каждый день приходите в мой ресторан? — спросил Тастевен.

В этот момент вернулась мадам Тастевен с подносом, на котором стояли кофейник, тарелки с холодным цыпленком и заячьим паштетом.

— А вот вам и повод не курить, — сообщил Датт. — Я ни за что не позволил бы табаку портить вкус еды, которую тут подают. — Мадам Тастевен зарделась от удовольствия. — Иногда я думаю, что моя жизнь слишком уж идеальна. Мне нравится моя работа и никогда не надоедает, и я ем вашу восхитительную пишу. Просто идеальная жизнь.

— Вы потакаете своим желаниям, — заметил Тастевен.

— Возможно. Ну и что? А вы разве нет? Вы бы могли заработать куда больше, если бы работали в одном из этих трехзвездочных ресторанов, но вы предпочитаете управлять вот этим маленьким ресторанчиком, можно сказать, только для своих.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Тастевен. — Я люблю готовить, и, по-моему, мои посетители ценят мою работу.

— И даже очень. Вы здравомыслящий человек. Это же сущая глупость — ежедневно ходить на работу, которая не нравится.

— Но, предположим, — вмешалась мадам Тастевен, — эта работа принесет много денег и позволит ему отойти от дел и заниматься чем угодно?

— Мадам, — ответил Датт. Его интонация стала торжественно-напевной, как у рассказчика во французских художественных фильмах. — Мадам Тастевен, — повторил он, — в Кашмире есть пещеры — пещеры Амарнатх — самое священное место в мире у поклонников индуистского бога Шивы. Паломники, отправляющиеся туда, — главным образом старики. Иногда больные. Многие умирают в пути на высоких перевалах, крошечные палатки смывает ливнями. Но их родственники не ропщут. Для них это не имеет значения. Даже собственно прибытие туда — а это непременно должно происходить в ночь полнолуния — не столь важно, сколько само паломничество. Многие из паломников знают, что никогда туда не дойдут. Дело в том, что именно паломничество свято, это как у экзистенциалистов: жизнь важнее смерти. Чем бы люди ни занимались, они слишком торопятся дойти до конца. Будь то половой акт, поедание великолепного блюда, игра в гольф — во всем есть искушение поспешить, побыстрее заглотить или побежать. А это глупо, поскольку по жизни следует идти неспешно и заниматься той работой, которая по душе, а не суматошно мчаться к смерти в погоне за амбициями.

Тастевен глубокомысленно кивнул, а я перестал жевать холодного цыпленка. Датт сунул салфетку за воротник и с удовольствием отведал заячьего паштета, пожевав губами и прокомментировав количество соли. Закончив, он обратился ко мне:

— По-моему, у вас есть телефон.

И, не дожидаясь ответа, встал и направился к дверям.

— Конечно, можете им воспользоваться, — сказал я и исхитрился взлететь наверх раньше его. Джо заморгал от неожиданно зажегшегося света.

Датт набрал номер и сказал:

— Алло, я в «Пти-Лежьонер», буду готов уехать минут через пять. — И повесил трубку. Затем подошел ко мне, стоящему возле Джо, и сказал: — Кажется, вы расспрашивали обо мне.

Я не ответил.

— Это бесполезное занятие.

— Почему?

— Потому что, что бы вы ни накопали, мне это никоим образом не повредит.

— Искусство Дзен в тайной деятельности?

Датт улыбнулся:

— Искусство Дзен в приобретении влиятельных друзей.

Я ничего не ответил. Раскрыл ставни, за которыми открывался Париж. Теплые улицы, полицейский, любовная пара, четыре кошки, штук пятьдесят помятых «deux-chevaux» и заставленный мусорными баками тротуар. Жизнь в Париже протекает на улице, а обитатели смотрят из окон, как люди покупают, продают, крадут, ездят, дерутся и ссорятся, едят, болтают, позируют, жульничают или просто глазеют по сторонам на парижских улицах. И ярость их тоже выплескивается на улице. Прошлой ночью у общественных бань был ограблен и зарезан месье Пикар, хозяин прачечной. Он умер, а его кровь забрызгала порванные плакаты избирательной кампании, клочьями свисающие с древних ставней, и эти пятна видны до сих пор.

Подъехал черный «даймлер» и остановился с легким скрипом.

— Благодарю за предоставленную возможность воспользоваться телефоном, — сказал Датт. И уже в дверях, обернувшись, добавил: — Мне бы хотелось на следующей неделе еще раз с вами поговорить. Вы должны рассказать мне, что именно вас так интересует.

— В любой момент, — согласился я. — Хоть завтра, если угодно.

Датт покачал головой:

— На следующей неделе будет в самый раз.

— Если вам так угодно.

— Да, — сказал Датт и ушел, даже не потрудившись попрощаться.

После ухода Датта Джо крутанулся на насесте, а я убедился, что документы по-прежнему лежат там, где спрятаны. Может, следовало попросту отдать их Датту пару минут назад, но мне очень хотелось пообщаться с ним снова на следующей неделе.

— Думается мне, Джо, мы единственные в этом городе, у кого нет влиятельных друзей, — изрек я. И накрыл клетку покрывалом, прежде чем он успел ответить.

Глава 5

Предместье Сен-Оноре, пятница, семь тридцать вечера. Крошечная художественная галерея была забита под завязку. Шампанское, бесплатное шампанское лилось на высокие замшевые сапоги и поношенные сандалии. Я убил добрых минут двадцать пять, добывая треугольные кусочки копченого лосося с круглых тостов, что не есть достойное занятие для взрослого мужчины. Бирд разговаривал с Жан-Полем, постукивая по одному из абстрактных панно. Я направился было к ним, но меня перехватила за руку молодая женщина с подведенными зелеными тенями глазами.

— Где художник? Тут кое-кто хочет приобрести «Существо, боящееся машин», а я не знаю, цена сто тысяч франков или пятьдесят…

Я обернулся к ней, но она уже схватила кого-то еще. К тому времени, как я добрался до Бирда с Жан-Полем, львиная доля моего шампанского оказалась пролитой.

— Тут есть просто жуткие люди, — сказал Жан-Поль.

— Нормально, пока они снова не начнут играть этот оглушающий рок-н-ролл, — ответил Бирд.

— А играли? — спросил я.

Бирд кивнул.

— Не выношу его. Прошу прощения и все такое, но не выношу.

Женщина с зеленым тенями плыла сквозь море плеч, затем приложила руки рупором ко рту и прокричала мне:

— Они сломали один из золотых стульев. Это важно?

Мне было неловко видеть ее такой взволнованной.

— Не беспокойтесь! — отозвался я. Она кивнула, облегченно улыбнувшись.

— Что происходит? — поинтересовался Жан-Поль. — Вы что, хозяин этой галереи?

— Дайте мне время, и, быть может, я устрою вам персональную выставку.

Жан-Поль улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, но Бирд вдруг среагировал несколько неожиданно.

— Послушай, Жан-Поль, — сурово проговорил он, — сейчас для тебя персональная выставка будет фатальной. Ты никоим образом к ней не готов. Тебе нужно время, мой мальчик, нужно время. Сперва научись ходить, а потом уже бегать. — Бирд повернулся ко мне. — Сперва ведь учатся ходить, а потом бегать, не так ли?

— Нет, — возразил я. — Любая мать вам скажет, что большинство детей начинают бегать раньше, чем ходить. Ходить труднее.

Жан-Поль подмигнул мне:

— Вынужден отказаться, но спасибо тем не менее за предложение.

— Он не готов, — повторил Бирд. — Вам, ребятишкам из галерей, придется подождать. Не торопите этих молодых художников. Это нечестно. Нечестно в отношении их.

Я вознамерился было прояснить ситуацию, когда подошедший невысокий коренастый француз со знаком ордена Почетного легиона в петлице заговорил с Бирдом.

— Позвольте вам представить, — сказал не терпевший отступлений от правил хорошего тона Бирд. — Это старший инспектор Луазо, полицейский. Я воевал вместе с его братом.

Мы обменялись рукопожатиями, затем Луазо пожал руку Жан-Полю, хотя оба явно отнеслись к данной процедуре без всякого энтузиазма.

У французов, особенно мужчин, развился своеобразный речевой аппарат, позволяющий им без проблем изъясняться на родной речи. Англичане активнее пользуются ловким и острым языком, и потому их губы узкие и сжатые. Французский же требует иной артикуляции, поэтому они у них более выпяченные, а очертания рта мягкие и чуть впалые щеки, отчего лицо француза кажется худощавым и скошенным, как старомодное ведерко для угля. У Луазо лицо было именно таким.

— Что делает полицейский на этом шоу? — поинтересовался Бирд.

— Мы, полицейские, вовсе не бескультурные олухи, — улыбнулся Луазо. — И поговаривают, что в неслужебное время мы даже спиртное пьем.

— Вы никогда не бываете не на службе, — хмыкнул Бирд. — Так в чем дело? Присматриваете, чтоб кто-нибудь не смылся с ведерком для шампанского?

Луазо лукаво усмехнулся. Мимо нас прошел официант с подносом, уставленным бокалами шампанского.

— А дозволено ли поинтересоваться, что тут делаете вы? — спросил Луазо Бирда. — Не подумал бы, что это ваш жанр искусства. — Он постучал по одному из больших панно. На нем была изображена тщательно выписанная обнаженная женская фигура в скрюченной позе. Кожа блестела, как полированная пластмасса. На заднем плане — какие-то сюрреалистические объекты с явным фрейдистским подтекстом.

— Змея с яйцом нарисованы хорошо, — прокомментировал Бирд. — А вот девица вышла на редкость неудачно.

— Нога выходит за край картины, — заметил Жан-Поль, — ее плохо видно.

— Девушка, способная изобразить такую позу, должна быть калекой, — сказал Бирд.

Помещение все больше наполнялось людьми, и нас постепенно оттесняли все ближе и ближе к стене.

Луазо улыбнулся.

— Но poule,[210] способная принять такую позу, заработала бы состояние на улице Город-дю-Моруа, — произнес старший инспектор.

Луазо изъяснялся, как всякий офицер полиции. Полицейских легко узнать по манере речи, поскольку привычка выдавать точные факты придает их речи особую четкость. Как в письменном рапорте — сперва факты, потом вывод, а ключевые слова — вроде названия улиц и номеров автобусных маршрутов — подчеркиваются, чтобы их могли запомнить даже молодые полисмены.

Бирд снова обратился к Жан-Полю: ему не терпелось продолжить обсуждение картины.

— Однако вы должны отдать ему должное — техника «trompe l’oeil» просто великолепна, очень тонкая работа. Посмотрите, как вырисована бутылка кока-колы.

— Он срисовал с фотографии, — ответил Жан-Поль. Бирд наклонился поближе к картине, чтобы лучше рассмотреть.

— Черт меня побери! Вот скотина! — воскликнул он. — Это и впрямь чертово фото. Вы только поглядите! — Бирд ткнул пальцем в край бутылки и воззвал к окружающим. — Гляньте сюда! Это взято из цветной рекламы. А также печатная машинка и девушка, — указал он на другие части картины.

— Прекратите тыкать пальцем в картину! — воскликнула женщина с зелеными тенями. — Если вы еще раз прикоснетесь к полотну, вас попросят покинуть помещение. — Она повернулась ко мне. — Как вы можете просто стоят вот так и позволять им подобные выходки? Если художник увидит, то взбесится.

— Он и так взбесился! — отрезал Бирд. — Подумать только, что найдутся те, кто заплатит деньги за рисунки, вырезанные из книжек с картинками.

— Это вполне законно, — сообщил Жан-Поль. — Это «objet trouve».

— Чушь! — отрезал Бирд. — «Objet trouve» — это кусочек лесоматериала или поделочного камня. Что-то, в чем художник обнаружил невыявленную красоту. А что можно увидеть в куске рекламы? Что можно разглядеть в рекламе, которую суют тебе под нос буквально на каждом шагу, кроме ничтожности?

— Но каждый художник имеет право…

— Художник?! — фыркнул Бирд. — Проклятый мошенник! Скотина чертова!

Мужчина в смокинге с тремя шариковыми ручками в нагрудном кармане обернулся.

— Что-то я не заметил, чтобы ты отказался от шампанского, — сказал он Бирду, обращаясь на ты. Хоть это была и обычная форма обращения в художественной среде, прозвучало она намеренно грубо.

— Лично у меня в бокале… — вмешался Жан-Поль и, выдержав паузу, выплюнул оскорбление: — Был сотерн с алка-зельтцером.

Мужчина в смокинге ринулся к нему, намереваясь схватить за грудки, но старший инспектор Луазо заступил ему путь и получил легкий удар по руке.

— Тысяча извинений, старший инспектор, — сказал мужчина в смокинге.

— Ерунда, — ответил Луазо. — Надо было мне смотреть, куда иду.

Жан-Поль подталкивал Бирда к выходу, но они продвигались слишком медленно. Мужчина в смокинге наклонился к женщине с зелеными тенями для век и громко проговорил:

— Они не хотели ничего плохого, просто немного перебрали. Но не беспокойтесь, они немедленно уйдут.

Он оглянулся на Луазо, желая убедиться, что его глубокие познания в человеческой натуре нашли своего адресата.

— Он вместе с ними, — кивнула на меня женщина. — Я сперва подумала, что он из страховой компании.

Я услышал, как Бирд сказал: «Я этого так не оставлю. Он мерзкая скотина».

— Может быть, — тактично проговорил человек в смокинге, — вы окажете любезность проследить, чтобы с вашими друзьями не приключилось никаких неприятностей на улице?

— Если им удастся выбраться отсюда целыми и невредимыми, то они и на улице сами справятся, — пожал плечами я.

— Раз уж вы не понимаете намеков, — заявил Смокинг, — то позвольте внести ясность…

— Он со мной, — сообщил Луазо.

Мужчина смутился.

— Прошу прощения, старший инспектор.

— Мы все равно уходим, — кивнул мне Луазо.

Смокинг улыбнулся и повернулся к женщине с зелеными тенями.

— Можете идти куда хотите, а я останусь здесь, — сказал я.

Смокинг развернулся, как марионетка.

Луазо положил ладонь мне на плечо.

— По-моему, вы хотели поговорить о том, как вам получить вид на жительство в префектуре.

— У меня нет никаких проблем с получением вида на жительство, — сообщил я.

— Именно! — отрезал Луазо и двинулся сквозь толпу к выходу. Я последовал за ним.

Возле входа на столе лежали вырезки из газет и каталоги. Женщина с зелеными тенями окликнула нас. Она протянула руку Луазо, затем пожала руку мне. Ее ладонь была вялой, как часто бывает с женщинами, будто они исподволь ожидают, что мужчина поцелует им руку.

— Пожалуйста, оставьте запись в книге отзывов, — попросила она.

Луазо наклонился к книге и четким почерком написал «Клод Луазо», а в графе «комментарии» добавил «вдохновляюще».

Женщина развернула книгу ко мне. Я написал имя, а в комментариях записал то, что писал обычно: «бескомпромиссно».

Женщина кивнула.

— И ваш адрес.

Я собрался было возразить, что никто больше не оставлял своего адреса, но когда симпатичная молодая женщина просит адрес, я, как любой нормальный мужчина, не склонен скрытничать. И написал: «Пти-Лежьонер, ул. Св. Фердинанда, 17 окр.».

Женщина улыбнулась Луазо, как старому знакомому.

— Адрес старшего инспектора я знаю: Управление расследований уголовных преступлений, Сюрте насьональ, улица Соссэ.

В конторе Луазо царила столь обожаемая полицейскими спёртая меланхоличная атмосфера. Стояли два маленьких серебряных кубка, полученных командой Луазо за победу на стрельбище в 1959 году, и висели несколько групповых фотографий. На одной Луазо в военной форме был снят на фоне танка. Луазо достал из-за пояса здоровенный автоматический пистолет М-1950 и сунул в ящик стола.

— Все собираюсь сменить на что-нибудь поменьше, — сказал он. — Эта шутка мне все костюмы портит.

Луазо тщательно запер ящик, затем принялся шарить в других ящиках стола, громко выдвигая и задвигая, достал наконец папку и положил перед собой на стол.

— Это ваше досье, — сообщил он. И продемонстрировал копию фотографии с моего вида на жительство. — Род занятий — директор туристического агентства, — прочитал он и взглянул на меня. Я кивнул. — Хорошая работа?

— Меня устраивает, — пожал плечами я.

— Меня бы тоже устроила, — хмыкнул Луазо. — Восемьсот новых франков еженедельно, и большую часть времени вы заняты тем, что развлекаетесь.

— Ну, сейчас снова возродился интерес к досугу, — ответил я.

— Не замечал, чтобы среди моих сотрудников этот интерес вообще угасал. — Луазо придвинул мне свою пачку «Голуаз». Мы закурили и принялись разглядывать друг друга. Луазо было около пятидесяти, невысокий, крепко сбитый широкоплечий мужчина с лицом, покрытым мелкими шрамами, кусочек левого уха отсутствовал. Волосы белоснежные и очень коротко остриженные. Очень энергичный, но не настолько, чтобы растрачивать оную энергию впустую. Луазо повесил пиджак на спинку стула и очень аккуратно закатал рукава рубашки. И теперь вовсе не походил на полицейского, а скорее на десантного полковника, планирующего операцию.

— Вы наводите справки о клинике месье Датта на авеню Фош.

— Почему-то все мне об этом говорят.

— Для кого?

— Я ничего не знаю об этой клинике и знать не хочу, — ответил я.

— Я беседую с вами, как с взрослым человеком, — сказал Луазо. — Но если предпочитаете, чтобы с вами обращались, как с прыщавым подростком, можно и так.

— А в чем, собственно, был вопрос?

— Я хочу знать, на кого вы работаете. Однако чтобы вытрясти это из вас, потребуется продержать вас пару часов в «обезьяннике». Так что на данный момент я вам вот что скажу: я интересуюсь этим заведением и не хочу, чтобы вы путались у меня под ногами. Держитесь от него подальше. Чтоб духу вашего даже близко не было. И передайте тем, на кого работаете, что дом на авеню Фош так и останется маленькой личной тайной старшего инспектора Луазо. — Он помолчал, прикидывая, насколько можно быть со мной откровенным. — Тут замешаны очень мощные силы. Крупные группировки борются за власть в криминальных структурах.

— Зачем вы мне это говорите?

— Подумалось, вам не помешает это знать, — чисто галльским жестом пожал он плечами.

— Почему?

— А вы не понимаете? Эти люди опасны.

— Так почему вы не притащите их в свою контору вместо меня?

— О, они для нас слишком хитроумные. А еще у них есть высокопоставленные друзья, которые их прикрывают. И только когда этим самым друзьям не удается прикрыть их делишки, они прибегают к… насилию, шантажу, даже убийству. Но всегда очень умело.

— Они говорят, что лучше знать судью, чем законы.

— Кто это сказал?

— Слышал где-то.

— Вы наблюдатель, — констатировал Луазо.

— Угу, — согласился я. — И чертовски хороший.

— Похоже, вам это нравится, — мрачно проговорил Луазо.

— Это мой любимый домашний вид спорта. Динамичный и в то же время малоподвижный. Игра ума с элементами случайности. Всесезонная, не требующая специального оборудования.

— Не больно умничайте, — грустно сказал Луазо. — Тут политика замешана. Знаете, что это означает?

— Нет, понятия не имею.

— Это значит, что однажды утром вас могут выловить из какой-нибудь тихой заводи канала Святого Мартина и вы проделаете увлекательное путешествие в Институт судебной медицины, где обретаются ребята в кожаных мясницких фартуках и резиновых сапогах. Они проведут инвентаризацию того, что обнаружат в ваших карманах, отправят ваши шмотки в офис администрации по делам бедных, повесят на вас номерок, охладят до восьми градусов и сунут в холодильник вместе с еще парочкой глупцов. Суперинтендант позвонит мне, и придется тащиться на ваше опознание. А я терпеть этого не могу, потому что в это время года там тучи мух размером с летучих мышей, а вонь доносится аж до станции «Аустерлиц». — Он помолчал. — И мы даже расследовать это дело не будем. Я хочу, чтобы вы это отчетливо понимали.

— Я прекрасно понял, — ответил я. — Я давно уже стал экспертом по распознаванию угроз, насколько бы завуалированы они ни были. Но прежде чем вы дадите паре копов измерительные ленты, флажки и карту канала Святого Мартина, убедитесь, что выбрали тех людей, которых ваша контора не считает незаменимыми.

— Увы, вы все неправильно поняли. — Слова Луазо произносил одни, но глаза его говорили совсем обратное. Он пристально посмотрел на меня. — Остановимся пока на этом, но…

— Просто оставьте все как есть, — оборвал его я. — Вы скажете вашим парням, чтобы нацепили кепки со свинцовой подкладкой, а я надену спасательный жилет.

Луазо позволил себе максимально возможное дружелюбное выражение лица.

— Не знаю, каким боком вы имеете отношение к клинике месье Датта, но пока я этого не узнаю, глаз с вас не спущу. Это дело политическое, так пусть политический департамент и запрашивает информацию. Нам с вами незачем вцепляться друг другу в глотку, согласны?

— Согласен.

— В ближайшие дни с вами могут связаться люди, заявляющие, что работают на меня. Не верьте. Если захотите что-то узнать, обращайтесь прямиком ко мне лично. Мой номер 22–22. Если не застанете меня, то в конторе будут знать, где меня найти. Просто скажите оператору: «Улыбка — это еще не смех».

— Ладно. — Французы по-прежнему используют эти идиотские кодовые фразы, которые невозможно воспроизвести, если вас прослушивают.

— И последнее, — продолжил Луазо. — Как вижу, никакой совет, даже самый добрый, не находит в вас отклика, так что позволю себе добавить вот что: если вы сцепитесь с этими людьми и окажетесь победителем… — он посмотрел на меня, желая убедиться, что я слушаю, — …то я лично гарантирую, что вы отправитесь на нары лет на пять.

— По какому обвинению?

— За доставление старшему инспектору Луазо проблем, выходящих за рамки его служебных обязанностей.

— А вам не кажется, что таким образом вы несколько превысите свои полномочия? — поинтересовался я, пытаясь создать впечатление, что у меня тоже имеются влиятельные друзья.

— Конечно, превышу, — улыбнулся Луазо. — Я занял свой нынешний пост как раз благодаря тому, что всегда процентов на десять превышал свои полномочия.

Он поднял и опустил телефонную трубку, в соседней комнате послышался звонок. Должно быть, это был заранее оговоренный сигнал, потому что его помощник появился почти мгновенно. Луазо кивнул, давая понять, что разговор окончен.

— До свидания. Было приятно снова повидаться.

— Снова?

— Конференция НАТО по подделке грузовых деклараций, Бонн, апрель 1956-го. Если мне не изменяет память, вы представляли БАОР.

— Вы говорите какими-то бесконечными загадками. Я никогда не был в Бонне.

— Ушлый вы тип, — хмыкнул Луазо. — Еще минут десять, и вы бы убедили меня, что меня самого там никогда не было.

Он повернулся к помощнику, ожидавшему в дверях, чтобы проводить меня к выходу.

— Когда он уйдет, не забудь пересчитать огнетушители. И ни при каких обстоятельствах не пожимай ему руку — можешь неожиданно оказаться на улице Фобур-Сен-Оноре.

Помощник Луазо проводил меня на выход. Веснушчатый юноша в очках с металлической круглой оправой.

— До свидания, — попрощался я, коротко улыбнувшись. Парень посмотрел сквозь меня, кивнув дежурному полицейскому, поправлявшему автомат на плече. Отказавшись от идеи «сердечного соглашения», я зашагал в направлении Фобур-Сен-Оноре, высматривая такси. Из-под решеток на дороге доносился звук проходящего поезда метро, заглушаемый четырьмя сидящими кучкой бомжами, греющимися в исходящих из метро теплых воздушных потоках. Один из них полупроснулся, видимо, приснилось что-то плохое. Зевнув, он что-то пробормотал.

На углу стоял припаркованный «ягуар». Едва я свернул за угол, фары машины зажгись и она двинулась ко мне. Я отошел подальше в сторонку, когда дверца распахнулась.

— Запрыгивайте, — раздался женский голос.

— Не сейчас, — ответил я.

Глава 6

Марии Шове было тридцать два года. Она отлично выглядела, сохранив мягкость, фигуру, сексуальный оптимизм, уважение к мужскому уму и домашность. А утратила подруг детства, застенчивость, свои литературные чаяния, одержимость шмотками и мужа. Довольно честный обмен, как она считала. Время дало ей куда больше независимости. Она оглядела художественную галерею и не обнаружила ни одного человека, которого хотела бы снова видеть. Но при всем при этом здесь были ее люди: те, кого она знала еще с ранней юности, люди, разделявшие ее вкусы в книгах, спорте, кино и путешествиях. Теперь она уже не хотела слышать их мнение о том, что ей нравилось, и не больно-то хотела знать их мнение о том, что ей не нравилось. Картины здесь были чудовищными, в них не было даже детской избыточности. Они были старыми, тусклыми и печальными. Мария ненавидела слишком реалистичные вещи. Старение было реальностью. И чем старше вещи, тем они реальнее, и хотя она не боялась старости, вовсе не жаждала торопиться в этом направлении.

Мария понадеялась, что Луазо не будет слишком груб с тем англичанином, которого увел с собой. Лет десять назад она бы высказала Луазо что-нибудь, но теперь она научилась сдержанности, а в Париже сдержанность становилась все больше и больше насущной проблемой. Как и насилие, кстати говоря. Мария сосредоточилась на том, что ей говорил художник.

— …взаимодействие между человеческим духом и материальным миром, которым человек себя окружает…

Мария ощутила легкий приступ клаустрофобии. А еще у нее разболелась голова. Следовало бы принять таблетку аспирина, но она не стала, хотя знала, что лекарство снимет боль. Когда в детстве она жаловалась на боль, мать говорила, что в жизни женщины боль присутствует постоянно. Именно это и означает быть женщиной, испытывать боль изо дня в день. Мать находила в этой констатации некое стоическое удовольствие, но подобная перспектива в детстве приводила Марию в ужас. И по-прежнему пугала, и она была твердо намерена с этим бороться. Поэтому игнорировала любую боль, словно признание боли было равносильно признанию ее женской слабости. Так что она не станет принимать аспирин.

Мария подумала о своем десятилетнем сыне. Он жил с ее матерью во Фландрии. Не очень полезно для ребенка проводить много времени со стариками. Но это всего лишь временная мера, однако все то время, что он был там, Мария ощущала себя немного виноватой, когда ходила куда-то на ужин или в кино, или даже такими вот вечерами, как сегодня.

— Посмотрите на картину у дверей, — сказал художник. — «Холокост камо грядеши». Вы видите стервятника, который представляет собой эфемерный и…

Марии он надоел до смерти. Смешной дурак. Она решила, что пора уходить. Толпа стала менее подвижной, и Мария еще сильнее ощутила клаустрофобию, как среди неподвижно стоящих людей в вагоне метро. Она посмотрела в обрюзгшее лицо собеседника, в его глаза, жаждущие признания этой толпы людей, способных восхищаться лишь собой.

— Мне пора, — сказала она. — Уверена, выставка будет иметь грандиозный успех.

— Подождите секунду, — окликнул он, но Мария улучила просвет в толчее для своего бегства и выскользнула через запасный выход, прошла через двор и оказалась на улице. Он за ней не пошел. Наверняка уже положил глаз на другую женщину, которая могла бы заинтересоваться искусством на ближайшую пару недель.

Мария любила свою машину, не до умопомрачения, но гордилась ею. Заботилась о ней и отлично водила. Автомобиль стоял неподалеку от улицы Соссэ. Мария припарковалась рядом с министерством внутренних дел. Возле входа, которым пользовались по ночам. Она надеялась, что Луазо не продержит его слишком долго. В этом районе возле Елисейского дворца полно патрулей и огромных автобусов, набитых вооруженными полицейскими. Моторы работали всю ночь напролет, несмотря на цену на бензин. Конечно, они ничего ей не сделают, но само их присутствие нервировало. Мария посмотрела на часики. Англичанин там уже пятнадцать минут. Так, а вот дежурный полицейский смотрит куда-то во внутренний двор. Должно быть, это он выходит. Мария включила фары «ягуара». Точно в срок, как Луазо ей и сказал.

Глава 7

Женщина рассмеялась приятным музыкальным смехом.

— Они не ездят на «ягуарах». Можете не сомневаться, ни одна шлюха не разъезжает на модели «e-type». Разве это для них машина?

Это оказалась женщина из художественной галереи.

— Там, откуда я родом, их называют «мечта парикмахера».

Женщина засмеялась. Мне показалось, ее сильно позабавило, что я принял ее за проститутку на машине, промышляющую в этом районе. Я сел на соседнее сиденье, и она выехала мимо министерства внутренних дел на бульвар Мальзерб.

— Надеюсь, Луазо не очень вас мучил, — сказала она.

— У меня вид на жительство просрочен.

— Пф! — фыркнула она. — Принимаете меня за дуру? В этом случае вас вызвали бы в префектуру, а не в министерство внутренних дел.

— Что же тогда, по-вашему, ему было надо?

Женщина сморщила нос.

— Откуда мне знать? Жан-Поль сказал, вы расспрашиваете о клинике на авеню Фош.

— Предположим, я вам скажу, что сроду ничего не слышал об авеню Фош?

Она втопила педаль, и я увидел, как растет цифра на спидометре. С колесным скрежетом машина вывернула на бульвар Османн.

— Я бы вам поверила. Хотелось бы мне никогда о ней не слышать.

Я внимательно посмотрел на нее. Далеко не девочка, где-то около тридцати. Темные волосы, темные глаза. Тщательно наложенная косметика. Одежда соответствует машине: не супермодная, но отличного качества. Что-то в ее спокойной манере поведения подсказывало, что она побыла замужем, но явное дружелюбие также подсказывало, что сейчас она уже не состоит в браке. Не снижая скорости, женщина выехала на площадь Звезды и спокойно вписалась в трафик. Она поморгала фарами опасно приблизившемуся таксисту, и тот отвернул. На авеню Фош она свернула в проезд. Распахнулись ворота.

— Приехали, — сказала она. — Пойдемте глянем.

Большое здание стояло на собственной площадке. На закате французы тщательно закрывали ставнями окна на ночь. Этот мрачный дом не был исключением.

При ближайшем рассмотрении в штукатурке виднелись трещины, как морщины на небрежно накрашенном лице. На авеню Фош слышался шум машин, но за садовой оградой и как бы издалека.

— Значит, это и есть тот самый дом на авеню Фош? — сказал я.

— Да, — подтвердила девушка.

Большие ворота затворились за нашей спиной. А из тени показался мужчина с фонариком в руке. На цепочке он вел маленькую дворняжку.

— Идите вперед, — сказал он, вяло махнув рукой. Я предположил, что это бывший полицейский. Только они умеют так неподвижно стоять, не переминаясь с ноги на ногу. А собака — это овчарка в гриме.

Мы прошли по бетонному скату в большой гараж. Тут стояли штук двадцать иномарок разной стоимости: «форды», «феррари», «бентли» с откидным верхом. Стоявший возле лифта человек произнес:

— Оставьте ключи в зажигании.

Мария сняла мягкие туфли, в которых вела машину, и обула пару вечерних туфель на каблуке.

— Держитесь рядом, — тихо сказала она.

Я ласково потрепал ее по плечу.

— Ближе не надо, — проговорила она.

Когда мы поднялись на лифте на цокольный этаж, там оказался сплошной красный плюш и хрусталь. Декор в стиле конца века. И все тут звенело: смех, медали, кубики льда, монеты, люстры. Основное освещение давали резные газовые лампы с фонарями из розового стекла. Еще тут имелись огромные зеркала и фарфоровые вазы на подставках. Девушки в длинных вечерних платьях красиво сидели на широкой лестничной площадке, а бармен в одном из альковов разливал напитки настолько быстро, насколько мог. Очень фешенебельная обстановка. Конечно, тут не было республиканской гвардии в блестящих шлемах, выстроившейся вдоль лестницы с саблями наголо, но создавалось впечатление, что она была бы тут к месту.

Мария взяла два бокала шампанского и несколько канапе с черной икрой. Один из мужчин сказал:

— Сто лет тебя не видел.

Мария кивнула без особого сожаления.

— Тебе бы следовало тут быть нынче ночью. Одного из них чуть не убили. Он ранен. Сильно ранен.

Мария кивнула. Я услышал, как за моей спиной одна из женщин произнесла:

— Должно быть, ему страшно больно. Иначе он бы так не кричал.

— Они всегда кричат, это вовсе ничего не значит.

— Я могу отличить настоящий крик боли от имитации, — возразила женщина.

— Интересно, каким образом?

— В настоящем крике нет музыки, он резкий… скрежещущий. Некрасивый.

— Кухня великолепна, — раздался голос за моей спиной. — Очень тонко нарезанная копченая свинина подается горячей, нарезанные пополам холодные цитрусовые, чаши с необычными теплыми злаками, политыми кремом. И эти странные большие яйца, которые есть в Европе, умело зажаренные так, что желток остается почти сырым. Иногда копченая рыба разных сортов.

Я повернулся. Говоривший оказался китайцем средних лет в смокинге. А беседовал он с соплеменником. Заметив мой взгляд, он сказал:

— Я рассказываю коллеге об изысканном английском завтраке, которым всегда так наслаждаюсь.

— Это месье Кван-Тьен, — представила китайца Мария.

— А вы, Мария, просто неотразимы сегодня, — сказал месье Кван-Тьен. И добавил несколько фраз на мандаринском диалекте.

— Что это? — поинтересовалась Мария.

— Это стихотворение Сяо Хун-Мэй, поэтессы и писательницы, которая очень восхищалась западными поэтами. Ваше платье напомнило мне этот стих.

— Прочтите на французском, — попросила Мария.

— Оно местами не очень деликатное, — виновато улыбнулся китаец и тихо начал читать:

Вновь возрожденный, о май вожделенный,

Ласками грешницы — грех порожденный,

Сладкие слезы томят искушенье —

Груди вкусить, утонуть в ощущеньях.

Под руку в вечности смерть и рожденье,

Как счастье до дрожи — жизнь беспредельна,

И, если не белая роза она,

Краснее крови ее красота.

Мария засмеялась.

— А я думала, вы скажете «краснее Китайской Народной Республики».

— О, это невозможно, — тихонько рассмеялся месье Кван-Тьен.

Мария потащила меня прочь от двоих китайцев.

— Увидимся позже, — бросила она через плечо. И шепнула мне: — У меня от него мурашки по коже.

— Почему?

— «Сладкие слезы», «краснее крови»… — Мария вздрогнула, словно стряхивая эти воспоминания. — Есть в нем что-то болезненно-садистское, что меня пугает.

Сквозь толпу к нам протиснулся мужчина.

— Кто твой друг? — спросил он Марию.

— Англичанин, — ответила она. И добавила, солгав: — Старый друг.

— Выглядишь неплохо, — одобрительно кивнул мужчина. — Но я бы хотел увидеть тебя в тех туфлях на шпильке.

Он прищелкнул языком и рассмеялся. Но Мария даже не улыбнулась. Гости вокруг нас оживленно беседовали и пили.

— Прекрасно, — раздался знакомый мне голос. Месье Датт улыбнулся Марии. На Датте был черный пиджак, полосатые брюки и черный галстук. Выглядел он поразительно спокойным в отличие от большинства гостей: ни лихорадочно горящих глаз, ни смятого воротничка.

— Вы пойдете? — спросил он Марию и глянул на карманные часы. — Они начнут через две минуты.

— Не думаю, — ответила Мария.

— Ну конечно, пойдете! Ты же знаешь, что тебе понравится, — сказал Датт.

— Не сегодня, — возразила Мария.

— Ерунда, — ласково проговорил Датт. — Еще три схватки. Один из них громадный негр. Великолепная мужская фигура с огромными руками.

Датт поднял руку, наглядно демонстрируя свои слова, но при этом пристально смотрел на Марию. Она занервничала под его взглядом, и я почувствовал, как она крепче уцепилась за мою руку, как от страха. Раздался звонок, гости прикончили напитки и поспешили к задней двери.

Датт положил руки нам на плечи и повел в том же направлении, куда двинулась толпа. Когда мы миновали двустворчатые двери, я увидел обстановку зала. В центре возвышался бойцовский ринг, а вокруг рядами стояли стулья. Сам зал представлял собой роскошное помещение с позолоченными кариатидами, украшенным лепниной потолком, огромными зеркалами, изящными обоями и толстым красным ковром на полу. Пока зрители рассаживались, люстры начали потихоньку гаснуть. Воцарилась атмосфера предвкушения.

— Садись, Мария, — сказал Датт. — Это будет отличный бой. Море крови.

Ладонь Марии в моей руке была влажной.

— Не будь таким ужасным, — проговорила она, но выпустила мою руку и направилась к стульям.

— Сядь с Жан-Полем, — сказал Датт. — Я хочу побеседовать с твоим другом.

Рука Марии дрожала. Я огляделся по сторонам и увидел Жан-Поля. Он сидел один.

— Иди к Жан-Полю, — ласково повторил Датт.

Жан-Поль увидел нас и улыбнулся.

— Я сяду с Жан-Полем, — сказала мне Мария.

— Хорошо.

К тому времени, как она уселась, двое борцов уже сцепились на ринге. Один был, по моим прикидкам, алжирцем, у второго были крашеные ярко-желтые волосы. Мужчина с соломенными волосами атаковал. Алжирец скользнул в сторону, принял противника на бедро и сильно ударил головой. Треск костей от столкновения головы с подбородком был встречен дружным аханьем аудитории. Из дальнего угла зала донесся чей-то нервный смех. Бойцы на ринге отражались в зеркальных стенах по всему залу. Льющийся сверху свет оставлял глубокие тени у них под подбородком и ягодицами, а их ноги то исчезали в тени, то выплывали на свет, пока бойцы кружили, выбирая момент для атаки. В каждом углу зала висели телекамеры, подключенные к экранам, находящимся чуть в стороне. На экранах демонстрировалось записанное изображение.

Было очевидно, что на экранах идет запись, поскольку картинка была нечеткой и изображение чуть запаздывало по сравнению с действием на ринге. И благодаря этой задержке зрители могли еще раз посмотреть атаку при ее повторе на экране.

— Пойдемте наверх, — сказал Датт.

— Хорошо.

Схватка перешла в партер. Бойцы рухнули на мат, и нога светловолосого оказалась зажата в замке. Его лицо исказилось. Датт проговорил, даже не оглянувшись:

— Эта схватка отрепетирована. Светловолосый выиграет, после того как его чуть не задушат в последнем раунде.

Я проследовал за ним вверх по великолепной лестнице на первый этаж. Там оказалась запертая дверь. В клинику. Частную. Он отпер дверь и жестом пригласил меня войти. В углу стояла пожилая женщина. Я подумал, уж не прервал ли одну из бесконечных игр Датта в «Монополию».

— Вы должны были прийти на следующей неделе, — сказал Датт.

— Да, он должен был прийти на следующей неделе, — сказала старуха, приглаживая передник на бедрах, как смущенная горничная.

— Было бы лучше на следующей неделе, — повторил Датт.

— Это верно. На следующей неделе — без гостей — было бы лучше, — согласилась она.

— Почему все разговаривают в прошедшем времени? — спросил я.

Распахнулась дверь, и вошли двое молодых людей в джинсах и рубашках в тон. Один из них был небрит.

— Что происходит? — спросил я.

— Лакеи, — ответил Датт. — Слева — Жюль, справа — Альбер. Они пришли посмотреть честную игру. Так? — Парни кивнули без улыбки. Датт обернулся ко мне. — Просто лягте на кушетку.

— Нет.

— Что?

— Я сказал, что не лягу на кушетку.

Датт фыркнул. Он выглядел немного усталым. В его фырканье не было ни издевки, ни садизма.

— Нас тут четверо, — объяснил он. — И мы не требуем от вас ничего особенного, верно? Пожалуйста, прилягте на кушетку.

Я попятился к боковому столу. Жюль двинулся ко мне, а Альбер начал обходить слева. Я отступал назад, пока не уперся правым бедром в край стола, так, чтобы я точно знал, как стою относительно него. Я следил за их ногами. Можно много узнать о человеке по тому, как он ставит ноги. Можно определить, какую подготовку он прошел, будет ли он атаковать с места, станет ли вас тянуть или пытаться вынудить атаковать первым. Жюль по-прежнему наступал, выставив прямые ладони. С ним все ясно: часов двадцать занятий карате в спортзале. У Альбера чувствовался опыт кабацкого вышибалы. Он явно привык иметь дело с неповоротливыми самоуверенными пьяницами. «Ну что ж, — подумал я, — скоро он обнаружит, какой из меня неповоротливый самоуверенный пьяница, ага». Плотный Альбер надвигался, как поезд. Боксер, судя по тому, как ставит ноги. Умелый боксер, который пустит в ход все грязные трюки: удары головой, по почкам и по затылку, но воображает себя спецом по части прямых в корпус и отскоков. Я бы не удивился, увидев, что он бьет в пах. Я резко вскинул руки в спарринговую позицию. Да, он сразу прижал подбородок и мягко заплясал на носках.

— Прикидываешь свои шансы, а, Альбер? — поддел его я. Глаза парня сузились. Я хотел вывести его из себя. — Давай, тряпка, укуси-ка кулак!

Краем глаза я следил за хитрым маленьким Жюлем. Тот улыбался. Он тоже приближался, мягко и хладнокровно, дюйм за дюймом, выставив прямые ладони и дрожа от желания ударить.

Я чуть обозначил движение, чтобы заставить их и дальше наступать. Если они расслабятся, приостановятся и начнут думать, то, возможно, смогут со мной справиться.

Руки тяжеловесного Альбера двигались, одна нога выставлена вперед, правая рука внизу, готова нанести удар в корпус, когда Жюль ударит по шее. Ну, в теории. А на практике, к удивлению Альбера, мой металлический каблук впечатался ему в подъем ноги. «Ты ждал удара в корпус или в пах, Альбер, и потому чудовищно болезненный удар по ноге застал тебя врасплох». И равновесие сохранять стало тоже сложновато. Альбер согнулся, чтобы потереть несчастную конечность. Второй сюрприз для Альбера: короткий сильный удар нижней части ладони по носу снизу вверх. Отвратительно. Жюль ринулся вперед, костеря Альбера за то, что тот вынудил его торопиться. Жюль вынужден атаковать меня сломя голову. Я чувствую бедром край стола. Жюль думает, что я вынужден податься к нему. Сюрприз для Жюля: я откидываюсь назад аккурат в тот момент, когда он готов ударить меня ребром ладони по шее. Второй сюрприз для Жюля: я таки подаюсь к нему и бью в ухо изящным стеклянным пресс-папье с расстояния дюймов в восемнадцать. Пресс-папье оказалось не таким уж плохим оружием в конечном счете. А вот теперь главное — не сделать большую ошибку. «Не подбирай пресс-папье». Не подбирай пресс-папье. Я не стал подбирать пресс-папье, а направился прямиком к Датту. Он стоит, он может передвигаться, и именно его воля является направляющей силой в этом помещении.

Сбить с ног Датта. Он старик, но не стоит его недооценивать. Он крупный и тяжелый, и он близко. Более того, он может воспользоваться подручными средствами. Старуха горничная ведет себя осторожно, старается быть незаметной. По сути, неагрессивна. «Двигайся к Датту». Альбер перекатился и в принципе может напасть сбоку. Жюль лежит неподвижно. Датт передвигается вокруг стола. Значит, нужен какой-то снаряд. Чернильница. Слишком тяжелая. Письменные приборы разлетятся на куски. Ваза. Громоздкая. Пепельница. Годится. Датт по-прежнему двигался очень медленно и внимательно следил за мной. Рот приоткрыт, белые волосы разлохмачены, словно он побывал в стычке. Пепельница тяжелая и идеально подходит. «Осторожно, ты ж не хочешь его убить».

— Подождите! — хрипло проговорил Датт. Я подождал. Подождал секунд десять — ровно столько, сколько понадобилось старухе, чтобы подобраться ко мне сзади с канделябром. Она была, в общем, не агрессивна, старая горничная. Поэтому я пробыл без сознания всего полчаса, как они мне потом сказали.

Глава 8

Едва придя в сознание, я пробормотал:

— Вы, по сути, не агрессивны.

— Не агрессивна, верно, — согласилась женщина таким тоном, будто это серьезный недостаток.

Со своего места, лежа на спине, я не мог видеть никого из них. Женщина включила магнитофон. И неожиданно раздался женский плач.

— Я хочу это записать, — сказала старуха, но женский плач перешел в истерику, а потом в крик, будто женщину кто-то пытал.

— Выключи эту чертову штуковину! — рявкнул Датт. Было странно видеть его возбужденным — обычно он всегда оставался совершенно невозмутимым.

Старуха повернула выключатель в другую сторону, и женский крик буквально ввинтился мне в уши.

— В другую сторону! — заорал Датт. Звук смолк, но бобина продолжала крутиться, и крик стал едва слышен. Женщина снова всхлипывала. И в приглушенном виде эти всхлипы казались еще более отчаянными и беспомощными, будто плакал кто-то брошенный или запертый.

— Что это? — Горничная вздрогнула, но будто медлила выключить звук совсем. Наконец она все же довернула тумблер до конца, и бобины остановились.

— А на что это похоже? — буркнул Датт. — Женщина кричит и плачет.

— Господи, — вздохнула горничная.

— Успокойся, это всего лишь любительская театральщина. — Датт повернулся ко мне. — Любительская театральщина.

— Я вас ни о чем не спрашивал, — сказал я.

— Ну а я вам просто говорю.

Старуха перемотала пленку. Я уже окончательно пришел в себя и сел, чтобы осмотреться. У дверей стояла Мария с наброшенным на плечи мужским плащом и держала в руках туфли. Она неподвижно стояла у стенки и казалась несчастной. У газового камина сидел парень и курил маленькую сигару, покусывая кончик, ставший похожим на измочаленный конец веревки, и парень, вынимая сигару изо рта, всякий раз гримасничал, нащупывая языком во рту кусочки табака и сплевывая их. Датт и старуха горничная облачились в старомодные французские медицинские халаты с высоким воротничком на пуговицах. Датт возле меня со сноровкой опытного врача перебирал инструменты на подносе.

— ЛСД ему вкололи? — спросил он.

— Да, — ответила служанка. — Скоро подействует.

— Вы ответите на все наши вопросы, — сообщил мне Датт.

Я знал, что так и будет. Правильно примененный барбитурат мог свести на нет всю мою многолетнюю подготовку и все навыки и сделать меня таким же покладистым и болтливым, как маленького ребенка. А что способен со мной сделать ЛСД, можно только догадываться.

Ну и способ проигрывать и раскалываться. Меня передернуло. Датт похлопал меня по руке.

Старуха ему ассистировала.

— Амитал, ампулу и шприц, — велел Датт.

Женщина вскрыла ампулу и заполнила шприц.

— Нужно действовать быстро, — сказал Датт. — Через тридцать минут это будет бесполезно, препарат действует недолю. Пододвинь его, Жюль, чтобы она могла пережать вену. И протри спиртом, незачем быть негуманным.

Я почувствовал на шее теплое дыхание, когда Жюль послушно рассмеялся над шуткой.

— Зажми вену, — приказал Датт.

Старуха пережала мне предплечье и подождала, пока не вздуются вены. Я с интересом наблюдал за процессом: кожа и металлические предметы казались неестественно яркими и блестящими. Датт взял шприц, и старуха сказала:

— В маленькую вену с тыльной стороны. Если она схлопнется, то останутся еще основные.

— Отличная мысль, — кивнул Датт. Он трижды прокалывал кожу в поисках вены, шаря иголкой до тех пор, пока кровь щедрой красной струей не хлынула в шприц. — Отпускай, — велел Датт. — Отпускай, или останется синяк. А нам важно этого не допустить.

Женщина отпустила мою руку, а Датт, глядя на часы, начал равномерно вводить наркотик со скоростью кубик в минуту.

— Скоро он испытает сильное облегчение, практически оргазм. Держи наготове мегимид. Я хочу, чтобы он мог отвечать на вопросы минимум пятнадцать минут.

Датт посмотрел на меня.

— Кто вы? — спросил он по-французски. — Где вы находитесь, какой сегодня день?

Я рассмеялся. Его чертова иголка колола чью-то чужую руку, и это было самое смешное в этой истории. Я снова засмеялся. Мне хотелось быть абсолютно уверенным насчет руки, и я внимательно ее оглядел. Из белой кожи торчала иголка шприца, но рука не имела отношения к моему плечу. Он умудрился загнать иглу в кого-то другого. Я так зашелся в хохоте, что Жюлю пришлось меня придержать. Должно быть, я толкал того, в чью руку вогнали иглу, потому что Датту было трудно удерживать ее на месте.

— Подготовь мегимид и баллон, — сказал месье Датт, у которого росли волосы — белые волосы — в ноздрях. — Не могу дальше осторожничать. Мария, быстро иди сюда, ты нужна прямо сейчас. И парня подведи поближе. Будет свидетелем, если такой вдруг понадобится.

Датт с грохотом уронил что-то на эмалированный поднос. Я теперь не мог видеть Марию, но чувствовал аромат ее духов. Готов поспорить, это «Ma Griffe», тяжелый и экзотичный запах, ух ты! У этого аромата оранжевый цвет. Оранжевый цвет с некоторой шелковистостью.

— Да, так, — сказал Датт, и я услышал, как Мария тоже говорит оранжевым голосом. Все знают, подумал я, все знают цвет духов «Ma Griffe».

Огромный оранжевый апельсин раскололся на тысячи осколков, и каждый сверкал, как Сен-Шапель в полдень, и я скользил сквозь сияющий свет, как ялик по гладкой воде, низко плыли белоснежные облака, а яркие краски переливались и музыкально журчали подо мной.

Я глянул в лицо Датта и испугался. Его нос стал огромным, не просто большим, а чудовищным, куда больше чем может быть нос человека. Я испугался увиденного, потому что понимал: лицо Датта оставалось прежним, это у меня проблемы с восприятием. Но даже осознание того, что искажение происходит исключительно в моем мозгу, а с лицом Датта все нормально, не изменило образа. Нос Датта вырос до гигантских размеров.

— Какой сегодня день? — спросила Мария. Я ответил. — Просто бессмысленное бормотание. Слишком быстро и неразборчиво.

Я прислушался, но не услышал никакого бормотания. Ее ласковые глаза смотрели, не моргая. Она спросила, сколько мне лет, поинтересовалась датой моего рождения и задала еще кучу личных вопросов. Я выложил ей все и даже больше, чем она хотела. Поведал о шраме на колене и том дне, когда дядя вставил монетки в высокое дерево. Я хотел, чтобы она знала обо мне все.

— Моя бабушка говорила: «Когда мы умрем, то попадем в рай». И добавляла, обозрев окрестности: «Потому что наверняка здесь — ад». У старого мистера Гарднера была «нога атлета»,[211] тогда чьей же была вторая нога? Цитировал: «Пусть, как солдат, я умру…»

— Желание открыться, довериться, — раздался голос Датта.

— Да, — согласился я.

— Я введу ему мегимид, если он зайдет слишком далеко, — сказал Датт. — Пока что все нормально. Отличная реакция. Просто отличная.

Мария повторяла все, что я говорил, будто Датт не слышал это собственными ушами. Причем повторяла не один раз, а дважды. Сперва говорил я, потом она, а потом она снова повторяла то же самое, но иначе. Иногда настолько иначе, что я поправлял ее, но она не обращала внимания на мои поправки и продолжала говорить своим милым голоском. Чудесным звонким и гладким голосом, музыкальным и печальным, как звук гобоя в ночи.

Периодически возникал голос Датта, низкий и далекий, быть может, из соседней комнаты. Казалось, все они говорят и думают очень медленно. Я охотно отвечал Марии, но проходила целая вечность, пока наставал черед следующего вопроса. И постепенно я устал от долгих пауз. И заполнял их, рассказывая анекдоты и пересказывая прочитанное. Было такое ощущение, что я знаком с Марией давным-давно, и помню, я сказал «передача», и Мария повторила за мной, а Датт казался очень довольным. Я обнаружил, что очень легко облачать мои ответы в стихотворную форму, не совсем в рифму, должен заметить, — но я старался. Я мог скатывать эти чертовы слова, как замазку, и отдавать Марии, но она иногда роняла их на мраморный пол. Они бесшумно падали, но тень эха от их падения отражалась от стен и мебели. Я снова рассмеялся, размышляя, на чью же обнаженную руку я смотрю. Хотя запястье вроде бы мое, я узнал часы. А кто порвал рубашку? Мария что-то говорила снова и снова, быть может, повторяла вопрос. Чертова рубашка обошлась мне в три фунта десять центов, а они ее порвали. Порванная ткань была изумительной, ажурной и походила на драгоценность. Голос Датта произнес:

— Все, он отключается. В том-то и проблема с этим, что действует очень недолго.

Мария сказала:

— Что-то насчет рубашки. Я не поняла, очень быстро говорит.

— Не важно, — отмахнулся Датт. — Ты отлично поработала. Слава Богу, что ты тут оказалась.

Я удивился, с чего это они говорят на иностранном языке. Я выложил им все. Предал своих нанимателей, мою страну, мой департамент. Они вскрыли меня, как дешевые часы, потрогали заводной механизм и посмеялись над его примитивной конструкцией. Я провалился. И тьма накрыла меня, как опустившийся занавес.

Тьма. Голос Марии произнес:

— Он отключился.

И я улетел, паря белой чайкой в черном небе, а подо мной простиралась еще более темная и манящая водная гладь. И глубина, глубина, глубина…

Глава 9

Мария взглянула на англичанина. Тот извивался и корчился. Жалкое зрелище. У нее возникло желание наклониться к нему и обнять. Как же легко, оказывается, можно узнать самые потаенные мысли человека — всего лишь при помощи химического препарата. Поразительно. Под воздействием амитала и ЛСД он вывернул перед ней душу, и теперь каким-то странным образом Мария чувствовала себя ответственной — едва ли не виноватой — за его дальнейшую судьбу. Его трясло, и она укрыла его плащом, подоткнув поплотнее вокруг шеи. А потом оглядела сырые темные стены склепа, в котором находилась, и тоже вздрогнула. Достав косметичку, она внесла некоторые изменения в макияж: яркие тени для век, весьма подходящие на вечер, в холодном предрассветном освещении выглядели жутко. Как кошка, умывающаяся и вылизывающая себя в момент тревоги или испуга, Мария сняла макияж ватным шариком, стирая зеленые тени с век и ярко-красную помаду с губ. Потом посмотрела на себя и скорчила рожицу, как обычно всегда делала, глядя в зеркало. Без макияжа она выглядела ужасно, как голландская крестьянка. Овал лица начал оплывать. Мария провела пальцем по скуле, выискивая крошечные морщинки. Именно так лицо и стареет. Морщины становятся глубокими, кожа на скулах обвисает, и вот уже на тебя из зеркала смотрит лицо старухи.

Мария наложила увлажняющий крем, чуть припудрилась и накрасила губы помадой максимально естественного оттенка. Англичанин потянулся и вздрогнул. В этот раз он содрогнулся всем телом. Скоро он очнется. Она поспешила завершить макияж: он не должен видеть ее такой. Она ощущала какое-то странное физическое влечение к этому англичанину. Неужели за тридцать лет она так и не поняла, что значит физическое влечение? Мария всегда считала, что красота и физическое влечение — это одно и то же. Но теперь не была в этом так уверена. Этот мужчина был мускулистым и немолодым — где-то около сорока, с плотным и неухоженным телом. Жан-Поль был эталоном мужской красоты: молодой, худощавый, тщательно следивший за своим весом и талией, прической, носивший золотые часы и изящные перстни, а белье тонкое и белоснежное, как его улыбка.

И гляньте на англичанина: скверно сидящая мятая и рваная одежда, волосы редеющие, кожа бледная, лицо одутловатое. Только посмотрите на этот кожаный ремешок для часов и жутко старомодные ботинки. Такие английские. На шнурках. Она вспомнила, как носила в детстве туфли на шнурках. Она их ненавидела. И эта ненависть была первым проявлением клаустрофобии. Хотя сама Мария этого не понимала. Мать завязывала шнурки на узел, крепкий и тугой. Мария вела себя очень осторожно со своим сыном — мальчик никогда не носил обувь на шнурках. О Господи, англичанин забился, как в эпилептическом припадке. Мария схватила его за руки и вдохнула исходящий от него запах эфира и пота.

Он наверняка проснется мгновенно и полностью. Мужчины всегда мгновенно просыпаются — едва разлепив глаза, разговаривают по телефону так, будто бодрствуют уже несколько часов. Она полагала, что так происходит потому, что мужчины — охотники по своей природе, всегда настороже и никому не делают скидок. Сколько же ссор с мужчинами ей довелось пережить из-за того, что она медленно просыпалась. Вес его тела возбуждал ее, так что она позволила ему навалиться на нее всей массой. «Большой некрасивый мужчина», — подумала она. Затем проговорила вслух «некрасивый», и слово ей понравилось, как и «большой», и «мужчина». И она сказала:

— Большой некрасивый мужчина.

Я очнулся, но кошмар продолжился. Я очутился в каком-то склепе, мечте Уолта Диснея, и тут была женщина, повторявшая снова и снова: «Большой некрасивый мужчина». «Премного благодарен, — подумал я, — лесть тебе не поможет». Меня трясло, и я осторожно приоткрыл глаза. Женщина крепко меня обнимала. Должно быть, я окоченел, раз так хорошо ощущал тепло ее тела. Это я еще переживу, подумал я, но если барышня начнет растворяться, то закрою глаза снова, надо будет выспаться.

Это и впрямь был склеп, вот что самое поразительное.

— Это и впрямь склеп, — проговорил я.

— Да, — ответила Мария. — Так и есть.

— А вы-то что здесь делаете? — С идеей, что в склепе очутился я, еще можно было смириться.

— Везу вас назад, — ответила она. — Я пыталась вытащить вас наружу, но вы слишком тяжелый. Сколько вы весите?

— Понятия не имею, — ответил я. — А что вообще произошло?

— Датт вас допросил, — ответила она. — Теперь мы можем уйти.

— Сейчас я вам покажу, кто уходит. — Я твердо вознамерился отыскать Датта и закончить упражнение с пепельницей. Я спрыгнул с жесткой лавки, чтобы распахнуть тяжелые двери склепа. Впечатление было такое, будто спускаюсь по несуществующей лестнице, и, добравшись до двери, я оказался на сыром полу — ноги подкосились.

— Не думала, что вы сможете дойти так далеко, — сказала Мария, подойдя ко мне. Я с благодарностью принял ее руку и с трудом поднялся, цепляясь за дверь. Шаг за шагом мы медленно двинулись вперед, мимо полки, щипцов и тисков, холодного очага с валяющимися возле него клеймами.

— Кто здесь живет? Франкенштейн?

— Тсс! Поберегите силы для ходьбы, — сказал Мария.

— Мне приснился кошмар, — сказал я. Это наверняка же был кошмарный сон о предательстве и неизбежной гибели.

— Знаю. Не думайте об этом.

Рассветное небо было бледным, будто мои ночные пиявки высосали из него всю кровь.

— Рассвет должен быть алым, — сообщил я Марии.

— Вы и сами выглядите не лучшим образом, — ответила она, помогая сесть в машину.

Отъехав на пару кварталов от дома, она припарковала машину под деревьями среди поломанных автомобилей, которые засоряют город, и включила обогреватель. Теплый воздух согрел мои конечности.

— Вы живете один? — спросила она.

— Это что, предложение?

— Вы не в том состоянии, чтобы находиться одному.

— Согласен. — Я никак не мог стряхнуть с себя отупляющий страх, и голос Марии доносился до меня, как в том самом кошмаре.

— Я отвезу вас к себе, это неподалеку.

— Ладно, — согласился я. — Уверен, оно того стоит.

— Стоит-стоит. Трехзвездочная еда и выпивка. Как насчет croque-monsieur и стаканчика виски?

— Croque-monsieur подойдет, — согласился я.

— А в паре с виски будет еще лучше, — без улыбки ответила она, нажав на акселератор. Мотор загудел, и машина рванула вперед, как кровь по моим оживающим конечностям.

Мария следила за дорогой, моргая фарами на каждом перекрестке, и врубала на свободных участках такую скорость, что спидометр зашкаливало. Она любила свою машину, нежно поглаживала руль и восхищалась ею. И, как опытный любовник, ласково побуждала ее подчиняться без малейших усилий. Она на большой скорости вылетела на Елисейские поля, двинулась вдоль Сены по северной стороне и скоро добралась до Ле-Аль. Последние пижоны уже покончили с луковым супом, и теперь тут разгружали грузовики. Грузчики работали как проклятые, перетаскивая коробки с овощами и ящики с рыбой. Водители грузовиков вылезли из кабин и отправились проведать публичные дома, изобилующие на улочках вокруг площади Невинных. В узеньких желтых дверных проемах толпились размалеванные шлюхи и спорящие мужчины в синих спецовках. Мария аккуратно вела машину по узким улочкам.

— Бывали раньше в этом районе? — спросила она.

— Нет, — ответил я, потому что возникло ощущение, будто она ждет именно такого ответа. У меня вообще сложилось впечатление, что ей доставляет какое-то странное удовольствие везти меня к себе именно этим путем.

— Десять новых франков, — кивнула она на двух девиц, стоявших у уличного кафе. — Можно сторговаться за семь.

— За обеих?

— Ну, наверное, франков двенадцать, если захотите сразу обеих. За стриптиз больше.

Она обернулась ко мне.

— Шокированы?

— Я шокирован лишь тем, что вы хотите меня шокировать.

Она закусила губу, свернула на бульвар Севастополь и быстро покинула квартал. Заговорила снова она минуты через три:

— Вы мне подходите.

Я не был уверен в ее правоте, но спорить не стал.

В такую рань улица, где жила Мария, несколько отличалась от прочих парижских улиц. Ставни были плотно закрыты, и нигде не было видно ни части оконного стекла, ни кусочка занавески. Стены бесцветные и невзрачные, словно в каждом доме оплакивали по покойнику. Статус старых кривых улочек Парижа можно было определить лишь по маркам автомобилей, припаркованных вдоль сточных канав. Здесь блестящие новые «ягуары», «бьюики» и «мерсы» превалировали над «рено», сморщенными «ситроенами» и потертыми «дофинами».

Внутри имелись толстые ковры, богатые портьеры, сверкающие дверные ручки и мягкие кресла. А еще символ статуса и влияния: телефон. Я искупался в горячей душистой воде, выпил ароматный бульон, потом меня уложили на хрустящие простыни, и я заснул глубоким сном без сновидений.

Когда я проснулся, по радио в соседней комнате пела Франсуаз Арди, а на кровати рядом со мной сидела Мария. Я потянулся, и она тут же обернулась ко мне. Она переоделась в розовое хлопковое платье, на лице практически никакой косметики.

Свободно распущенные волосы расчесаны в кажущемся беспорядке — такая прическа требует пары часов работы опытного парикмахера. Лицо ее было мягким, но с теми морщинками, которые образуются после миллиона циничных усмешек. Рот небольшой и слегка приоткрытый, как у куклы или женщины, ждущей поцелуя.

— Который час? — спросил я.

— За полночь. Вы проспали двенадцать часов.

— Выкиньте эту кровать на помойку. В чем дело, у нас что, время вышло?

— У нас вышло постельное белье — все обмоталось вокруг вас.

— Пополните запас у кастеляна, а если забудем проверить электрическое одеяло, вы получите бесплатную подушку.

— Я занята приготовлением кофе. Мне некогда играть в ваши игры.

Она сварила и принесла кофе. Дождавшись моих вопросов, она умело на них отвечала, рассказывая мне ровно столько, сколько хотела, не выглядя при этом уклончивой.

— Мне приснился кошмар, и я очнулся в средневековой темнице.

— Да, — кивнула она.

— Может, вы все же расскажете, что это было?

— Датт испугался, что вы за ним шпионите. Сказал, у вас есть документы, которые он хочет заполучить. Сказал, вы наводили справки, и поэтому он должен точно знать.

— Что он со мной сделал?

— Ввел вам амитал и ЛСД — это именно ЛСД долго выводится из организма. Я вас расспрашивала. А потом вы уснули глубоким сном и проснулись в подвале дома. Я привезла вас сюда.

— Что я рассказал?

— Не волнуйтесь. Никто из них не говорит по-английски. Только я. Так что ваши тайны я сохранила. Обычно Датт предусматривает все, но тут он не учел, что болтать вы станете на английском. Я переводила.

Так вот почему я все слышал дважды.

— Что я наговорил?

— Успокойтесь. Мне это было не интересно, но Датт остался доволен.

— Не думайте, что я этого не оценил, но все же почему вы пошли на это ради меня?

— Датт мерзкий человек. Я ни за что не стала бы помогать ему, к тому же это я привела вас в тот дом и чувствовала себя в ответе за вас.

— И?..

— Расскажи я ему все, что вы на самом деле наговорили, он вкатил бы вам еще амфетамин, чтобы узнать еще и еще. Амфетамин — опасный препарат, чудовищный. Мне бы не доставило удовольствия смотреть на это.

— Спасибо. — Потянувшись, я взял ее за руку, и она прилегла рядом со мной на кровать. И сделала это без всякого кокетства и ужимок, скорее дружеский, чем сексуальный жест. Она прикурила сигарету и протянула мне пачку и спички.

— Прикуривайте сами, чтобы было чем занять руки.

— Что я сказал? — небрежно спросил я. — Что я такого сказал, чего вы не стали переводить Датту на французский?

— Ничего, — мгновенно ответила Мария. — И не потому, что вы этого не говорили, а потому, что я этого не слышала. Ясно? Мне наплевать на то, кто вы такой и чем зарабатываете на жизнь. Если вы заняты чем-то незаконным или опасным, это ваши проблемы. На мгновение я ощутила ответственность за вас, но почти уже избавилась от этого чувства. Завтра можете выдумывать какую угодно ложь, уверена, вы с этим отлично справитесь.

— Это надо расценивать как отказ?

Мария повернулась ко мне.

— Нет.

Она придвинулась и поцеловала меня.

— Пахнешь вкусно. Чем пользуешься?

— «Agony». Дорогие духи, но мало кто может устоять перед их ароматом.

Я все пытался понять, не разыгрывает ли она меня, но так и не смог. Она явно была не из тех девушек, что дают подсказку улыбкой.

Она встала и оправила платье.

— Нравится платье? — спросила она.

— Отличное.

— А какая одежда тебе нравится на женщинах?

— Фартуки. С жирными следами от пальцев, остающимися после приготовления горячих блюд.

— Угу, могу себе представить. — Она затушила сигарету. — Я помогу тебе, если тебе нужна помощь, но не проси слишком много и помни, что я связана с теми людьми и у меня только один паспорт. Французский.

Интересно, а не намек ли это на то, что я разболтал под действием наркотика, подумал я, но промолчал.

Она посмотрела на часики.

— Уже очень поздно. — И вопросительно взглянула на меня. — Здесь только одна кровать, и мне надо где-то спать.

Я подумывал, не закурить ли, но положил пачку на прикроватный столик и подвинулся.

— Устраивайся, но сна не гарантирую.

— Ой, не изображай из себя героя-любовника а-ля Жан-Поль, это не в твоем стиле.

Она стянула через голову хлопковое платье.

— А какой мой стиль? — раздраженно буркнул я.

— Задай этот вопрос утром. — Она выключила свет, оставив работать радио.

Глава 10

Я остался в квартире Марии, но на следующий день она вечером съездила ко мне покормить Джо. Вернулась она до грозы, потирая руки и жалуясь на холод.

— Ты поменяла воду и положила ему скорлупу моллюсков? — спросил я.

— Да.

— Это полезно для клюва, — пояснил я.

— Знаю. — Мария встала у окна, глядя на быстро темнеющий бульвар. — Это еще с первобытных времен, — продолжила она, не поворачиваясь от окна. — Небо темнеет, ветер начинает срывать шапки, сдувать коробки и мусорные баки, и ты начинаешь думать, что настал конец света.

— Думаю, у политиков другие планы насчет того, как устроить конец света, — заметил я.

— Дождь начинается. Капли огромные, как дождь гигантов. Представь, что ты муравей, а на тебя падает… — зазвонил телефон, — вот такая каплища, — договорила Мария и поспешила к телефону.

Трубку она взяла с таким видом, будто это пистолет, который может случайно выстрелить.

— Да, — недоверчиво сказала она. — Он здесь. — Потом послушала, кивая и повторяя «да». — Прогулка пойдет ему на пользу. Мы будем на месте примерно через час. — Она с несчастным выражением повернулась ко мне. — Да, — опять повторила она. — Может, вы просто шепнете ему, и тогда я не услышу ваши маленькие тайны, верно? — В трубке послышался возмущенный треск, потом Мария продолжила: — Нам пора собираться, а то опоздаем. — И решительно положила трубку. — Бирд, — сообщила она. — Ваш соотечественник мистер Мартин Лэнгли Бирд жаждет пообщаться с вами в кафе «Блан».

Шум дождя походил на грохот аплодисментов здоровенной толпы.

— Бирд, — пояснил я, — это тот человек, что был со мной в художественной галерее. В артистических кругах о нем весьма высокого мнения.

— Именно это он мне и сообщил, — ответила Мария.

— О, он хороший человек. Бывший морской офицер, сменивший море на богему, не может не быть несколько своеобразным.

— Жан-Полю он нравится. — Я облачился в выстиранное белье и мятый костюм. Мария отыскала крошечную лиловую бритву, и я побрился миллиметр за миллиметром, смазав порезы одеколоном. Мы вышли из дома как раз в тот момент, как ливень закончился. Консьержка собирала комнатные растения в горшках, стоящие на тротуаре.

— Вы плащ не берете? — спросила она Марию.

— Нет, — ответила она.

— Ну, значит, уходите ненадолго, — констатировала консьержка. Поправив очки, она уставилась на меня.

— Возможно. — Мария взяла меня под руку и потащила прочь.

— Дождь снова пойдет, — окликнула консьержка.

— Да, — сказала Мария.

— Сильный, — не отставала консьержка. Она подняла очередной горшок и проверяла пальцем почву.

Летние дожди чище зимних. Зимний дождь сильно бьет по граниту, а летний ласково шелестит листвой. Эта гроза налетела стремительно, как неопытный любовник, и так же быстро кончилась. Листья тоскливо поникли, а воздух сиял зелеными отражениями. Летний дождь легко забыть. Как и у первой любви, лжи во благо или лести, в нем нет ничего плохого.

Бирд с Жан-Полем уже сидели в кафе. Жан-Поль был безупречен, как манекен в витрине магазина, а Бирд выглядел возбужденным и взъерошенным. Прическа скособочена, и бровей почти не видно, будто он побывал вблизи взорвавшегося водонагревателя. Они выбрали столик у перегородки, и Бирд, размахивая пальцем, что-то взволнованно вещал. Жан-Поль помахал нам и прикрыл ухо рукой. Мария засмеялась. Бирд озадачился было, не подшучивает ли Жан-Поль над ним, но потом решил, что нет, и продолжил говорить:

— Простота их утомляет. Обыкновенный треугольник, возмущался тут один из них, будто это и есть критерий искусства. Успех их раздражает. Хоть я почти ничего не зарабатываю на своих работах, это не мешает критикам называть мои работы плохими и считать вызовом приличиям, будто я специально создаю плохие работы, чтобы прослыть несносным. Понимаешь, у них нет ни доброты, ни сочувствия, именно поэтому их и называют критиками. Изначальное значение этого слова «критик» — «придирчивый дурак». Имей они хоть каплю сострадания, то хоть как-то бы его проявили.

— Каким образом? — поинтересовалась Мария.

— Рисуя картины. Именно этим и является живопись — проявлением любви. Искусство есть любовь, критика есть ненависть. Это же очевидно. Видите ли, критик — это человек, восхищающийся художниками, поскольку сам хотел бы стать живописцем, но которому наплевать на картины, — именно поэтому он художником и не является. Художник же, с другой стороны, обожает картины, но не любит художников. — Покончив с этой проблемой, Бирд помахал официанту. — Четыре больших со сливками и спички.

— Я хочу черный, — заявила Мария.

— Я тоже предпочитаю черный, — поддержал ее Жан-Поль.

Бирд, негромко фыркнув, посмотрел на меня.

— Вам тоже черный?

— Да нет, со сливками вполне устроит, — ответил я.

Бирд кивнул, одобряя лояльность соотечественника.

— Два больших со сливками и два маленьких черных, — заказал он официанту.

Официант поправил подставки для пивных кружек, собрал старые чеки и порвал. Когда он ушел, Бирд наклонился ко мне.

— Я рад. — Он оглянулся, желая убедиться, что Мария с Жан-Полем его не слышат. Те беседовали друг с другом. — Рад, что вы пьете кофе со сливками. Черный вреден для нервной системы, слишком крепкий. — Он заговорил еще тише, едва ли не шепотом: — Потому они тут все так любят спорить.

Когда кофе принесли, Бирд расставил чашки на столе, разложил сахар и взял счет.

— Позволь мне заплатить, — сказал Жан-Поль. — Это ведь я всех пригласил.

— Не в этой жизни! — отрезал Бирд. — Предоставь это мне, Жан-Поль. Я знаю, как обращаться с такими вещами, это моя часть корабля.

Мы с Марией бесстрастно переглянулись. Жан-Поль пристально смотрел на нас, пытаясь определить наши взаимоотношения.

Бирд наслаждался снобизмом использования в речи французских фраз. Всякий раз, когда он переходил с французского языка на английский, я точно знал — он делает это лишь ради того, чтобы вставить длиннющую французскую фразу, многозначительно кивая с важным видом, будто мы с ним единственные, кто понимает французский.

— Вы интересовались тем домом, — сказал Бирд, воздев палец. — У Жан-Поля есть отличные новости.

— Какие именно?

— Судя по всему, дорогой, есть какая-то тайна, связанная с вашим другом Даттом и этим домом.

— Он мне не друг! — отрезал я.

— Конечно-конечно, — раздраженно фыркнул Бирд. — Это чертово местечко — всего лишь бордель, что ж еще…

— Это не бордель, — возразил Жан-Поль с таким видом, будто уже это объяснял. — Это maison de passe. То есть дом, куда приходят уже с девицей.

— Оргии, — сказал Бирд. — Они устраивают там оргии. Жан-Поль говорил, там жуткое дело что творится. Наркотик, называемый ЛСД, порнографические фильмы, сексуальные шоу…

Жан-Поль продолжил:

— Там есть приспособления для всякого рода извращений. Скрытые камеры и даже подобие пыточной, где устраивают спектакли…

— Для мазохистов, — закончил Бирд. — Для всяких ненормальных, вы понимаете?

— Конечно, он понимает, — сказал Жан-Поль. — Всем, кто живет в Париже, отлично известно, насколько распространены такие вечеринки и представления.

— Лично я не знал, — заявил Бирд. Жан-Поль промолчал. Мария предложила всем сигареты и спросила Жан-Поля:

— Какой пришла вчера лошадь Пьера?

— У одного их приятеля есть скаковая лошадь, — пояснил мне Бирд.

— Ясно, — ответил я.

— Никакой, — поморщился Жан-Поль.

— Значит, я потеряла сотню новыми, — констатировала Мария.

— Глупость какая, — кивнул мне Бирд.

— Моя вина, — заметил Жан-Поль.

— Конечно, твоя, — ответила Мария. — Я на нее даже не взглянула, пока ты не сказал, что она точно победит.

Бирд снова огляделся.

— Вы, — ткнул он в меня пальцем с таким видом, словно мы с ним столкнулись на тропинке среди джунглей, — работаете на немецкий журнал «Штерн».

— Я работаю на несколько немецких журналов, — признал я. — Но не надо так громко, я не все указываю в налоговой декларации.

— Можете на меня положиться, — ответил Бирд. — Ни гугу.

— Ни гугу. — Я наслаждался старомодной лексикой Бирда.

— Видите ли, — продолжил Бирд, — когда Жан-Поль передал мне все эти потрясающие сведения насчет дома на авеню Фош, я сказал, что, возможно, вы заплатите ему небольшую сумму, если получите достаточно материала для статьи.

— Возможно, — согласился я.

— Готов ручаться — ваше жалованье в бюро путешествий плюс заработки за статьи для журналов… да вы гребете деньги лопатой! — заявил Бирд. — Просто купаетесь в деньгах, а?

— Не жалуюсь, — кивнул я.

— Да уж, наверное, не жалуетесь. Не знаю, где вы их укрываете, чтобы уклониться от уплаты налогов. Под кроватью прячете?

— По правде говоря, зашиваю в сиденье кресла, — ответил я.

Бирд рассмеялся.

— Старина Тастевен вам голову оторвет за порчу мебели.

— Это была его идея, — пошутил я, и Бирд снова рассмеялся, поскольку Тастевен славился своей прижимистостью.

— Пойдите туда с камерой, — подначил меня Бирд. — Отличная выйдет статья. Более того, окажете услугу обществу. Видите ли, Париж прогнил до мозга костей. Пора его встряхнуть как следует.

— Отличная идея, — согласился я.

— Тысяча — это будет слишком? — спросил он.

— И даже очень, — ответил я.

— Я так и думал, — кивнул Бирд. — Сотня куда вернее, а?

— Если получится хорошая статья, с фотографиями, могу дать за нее пять сотен фунтов. Пятьдесят за то, что меня туда отведут и проведут познавательную экскурсию, но последний визит туда показал, что я там персона нон грата.

— Кстати, об этом, старина, — сказал Бирд. — Насколько я понял, с вами там довольно паршиво обошелся этот тип, Датт. Но это ведь какая-то ошибка, разве нет?

— С моей точки зрения — да, — хмыкнул я. — Мнение на сей счет месье Датта мне неизвестно.

— Наверное, он сожалеет.

Я улыбнулся этим словам.

— Нет, в самом деле, — продолжил Бирд. — Жан-Поль отлично знает это место. И может все организовать, чтобы вы написали статью, но пока что ни гугу об этом, ладно? Никому ничего не говорите ни под каким видом. Договорились?

— Шутить изволите? — воскликнул я. — С какой такой стати Датт выставит на всеобщее обозрение свою деятельность?

— Вы не понимаете французов, мой мальчик.

— Мне все об этом постоянно твердят.

— Но послушайте… Этот дом принадлежит министерству внутренних дел и им контролируется. Они используют его для слежки за иностранцами — в особенности за дипломатами, — чтобы получить материал для шантажа, грубо говоря. Гадкое это дело, шокировать людей, нет? Ну а они именно это и делают. Некоторые щелкоперы из госструктур — Луазо один из них — охотно бы прикрыли эту лавочку. Теперь вы понимаете, приятель? Понимаете?

— Да, — кивнул я. — Но вам-то какая с этого выгода?

— Не стоит грубить, старина, — сказал Бирд. — Вы сами расспрашивали меня об этом доме. А Жан-Полю срочно нужны деньги. Эрго, я устраиваю вам взаимовыгодную сделку. Предположим, пятьдесят на счет и еще тридцать, если статью публикуют?

По бульвару тащился здоровенный туристический автобус, неоновые огни вспыхивали и гасли на его стеклах. Внутри сидели туристы, кто спокойно, кто вертелся, прислушиваясь к репродукторам и разглядывая грешный город.

— Ладно. — Меня поразило, что он такой умелый посредник.

— В любом журнале, — продолжил Бирд. — И десять процентов при перепродаже другим агентствам.

Я улыбнулся.

— Ага, не ожидали, что я умею так хорошо торговаться, а?

— Не ожидал, — кивнул я.

— Вы много чего обо мне не знаете. Официант! — окликнул он. — Четыре «кира». — И повернулся к Жан-Полю. — Мы договорились. Так что рекомендуется это дело слегка отметить.

Официант принес «кир» — белое вино с ликером из черной смородины.

— Платите вы, — заявил мне Бирд. — И без вычета из оговоренной суммы!

— Будем заключать договор? — поинтересовался Жан-Поль.

— Конечно, нет! — возмутился Бирд. — Слово англичанина твердо. Ты же наверняка это знаешь, Жан-Поль. Основная суть договора — взаимная выгода. А если это не так, то никакой документ не поможет. Кроме того, — шепнул он мне по-английски, — стоит дать ему подобный документ, как он начнет размахивать им повсюду. А вам это меньше всего нужно, а?

— Верно, — кивнул я. Совершенно верно. Моя работа на немецкий журнал была легендой, разработанной в лондонской конторе специально для тех редких случаев, когда нужно было передать мне инструкции по почте. Никто посторонний не мог об этом знать, если только не вскрывали мою почту. Заяви подобное Луазо, я бы не удивился. Но Бирд!..

Бирд принялся объяснять Жан-Полю теорию красок пронзительным голосом, которым всегда вещал об искусстве. Я заказал им еще «кир», а потом мы с Марией отправились пешком обратно к ней домой.

Мы шагали по переполненным транспортом бульварам.

— Не понимаю, как тебе на них хватает терпения, — сказала Мария. — Напыщенный англичанин Бирд и Жан-Поль со своим носовым платком, чтобы заляпать костюм винными пятнами.

— Я не настолько хорошо их знаю, чтобы не любить, — объяснил я.

— Тогда не верь ни единому их слову, — сказал Мария.

— Мужчины испокон века обманщики.

— Дурак ты! — отрезала Мария. — Я не о любовных похождениях толкую, а о доме на авеню Фош. Бирд и Жан-Поль — ближайшие друзья Датта. Закадычные приятели.

— Да? — Я оглянулся назад с конца бульвара. Жилистый маленький Бирд — такой же возбужденный, каким был до нашего прихода — по-прежнему объяснял Жан-Полю теорию красок.

— Comediens, — проговорила Мария. Это слово означало как «актер», так и «обманщик», и «жулик». Я некоторое время постоял, наблюдая за ними. Большое кафе «Блан» было единственным ярко освещенным местом на всем засаженном деревьями бульваре. Белые куртки официантов сияли, когда те лавировали между столиками, заставленными кофейниками, лимонадом и сифонами с газировкой. Посетители тоже вели себя очень живо, размахивали руками, кивали головами, подзывали официантов и переговаривались друг с другом. Они размахивали десятифранковыми купюрами и звенели монетами. Как минимум четверо целовались. Казалось, широкий темный бульвар был притихшей аудиторией, и зрители следили за драмой, разворачивающейся на похожей на подмостки террасе кафе «Блан». Бирд наклонился к Жан-Полю. Жан-Поль рассмеялся.

Глава 11

Мы шли и беседовали, забыв о времени.

— Идем к тебе, — заявил я Марии наконец. — У тебя есть центральное отопление, раковина крепко приделана к стене, и не надо делить туалет с еще восемью постояльцами. И у тебя есть пластинки, названия которых я еще не прочитал. Так что идем к тебе.

— Хорошо, — кивнула она, — раз ты так лестно отзываешься о преимуществах моего дома.

Я ласково чмокнул ее в ухо.

— А если домовладелец выкинет тебя вон? — спросила она.

— А у тебя роман с домовладельцем?

Улыбнувшись, она сильно ткнула меня кулаком в плечо. Почему-то француженки считают это выражением привязанности.

— Очередные рубашки я стирать отказываюсь, — заявила она, — так что сперва берем такси и едем к тебе за вещами.

Мы поторговались с тремя таксистами, стремясь поменять их излюбленный маршрут на нужный нам. Наконец один из них сдался и согласился довезти нас до «Пти-Лежьонер».

Я вошел в свою комнату, Мария следом за мной. Джо вежливо чирикнул, когда я зажег свет.

— Боже! — воскликнула Мария. — У тебя кто-то тут все перевернул вверх дном.

Я подобрал кучу рубашек, оказавшихся в камине.

— Да.

Все содержимое шкафов и ящиков оказалось вывернуто на пол. Письма и корешки чеков разбросаны на софе, а кое-какие вещи сломаны. Я выронил рубашки на пол, не зная, с чего начать. Мария, будучи более методичной, начала собирать одежду, аккуратно складывая и развешивая брюки и пиджаки на вешалки. Я взял трубку и набрал номер, данный мне Луазо.

— «Улыбка — еще не смех», — сказал я. Франция — единственная страна, где романизация шпионажа не умрет никогда, подумалось мне.

— Хэлло, — раздался голос Луазо.

— Это вы перевернули все в моей комнате, Луазо? — напрямую спросил я.

— Считаете аборигенов враждебными? — поинтересовался Луазо.

— Просто ответьте на вопрос.

— А почему бы вам не ответить на мой? — сказал Луазо.

— Это мой жетон. Если хотите услышать ответ, купите себе и перезвоните.

— Если бы это сделали мои парни, вы бы ничего не заметили.

— Не льстите себе, Луазо. Когда ваши парни в последний раз тут шарили — пять недель назад, — я заметил. Передайте им, что если уж им так приспичило покурить, пусть окно откроют. От их дешевого табака у канарейки глаза слезятся.

— Но они были очень аккуратны, — возразил Луазо. — И не стали бы ничего громить. Если, конечно, вы жалуетесь на разгром.

— Я вообще ни на что не жалуюсь! — отрезал я. — А всего лишь пытаюсь услышать ответ на прямой вопрос!

— Ну, вы слишком много хотите от полицейского, — хмыкнул Луазо. — Но если что-то сломано, я б на вашем месте выставил счет Датту.

— Если кому-то что-то и переломают, так это Датту, — сказал я.

— Не следует говорить такое мне, — ответил Луазо. — Это опрометчиво с вашей стороны, но тем не менее желаю удачи.

— Спасибо! — Я повесил трубку.

— Значит, это не Луазо? — уточнила слушавшая разговор Мария.

— С чего ты взяла? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Тут все вверх дном. Полиция бы работала аккуратно. К тому же, если Луазо признал, что полицейские уже обыскивали прежде твою комнату, с чего ему вдруг отрицать в этот раз?

— Чем твои догадки лучше моих? А может, Луазо это устроил, чтобы натравить меня на Датта?

— И именно поэтому ты специально дал ему понять, что он достиг цели?

— Возможно.

Я посмотрел на разорванное сиденье кресла. Набивка из конского волоса вывернута наружу, а портфель с документами, переданный мне курьером, исчез.

— Забрали, — констатировала Мария.

— Да. Возможно, ты правильно перевела все, что я выболтал.

— Это совершенно очевидное место для тайника. И в любом случае — я не единственная, кто знал твой «секрет»: нынче вечером ты сам сообщил Бирду, где хранишь деньги.

— Верно, но разве у него было время среагировать?

— Прошло уже два часа. Он мог позвонить. Так что времени хватило бы за глаза.

Мы принялись наводить порядок. Прошло минут пятнадцать, и раздался телефонный звонок. Звонил Жан-Поль.

— Рад, что застал вас дома, — сказал он. — Вы один?

Я прижал палец к губам, предупреждая Марию.

— Да, один. А в чем дело?

— Я хотел вам кое-что сказать, не предназначенное для ушей Бирда.

— Валяйте.

— Первое. У меня хорошие связи на «дне» и в полиции. И я уверен, что вам следует опасаться взлома в ближайшие день-два. Так что советую все ценное убрать на время в банковский сейф.

— Вы опоздали, — сообщил я. — Они уже здесь побывали.

— Вот я дурак-то. Следовало предупредить вас раньше нынче вечером. Может, тогда успели бы их опередить.

— Не важно, — сказал я. — Здесь все равно нет ничего ценного, кроме печатной машинки. — Я решил чуток подкрепить образ репортера-фрилансера. — Это единственная ценность. Что еще вы мне хотите сообщить?

— Ну, этот полицейский, Луазо, он приятель Бирда.

— Знаю. Бирд воевал вместе с братом Луазо.

— Верно, — подтвердил Жан-Поль. — А еще инспектор Луазо расспрашивал Бирда о вас сегодня днем. И Бирд сказал ему, что…

— Давайте уже, выкладывайте.

— …что вы шпион. Работаете на Западную Германию.

— Какая знакомая картинка. Могу я купить со скидкой невидимые чернила и скрытые камеры?

— Вы не понимаете, насколько серьезные последствия такое заявление может за собой повлечь в современной Франции. Луазо просто вынужден учитывать такого рода заявление, и не важно, насколько оно смешно звучит. И невозможно доказать, что это ложь.

— Ну что ж, спасибо, что сообщили, — сказал я. — И что мне, по-вашему, с этим делать?

— На данный момент вы ничего не можете с этим поделать, — ответил Жан-Поль. — Но я постараюсь выяснить, что еще Бирд о вас наговорил, и не забывайте, что у меня есть очень влиятельные друзья в полиции. И ни в коем случае не доверяйте Марии.

Мария прижала ухо к трубке.

— Это еще почему?

Жан-Поль зловеще хихикнул.

— Она — бывшая жена Луазо, вот почему. И она тоже на коште у Сюрте.

— Спасибо, — сказал я. — Встретимся в суде.

Жан-Поль рассмеялся над этой фразой. А может, продолжал смеяться по поводу своей предыдущей.

Глава 12

Мария накладывала макияж с неспешной аккуратностью. Она ни в коей мере не была помешана на косметике, но этим утром ей предстоял ленч со старшим инспектором Луазо. Когда тебе предстоит ленч с бывшим мужем, то нужно очень тщательно позаботиться о том, чтобы он хорошенько осознал, что потерял. Светло-золотистый английский шерстяной костюм, приобретенный ею в Лондоне. Он всегда считал ее бестолковой, так что нужно выглядеть максимально деловой и ухоженной. Новенькие закрытые туфли. И никаких украшений. Мария закончила подводить глаза и красить ресницы и принялась накладывать тени. Главное — не переборщить. В тот вечер, в художественной галерее, косметики было слишком много. «Ты сущий гений по части влипания в ситуации, где играешь проходную роль вместо главной», — мысленно сурово отчитала она себя. Мария размазала тени, тихо выругалась, стерла и начала заново. «Оценит ли англичанин риск, на который ты идешь? Почему бы не рассказать Датту правду о том, что наговорил англичанин? Англичанина интересует лишь работа, как и Луазо всегда интересовала лишь работа. Правда, и любовью Луазо занимался не менее страстно, чем работой. Но разве может женщина соперничать с работой? Работа — это нечто абстрактное и неосязаемое, притягательное и вожделенное. Куда там женщине с ней состязаться». Мария припомнила ночи, когда она пыталась бороться с работой Луазо, отвоевать его у полиции с ее бесконечной бумажной работой и притязаниями на его время, которое он мог бы провести с женой. Она помнила последнее горькое подтверждение этому. Тогда Луазо жарко поцеловал ее, как никогда не целовал прежде, а потом они занялись любовью, и она цеплялась за него, тихо плача от внезапного облегчения, вызванного пришедшим вдруг четким пониманием, что они расстанутся и разведутся. И оказалась права.

Луазо по-прежнему владел какой-то частью ее души, именно поэтому она продолжала с ним встречаться. Сперва они обговаривали условия развода, права опеки над сыном, затем договаривались по поводу жилья. А потом Луазо попросил ее оказывать мелкие услуги полицейскому департаменту. Мария понимала, что он не может смириться с перспективой окончательно ее потерять. Их отношения стали ровными и открытыми, поскольку она больше не боялась его потерять. Их отношения стали скорее как у брата с сестрой, и все же… Мария вздохнула. Возможно, все могло бы быть иначе. Луазо по-прежнему обладал той дерзкой самоуверенностью, которая так ей нравилась, и она почти гордилась, что он рядом. Он был настоящим мужчиной в полном смысле этого слова. А мужчины безрассудны. Ее работа на Сюрте стала довольно важной. Ей нравилось демонстрировать Луазо, какой дельной и эффективной она может быть, но он никогда этого не признает. Мужчины безрассудны. Все без исключения. Она припомнила некоторые его сексуальные привычки и улыбнулась. Все мужчины создают ситуации, когда, что бы женщина ни думала, ни делала, ни говорила, она всегда будет не права. Мужчины требуют, чтобы женщина была изобретательной, бесстыдной шлюхой, а потом отшвыривают ее за то, что у нее недостаточно материнских чувств. Они хотят, чтобы их женщина завлекала их друзей-мужчин, а потом бесятся от ревности из-за этого.

Мария чуть припудрила губную помаду, чтобы приглушить, сморщила губы и в последний раз пристально оглядела свое лицо. Глаза выглядят отлично, зрачки ясные, белки сияют.

Мария отправилась на свидание с бывшим мужем.

Глава 13

Луазо слишком много курил и недосыпал. Он теребил металлический браслет часов. Мария вспомнила, как боялась этих вот его нервных привычек, за которыми обычно следовал взрыв. Он подал ей кофе и даже помнил, сколько она кладет сахара. И обратил внимание на ее костюм, прическу, и ему понравились закрытые туфельки. Мария знала, что рано или поздно он заговорит об англичанине.

— Такие люди всегда тебя привлекали, — сказал он. — Ты золотоискатель по части мозгов, Мария. Тебя неудержимо влечет к мужчинам-трудоголикам.

— Вроде тебя, — согласилась Мария. Луазо кивнул.

— Он втянет тебя в неприятности, этот англичанин.

— Он меня не интересует.

— Не лги мне, — весело сказал Луазо. — На этот стол еженедельно ложатся рапорты семисот полицейских. А также я получаю доклады информаторов, и твоя консьержка — одна из них.

— Вот сука.

— Такова система, — пожал плечами Луазо. — Нам приходится сражаться с криминалом его же оружием.

— Датт ввел ему какой-то препарат, чтобы допросить.

— Знаю, — кивнул Луазо.

— Это было ужасно, — призналась Мария.

— Да, мне доводилось видеть, как это делается.

— Это пытка. Мерзкая пытка.

— Не читай мне мораль, — сказал Луазо. — Мне не нравятся инъекции амитала, мне не нравится месье Датт и его клиника, но я ничего не могу с этим поделать. — Он вздохнул. — Ты же это знаешь, Мария. — Но Мария промолчала. — Этот дом вне моей досягаемости при всех моих широких полномочиях. — Он улыбнулся, словно идея, что он может быть опасен, сама по себе абсурдна, и обвиняющим тоном добавил: — Ты сознательно неверно перевела исповедь англичанина, Мария.

Мария снова промолчала.

— Ты сказала месье Датту, что англичанин работает на меня. Будь осторожней в словах и действиях, когда имеешь дело с этими людьми. Они опасны. Все они крайне опасны. А твой вульгарный бойфренд — самый опасный из всех.

— Ты Жан-Поля имеешь в виду?

— Плейбоя из Бют-Шомон, — ехидно уточнил Луазо.

— Прекрати называть его моим бойфрендом! — сказала Мария.

— Да ладно, я все о тебе знаю, — протянул Луазо тем тоном, каким обычно вел допрос. — Ты не можешь устоять перед этими вульгарными юнцами, и чем старше ты становишься, тем больше тебя к ним тянет.

Мария твердо вознамерилась ни за что не показывать ему свою злость. Она видела, что Луазо пристально за ней наблюдает, и почувствовала, как у нее вспыхнули щеки от злости и смущения.

— Он хочет работать на меня, — сообщил Луазо.

— Ему, как ребенку, нравится ощущать свою значимость, — объяснила Мария.

— Ты меня поражаешь, — сказал Луазо, тщательно скрывая удивление. Он смотрел на нее, как французы обычно смотрят на симпатичную девушку на улице. Мария знала, что сексуально привлекательна для него, и это ей нравилось. Не для того, чтобы позлорадствовать, а потому что представлять для него интерес было важной частью их новых взаимоотношений. Она ощущала, что некоторым образом это новое чувство к нему было куда важнее, чем их совместная супружеская жизнь, поскольку теперь они друзья, а дружба — штука менее хрупкая и уязвимая, чем любовь.

— Не смей вредить Жан-Полю из-за меня, — заявила Мария.

— Меня не интересуют бездельники! — отрезал Луазо. — По крайней мере до тех пор, пока не попадаются на незаконной деятельности.

Мария достала сигарету и прикурила настолько медленно, насколько могла. Она буквально чувствовала, как в ней нарастает прежний гнев. Вот сейчас перед ней был тот Луазо, с которым она развелась. Безжалостный, несгибаемый человек, считавший Жан-Поля изнеженным жиголо лишь потому, что Жан-Поль воспринимал себя менее серьезно, чем воспринимал себя Луазо. Луазо сломал ее, низвел до уровня мебели, уровня досье — досье на Марию. А теперь досье перешло кому-то другому, и Луазо считал, что получивший это досье мужчина разберется в нем менее компетентно, чем сам Луазо. Давным-давно Луазо удавалось словно обдавать ее холодом, и вот теперь она снова ощущала то же самое. Ледяную насмешку, относившуюся ко всем, кто улыбался или отдыхал. Эгоистичный, самодовольный, тунеядец — вот те характеристики, которые давал Луазо всем, кто не разделял его самозабвенного отношения к работе. Даже естественные особенности женского организма иногда казались ей незаконными, когда она жила с ним. Она припомнила, к каким ухищрениям прибегала, чтобы скрыть от него месячные, из опасения, что он заставит ее отчитаться за них, словно они были признаком какого-то старого греха.

Мария посмотрела на него. Он все еще говорил о Жан-Поле. Сколько она пропустила? Слово? Фразу? Целую жизнь? Ей было наплевать. Комната внезапно показалась тесной, и приступ клаустрофобии, из-за которой она не могла запирать дверь в ванную — несмотря на возмущение Луазо, — сделал комнату невыносимо маленькой. Ей захотелось уйти.

— Я открою дверь, — сказала она. — Не хочу тебя окуривать.

— Сядь, — велел он. — Сядь и успокойся.

Ей было просто необходимо открыть дверь.

— Твой бойфренд Жан-Поль — мерзкий маленький стукач, — сказал Луазо, — и пора тебе уже это понять. Ты обвиняешь меня в том, что я сую нос в чужие жизни. Что ж, может, оно и так, только вот знаешь, что я там вижу, в этих жизнях? Вещи, которые шокируют и ужасают даже меня. Этот твой Жан-Поль… Он ведь всего лишь прихлебатель Датта, вьется вокруг него, как мелкий сутенер. Он из тех людей, что заставляют меня стыдиться, что я француз. Он сидит днями напролет в торговом комплексе и других местах, которые привлекают иностранцев. Держит в руке газету на иностранном языке, делая вид, что читает — хотя и двух слов на иностранном языке связать не может, — в надежде завязать разговор с симпатичной секретаршей, а еще лучше — с девушкой-иностранкой, говорящей по-французски. Разве это не самое жалкое зрелище в центре одного из самых цивилизованных городов мира? Это ничтожество сидит там, жуя жвачку «Hollywood» и разглядывая картинки в «Плейбое». А заговоришь с ним о религии — он сообщит тебе, насколько презирает католическую церковь. Хотя каждое воскресенье, когда он восседает там с «заокеанским» гамбургером, он на самом деле только что пришел с мессы. Он предпочитает девушек-иностранок, потому что стыдится своего отца, рабочего-металлиста на свалке машин, и иностранки вряд ли заметят его грубые манеры и фальшивые интонации.

Мария убила годы на то, чтобы заставить Луазо ревновать, и вот на тебе, через несколько лет после развода ей это наконец удалось. Но почему-то это не доставило ей удовольствия. Ревность плохо сочеталась с хладнокровным, спокойным и логичным Луазо. Ревность — это слабость, а у Луазо очень мало слабостей.

Мария поняла, что либо она откроет дверь, либо потеряет сознание. И хотя она понимала, что легкое головокружение вызвано клаустрофобией, она отложила недокуренную сигарету, в надежде, что станет легче, и резко погасила ее в пепельнице. И ей действительно полегчало. Минуты на две. Голос Луазо продолжал журчать. Мария начала тихо ненавидеть его кабинет. Фотографии, отображавшие жизнь Луазо, его армейские снимки — более стройного и красивого, улыбающегося фотографу, словно говоря: «Это лучшее время нашей жизни — ни жены, ни ответственности». В кабинете все пропахло работой Луазо: она помнила запах коричневых картонных папок, в которых держали документы, и запах старых досье, принесенных сюда из подвала, где пролежали бог знает сколько лет. Они пахли старым уксусом. Должно быть, было что-то такое в бумагах, а может, в чернилах для снятия отпечатков пальцев.

— Он мерзкий тип, Мария, — продолжил Луазо. — Я бы даже сказал, гнусный. Он отвез трех юных немок в тот его чертов коттедж, рядом с Барбизоном. С парой своих так называемых друзей-художников. Они изнасиловали этих девочек, Мария, но я не смог уговорить потерпевших дать свидетельские показания. Он мерзкий парень. И таких, как он, в Париже слишком много.

Мария пожала плечами:

— Этим девицам не следовало туда ехать, они знали, на что шли. Молодые туристки за тем сюда и едут, чтобы их изнасиловали. Думают, это так романтично — быть изнасилованной в Париже.

— Двум из этих девочек было всего шестнадцать. Совсем дети. Третьей едва исполнилось восемнадцать. Они спросили у твоего дружка дорогу к отелю, а он предложил подвезти. Что случилось с нашим великим и прекрасным городом, что иностранка не может спросить дорогу, не рискуя быть изнасилованной?

На улице было холодно. Хотя еще лето, а ветер временами просто ледяной. «Зима с каждым годом приходит все раньше, — подумала Мария. — Мне тридцать два года, на дворе еще август, а листочки уже умирают, осыпаются, и их уносит ветер». Когда-то август был серединой лета, а теперь август — это начало осени. Скоро все времена года перемешаются, весна вообще не наступит, грядет вечная зима и безвременье.

— Да, — сказала Мария. — Именно так и будет.

И вздрогнула.

Глава 14

Лишь два дня спустя я снова увидел месье Датта. Курьер должен был прийти с минуты на минуту. Наверняка будет бурчать и требовать доклада о доме на авеню Фош. Стояло хмурое серое утро, но легкая дымка обещала жаркий день. В деловой активности «Пти-Лежьонер» наступило затишье — время завтрака уже прошло, а ленча еще не наступило. Полдюжины посетителей либо читали газеты, либо смотрели в окно, наблюдая, как водители спорят из-за мест для стоянки. Датт и оба Тастевена сидели за обычным столом, заставленным кофейниками, чашками и крошечными рюмочками кальвадоса. Двое таксистов играли в настольный футбол, вращая деревянных футболистов и гоняя шарик по зеленому полю коробки. Когда я спустился, чтобы позавтракать, месье Датт окликнул меня.

— Чертовски поздний подъем для молодого человека! — жизнерадостно воскликнул он. — Идите, присядьте с нами.

Я сел, недоумевая, с чего это Датт вдруг стал таким дружелюбным. За спиной игроки в футбол неожиданно завопили: шарик влетел в ворота и со звоном упал в дырку, вызвав насмешливо-радостные возгласы.

— Я должен перед вами извиниться, — сказал Датт. — Но решил выдержать паузу в несколько дней, прежде чем принести свои извинения, чтобы дать вам возможность собраться с силами простить меня.

— Это санбенита[212] маловато, возьмите размер побольше, — сказал я.

Месье Датт открыл рот и слегка затрясся.

— У вас отличное чувство юмора, — заявил он, взяв себя в руки.

— Спасибо, — ответил я. — Вы тоже большой шутник.

Рот Датта искривился в улыбке, похожей на небрежно поглаженный воротничок.

— А, понимаю, о чем вы, — неожиданно сказал он и расхохотался. — Ха-ха-ха!

Мадам Тастевен тем временем разложила картонку для игры в «Монополию» и раздала карточки, обозначающие собственность, чтобы ускорить игру. Курьер должен был уже появиться, но возможность подобраться поближе к месье Датту стоила свеч.

— Отели на Лекурб и Бельвиль, — сказала мадам Тастевен.

— Вы всегда так делаете, — заметил Датт. — Почему бы вам вместо этого не купить железнодорожные станции?

Мы начали бросать кубик, и маленькие деревянные диски стали перемещаться по игровому полю, выплачивая ренту, отправляясь в тюрьму и рискуя, в точности как живые люди. «Разрушительный путь», — как выразилась мадам Тастевен.

— Такова жизнь, — сказал Датт. — Мы начинаем умирать с самого рождения.

Мне выпал шанс «Отремонтируйте все ваши дома» и пришлось выложить две с половиной тысячи франков за каждый дом. Это едва не сделало меня банкротом, но я выкарабкался. Я как раз успел поправить дела, как увидел на террасе курьера. Того же, что приходил в прошлый раз. Он не особо спешил. Прежде чем войти со мной в контакт, сел у стены и заказал кофе со сливками, исподволь изучая посетителей. Профессионал. Главное — выявить «хвосты» и избежать проблем. Меня он заметил, но не подал виду.

— Еще кофе для всех, — распорядилась мадам Тастевен. Она поглядывала на двух официантов, накрывающих столы к ленчу, и покрикивала «этот стакан грязный», «кладите розовые скатерти, белые оставьте на вечер», «проследите, чтобы хватило заячьего паштета, я рассержусь, если его не хватит». Официанты вовсе не жаждали сердить мадам Тастевен и шустро задвигались, поправляя скатерти и салфетки и выравнивая приборы. Таксисты решили сыграть еще партию, звякнула монетка, и посыпались деревянные шарики.

Курьер принес с собой номер «Экспресс» и спокойно читал, рассеянно потягивая кофе. Может, он уйдет, подумал я, и мне не придется выслушивать бесконечные официальные инструкции. Мадам Тастевен оказалась в отчаянном положении, ей пришлось заложить три объекта собственности. На обложке «Экспресс» красовалась фотография, на которой американский посол во Франции пожимал руку кинозвезде на фестивале.

— По-моему, я чувствую запах готовящегося паштета… Чудесный аромат!

Мадам кивнула, улыбнувшись:

— Когда я была девочкой, весь Париж был насыщен запахами: масляной краски и конского пота, навоза и газовых ламп, и повсюду витал аромат чудесной французской кухни. Ах! — Она кинула кубик и сделала ход. — А теперь воняет дизелем, искусственным чесноком, гамбургерами и деньгами.

— Ваш ход, — сказал Датт.

— О’кей, — ответил я. — Только мне скоро надо идти к себе. Много работы.

Я говорил достаточно громко, чтобы курьер сообразил заказать еще чашечку кофе.

Заход на бульвар Капуцинов окончательно разорил мадам Тастевен.

— Я ученый. — Датт аккуратно собрал результат банкротства мадам Тастевен. — Научный метод безошибочный и правильный.

— Правильный для чего? — поинтересовался я. — Для ученых? Для истории? Для судьбы? Для чего?

— Правильный сам по себе, — ответил Датт.

— Самая спорная истина, — хмыкнул я.

Датт повернулся ко мне, внимательно посмотрел в глаза, облизнул губы и только потом заговорил:

— Мы с вами плохо… глупо начали.

В кафе появился Жан-Поль. В последнее время он постоянно тут обедал. Он легкомысленно помахал нам и купил на кассе пачку сигарет.

— Но кое-что я все же не понимаю, — продолжил Датт. — Зачем вам нужно таскать с собой портфель, набитый ядерными секретами?

— А зачем вам понадобилось его красть?

Жан-Поль подошел к столу, оглядел нас обоих и уселся.

— Сохранить, — поправил Датт. — Я сохранил его для вас.

— Ну тогда давайте попросим Жан-Поля снять перчатки, — сказал я.

Жан-Поль встревоженно взглянул на Датта.

— Он знает, — проговорил Датт. — Признай это, Жан-Поль.

— Это насчет того, что мы начали плохо и глупо, — пояснил я Жан-Полю.

— Мои слова, — подтвердил Датт специально для Жан-Поля. — Я сказал, что мы плохо и глупо начали и теперь хотели бы поправить дело.

Я наклонился и отогнул хлопчатобумажную перчатку на запястье Жан-Поля. Кожа все еще оставалась в фиолетовых пятнах от «нингидрина».

— Какая досада для мальчика, — улыбнулся Датт. Жан-Поль зыркнул на него.

— Хотите купить документы? — спросил я.

— Возможно, — пожал плечами Датт. — Я дам вам десять тысяч новых франков. Но если хотите больше, сделка не состоится.

— Я хочу вдвое больше.

— А если я откажусь?

— Тогда вы не получите каждый второй лист этих документов, которые я вынул и спрятал в другом месте.

— А вы не дурак, — заметил Датт. — По правде говоря, бумаги было так легко заполучить, что я усомнился в их подлинности. Так что я рад обнаружить, что вы не дурак.

— Есть еще документы, — сказал я. — По большей части это ксерокопии, но вам в принципе это ведь не важно. В первой части много оригиналов, чтобы доказать вам их подлинность, но регулярно добывать оригиналы слишком рискованно.

— На кого вы работаете?

— Не важно, на кого я работаю. Вы хотите их получить или нет?

Датт кивнул, жестко усмехнувшись:

— Договорились, мой друг. Договорились. — Он махнул рукой и заказал еще кофе. — Из чистого любопытства. Ваши документы не соответствуют моим научным интересам. Я намерен ими воспользоваться лишь как упражнением для ума. А потом они будут уничтожены. Или можете получить их обратно…

Курьер допил кофе и двинулся наверх, стараясь делать вид, что идет в туалет на первом этаже.

Я громко прочистил нос и закурил.

— Мне наплевать, для чего они вам, месье. Моих отпечатков на бумагах нет, и их невозможно связать со мной. Можете делать с ними что хотите. И я понятия не имею, нужны ли они вам в вашей работе. Собственно, я даже не знаю, в чем ваша работа заключается.

— В настоящий момент я занимаюсь научными исследованиями, — пояснил Датт. — Изучаю особенности человеческого поведения. В другом месте я мог бы зарабатывать куда больше, квалификация позволяет. Я психиатр. И отличный врач. И мог бы читать лекции по нескольким предметам: восточному искусству, буддизму и даже марксизму. Я считаюсь крупным авторитетом в теории экзистенциализма, особенно в экзистенциальной психологии. Но нынешняя работа принесет мне славу. С возрастом начинаешь хотеть, чтобы после твоей смерти о тебе помнили. — Он бросил кости и передвинул фишку мимо старта. — Давайте сюда мои двадцать тысяч.

— Чем вы занимаетесь в этой вашей клинике? — Я отсчитал игрушечные деньги и передал Датту. Он их пересчитал и сложил стопкой.

— Людей ослепляет, что в основе моих исследований лежит секс. И поэтому не способны увидеть мою работу в истинном свете. Они думают только о сексуальной деятельности. — Он вздохнул. — Полагаю, это естественно. Моя работа важна главным образом потому, что люди не могут рассматривать данную проблему объективно. А я могу. Так что я один из немногих, кто может руководить таким проектом.

— Вы анализируете сексуальную деятельность?

— Да, — кивнул Датт. — Никто не делает ничего, чего не хочет сам. Мы действительно нанимаем девушек, но большинство из тех, кто приходит в дом, приходят парами и уходят парами. Я покупаю еще два дома.

— Теми же парами?

— Не всегда, — ответил Датт. — Но это не обязательно достойно сожаления. Люди ментально скованны, и их сексуальная активность является шифром, позволяющим объяснить их проблемы. Вы не собираете ренту.

Он подтолкнул ко мне игровые деньги.

— А вы уверены, что не пытаетесь обосновать владение публичным домом?

— Приходите и сами увидите, — сказал Датт. — Это всего лишь вопрос времени, когда вы окажетесь в моих отелях на авеню Де-ля-Репюблик. — Он собрал в стопку карточки, обозначающие его собственность. — И тогда вам конец.

— Хотите сказать, клиника работает и днем?

— Человеческое существо уникально в своем роде тем, что его сексуальный цикл непрерывно продолжается с полового созревания до самой смерти.

Он свернул поле «Монополии».

Становилось жарко. Такие деньки идут на пользу ревматизму и увеличивают Эйфелеву башню дюймов на шесть.

— Погодите минутку, — сказал я Датту. — Я поднимусь к себе и побреюсь.

— Хорошо, — ответил Датт. — Но в принципе бриться не обязательно, вас вряд ли пригласят поучаствовать.

Он улыбнулся.

Я поспешил наверх. Курьер ждал в моей комнате.

— Они купились?

— Да. — Я пересказал беседу с Даттом.

— Отличная работа, — сказал курьер.

— А вы что, за мной следите? — Я тщательно намазал лицо кремом и начал бриться.

— Нет. Они забрали бумаги вон оттуда, где набивка торчит?

— Да. Если не вы, то кто?

— Вы же знаете, что я не могу вам сказать. Вам даже спрашивать меня не следовало. Умно с их стороны поискать там.

— Я сам им сказал, где искать. А я раньше и не спрашивал. Но похоже, те, кто за мной следит, узнают, что эти люди замышляют, еще раньше меня. Это кто-то близкий, кто-то, кого я знаю. Прекратите ковырять обивку пальцем. Ее едва успели зашить.

— Это не так, — возразил курьер. — Вы не знаете этого человека и даже никогда с ним не встречались. Как вы узнали, кто взял портфель?

— Вы лжете. Я же велел не лезть туда. «Нин». Окрашивает кожу. У Жан-Поля руки просто сверкают.

— Какого цвета?

— Сейчас увидите. Там еще полно «нина».

— Очень смешно.

— Ну а кто вас просил совать толстые крестьянские пальцы в обивку? Прекратите суетиться и слушайте внимательно. Датт повезет меня в клинику. Следуйте за мной.

— Хорошо, — без всякого энтузиазма сказал курьер и вытер пальцы большим носовым платком.

— И убедитесь, что я через час оттуда выйду.

— А что мне делать, если вы через час не выйдете? — спросил он.

— А черт его знает, — пожал плечами я. В фильмах таких вопросов не задают. — Наверняка у вас есть какая-то процедура для экстренных случаев.

— Нет, — очень тихо ответил курьер. — Боюсь, ничего такого нет. Я лишь составляю рапорты и складываю в секретную диппочту для отправки в Лондон. Иногда на это уходит три дня.

— Ну а тут может быть экстренный случай! — отрезал я. — И нужно заранее что-то придумать.

Я смыл остатки пены с лица, причесал волосы и поправил галстук.

— Я все равно за вами последую, — подбодрил меня курьер. — Отличная погода для прогулки.

— Хорошо. — У меня было такое ощущение, что если бы шел дождь, он остался бы в кафе. Я сбрызнул слегка лицо одеколоном и спустился вниз к месье Датту. Возле огромной кучи игровых денег он оставил чаевые официанту: один франк.

Лето снова выступало во всей красе. Тротуар раскалился, улицы в пыли, а регулировщики в белых кителях и темных очках. И уже повсюду сновали туристы в одежде двух стилей: либо бородатые, с бумажными пакетами и в вылинявших джинсах, либо в соломенных шляпах, с фотоаппаратами и в хлопковых пиджаках. Они занимали все лавочки и громко жаловались.

— …Ну и он мне объясняет, что это стоит сто новых франков, или десять тысяч старых, а я отвечаю: Господи, теперь я понимаю, почему вы, парни, устроили эту вашу революцию…

— Но ты же не говоришь на французском, — возразил второй турист.

— Не надо знать французский, чтобы понять, что этот официант имел в виду.

Когда мы прошли мимо них, я обернулся и увидел, что курьер топает за нами ярдах в тридцати.

— На завершение работы уйдет еще лет пять, — сказал Датт. — Человеческий разум и человеческое тело. Потрясающий механизм, но иногда они плохо соответствуют друг другу.

— Очень интересно, — сказал я. Датта было легко поощрить.

— В данный момент я изучаю стимуляцию болью, точнее, возбуждение, вызываемое кем-то, кто симулирует сильную боль. Быть может, вы припоминаете те крики, записанные на магнитофон. Это может вызвать у человека сильнейшие изменения в мозговой деятельности при использовании в нужных условиях.

— Нужные условия, надо думать, — это та киношная пыточная, куда меня кинули после обработки?

— Именно. Вы уловили суть, — кивнул Датт. — Даже если они видят, что это запись, даже если мы говорим, что девушка — актриса, все равно их возбуждение практически не спадает. Любопытно, правда?

— Очень, — согласился я.

Дом на авеню Фош дрожал в утреннем мареве. Деревья перед ним плавно шевелились, будто стремились насладиться жарким солнцем. Дверь открыл дворецкий. Мы зашли в центральный холл. Мрамор был холодным, а изгибы лестницы мерцали в тех местах, где солнечные лучи били мимо коврового покрытия. Высоко над головой люстры позванивали от сквозняка, которым тянуло от открытых дверей.

Единственным звуком был девичий крик. Я узнал ту самую магнитофонную запись, о которой упоминал Датт. На мгновение крик стал громче, когда открылась и тут же закрылась дверь где-то на первом этаже сразу за лестницей.

— Кто там сейчас? — спросил Датт, протягивая зонтик и шляпу дворецкому.

— Месье Кван-Тьен, — ответил дворецкий.

— Очаровательный человек, — прокомментировал Датт. — Управляющий делами китайского посольства в Париже.

Где-то в доме на пианино исполняли Листа. А может, это тоже была запись.

Я посмотрел на первую дверь. Крики продолжались, приглушенные снова закрытой дверью. Внезапно по балкону первого этажа бесшумно, как привидение, пробежала молоденькая девушка и начала спускаться по лестнице, спотыкаясь и цепляясь за поручни. Она полупадала, полубежала, разевая рот в беззвучном вопле, как бывает только в кошмарах. Обнаженное тело было залито кровью. Ее ударили ножом раз двадцать или тридцать, и льющаяся кровь рисовала на ее теле замысловатые узоры. Я вспомнил стихи, прочитанные Кван-Тьеном: «И, если не белая роза она, краснее крови ее красота».

Никто не шевелился, пока Датт словно нехотя не попытался схватить ее, но он оказался слишком медлительным, девушка без усилий увернулась и выбежала в дверь. Теперь я ее узнал: Анни, натурщица Бирда.

— Догнать ее, — приказал Датт своим сотрудникам со спокойной четкостью капитана, швартующего свой лайнер. — Быстро наверх, хватайте Кван-Тьена, разоружите, вымойте нож и спрячьте. Заприте его, затем позвоните пресс-атташе китайского посольства. Ничего ему не говорите, лишь передайте, что он должен оставаться у себя, пока я не позвоню и не договорюсь о встрече. Альбер, воспользуйся моим личным телефоном и позвони в министерство внутренних дел. Скажи, что нам тут нужны полицейские из службы безопасности. Я не хочу, чтобы муниципальная полиция тут шарилась. Жюль, принеси мой чемоданчик и коробку с препаратами и подготовь аппаратуру для переливания крови. А я пойду гляну, как там девушка. — Датт развернулся к двери, потом на миг остановился и тихо добавил: — И привезите сюда Бирда. Немедленно. Пошлите за ним машину.

Он поспешил следом за слугой и дворецким, гнавшимися по лужайке за истекающей кровью девушкой. Та оглянулась и припустила еще сильнее, подгоняемая приближающейся погоней. Она ухватилась за сторожевую будку у ворот и вывалилась на раскаленный пыльный тротуар авеню Фош. Ее сердце качало кровь, и та вырывалась наружу пузырями, надувавшимися и лопавшимися, растекаясь вертикальными струйками.

— Глядите! — услышал я возгласы прохожих.

Кто-то крикнул: «Хэлло, дорогуша!», раздался смех и восхищенный свист. Должно быть, это последнее, что слышала девушка, замертво упав на пыльный парижский тротуар под деревьями авеню Фош. Усатая старая карга, несшая два французских багета, подошла, шаркая стоптанными домашними тапками. Она протолкалась мимо зевак и склонилась над головой девушки.

— Не волнуйся, дорогая, я медсестра, — прокаркала она. — Все твои раны маленькие и поверхностные. — Она зажала покрепче под мышкой хлебные батоны и подергала нижнюю часть лифа. — Всего лишь поверхностные, — повторила старуха, — так что не паникуй.

Она очень медленно повернулась и пошаркала дальше по улице, что-то бормоча себе под нос.

К тому времени, как я добежал до тела, вокруг девушки толпились уже человек десять-двенадцать. Дворецкий прикрыл тело простыней. Один из зевак сказал «ну и ладно», другой добавил «красивая телка хорошо забаррикадировалась». Его приятель рассмеялся.

В Париже всегда можно отыскать полицейского поблизости, и они прибыли быстро, бело-синий фургон высыпал полицейских, как игрок рассыпает веером карты. Фургон еще толком не успел остановиться, как полицейские уже сортировали свидетелей, спрашивали документы, кого-то задерживали, кого-то отправляли прочь. Слуги завернули тело девушки в покрывало и понесли обмякший сверток к воротам дома.

— Положите в фургон, — сказал Датт.

Один из полицейских вмешался:

— Отнести в дом.

Держащие мертвую девушку слуги нерешительно замерли.

— В фургон, — повторил Датт.

— У меня приказ комиссара, — сказал полицейский. — Мы на связи.

Он кивнул в сторону фургона.

Датт пришел в ярость. Он стукнул полицейского по руке.

— Вы что, не видите, что привлекаете внимание, идиот?! — свистящим шепотом прошипел он. — Тут вопрос политический. Дело касается министерства внутренних дел. Положите тело в фургон. Вам по радио подтвердят мои полномочия. — Гнев Датта явно произвел впечатление на полицейского. А Датт указал на меня. — Это офицер, работающий вместе со старшим инспектором Луазо из Сюрте. Этого вам достаточно?

— Хорошо, — сказал полицейский. Он кивнул слугам, те положили тело на пол полицейского фургона и закрыли дверь.

— Могут появиться журналисты, — сказал Датт полицейскому. — Оставьте двух ваших людей здесь и убедитесь, что они знакомы с десятым параграфом.

— Слушаюсь, — покладисто ответил полицейский.

— Куда поедете? — спросил я водителя.

— Тушка поедет в судебно-медицинскую, — ответил тот.

— Добросьте меня до авеню Мариньи, я вернусь в контору, — сказал я.

К этому моменту старший из полицейских уже был достаточно запуган яростью Датта и безропотно согласился подвезти меня в фургоне. На углу авеню Мариньи я приказал остановить фургон и вышел. Мне срочно требовалась изрядная порция бренди.

Глава 15

Я ожидал, что курьер из посольства снова свяжется со мной в этот день, но он вернулся лишь на следующее утро. Положив портфель с документами на крышку комода, он плюхнулся в мое лучшее кресло.

И ответил на незаданный вопрос.

— Это бордель, — изрек он. — Он называет это клиникой, но она куда больше смахивает на бордель.

— Спасибо за помощь, — буркнул я.

— Не лезьте в бутылку. Вы ж не захотели бы, чтобы я указывал вам, что писать в рапортах.

— Это верно, — согласился я.

— Да уж конечно. Это бордель, который посещает куча посольских. Не только наших. Американцы и все прочие тоже.

— Уточните-ка мне. Все это затеяно из-за того, что кто-то из наших посольских получил от Датта компрометирующие фотографии? Или что-то вроде того?

Курьер посмотрел на меня.

— Я не уполномочен говорить об этом.

— Не пудрите мне мозги. Они вчера убили девушку.

— В порыве страсти, — объяснил курьер. — Это была грубая часть сексуальной игры.

— Мне плевать, даже если это сделано в рекламных целях! — отрезал я. — Девушка умерла, и я хочу получить максимальную информацию, чтобы избежать проблем. И речь идет не только о моей шкуре. Это в интересах департамента, чтобы я не влип в историю.

Курьер промолчал, но я видел, что он постепенно сдается.

— Если мне придется снова переться в этот дом лишь ради того, чтобы изъять грязные фотки секретаря посольства, я вернусь и устрою вам грустную жизнь.

— Дайте мне еще кофейку, — попросил курьер, и я понял, что он созрел выложить все, что знает.

— Кван-Тьен, тот человек, что зарезал девушку, — начал курьер. — Что вам о нем известно?

— Датт сказал, он управделами китайского посольства.

— Это прикрытие. Его действительно зовут Кван-Тьен, но он один из пяти ведущих специалистов китайской атомной программы.

— Он чертовски хорошо владеет французским.

— Еще бы. Он прошел подготовку в Институте Кюри, здесь, в Париже. Как и его шеф, Чен Санчянь, возглавляющий Институт атомной энергии в Пекине.

— Похоже, вы хорошо подкованы в этом вопросе, — заметил я.

— В прошлом году я занимался анализом этой сферы.

— Расскажите-ка поподробней об этом человеке, смешивающем секс с поножовщиной.

Курьер взял кофе и задумчиво отхлебнул.

— Пять лет назад самолеты U2 засняли занимающий пятнадцать акров газодиффузионный завод, получающий электроэнергию с Желтой реки неподалеку от Ланьчжоу. Эксперты предсказывали, что китайцы сделают бомбы, как их делают русские, французы, да и мы тоже: производя плутоний в ядерных реакторах. Только вот китайцы пошли другим путем. Наши это точно выяснили. Я видел фотографии. Они сняты с очень близкого расстояния. И ясно показывают, что китайцы сделали ставку на водород. Они полным ходом разрабатывают водородную программу. Сосредоточившись на легких элементах и продвигая создание мегатонной бомбы вместо килотонной, в случае успеха, если водородные исследования окупятся, лет через восемь-десять они могут стать ведущей ядерной державой. И этот тип, Кван-Тьен, их лучший специалист в области создания водородной бомбы. Вам понятно, к чему я клоню?

Я налил еще кофе, размышляя над услышанным. Курьер достал портфель и принялся в нем рыться.

— Вы вчера уехали из клиники на полицейском фургоне?

— Да.

— Угу. Я так и думал. Отличный трюк. Ну а я там еще побродил некоторое время, потом сообразил, что вы уехали, и пришел обратно сюда. Надеялся, что вы тоже вернулись.

— Мне нужно было выпить, — сказал я. — Отвлечься на часок.

— Очень жаль, — хмыкнул курьер. — Потому что в ваше отсутствие у вас тут был посетитель. Спрашивал вас на регистрации, затем поболтался тут примерно еще час, но вы так и не появились, и он уехал на такси в отель «Лотти».

— Как он выглядел?

Курьер печально улыбнулся и достал несколько глянцевых фотографий мужчины, пьющего кофе на солнышке. Снимки были паршивого качества. Мужчина лет пятидесяти, в легком костюме и фетровой шляпе с узкими полями. Галстук с нечитаемой монограммой и крупные ажурные запонки. Большие темные очки, которые на одном из фото он снял, чтобы протереть. Кофе он пил, оттопырив мизинец и поджимая губы.

— В десятку! — отметил я. — Отличный ход — дождаться, пока он снимет очки. Но могли бы найти проявщика и получше.

— Это просто сырые распечатки, — сказал курьер. — Негативы плохо кадрированы, но они хорошего качества.

— Вы отличный тайный агент! — восхитился я. — Что вы с ним сделали? Выстрелили ему в лодыжку из скрытого в носке пистолета или послали через зубной имплантат сигнал в штаб-квартиру и записали все на наручные часы?

Курьер снова порылся в бумагах и кинул на стол экземпляр «Экспресс». Внутри лежала фотография посла США, приветствующего в аэропорту Орли группу американских бизнесменов. Курьер коротко взглянул на меня.

— Пятьдесят процентов этих вот американцев работают — или работали — в Комиссии по атомной энергии. Большая часть остальных — эксперты в атомной энергетике или родственных областях. Бертрам: физик-ядерщик в МТИ. Бестбридж: исследования лучевой болезни. Уолдо: эксперименты с радиоактивными осадками, работал в госпитале Хиросимы. Хадсон: водородные исследования, сейчас работает на армию США.

Курьер ткнул ногтем в Хадсона. Именно этого человека он сфотографировал.

— О’кей, — сказал я. — Что вы мне пытаетесь доказать?

— Ничего. Просто даю вам расклад. Вы ведь этого хотели, верно?

— Да, спасибо.

— Я всего лишь сопоставил эксперта по водородным исследованиям из Пекина с его коллегой из Пентагона. И мне очень интересно, почему они оба одновременно оказались в одном городе, а главное — почему пути обоих пересекаются с вашим? Такие совпадения заставляют меня нервничать.

Он залпом допил кофе.

— Не стоит пить слишком много крепкого кофе, — заметил я. — Ночью спать не будете.

Курьер собрал фотографии и журнал.

— У меня своя система борьбы с бессонницей, — хмыкнул он. — Пересчитываю составленные доклады.

— Следите за резидентами, делающими неожиданные выводы, — порекомендовал я.

— Это не снотворное. — Курьер встал. — И еще кое-что важное я оставил напоследок.

— Неужели? — Интересно, что может быть важнее того, что Китайская Народная Республика готовится к ядерной войне?

— Девочка была нашей.

— Какая девочка была чьей?

— Убитая девочка работала на нас. На департамент.

— Временный сотрудник?

— Нет. Постоянный. Гарантийный контракт и все прочее.

— Бедная малютка, — вздохнул я. — Она разрабатывала Кван-Тьена?

— Это не имело никакого отношения к посольству. Им ничего о ней не известно.

— Но вы знали?

— Да.

— Играете на две стороны?

— Как и вы.

— Вовсе нет. Я работаю только на Лондон. И если что-то делаю для посольства, то только в виде любезности. Всегда могу отказаться при желании. Что в Лондоне хотят от меня в связи с этой девочкой?

Курьер снова сел.

— У нее квартира на левом берегу. Просто пошарьте в ее личных бумагах и вещах. Ну, сами знаете. Конечно, это маловероятно, но, быть может, вам и удастся что-то обнаружить. Вот ключи — в департаменте есть дубликаты на всякий случай. Маленький — от почтового ящика, большие — один от подъезда, другой от квартиры.

— Вы спятили. Полиция наверняка там все перевернула через полчаса после ее смерти.

— Конечно, перевернула. Мы следили за ее квартирой. Именно поэтому я и переждал немного, прежде чем вам сказать. В Лондоне абсолютно уверены, что никто — ни Луазо, ни Датт, никто другой — не знал, что девушка работала на нас. Так что скорее всего они провели лишь формальный обыск.

— Если девушка была постоянным сотрудником, вряд ли она что-то хранила дома, — заметил я.

— Конечно. Но там могут оказаться какие-нибудь мелочи, которые могут всех нас поставить в затруднительное положение… — Он оглядел грязные обои моей комнаты и ткнул пальцем старую кровать. Она скрипнула. — Даже самый опытный оперативник испытывает искушение иметь что-то под рукой.

— Это против правил.

— Безопасность важнее правил, — сказал он. Я согласно пожал плечами. — Именно. Теперь вы понимаете, почему они хотят, чтобы вы туда наведались? Идите и обшарьте там все так, будто это ваша комната, а вас только что убили. Возможно, вы отыщете нечто такое, что никто другой не отыскал бы. Есть страховка на тридцать тысяч новых франков, если вдруг вы найдете кого-то, достойного ее получить. — Он написал адрес на бумажке и положил на стол. — Я буду на связи. Спасибо за кофе, он очень хороший.

— Может, если я начну делать растворимый, у меня будет поменьше работы, — сказал я.

Глава 16

Погибшую девушку на самом деле звали Энни Казинс. Ей было двадцать четыре года, и она жила в новом многоэтажном доме неподалеку от бульвара Сен-Мишель. Комнатка тесная, потолки низкие. То, что риелторы описывали как студию, на самом деле было крохотной спаленкой, а туалет, ванная и встроенный шкаф больше походили на пеналы. Основная часть средств, отпущенных на строительство, наверняка ушла на отделку парадного входа, выложенного стеклянной плиткой, мрамором и сделанными под бронзу зеркалами, в которых отражение выглядит загорелым, отдохнувшим и слегка мутным.

Будь это старый дом или хотя бы красивый, тогда, возможно, в нем остались бы следы пребывания погибшей девушки, но комната была пустой, современной и жалкой. Я осмотрел вешалки и ящики, проверил матрас и подлокотники, скатал дешевый ковер и пошарил лезвием ножа между паркетинами. Ничего. Духи, белье, счета, открытка, присланная из Ниццы: «…некоторые купальники — просто чудо…», сонник, шесть номеров журнала «Элль», порванные чулки, шесть недорогих платьев, восемь с половиной пар обуви, отличное английское пальто, дорогой радиоприемник, выставленный на волну «Франс мьюзик», банка «Нескафе», банка порошкового молока, сахарин, порванная сумочка с рассыпавшейся внутри пудрой и разбитым зеркальцем, новая сковородка. Ничто не указывало на то, какой была Энни, чего боялась, о чем мечтала или чего хотела в жизни.

Прозвенел дверной звонок. На пороге стояла девушка, на вид лет двадцати пяти, но точнее сказать было трудно. Большой город накладывает свой отпечаток. Глаза горожан скорее изучают, чем смотрят, оценивают и прикидывают, чего ты стоишь, пытаясь определить, победитель ты или лузер. Именно это девушка и пыталась сделать.

— Вы из полиции? — спросила она.

— Нет. А вы?

— Я Моник. Живу в соседней квартире, одиннадцатой.

— Я Пьер, кузен Анни.

— У вас странный акцент. Вы бельгиец? — Она хихикнула, словно быть бельгийцем — самое смешное, что может случиться с человеком.

— Наполовину, — любезно соврал я.

— Я всегда могу определить, отлично улавливаю акцент.

— Безусловно, улавливаете! — восхитился я. — Мало кто способен вычислить, что я наполовину бельгиец.

— И на которую половину?

— Переднюю.

Она снова хихикнула.

— Я имею в виду, кто из родителей бельгиец — мать или отец?

— Мать. Отец был парижанином на велосипеде.

Она попыталась через мое плечо заглянуть в квартиру.

— Я охотно пригласил бы вас зайти на чашку кофе, но не должен тут ничего трогать.

— Это вы намекаете? Хотите, чтобы я пригласила вас на кофе?

— Чертовски хочу. Погодите минутку.

Я закрыл дверь и вернулся в комнату, чтобы убрать следы обыска. И еще раз оглядел убогую комнатку. Именно так я и закончу однажды. И кто-нибудь из департамента обшарит мое жилье, чтобы удостовериться, не оставил ли я «мелочи, которые могут усложнить нам всем жизнь». «Прощай, Энни, — подумал я. — Я тебя не знал, но теперь знаю настолько хорошо, насколько знают меня. Ты не уйдешь в отставку и не заведешь табачную лавочку в Ницце и не будешь получать ежемесячную выплату от какой-нибудь липовой страховой компании. Нет, ты можешь стать резидентом в аду, Энни, а твои боссы будут слать тебе указания из рая уменьшить расходы и уточнить доклады».

Я пошел в одиннадцатую квартиру. Комната походила на квартиру Энни. Дешевая позолота и фотографии кинозвезд. Банное полотенце на полу, пепельницы с окурками в губной помаде, чесночная колбаса на тарелке, высохшая и умершая.

К моему приходу Моник уже приготовила кофе. Залила кипятком молочный порошок и растворимый кофе и размешала пластмассовой ложкой. Под легкомысленной внешностью скрывалась непростая личность, и девушка пристально следила за мной из-под ресниц.

— Я думала, вы взломщик, — сказал она. — А потом, что вы из полиции.

— А теперь?

— Вы кузен Анни, Пьер. Можете быть кем хотите, хоть Шарлеманем, хоть Тинтином, это не мое дело, и вы не можете навредить Анни.

Я достал бумажник, извлек сотенную купюру новыми и положил на стол. Она вытаращилась на меня, думая, что это предложение заняться сексом.

— Вы когда-нибудь работали с Анни в клинике? — спросил я.

— Нет.

Я достал еще одну купюру и повторил вопрос.

— Нет.

Я положил третью и пристально посмотрел на девушку. Когда она снова сказала «нет», я грубо схватил ее за руку.

— Не вешайте мне лапшу. Думаете, я не навел справки, прежде чем идти сюда?

Она сердито уставилась на меня. Я не выпускал ее руки.

— Иногда, — нехотя обронила она.

— Сколько раз?

— Десять, может, двенадцать.

— Вот так-то лучше, — сказал я. Перевернул ее руку, разжал ей пальцы и шлепнул три сотни на ладонь. А потом отпустил. Она отшатнулась, стараясь оказаться вне зоны досягаемости, и потерла руку там, где я сжал. Ручки у нее были тоненькими, с розовыми костяшками, хорошо знакомыми с холодной водой и хозяйственным мылом. Она не любила свои руки. Засовывала их в рукава, прятала сзади или под мышками.

— Вы мне синяк посадили, — пожаловалась Моник.

— Потри деньгами.

— Десять, может, двенадцать раз, — снова подтвердила она.

— Расскажи мне о том месте. Что там происходит?

— Вы таки из полиции.

— У меня есть предложение, Моник. Дай мне три сотни, и я расскажу тебе о том, чем я занимаюсь.

Она мрачно улыбнулась:

— Анни иногда нужна была вторая девушка, как хостес. А деньги лишними не бывают.

— У Анни было полно денег?

— Полно? Я не знаю никого, у кого их полно. А если бы так, то кто бы об этом знал в этом городе? Она не возила деньги в банк на броневике, если вы об этом.

Я промолчал.

— Она неплохо зарабатывала, — продолжила Моник, — но с деньгами обращалась по-дурацки. Могла дать их любому, кто ей споет любую небылицу. Ее родителям будет ее не хватать. Как и отцу Маркони. Она вечно давала ему деньги на детей, на миссии и на калек. Я ей все время талдычила, что это глупо, но она не слушала. Вы хоть и не кузен Анни, но слишком легко швыряетесь деньгами для полицейского.

— Мужчины, которых вы там видели… Вам было приказано расспрашивать их и запоминать, что они говорят?

— Я с ними не спала…

— Мне наплевать, чем ты с ними занималась, хоть пила чай с пирожными. Какие тебе были даны инструкции?

Она колебалась, и я выложил на стол еще пять сотен, но придержал пальцами.

— Конечно, я занималась с ними любовью, как и Анни, но все они утонченные мужчины. Со вкусом и культурные.

— Да уж конечно, — хмыкнул я. — Высококультурные и воспитанные.

— Там все записывалось на магнитофон. В прикроватных лампах встроены скрытые выключатели. Мне было приказано заставить их говорить о работе. Это такая тоска — мужчины, рассказывающие о работе, но они всегда рады об этом поговорить, верно? И еще как.

— Записи когда-нибудь в руках держала?

— Нет. Магнитофоны находятся где-то в другой части клиники. — Она покосилась на деньги.

— Было что-то еще. Анни делала не только это.

— Анни была дурой. И смотрите, к чему это ее привело. И к чему приведет меня, если не буду держать рот на замке.

— Ты мне не интересна, — сказал я. — Меня интересует только Анни. Что еще она делала?

— Она подменяла записи. Заменяла их. Иногда делала собственные.

— Она пронесла туда магнитофон?

— Да. Маленький такой, который стоит порядка четырехсот новых франков. Держала в сумочке. Я видела его как-то раз, когда залезла к ней в сумочку, чтобы позаимствовать помаду.

— И что Анни сказала по этому поводу?

— Ничего. Я ей не говорила. И больше к ней в сумочку никогда не лазила тоже. Это ее дела, меня не касаются.

— Этого магнитофона в ее квартире нет.

— Я его не брала.

— А кто тогда взял, по-твоему?

— Я ей не единожды говорила. Я ей тысячу раз твердила.

— Что именно?

Она задумчиво пожевала губу.

— А что, по-вашему, я ей могла сказать, месье кузен Пьер? Что делать магнитофонные записи в таком месте — опасное дело. В доме, принадлежащим таким людям.

— Каким таким?

— В Париже о таком вслух не говорят, но ходят слухи, что дом принадлежит министерству внутренних дел или СВДК, чтобы получать сведения от глупых иностранцев. — Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки.

— Ты любила Анни?

— Я никогда особо не ладила с женщинами, пока не познакомилась с ней. Когда мы встретились, я оставалась почти без денег, было всего франков десять. Я убежала из дома. Сдала вещи в прачечную, а потом умоляла их отменить заказ, потому что мне не хватало денег, чтобы заплатить. Там, где я жила, не было водоснабжения. Анни дала мне денег, чтобы полностью расплатиться — целых двадцать франков, — так что у меня была чистая одежда, чтобы искать работу. И она дала мне первое в жизни теплое пальто. Научила красить глаза. Выслушала меня и дала выплакаться. Говорила, что не надо жить, как она, постоянно меняя мужчин. Она бы поделилась последней сигаретой с незнакомцем. И никогда меня ни о чем не расспрашивала. Анни была ангелом.

— Похоже на то, судя по твоим словам.

— А, знаю я, о чем вы думаете. Считаете, что мы с Анни — пара лесбиянок?

— Некоторые из моих лучших любовниц — лесбиянки, — сказал я.

Моник улыбнулась. Я думал, она расплачется мне в жилетку, но она лишь шмыгнула носом и улыбнулась:

— А я не знаю, были мы парой или нет.

— А это важно?

— Да нет, не важно. Что угодно оказалось бы лучше, чем оставаться там, где я родилась. Родители по-прежнему живы. Только жить с ними — все равно что жить в осаде. Они очень экономно расходуют стиральный порошок, кофе. Из еды — рис, картошка, макароны с крошечными кусочками мяса. Много хлеба. Мясо только для особых случаев, бумажные салфетки — непозволительная роскошь. Лишний свет гасится немедленно, и они скорее напялят пару свитеров, чем включат отопление. В том же доме семьи ютятся в одной комнате, крысы прогрызли в полу огромные дыры — другой еды там для них нет, а туалет один на три семьи, и спуск вечно не работает. Тем, кто живет на верхних этажах, приходится спускаться на два пролета, чтобы воспользоваться краном с холодной водой. И при этом в том же городе меня водили в трехзвездочный ресторан, где выставленной в счет суммы моим родителям хватило бы на год. В «Ритце» один мой знакомый платил девять франков в день за присмотр за своим псом. Это примерно половина пенсии, которая причитается моему отцу по ранению, полученному во время войны. Так что типам вроде вас, швыряющимся деньгами и отстаивающим ракетную программу Французской Республики, ее атомные станции, сверхзвуковые бомбардировщики, атомные подлодки и что там еще вы защищаете, не стоит ждать от меня особого патриотизма.

Она закусила губу и сердито уставилась на меня, вызывая оспорить ее слова. Но я возражать не стал.

— Это вшивый, прогнивший город, — согласился я.

— И опасный, — добавила Моник.

— Да, — сказал я. — Париж именно такой.

Она рассмеялась.

— Париж — такой, как я, кузен Пьер: уже не юный, слишком зависящий от визитеров, приносящих деньги. Париж — как немного перебравшая алкоголя женщина. Слишком громко говорит и считает себя молодой и веселой. Но она слишком много улыбалась чужим мужчинам, а слова «я тебя люблю» слишком легко слетают с ее губ. Все вместе выглядит шикарно, и краски щедро используются, но если приглядеться, то увидишь глубокие морщины.

Она встала, взяла с прикроватной тумбочки спички и прикурила слегка дрожащей рукой. А потом обернулась ко мне.

— У меня были подруги, которые принимали предложения от богатых мужчин, которых они ни за что не могли бы полюбить. И я презирала этих девчонок, не понимая, как можно заставить себя лечь в постель с такими малопривлекательными мужиками. Ну, теперь я это знаю на собственном опыте. — Дым попал ей в глаза. — Это от страха. От страха перестать быть юной девушкой и превратиться в зрелую женщину, чья красота быстро увядает и которая остается одинокой и ненужной в жестоком городе.

Теперь она плакала. Я подошел и тронул ее за руку. В какой-то миг она чуть не уткнулась мне в плечо, но потом я почувствовал, как ее тело напряглось и застыло. Я достал из нагрудного кармана визитку и положил на тумбочку рядом с коробкой шоколада. Моник раздраженно отшатнулась.

— Просто позвони, если захочешь еще поговорить, — сказал я.

— Вы англичанин, — внезапно сказала она. Должно быть, услышала что-то в произношении или построении фразы. Я кивнул. — Это будут чисто деловые отношения, — проговорила она. — Оплата наличными.

— Не будь к себе так сурова, — сказал я. Она промолчала. — И спасибо, — добавил я.

— Сгинь, — ответила Моник.

Глава 17

Первым ехал полицейский фургон, квакая клаксоном. Его сопровождал мотоциклист в сине-белой форме. Он подносил ко рту свисток и периодически свистел. Иногда он ехал впереди фургона, иногда сзади. И махал рукой автомобилистам, словно желал мановением руки задвинуть припаркованные машины на тротуар. Шум стоял оглушительный. Автомобили уступали дорогу, некоторые охотно, другие нехотя, но после пары гудков и свиста заползали, как черепахи, на бордюр, на тротуар или на островки безопасности. За фургоном шла колонна: три автобуса с мобильным резервом, со скучающим видом взирающим на расползающиеся в стороны машины. В хвосте колонны ехала машина с рацией. Луазо проследил взглядом, как колонна удаляется по Фобур-Сен-Оноре. Вскоре машины продолжили движение в обычном режиме. Луазо отвернулся от окна, повернувшись обратно к Марии.

— Он играет в опасные игры, — проговорил он. — Очень опасные. В его доме убили девушку, и Датт дергает за все политические ниточки, чтобы не допустить расследования. Он об этом сильно пожалеет.

Луазо встал и прошелся по комнате.

— Сядь, милый, — сказал Мария. — Не трать зря калории.

— Я Датту не мальчик на побегушках! — рыкнул Луазо.

— А никто тебя таковым и не считает, — сказала Мария. Она никогда не могла понять, почему Луазо склонен все воспринимать как угрозу своему престижу.

— Смерть девушки требует расследования, — пояснил Луазо. — Именно ради такого я и стал полицейским. Я верю, что перед законом все равны. А теперь вот они пытаются связать мне руки. Меня это бесит!

— Не ори, — спокойно проговорила Мария. — Как думаешь, какое впечатление твой ор произведет на твоих же сотрудников?

— Ты права, — сбавил обороты Луазо. Мария любила его. А в такие вот моменты, когда он с готовностью признавал свою неправоту, любила очень сильно. Ей хотелось заботиться о нем, советовать ему и сделать его самым успешным полицейским на свете.

— Ты самый лучший в мире полицейский, — сказала она.

Луазо улыбнулся:

— Хочешь сказать, с твоей помощью мог бы им стать. — Мария покачала головой. — Не спорь. Я всегда знаю, как у тебя голова работает.

Мария улыбнулась в ответ. Он действительно знал. И это было самым жутким в их браке. Они знали друг друга как облупленные. А знать все — значит, не прощать ничего.

— Она была одной из моих девочек, — сообщил Луазо. Мария удивилась. Конечно, у Луазо были женщины, он же не монах, но ее удивило, что он вот так запросто ей об этом говорит.

— Одной из? — Она специально добавила насмешливую интонацию.

— Не строй из себя, Мария. Терпеть не могу, когда ты так вот выгибаешь бровь и говоришь покровительственным тоном. Одной из моих девочек. — Он повторил почти по слогам, чтобы до нее дошло. И выглядел таким напыщенным, что Мария едва не захихикала. — Одна из моих девочек, работающих информаторами.

— А разве не все шлюхи стучат?

— Она была не шлюхой, а очень умной девушкой, снабжавшей первоклассной информацией.

— Признайся, милый, — поддела его Мария, — ты ведь на нее слегка запал, а?

Она вопросительно подняла бровь.

— Ты глупая корова! — вспыхнул Луазо. — Вот к чему приводит обращение с тобой, как с разумным существом!

Мария поразилась ненависти в его голосе. Она ведь всего лишь пошутила, сделала доброжелательное, почти любовное замечание. Ну конечно, Луазо был очарован девушкой, а она была очарована им. И злость Луазо лишь подтверждала, что так оно и есть. Но зачем быть таким жестоким? Зачем специально так больно ранить?

Мария вскочила.

— Я пойду.

Она вспомнила, как Луазо однажды сказал, что Моцарт — единственный, кто его понимает. И давно сделала для себя вывод, что так оно и есть.

— Ты сказала, что хочешь о чем-то спросить.

— Это уже не важно.

— Конечно, важно. Сядь и выкладывай.

Она покачала головой:

— В другой раз.

— Считаешь меня чудовищем, потому что я отказываюсь играть в эти твои женские игры?

— Нет.

Марии незачем было переживать за Луазо. Сам-то он никогда за себя не переживал и редко за кого-то другого. Он сам разломал механизм их брака, а теперь смотрел на него, как на сломанную игрушку, недоумевая, почему не работает. «Бедный Луазо. Мой бедный, милый Луазо. Я-то по крайней мере могу все выстроить заново, а вот ты так и не понял, что такого сделал, что убило наш брак».

— Ты плачешь, Мария? Прости меня. Мне так жаль.

— Я не плачу, а тебе не жаль, — улыбнулась она. — Может быть, в этом-то и была наша проблема.

Луазо покачал головой, но как-то неубедительно.

Мария шла в направлении Фобур-Сен-Оноре. За рулем ее машины сидел Жан-Поль.

— Он довел тебя до слез, — сказал Жан-Поль. — Грязная свинья.

— Я сама себя довела, — возразила Мария.

Жан-Поль обнял ее и прижал к себе. Между ней и Жан-Полем давно все кончилось, но ощущать его объятия было сродни глотку коньяка. Мария перестала себя жалеть и принялась поправлять макияж.

— Отлично выглядишь, — заметил Жан-Поль. — Я бы охотно увез тебя куда-нибудь подальше и занялся с тобой любовью.

Когда-то давным-давно это бы ей польстило, но так же давно она поняла, что на самом деле Жан-Поль крайне редко хочет заниматься любовью с кем бы то ни было, хотя и часто это делает, видит Бог. Но такие слова приятно слышать, особенно после ссоры с бывшим мужем. Мария улыбнулась Жан-Полю, а он взял ее руку в свою широкую загорелую ладонь и повертел во все стороны, как бронзовую скульптуру. Затем спохватился и вцепился в руль. Он был далеко не таким хорошим водителем, как Мария, но она предпочла ехать пассажиром, чем самой садиться за руль. Она откинулась на сиденье и представила, что Жан-Поль и впрямь такой смуглый мачо, каким хочет казаться. Она смотрела на пешеходов, изредка перехватывая завистливые взгляды. Они представляли собой идеальную картинку современного Парижа: скоростное авто, раскованный красавчик Жан-Поль в дорогой одежде, она сама, ухоженная и элегантная. Сейчас она выглядела сексапильной, как никогда прежде. Она положила голову Жан-Полю на плечо. И чувствовала аромат его лосьона и насыщенный звериный запах кожаных сидений. Когда они выехали на площадь Согласия, Жан-Поль переключил скорость, и она щекой почувствовала, как перекатываются мускулы его плеча.

— Ты его спросила? — поинтересовался Жан-Поль.

— Нет. Не смогла. Он был не в том настроении.

— Он вечно не в том настроении, Мария. И никогда не будет в подходящем настроении. Луазо знает, о чем ты хочешь спросить, и специально создает условия, чтобы ты не могла ни о чем спрашивать.

— Луазо вовсе не такой, — возразила Мария. Она никогда прежде об этом не задумывалась. Луазо умен и проницателен. Может, Жан-Поль и прав.

— Послушай, — продолжил Жан-Поль, — весь прошлый год в этом доме на авеню Фош шли оргии, порнографические представления, в том числе и извращенные, показывали порнофильмы и все такое прочее, но ни разу не было никаких сложностей с полицией. Даже когда та девушка умерла, все прошло довольно тихо. Почему так? Да потому, что он под защитой французского правительства. А почему под защитой? Потому что все, что происходит в этом доме, снимается на пленку, фотографируется и записывается для официальных досье.

— Не уверена, что ты прав. Датт намекал на это, но я все же сомневаюсь.

— Ну а я очень даже уверен, — заявил Жан-Поль. — Готов поспорить, что все эти кинопленки и фотографии давно уже лежат в министерстве внутренних дел, и Луазо скорее всего просматривает это все. Наверное, они там устраивают себе закрытый еженедельный просмотр. И наверняка Луазо посмотрел фильм, где мы с тобой, максимум через сутки после того, как он был отснят.

— Ты так думаешь? — Мария вдруг испытала приступ страха, нарастающую, как двухкиловаттная вспышка, панику. Широкая прохладная ладонь Жан-Поля сжала ей плечо. Ей хотелось, чтобы он сжал посильнее. Ударил так, чтобы боль стерла все ее прегрешения. Она представила, как Луазо смотрит фильм в компании других полицейских. Господи, пожалуйста, только не это! Пожалуйста, пожалуйста. Господи! Она думала, что давно уже пережила всю боль от своих глупых выходок, но эта нынешняя боль была куда сильнее прежних.

— Но зачем им сохранять пленку? — спросила Мария, хотя отлично знала ответ.

— Датт отбирает людей, которые могут посещать этот дом. Датт психиатр. И гений…

— …злой гений.

— Может, и злой гений, — не стал спорить Жан-Поль. — Может, и злой, но, собирая определенный круг людей — людей весьма влиятельных, обладающих высоким статусом и дипломатическим весом, — Датт может давать правильные оценки и предсказывать их поведение в той или иной ситуации. Многие шаги французского правительства были предприняты на основе выводов Датта и анализе сексуального поведения.

— Это гадко, — поморщилась Мария.

— Таков современный мир.

— Такова современная Франция, — поправила Мария. — Гнусный тип.

— Он не гнусный, — возразил Жан-Поль. — И не несет ответственности за то, что делают другие. Он их даже не подталкивает. Лично Датт был бы вполне доволен, если бы гости вели себя безукоризненно. Он все равно был бы счастлив записывать и анализировать их поведение.

— Вуайерист.

— Он даже не вуайерист, вот что странно. Именно поэтому он так важен для министерства внутренних дел. И по этой же причине твой бывший и не сможет изъять этот фильм, даже если захочет.

— А ты? — небрежно спросила Мария.

— Будь благоразумна, — сказал Жан-Поль. — Да, я кое-что делаю по мелочи для Датта, но я не его доверенное лицо. И понятия не имею, что с фильмом…

— Иногда их сжигают, — припомнила Мария. — И часто их забирают те, кто на них заснят.

— Тебе никогда не доводилось слышать о копиях?

Надежда Марии увяла.

— Почему ты не попросил отдать этот фильм?

— Потому что ты сама сказала: пусть остается. «Пусть показывают его каждую пятницу». Твои слова.

— Я была пьяна, — смутилась Мария. — И это была шутка.

— Шутка, за которую мы оба дорого расплачиваемся.

Мария фыркнула.

— Тебе просто нравится мысль, что этот фильм смотрят другие. Поскольку именно таким ты хочешь, чтобы тебя видели. Великим любовником… — И прикусила язык. Она чуть было не ляпнула, что этот фильм — единственное документальное подтверждение его гетеросексуальности. Мария прикрыла глаза. — Луазо мог бы заполучить фильм.

Она была уверена, уверена, уверена, что Луазо не видел фильма, но воспоминания о пережитом страхе еще жили в душе.

— Луазо мог бы его забрать, — отчаянно повторила она, страстно желая, чтобы Жан-Поль согласился с ней хоть в этом.

— Но он не станет! — отрезал Жан-Поль. — Не станет, потому что тут замешан я, а твой бывший ненавидит меня всеми фибрами души. Проблема в том, что я отлично понимаю почему. Я тебе не подхожу, Мария. Скорее всего ты бы отлично справилась, только вот дело в том, что Луазо ревнует тебя ко мне. Может, нам стоит на несколько месяцев перестать видеться?

— Наверняка стоит.

— Но я этого не вынесу, Мария.

— А почему нет, черт побери? Мы не влюблены друг в друга. Я всего лишь подходящая компаньонка, и у тебя столько других баб, что ты моего отсутствия и не заметишь. — Она запрезирала себя, даже не успев закончить предложение. Жан-Поль, естественно, тут же вычислил ее мотивы и ответил:

— Дорогая моя крошка Мария! — Он коснулся ее ноги, легонько и без сексуального подтекста. — Ты не такая, как все. Другие — всего лишь глупые телки, развлекающие меня, как предметы декора. Они не женщины. Ты — единственная настоящая женщина, которую я знаю. Ты — женщина, которую я люблю, Мария.

— Месье Датт и сам мог бы забрать фильм, — сказал Мария.

Жан-Поль свернул к бордюру и остановился параллельно припаркованной машине.

— Довольно уже играть в эту игру, Мария.

— Какую игру?

Таксист позади них громко выругался, сообразив, что они не собираются ехать.

— Игру под названием «как-я-ненавижу-Датта»! — отрезал Жан-Поль.

— Но я его действительно ненавижу.

— Он твой отец, Мария.

— Он мне не отец, это всего лишь дурацкая сказка, которую он мне наплел по каким-то своим соображениям.

— А где тогда твой отец?

— Погиб в 1940 году в Буйоне, в Бельгии, во время сражений с немцами. Убит при воздушном налете.

— Сейчас ему было бы столько же лет, сколько Датту.

— Как и миллионам других мужчин! — отрезала Мария. — Это такая идиотская ложь, что не стоит даже споров. Датт рассчитывал, что я ее проглочу, но теперь об этом и не заговаривает. Это дурацкая ложь.

Жан-Поль неуверенно улыбнулся:

— Но зачем?

— Ой, Жан-Поль. Зачем… Ты же знаешь, как работают его гнусные мозги. Я была замужем за важным сотрудником Сюрте. Неужели не видишь, как ему было выгодно, чтобы я считала его своим отцом? Своего рода страховка, вот зачем.

Жан-Полю этот спор уже надоел.

— Значит, он не твой отец. Но я все равно считаю, что тебе стоило бы с ним сотрудничать.

— Каким образом сотрудничать?

— Подкидывать ему информацию.

— А он сможет добыть фильм, если информация будет стоящей?

— Могу у него спросить, — улыбнулся Жан-Поль. — Вот теперь ты мыслишь конструктивно, любовь моя.

Мария кивнула, и машина снова влилась в дорожное движение. Жан-Поль поцеловал ее в лоб. Таксист это увидел и вопреки запрету коротко посигналил. Жан-Поль еще раз поцеловал Марию в лоб, на сей раз более страстно. Огромная Триумфальная арка возвышалась над ними, пока они кружили на площади Звезды, как обмылки в кухонной раковине. Сотни шин скрежетали, борясь с центробежной силой, а потом их вынесло на авеню Гранд-Арме. Поток машин встал на светофоре. Между автомобилями сновал мужчина, собирая деньги и взамен просовывая в окна газету. Его движения напоминали танец с веером. Сигнал светофора сменился, и машины двинулись дальше. Мария развернула газету. Краска еще не высохла и размазалась под большим пальцем. Заголовок гласил: «Исчез американский турист». И опубликована фотография Хадсона, американского исследователя водорода. В газете писали, что он сотрудник фирмы по изготовлению замороженных продуктов и фамилия его Паркс. Именно эту версию выдало американское посольство. Ни имя, ни лицо ничего не говорили Марии.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил Жан-Поль. Он был занят дуэлью с «мини-купером».

— Ничего. — Мария попыталась оттереть типографскую краску с пальца. — В это время года ничего и не бывает. Англичане называют его мертвым сезоном.

Глава 18

«Ле-Шьен» представлял собой мечту тусовщика. Темно, душно, все извиваются, как черви в банке. Музыка ввинчивалась в уши, а выпивка дорогущая даже для Парижа. Я сидел в уголке вместе с Бирдом.

— Местечко совсем не в моем вкусе, — заявил Бирд. — Но почему-то мне тут нравится.

Девица в золотом вязанном крючком брючном костюме, протискиваясь мимо нашего столика, наклонилась и чмокнула меня в ухо.

— Дорогуша, давно не видеть, — заявила она, на сем исчерпав свои познания в английском.

— В десяточку, — хмыкнул Бирд. — Просто насквозь видишь, черт подери!

Девица нежно потрепала его по плечу и двинулась дальше.

— У вас и впрямь занимательные друзья, — сказал Бирд. Он перестал критиковать меня и начал рассматривать как социальный курьез, достойный изучения.

— Журналист обязан иметь разные знакомства, — объяснил я.

— Бог мой, конечно! — согласился Бирд.

Музыка внезапно смолкла. Бирд вытер лицо красным шелковым носовым платком.

— Тут как в кочегарке, — заметил он. В клубе стало удивительно тихо.

— Вы были судовым механиком?

— Я окончил артиллерийское училище лейтенантом. А в отставку вышел коммандером. Мог бы стать капитаном первого ранга, случись какая-нибудь маленькая войнушка, контр-адмиралом в случае большой заварухи. Неохота было ждать. Двадцать семь лет морской службы — больше чем достаточно. Повидал на службе всякое, а уж сколько кораблей сменил, даже и не вспомню.

— Должно быть, скучаете по службе?

— Никогда. С чего вдруг? Командовать кораблем — это все равно что управлять маленьким предприятием. Иногда захватывающе, но по большей части скука смертная. Никогда по всему этому не скучал. И даже особо не вспоминал, по правде говоря.

— А разве вы не скучаете по морю, движению, штормам?

— Господи, парень, да вы Джозефа Конрада начитались! Корабли, крейсера в частности, — это здоровенные металлические фабрики, вдобавок дающие в шторм сильный крен. Ничего хорошего в этом нет, старина. На самом деле чертовски неудобно! Морская служба была всего лишь работой, которая вполне меня устраивала. Замечу, что ничего не имею против военно-морского флота, вовсе нет. Наоборот, я многим ему обязан, даже не сомневайтесь, но это всего лишь обычная работа, как любая другая. В профессии моряка нет ничего волшебного.

Раздался треск, когда кто-то постучал по усилителю и поставил очередную запись.

— А вот живопись — это настоящая магия, — продолжил Бирд. — Превращает трехмерное пространство — если вы мастер, то и четырехмерное — в двухмерное.

Он неожиданно кивнул. Загрохотала музыка. Посетители, несколько напрягшиеся и встревожившиеся в момент затишья, снова заулыбались и расслабились, поскольку теперь им не нужно было разговаривать друг с другом.

На лестнице группа людей обнималась и смеялась, как на рекламных снимках. У стойки бара два английских фотографа переговаривались на кокни, а английский писатель пересказывал Джеймса Бонда.

Официант поставил нам на стол четыре стакана со льдом и полбутылки «Джонни Уокера».

— Это еще что? — спросил я.

Официант молча удалился. Двое французов у стойки затеяли спор с английским писателем и опрокинули стул. Звук падения был недостаточно громким, чтобы кто-то обратил внимание. На танцполе девушка в блестящем синтетическом костюме орала на мужчину, прожегшего ее наряд сигаретой. Я услышал, как писатель у меня за спиной говорит:

— Но я всегда просто обожал жестокость. Его жестокость — признак человечности. И пока вы этого не поймете, вы не поймете ничего. — Он сморщил нос и улыбнулся.

Один из французов ответил:

— Он много теряет при переводе на другой язык.

Фотограф прищелкивал пальцами в такт музыке.

— Как и все мы, — сказал писатель и огляделся по сторонам.

— Жуткий гвалт, — буркнул Бирд.

— А вы не слушайте, — порекомендовал я.

— Что? — переспросил Бирд.

Писатель продолжил:

— …Жестокий обыватель в жестоком, но сером… — он помолчал, — но сером мире. — И серьезно кивнул сам себе. — Позвольте прочесть вам Бодлера. У него есть сонет, который начинается…

— Ну и тут птичка захотела выйти из машины, — рассказывал один из фотографов.

— Нельзя ли чуть потише? — обратился к нему писатель. — Я хочу прочитать сонет.

— Заткнись, — бросил через плечо фотограф. — Так вот, птичка захотела выйти из машины…

— Бодлер, — изрек писатель. — Жестокий, мрачный, символичный.

— Оставь это дерьмо при себе, — сказал фотограф, и его приятель рассмеялся.

Писатель положил ему руку на плечо.

— Послушайте, друг мой…

Фотограф без замаха нанес ему точный удар в солнечное сплетение, даже не расплескав рюмку, которую держал. Писатель сложился, как шезлонг, и рухнул на пол. Один из официантов рванулся к фотографам, но споткнулся о неподвижное тело английского писателя.

— Послушайте, — начал Бирд, и проходивший мимо официант развернулся так резко, что опрокинул стоявшие на столике стаканы со льдом и бутылку виски. Кто-то врезал фотографу по голове. Бирд вскочил и негромко веско проговорил: — Вы пролили виски на пол. И, черт побери, вам придется за него заплатить. Это единственное, что вам остается. Чертовы хулиганы!

Официант резко толкнул Бирда, тот улетел спиной вперед на танцпол и исчез под ногами танцующей толпы. Началась драка. Мне прилетел сильный удар по пояснице, но нападавший успел проскочить куда-то дальше. Я прижался спиной к ближайшей стенке, упершись для равновесия правой ступней. Один из фотографов кинулся в мою сторону, но не остановился и проскочил дальше и сцепился с официантом. На ступеньках лестницы тоже началась свалка, а потом пошла всеобщая драка. Все лупили друг друга, девицы верещали, а музыка грохотала еще громче. Какой-то мужчина протолкнул в коридор мимо меня девушку.

— Это англичане драку затеяли, — пожаловался он.

— Да, — согласился я.

— Вы похожи на англичанина.

— Нет, я бельгиец.

Мужчина поспешил следом за девушкой.

Когда я добрался до пожарного выхода, дорогу мне заступил официант. Позади меня не смолкал шум драки, вопли, визги и треск ломающейся мебели. Кто-то врубил музыку на полную громкость.

— Я тут выйду, — сказал я официанту.

— Нет, — возразил он. — Никто никуда не уйдет.

Ко мне быстро проскользнул невысокий мужчина. Я отшатнулся, решив, что сейчас меня ударят в плечо, но тот лишь дружески меня хлопнул. Шагнув вперед, он вырубил официанта двумя жесткими ударами карате.

— Чертовски грубые они тут все, — сообщил он, перешагивая через валяющегося парня. — Особенно официанты. Будь они чуток повежливей, может, тогда и посетители вели себя получше.

— Да, — согласился я.

— Пошли отсюда, — сказал Бирд. — Нечего здесь отираться. Держитесь ближе к стене и следите за тылом. Эй! — крикнул он мужчине в порванном вечернем костюме, пытающемуся открыть запасный выход. — Толкай щеколду вверх, парень, и одновременно ослабь паз. Нечего нам тут болтаться, не хочу покалечить слишком многих, к тому же это моя рабочая рука.

Мы вышли в темный проулок. Недалеко от выхода стояла машина Марии.

— Садитесь! — позвала она.

— Ты была там? — спросил я.

— Ждала Жан-Поля, — кивнула она.

— Ладно, вы двое поезжайте, — сказал Бирд.

— А как же Жан-Поль? — обратилась ко мне Мария.

— Уезжайте, вы оба, — повторил Бирд. — А с ним все будет нормально.

— Может, вас подвезти? — спросила Мария.

— Нет, я, пожалуй, вернусь туда и посмотрю, как там Жан-Поль.

— Вас там убьют, — сказала Мария.

— Не могу оставить там Жан-Поля одного, — объяснил Бирд. — И вообще пора ему перестать болтаться по такого рода заведениям и ложиться пораньше спать. Утреннее освещение — единственное подходящее для написания картин. Жаль, что я никак не могу ему это втолковать.

Бирд поспешил обратно в клуб.

— Его там убьют, — вздохнула Мария.

— Очень сомневаюсь, — хмыкнул я, и мы уселись в «ягуар».

По улице торопливо шли двое мужчин в плащах и фетровых шляпах.

— Они из уголовной полиции, — сказала Мария. Один из них махнул ей, и она открыла окно. Наклонившись, он приветственно коснулся края шляпы.

— Я ищу Бирда, — сказал он Марии.

— Зачем? — поинтересовался я, но Мария уже рассказывала, что это тот мужчина, который только что ушел.

— Уголовная полиция. Я должен арестовать его за убийство Энни Казинс. У меня есть данные под присягой свидетельские показания.

— О Господи! — воскликнула Мария. — Уверена, он невиновен. Он совершенно не агрессивный!

Я оглянулся на дверь, но Бирд уже исчез внутри помещения. Полицейские двинулись за ним. Мария снова завела мотор, мы сползли с тротуара, объехали мотоцикл и выехали на бульвар Сен-Жермен.

Небо было звездным, воздух теплым. Приезжие к этому времени уже рассредоточились по всему Парижу и бродили по нему, очарованные, влюбленные, оживленные, веселые, готовые к самоубийству, воинственные, опустошенные. В чистых хлопчатобумажных брюках, заляпанных вином свитерах, бородатые, лысые, очкарики, загорелые. Угреватые девочки в мешковатых штанах, гибкие датчане, упитанные греки, коммунисты-нувориши, безграмотные писатели, будущие директора — всех их имел Париж этим летом. И Париж мог оставить их себе.

— Как-то ты не вызвал у меня особого восхищения, — заявила Мария.

— Почему это?

— Не сказала бы, чтоб ты поспешил на помощь леди.

— Еще бы знать, кто там были леди.

— Ты просто спасал собственную шкуру.

— Ну, она у меня всего одна осталась, — пояснил я. — Остальные я пустил на абажуры.

Удар по почкам оказался чертовски болезненным. Староват я стал для подобных экзерсисов.

— Твое время развлечений кончается, — сообщила Мария.

— Не будь такой злой. Это не самое подходящее настроение, чтобы просить об услуге.

— Откуда ты знаешь, что я собралась просить об услуге?

— Я умею предсказывать по потрохам, Мария. Когда ты неверно перевела мои откровения после инъекции Датта, то спасала ты меня не за красивые глазки.

— Думаешь? — улыбнулась она. — А может, я тебя спасла для того, чтобы затащить к себе в постель?

— Нет, причина была иной. У тебя явно какие-то проблемы с месье Даттом, и ты думаешь — скорее всего напрасно, — что я могу тебе в этом помочь.

— С чего ты это взял?

В этом конце бульвара Сен-Жермен движение было менее интенсивным. Мы миновали испещренный осколками бомб фасад Военного министерства и свернули к реке. Площадь Согласия представляла собой огромное бетонное поле, залитое светом, как съемочная площадка.

— Ты как-то странно о нем говоришь. А еще в ту ночь, когда он меня допрашивал, ты постоянно перемещалась так, чтобы оказаться между ним и мной. Думаю, ты уже тогда решила использовать меня как защиту от него.

— «Самоучитель по психиатрии», том три.

— Том пять. Там, где описание набора «сам-себе-нейрохирург».

— Луазо хочет тебя видеть сегодня вечером. Он сказал, ты будешь просто счастлив ему помочь в каком-то деле.

— А чем он занят? Выпускает себе кишки? — поинтересовался я.

Она кивнула:

— Авеню Фош. Будет ждать тебя в полночь на углу.

Она остановилась у кафе «Блан».

— Пойдем выпьем кофе, — предложил я.

— Нет. Мне надо домой.

Я вылез из машины, и она уехала. На террасе сидел Жан-Поль и потягивал кока-колу. Он помахал мне рукой, и я направился к нему.

— Вы были сегодня в «Ле Шьен»? — спросил я.

— Неделю там не был, — сообщил он. — Собирался сегодня, но передумал.

— Там случилась драка. Бирд там был.

Жан-Поль скорчил рожицу, но интереса не проявил. Я заказал выпить и сел. Жан-Поль уставился на меня.

Глава 19

Жан-Поль смотрел на англичанина и размышлял, зачем тот искал его. Это ведь не совпадение. Жан-Поль ему не доверял. Ему показалось, что на дороге мелькнула машина Марии буквально перед тем, как англичанин уселся тут. Что эти двое затевают? Жан-Поль отлично знал, что женщинам доверять нельзя. Они поглотят тебя, сожрут, лишат сил и уверенности в себе и ничего не дадут взамен. Сама суть женщин делала их его… может, «врагами» — это слишком сильно сказано? Жан-Поль решил, что нет, «врагами» в самый раз. Они отнимали его мужественность и при этом требовали все больше и больше физической любви. «Ненасытные» — вот самое им определение. Другой вариант — что его сексуальные умения не на высоте — даже не рассматривался. Нет. Просто женщины похотливы и сладострастны и, если посмотреть правде в глаза, ущербны. Вся его жизнь — бесконечное старание удовлетворить похоть женщин, которые ему встречались. А если ему вдруг это не удавалось, они смеялись над ним и унижали. Женщины всегда хотели его унизить.

— Вы видели Марию сегодня? — спросил Жан-Поль.

— Буквально минуту назад. Она подбросила меня сюда.

Жан-Поль улыбнулся, но комментировать не стал. Значит, вот как обстоят дела. Ну, по крайней мере англичанин не осмелился ему солгать. Должно быть, прочитал в его глазах, что он нынче не в том настроении, чтобы терпеть шутки.

— Как продвигается работа? — поинтересовался я. — Критики доброжелательно отнеслись тогда к выставке вашего друга?

— Критики считают невозможным отделить современное искусство от подростковой беременности, детской преступности и роста насильственных преступлений, — сказал Жан-Поль. — Они думают, что, поддерживая унылый, скучный предметно-изобразительный тип живописи, давно устаревший и неоригинальный, таким образом они поддерживают верность флагу, дисциплине, порядочности и ответственному отношению к мировому превосходству.

Я ухмыльнулся:

— А что насчет тех, кому нравится современная живопись?

— Люди, покупающие современную живопись, зачастую заинтересованы лишь в том, чтобы попасть в среду молодых художников. Как правило, это богатые выскочки, боящиеся, что их сочтут старыми обывателями, а на деле подтверждающие, что так оно и есть, попадаясь на уловку хитроумных оппортунистов, пишущих современные — ну очень современные — полотна. И покупкой картин обеспечивают себе и дальше приглашения на богемные вечеринки.

— Значит, настоящих художников нет?

— Очень мало. А скажите, английский и американский — это один и тот же язык? В точности одинаковый? — спросил Жан-Поль.

— Да, — ответил я.

Жан-Поль взглянул на меня.

— Мария очень вами увлечена. — Я промолчал. — Презираю женщин.

— Почему?

— Потому что они презирают друг друга. Обращаются друг с другом с жестокостью, с какой никогда не относятся друг к другу мужчины. И у них никогда не бывает подруг, в которых они могут быть уверены, что те не предадут.

— По-моему, довольно веский довод для мужчин быть добрыми с ними.

Жан-Поль улыбнулся. Он был уверен, что это шутка.

— Полиция арестовала Бирда за убийство, — сказал я.

Жан-Поль не удивился.

— Я всегда считал его убийцей.

Я оторопел.

— Все они убийцы, — продолжил Жан-Поль. — Убийцы по роду деятельности. Бирд, Луазо, Датт. Даже вы, мой друг, — все вы убийцы, если работа того потребует.

— О чем вы говорите? Кого убил Луазо?

— Он убил Марию. Или вы думаете, она всегда была такой? Вероломной, растерянной и живущей в постоянном страхе перед всеми вами?

— Но вы не убийца?

— Нет, — сказал Жан-Поль. — При всех моих недостатках я не убийца… если только вы не имеете в виду… — он помедлил, а потом тщательно выговорил английское слово, — lady-killer, сердцеед.

Жан-Поль улыбнулся и надел темные очки.

Глава 20

В полночь я прибыл на авеню Фош.

На углу узенькой аллеи за домами стояли четыре сверкающих мотоцикла и четыре полисмена в шлемах, очках и коротких черных кожаных куртках. Они стояли неподвижно, как умеют стоять только полицейские: не настороженно, ожидая какого-нибудь происшествия, не поглядывая на часы и не переговариваясь, а просто стояли с таким видом, будто только они и имеют право здесь находиться. За полицейскими виднелся темно-зеленый «Ситроен ДС 19», принадлежащий Луазо. А еще дальше красные барьеры и прожекторы обозначали часть дороги, откуда эвакуировали все автомобили. У барьеров толпились еще полицейские. Я заметил, что это не дорожная полиция, а молодые крепкие копы с суетливыми руками, теребившими то кобуру пистолета, то ремни, то дубинки, проверяя, все ли готово.

За барьером двадцать широкоплечих мужиков работали отбойными молотками. Грохот стоял оглушительный, словно взвод автоматчиков стрелял длинными очередями. Генератор издавал ровный гул. Ближайший ко мне работник отбойного молотка приподнял инструмент и перенес на размякший на солнце участок асфальта. Он врубил молоток, и металлический кончик глубоко вонзился в асфальт, и большой кусок мостовой с шелестом отвалился в сторону, на уже разрытый участок. Человек приказал напарнику продолжать, а сам повернулся к нам, вытирая взмокший лоб синим платком. Под рабочим комбинезоном оказалась чистая рубашка с шелковым галстуком. Это был Луазо.

— Тяжелая работенка, — сказал он.

— Хотите проникнуть в подвал?

— Да, но в подвал дома Датта, — ответил мне Луазо. — Мы пробиваем ход в подвал соседнего дома, а оттуда уже проделаем лаз в подвал Датта.

— А почему бы вам просто не попросить этих людей? — ткнул я пальцем в дом, позади которого шли дорожные работы. — Почему просто не попросить их вас впустить?

— Я так не работаю. Стоит мне попросить об одолжении, я раскрою карты. Мне уже противно то, что вы в курсе. — Он снова промокнул лоб. — По правде говоря, я чертовски уверен, что завтра буду все отрицать.

Отбойные молотки снова загрохотали, и асфальтовая пыль взметнулась золотистой пыльцой в свете прожекторов, как на сказочной иллюстрации, только вот от влажной почвы пахло смертью и бактериями, как в разбомбленном городе.

— Пошли, — сказал Луазо. Мы миновали три здоровенных автобуса, набитых полицейскими. Большинство дремало, надвинув кепи на глаза. Двое уплетали хрустящие сандвичи, несколько человек курили. На нас они даже не взглянули. Полицейские расслабленно сидели, ничего не видя и ни о чем не думая, как отдыхают между боями опытные бойцы.

Луазо привел меня к четвертому автобусу с темно-синими оконными стеклами, от корпуса которого шел толстый кабель и змеей исчезал в люке. Луазо провел меня в салон мимо часового. Внутри автобуса находился ярко освещенный командный центр. Двое полицейских сидели за радиопередатчиком и телетайпом. В задней части стойку с автоматами МАТ-49 охранял полицейский в форменной фуражке, означавшей, что это офицер.

Луазо уселся за стол и достал бутылку кальвадоса и пару стаканов. Плеснув щедрую порцию, он придвинул один стакан мне. Понюхал содержимое своего, чуть отхлебнул, будто дегустируя, потом выпил залпом и обратился ко мне:

— Мы наткнулись на старую мостовую буквально под поверхностью. Городская инженерная служба не знала, что она тут есть. Это нас и затормозило, иначе мы к этому времени уже были бы в подвале, и все было бы готово для вас.

— Все было бы готово для меня? — повторил я.

— Да, — кивнул Луазо. — Я хочу, чтобы вы вошли в дом первым.

— Почему?

— По многим причинам. Вы знаете, где там что, знаете, как выглядит Датт. Вы не очень похожи на копа — особенно когда рот открываете, — и вы можете о себе позаботиться. И если что-то случится с первым туда вошедшим, то предпочтительно не с одним из моих парней.

Луазо позволил себе мрачно ухмыльнуться.

— А настоящая причина?

Луазо сделал жест раскрытой ладонью, будто ставя между нами экран или перегородку.

— Я хочу, чтобы вы сделали телефонный звонок из дома. Открытый звонок в полицию, который оператор в префектуре зарегистрирует. Естественно, мы войдем сразу за вами следом, это нужно всего лишь для составления официального протокола.

— Липового, вы хотите сказать? — хмыкнул и. — Вся затея ради составления липового протокола?

— Ну, это с какой колокольни посмотреть, — ответил Луазо.

— С моей колокольни мне как-то не очень хочется огорчать префектуру. В том же здании находится Служба общей информации, а у них есть досье на нас, иностранцев. Стоит мне позвонить в полицию, и это тут же окажется в моем досье, и когда я в следующий раз приду за видом на жительство, они захотят депортировать меня за аморальное поведение и бог знает за что еще. И я больше никогда не получу разрешения на проживание.

— А вы делайте так, как все иностранцы делают, — порекомендовал Луазо. — Берите билет второго класса туда и обратно до Брюсселя каждые девять дней. Тут есть чужестранцы, которые живут во Франции лет двадцать и по-прежнему так делают, вместо того чтобы убивать пять часов в префектуре ради получения вида на жительство.

Он поднял руку, будто прикрывая глаза от солнца.

— Очень смешно, — сказал я.

— Не переживайте, — ухмыльнулся Луазо. — Я не могу допустить, чтобы вы поведали всей префектуре, что Сюрте наняла вас на работу. Просто окажите мне услугу, и я позабочусь о том, чтобы у вас не было никаких проблем с префектурой.

— Премного благодарен, — сказал я. — А вдруг кто-то будет поджидать меня по ту сторону лаза? Что, если один из сторожевых псов Датта вцепится мне в глотку? Тогда что?

Луазо с деланным ужасом изобразил, что у него перехватило дыхание. Выдержав паузу, он произнес:

— Ну, тогда вас порвут на кусочки.

И рассмеялся, резко опустив ладонь, как нож гильотины.

— Что вы рассчитываете там найти? — поинтересовался я. — У вас тут десятки копов, свет, грохот. Думаете там, в доме, не встревожились?

— А вы думаете, они встревожатся? — серьезно спросил Луазо.

— Кто-то наверняка, — ответил я. — Ну, по крайней мере самые сообразительные смекнут, что что-то не так.

— Самые сообразительные?

— Да бросьте вы, Луазо! — рассердился я. — Там наверняка есть куча народу, достаточно близкого к вашему департаменту, чтобы распознать тревожные сигналы.

Он кивнул и пристально взглянул на меня.

— Вот оно что! — хмыкнул я. — Вам было приказано действовать именно так. Ваш департамент не смог предупредить своих людей, но по крайней мере может подать им сигнал всем этим шумом.

— Дарвин называл это естественным отбором, — заявил Луазо. — Самые сообразительные сбегут. Вы наверняка можете предсказать мою реакцию, но по крайней мере я прикрою эту лавочку и поймаю пару-тройку не самых хитрых клиентов. Еще кальвадоса?

Он долил стаканы.

Я не дал согласия пойти, но Луазо знал, что я соглашусь. В случае отказа Луазо вполне мог сделать мое дальнейшее пребывание в Париже весьма некомфортным.

Прошло еще добрых полчаса, прежде чем они пробились в подвал под аллеей, и еще минут двадцать ковыряли лаз в дом Датта. Последнюю часть лаза проделывали аккуратно, вынимая кирпичи по одному, а двое сотрудников компании по установке охранной сигнализации простукивали стену на предмет сигнальной проводки.

Прежде чем лезть в дыру, я напялил полицейский комбинезон. Мы находились в подвале, примыкающем к подвалу дома Датта. Помещение освещали лампочки, временно подключенные к основной электросети. Голая лампа освещала лицо Луазо, осунувшееся и серое от кирпичной пыли, сквозь которую ручейки пота пробили розовые дорожки.

— Мой помощник пойдет сразу за вами, на случай если вам понадобится прикрытие. Если на вас кинутся собаки, он станет стрелять. Но только если вам будет грозить реальная опасность, поскольку стрельба переполошит весь дом.

Помощник Луазо мне кивнул. Круглые стекла его очков сверкнули в свете лампочки, и я увидел в них отражение двух крошечных Луазо и нескольких сотен сложенных позади меня бутылок вина. Парень проверил, заряжен ли карабин, хотя я лично видел, как буквально пять минут назад он вставил свежую обойму.

— Как только войдете в дом, сразу отдайте ему комбинезон. Не вздумайте брать оружие и проверьте еще раз, нет ли при вас каких-либо компрометирующих документов, потому что когда мы туда вломимся, то, возможно, нам придется вас арестовать вместе с остальными, а какой-нибудь особо ретивый полицейский вздумает вас обыскать. Так что если в ваших карманах нет ничего лишнего…

— У меня микропередатчик в пломбу вмонтирован.

— Выкиньте.

— Шутка.

Луазо лишь хмыкнул.

— АТС в префектуре уже включили, — он на всякий случай сверился с часами, — так что вам придется пошевеливаться.

— Вы сообщили префектуре?

Я знал, что между этими двумя структурами идет жесткое соперничество, и было весьма сомнительно, что Луазо ввел их в курс дела.

— Скажем так, у меня есть друзья в дежурной части, — сказал Луазо. — Мы будем отслеживать ваш звонок из автобуса по нашей линии.

— Понял.

— Разбираем последние кирпичи, — раздался приглушенный голос из соседнего подвала. Луазо легонько стукнул меня по спине, и я полез в маленькую дыру, проделанную в стене его людьми.

— Возьмите это. — Луазо протянул мне серебряную перьевую ручку, толстую и грубо сделанную. — Это газовый пистолет. Стрелять с расстояния четыре метра или меньше, но и не ближе одного, иначе могут глаза пострадать. Оттяните вот так защелку и отпустите. Заведете в паз — поставите на предохранитель. Но не думаю, что вам стоит это делать.

— Не стоит, — согласился я. — Терпеть не могу находиться в безопасном положении.

Я вылез в подвал и двинулся вверх по лестнице.

Дверь на служебный этаж была замаскирована под панель. Помощник Луазо шел за мной. Вообще-то предполагалось, что он останется в подвале, но это не моя забота — следить за дисциплиной сотрудников Луазо. К тому же парень с пушкой вполне мог пригодиться.

Я прошел в дверь.

В одной из моих детских книжек была фотография глаза мухи, увеличенного в пятнадцать тысяч раз. Огромная хрустальная люстра, висевшая, сверкая и позвякивая, над большой парадной лестницей, живо напомнила мне этот глаз. Я шагал по начищенному до зеркального блеска деревянному полу, а люстра следила за мной. Я приоткрыл высокую позолоченную дверь и осторожно заглянул за нее. Бойцовский ринг исчез, как и металлические стулья. Помещение напоминало аккуратный музейный зал: идеально, но безжизненно. Все огни ярко горели, в зеркалах отражались нимфы и обнаженные фигуры, изображенные на панно и золотой лепнине.

Я прикинул, что люди Луазо аккурат сейчас пролезают через лаз в подвале, но не стал звонить по телефону, стоявшему в алькове. Вместо этого я прошел через зал и поднялся по лестнице. Помещения, которые Датт использовал как кабинеты — и где мне вкололи инъекцию, — были заперты. Я пошел по коридору, проверяя все комнаты. Это все были спальни, в основном незапертые, и все пустовали. По большей части обставлены в стиле рококо, с широченными кроватями с шелковыми пологами на четырех столбах и четырьмя или пятью зеркалами по углам.

— Вам лучше бы позвонить, — сказал помощник Луазо.

— Как только я позвоню в префектуру, этот рейд окажется официально зарегистрированным. По-моему, нам лучше сперва еще немного оглядеться.

— Думаю…

— Не говорите, что вы думаете, и я не стану напоминать, что вы должны были оставаться внизу за стенкой.

— Ладно.

Мы с ним на цыпочках поднялись по небольшой лестнице, шедшей от первого этажа ко второму. Должно быть, люди Луазо уже истомились от нетерпения. Выйдя на лестничную площадку, я осторожно выглянул из-за угла в коридор. Потом осторожно проверил повсюду. Мог бы и не осторожничать — дом был совершенно пуст.

— Позовите сюда Луазо, — велел я.

Люди Луазо рассыпались по всему дому, простукивая панели и пытаясь найти потайные комнаты. Никаких следов документов или пленок. На первый взгляд казалось, что тут вообще нет никаких секретов, только вот сам дом был сплошной загадкой: странные камеры с жуткими пыточными инструментами, комнаты, сделанные как копия роскошного салона «роллс-ройса», всевозможные странные приспособления для половых актов, даже кровати специфические.

«Глазки» и внутренняя телевизионная сеть предназначались лично для месье Датта и его «научных методов». Мне было интересно, сколько же специфических пленок он собрал и куда утащил, поскольку самого месье Датта нигде видно не было. Луазо грязно выругался.

— Наверняка кто-то предупредил дражайшего месье Датта о нашем приходе! — бушевал он.

Луазо пробыл в доме уже минут десять, когда вдруг откуда-то с третьего этажа громко и настойчиво принялся звать своего помощника. Мы поднялись наверх и увидели, что Луазо склонился к металлической штуковине, похожей на египетскую мумию. Приспособление по форме и размеру грубо напоминало человеческое тело. Луазо натянул хлопковые перчатки и осторожно ощупывал объект.

— Дай-ка диаграмму Казинс, — приказал он помощнику.

Тот откуда-то извлек лист бумаги, оказавшийся патологоанатомической диаграммой, где были красным указаны раны на теле Энни Казинс, с подписанным аккуратным почерком указанием длины и глубины каждого пореза.

Луазо открыл металлическую конструкцию.

— Оно самое, — сказал он. — Так я и думал.

Внутри конструкции, достаточно широкой, чтобы вместить человека, из стенок торчали лезвия ножей точно в тех местах, что и раны на диаграмме. Луазо принялся раздавать приказы, и комната вдруг оказалась битком набита людьми с сантиметрами, белой пудрой и фотокамерами. Луазо отступил в сторону, чтобы не путаться под ногами.

— По-моему, это называется «железная дева», — сказал он. — Читал о них в каких-то школьных журналах.

— Что могло заставить ее залезть в эту чертову штуку? — спросил я.

— Вы наивны, — хмыкнул Луазо. — Когда я был еще молодым полицейским, у нас было так много случаев поножовщины со смертельным исходом в борделях, что пришлось ставить по полицейскому в дверях каждого публичного дома. Каждого посетителя обыскивали, любое найденное оружие отбирали, помечали мелом и возвращали на выходе. Я гарантирую, что никто не мог пройти мимо копа, и тем не менее девушек продолжали резать, иногда насмерть.

— Как такое могло быть?

— Девушки — проститутки — сами тайком проносили ножи. Вы никогда не поймете женщин.

— Не пойму, — кивнул я.

— Я тоже, — ответил Луазо.

Глава 21

Суббота выдалась солнечной, свет искрился и сиял, как бывает только на полотнах импрессионистов и в Париже. Бульвар был весь залит солнцем, и пахло свежим хлебом и темным табаком. Даже Луазо улыбался. Он галопом взлетел по ступенькам к моей комнате в 8.30 утра. Я удивился: доселе он не удостаивал меня визитом. Ну, во всяком случае, когда я был дома.

— Не надо стучать. Входите.

По радио одна из пиратских станций транслировала классическую музыку. Я выключил звук.

— Извините, — сказал Луазо.

— Полицейский везде как дома в этой стране, — хмыкнул я.

— Не злитесь. Я ж не знал, что вы будете в шелковом халате кормить канарейку. Прямо в стиле Ноэла Коуарда. Если я опишу эту сценку, как типично английскую, меня обвинят в преувеличении. Вы разговаривали с канарейкой, — изрек Луазо. — Вы действительно с ней разговаривали!

— Проверяю свои шуточки на Джо, — ответил я. — Но можете не разводить церемоний, приступайте к потрошению комнаты. Что ищете на сей раз?

— Я уже извинился. Что еще я могу сделать?

— Можете покинуть мое обшарпанное, но очень дорогое жилище и держаться от меня подальше. А еще можете прекратить совать свой толстый палец в мой запас кофейных бобов.

— А я надеялся, вы меня кофе угостите. Он у вас легкой обжарки, такого во Франции практически не найдешь.

— У меня много всякого-разного, чего во Франции практически не найдешь.

— К примеру, возможность сказать полицейскому «проваливай»?

— Типа того.

— Ну, в таком разе не прибегайте к ней, пока мы с вами не выпьем кофе, даже если мне придется купить его внизу.

— Ух ты! Теперь я точно знаю, что вам что-то до зарезу надо. Только когда копу что-то от тебя нужно, он согласится заплатить за чашку кофе.

— Нынче утром у меня хорошие новости.

— Восстанавливают публичную казнь?

— Наоборот. — Луазо не отреагировал на мою подначку. — Произошла небольшая стычка среди моего руководства, и на данный момент друзья Датта проиграли. Мне дано разрешение найти Датта и его коллекцию пленок любым угодным мне способом.

— И когда выдвигается бронетанковая колонна? Каков план? Вертолеты и огнеметы вперед, и кто загорится ярче всех, тот и есть носитель жестянок с пленками?

— Вы слишком сурового мнения о французской полиции. Полагаете, мы бы могли работать, как ваши «бобби» в остроконечных шлемах и с деревянными палочками в руках? Позвольте вам сообщить, мой друг, что мы б тогда не продержались и двух минут. Я отлично помню банды, орудовавшие в моем детстве. Отец был полицейским. А лучше всего я помню Корсику. Там были настоящие бандиты: организованные, вооруженные, и они практически контролировали весь остров. Они безнаказанно убивали жандармов. Убивали полицейских и открыто хвастались этим в барах. И в конечном итоге нам пришлось действовать жестко: отправили туда несколько отрядов Республиканской гвардии и устроили небольшую заварушку. Может, это и жестоко, но другого способа не было. На кону стояли доходы со всех парижских борделей. Они дрались и использовали все мыслимые и немыслимые грязные трюки. Это была настоящая война.

— Но вы выиграли войну.

— Это была последняя война, которую мы выиграли, — с горечью сказал Луазо. — С тех пор мы воевали в Ливане, Сирии, Индокитае, Мадагаскаре, Тунисе, Марокко, Суэце и Алжире. Да, война на Корсике была последней, где мы победили.

— Ладно. Это ваши проблемы. Я-то каким боком в ваших планах?

— Как я уже говорил, вы чужак, и никто не примет вас за полицейского, вы отлично говорите по-французски и можете о себе позаботиться. Но самое главное — вы не из тех людей, которые начнут рассказывать, от кого получают инструкции. Будете молчать даже под давлением.

— Звучит так, будто вы полагаете, что Датт может еще лягнуть разок-другой.

— Такие, как он, умудряются лягнуть разок-другой, даже если болтаются на веревке с петлей на шее. Я никогда не был склонен недооценивать людей, с которыми имею дело, потому что обычно, оказавшись зажатыми в угол, они становятся убийцами. И если я вдруг об этом забуду, это один из моих парней рискует словить пулю в лоб, не я. Так что я очень бдителен, из чего плавно вытекает, что у меня в подчинении умелая, надежная, верная команда.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, найду я Датта. Дальше что?

— Мы не может допустить повторения прошлого фиаско. И теперь Датт будет готов еще лучше. Я хочу получить все его записи. Я хочу их получить, потому что они — постоянная угроза для очень многих людей, включая людей в правительстве моей страны. Я хочу эти пленки, потому что ненавижу шантаж и ненавижу шантажистов. Они — худшие представители криминального дна.

— Но пока ведь никакого шантажа не было, верно?

— Я не собираюсь дожидаться, пока свершится очевидное. Я хочу, чтобы все это барахло было уничтожено. Я не хочу услышать о том, что оно было уничтожено. Я хочу уничтожить это собственноручно.

— А предположим, я не хочу быть в этом замешанным?

Луазо выставил ладонь.

— Первое, — загнул он палец. — Вы уже замешаны. Второе. — Он загнул следующий. — Вы работаете на некий британский правительственный департамент, насколько я понимаю. И они там очень рассердятся, если вы упустите шанс получить выгоду от этого дела.

Полагаю, я не совладал с лицом.

— Ой, да это моя работа — знать подобное, — отмахнулся Луазо. — Третье. Мария решила, что вам можно верить, а я, несмотря на то что она иногда садится в лужу, склонен верить ее суждениям. В конце концов, она сотрудник Сюрте.

Луазо загнул четвертый палец, но ничего не сказал. Просто улыбнулся. У многих улыбка или смех — признак смущения, молчаливое желание снизить напряжение. Улыбка Луазо была спокойной и уверенной.

— Ждете, что я начну вам угрожать всякой всячиной, если вы откажетесь мне помогать? — Он пожал плечами и снова улыбнулся. — Тогда вы сможете обернуть мои слова насчет шантажа против меня же и преспокойно откажете в помощи. Но я не стану угрожать. Вы можете поступать так, как сочтете нужным. Я очень мирный парень.

— Для полицейского.

— Ага, — согласился Луазо. — Очень мирный для полицейского.

И это было правдой.

— Ладно, — после продолжительного молчания сказал я. — Но не поймите превратно мои мотивы. Чисто для протокола: мне очень нравится Мария.

— А вы серьезно думаете, что меня это разозлит? Сколько же в вас викторианского: играть по правилам, закусив губу и сохраняя лицо. Во Франции мы живем не так. Жена другого — это дичь. Подвешенный язык и ловкость — это козыри. Благородные помыслы — джокер.

— Предпочитаю свой стиль.

Луазо посмотрел на меня и улыбнулся своей медленной ленивой улыбкой.

— Я тоже.

— Луазо. — Я внимательно посмотрел на него. — Эта клиника Датта — она действительно под крылом вашего министерства?

— Уй, только вы еще не начинайте! Он заставил половину Парижа думать, что работает на нас.

Кофе был все еще горячим. Луазо взял чашку с полки и налил себе.

— Он никакого отношения к нам не имеет. Он преступник. Преступник с хорошими связями, но всего лишь преступник.

— Луазо, — сказал я. — Вы не можете держать под арестом Бирда по обвинению в убийстве той девочки.

— Почему это?

— Потому что он этого не делал, вот почему. Я был в клинике в тот день. Стоял в холле и видел, как девушка выбежала и умерла. И слышал, как Датт сказал: «Привезите сюда Бирда». Это была подстава.

Луазо взял шляпу.

— Хороший кофе.

— Это подстава. Бирд невиновен.

— Это вы так говорите. Но, предположим, убийство совершил Бирд, а Датт специально для вас солгал? Предположим, я вам скажу, что нам известно, что Бирд там был? Это бы сняло все подозрения с Квана, верно?

— Возможно. Если услышу личное признание из уст Бирда. Устроите мне свидание с Бирдом? Это мое условие.

Я думал, Луазо станет возражать, но он кивнул:

— Договорились. Не знаю, чего вы за него переживаете. Он же преступник, уж я-то в этом разбираюсь.

Я ничего не ответил, потому что у меня мелькнула неприятная мысль, что он прав.

— Ну хорошо, — сказал Луазо. — Птичий рынок, завтра в 11 утра.

— Завтра воскресенье, — напомнил я.

— Вот и отлично, по воскресеньям во Дворце правосудия куда спокойней. — Он снова улыбнулся. — Хороший кофе.

— Все так говорят, — буркнул я.

Глава 22

Довольно приличным кусок этого острова на Сене занимает закон в том или ином виде. На Иль-де-ля-Сите находятся префектура и суды, муниципальная и уголовная полиция, камеры предварительного заключения и полицейская столовая. В будние дни на ступеньках кишмя кишат юристы в черных облачениях, с пластмассовыми папками в руках снующие во все стороны, как испуганные тараканы. Но в воскресенье во Дворце правосудия царила тишина. Арестованные спали допоздна, а конторы пустовали. Единственным движением был тоненький ручеек туристов, с пиететом взиравших на возвышавшуюся каменную громаду Сен-Шапель, фотографируя и поражаясь ее несравненной красоте. Снаружи, на площади Луи-Лепин, сотни птичек в клетках чирикали на солнышке, а на деревьях сидели стайки диких птиц, привлеченных рассыпанным зерном и суматохой. Там продавали просо, измельченную скорлупу каракатиц, блестящие новенькие деревянные клетки, колокольчики, качели и зеркальца. Старики просеивали зерно в морщинистых руках, принюхивались, обсуждали качество и разглядывали на свет, как хорошее бургундское вино.

К тому времени, как я явился на встречу с Луазо, на птичьем рынке уже было полно народа. Я поставил машину напротив ворот Дворца правосудия и пошел прогуляться по рынку. С глухим прерывистым звоном часы пробили одиннадцать. Луазо стоял возле клеток с надписью «Перепелка на разведение». Заметив меня, он помахал рукой.

— Погодите минутку.

Он взял коробочку, маркированную «фосфорсодержащие витамины» и прочитал название: «Бисквиты для птиц».

— Это я тоже возьму, — сказал Луазо.

Женщина за прилавком сказала:

— Саксонский меланж очень хороший. Дорогой, конечно, но самый лучший.

— Пол-литра, — попросил Луазо.

Женщина взвесила, аккуратно завернула и завязала кулечек.

Луазо сказал:

— Я его не видел.

— Почему?

Я зашагал рядом с ним по рынку.

— Его перевели. Я не могу выяснить, ни кто распорядился о переводе, ни куда его перевели. Клерк в регистратуре сказал, что в Лион, но это не может быть правдой.

Луазо остановился напротив старой тележки с зеленым просом.

— Почему?

Луазо ответил не сразу. Он взял веточку проса и понюхал.

— Его перевели. По чьему-то приказу сверху. Возможно, они хотят, чтобы им занимался определенный следователь, который все сделает так, как ему велят. А может, просто убрали его подальше до конца официального расследования.

— А вы не думаете, что его перевели, чтобы спокойно приговорить?

Луазо махнул высокой женщине за прилавком. Та медленно направилась к нам.

— Я вас за взрослого держу, — хмыкнул Луазо. — Вы ж не ждете от меня ответа на это, а? Одну веточку, — сказал он женщине. И покосился на меня. — А лучше две веточки. Канарейка моего приятеля не очень здорово выглядела, когда я ее видел в последний раз.

— С Джо все в порядке, — заявил я. — Отстаньте от него.

— Как скажете, — ухмыльнулся Луазо. — Но если он еще похудеет, то пролезет сквозь прутья клетки.

Я оставил последнее слово за ним. Луазо расплатился за просо и двинулся между рядами новых пустых клеток, проверяя прутья и постукивая по деревянным панелям. На рынке продавали самых разных птичек. Их кормили зерном, веточками, давали воду и скорлупу каракатиц для клюва. Коготки у всех подстрижены, и никакие хищные птицы им тут не угрожали. Но пели лишь птички, свободно сидевшие на ветках.

Глава 23

Домой я вернулся около полудня. А в двенадцать тридцать зазвонил телефон. Звонила Моник, соседка Энни Казинс.

— Вам лучше бы поскорей приехать, — сказала она.

— Зачем?

— Мне не разрешили отвечать по телефону. Тут мужик сидит. И не хочет мне ничего объяснять. Он спрашивал Анни, но ничего мне не говорит. Вы приедете?

— Ладно, — сказал я.

Глава 24

Было время обеда. На открывшей мне дверь Моник красовалось неглиже с оторочкой из страусовых перьев.

— Англичане высадили десант, — хихикнула она. — Вы заходите, а то старая грымза обязательно станет подслушивать, если будем разговаривать здесь.

Моник распахнула дверь и пригласила меня в тесную комнатушку, заставленную бамбуковой мебелью и столами. На туалетном пластиковом столике четыре вращающихся зеркальца, флакончики духов и куча косметических принадлежностей. Кровать не застелена, покрывало скатано в рулон и засунуто под подушки. Моник прошла к окну и раздвинула ставни, открывшиеся с громким стуком. Солнечный свет залил комнату, отчего вся обстановка оказалась словно в дымке. На столе валялась розовая оберточная бумага. Девушка вынула из нее сваренное вкрутую яйцо, облупила и откусила кусочек.

— Ненавижу лето, — сообщила она. — Зануды, парки и открытые машины, из-за которых спутываются волосы, тухлая холодная еда, смахивающая на объедки. И солнце, старающееся заставить тебя чувствовать себя виноватой за то, что сидишь дома. А я люблю сидеть дома. Люблю поваляться в кровати. Это ж не грех — любить поваляться?

— Как только представится случай, непременно это проверю на себе. Где он?

— Ненавижу лето.

— Ну так пожми руку Санта-Клаусу, — порекомендовал я. — Где он?

— Пойду приму душ. А вы сядьте и подождите. А то одни вопросы.

— Да, — сказал я. — Вопросы.

— Не знаю, откуда вы берете все эти вопросы. Должно быть, вы очень умный.

— Ага, — согласился я.

— Лично я, если честно, даже не знала бы, с чего начать. Единственные вопросы, которые я задаю: «Ты женат?» и «Что ты будешь делать, если я забеременею?». И даже на них никогда не получаю правдивого ответа.

— В том и сложность с вопросами. Лучше придерживайтесь ответов.

— Ой, да я знаю все ответы.

— Ну, значит, тебе задали все вопросы.

— Ага, задали, — согласилась Моник.

Она сбросила неглиже и мгновение постояла голой, прежде чем исчезнуть в ванной. Выражение ее глаз было насмешливым и весьма недобрым.

Потом из ванной донесся плеск и ахи-охи, и она наконец выплыла оттуда в хлопковом платье и теннисках на босу ногу.

— Вода холодная, — коротко бросила она. Направилась прямиком через комнату к входной двери, вышла в подъезд и свесилась через перила. — Вода ледяная, ты, тупая корова! — завизжала она в лестничный колодец.

Откуда-то снизу донесся голос старой карги:

— Количество воды не рассчитано на десять человек в каждой квартире, грязная ты шлюшка!

— В отличие от тебя у меня есть то, что хотят мужчины, старая ты вобла!

— И ты охотно им даешь, — прокаркала в ответ карга. — Чем больше, тем лучше!

— Тьфу! — Моник, прищурившись, тщательно прицелилась и плюнула в лестничный колодец. Должно быть, старая карга это предвидела, поскольку я услышал победный каркающий смех.

Моник вернулась ко мне.

— Ну и как мне оставаться чистой, если вода ледяная? Всегда ледяная.

— Анни жаловалась на воду?

— Бесконечно. Но ей не хватало наглости, чтобы добиться результатов. А я злая. Если грымза не обеспечит мне горячую воду, я ее в могилу сведу, суку старую. Впрочем, я отсюда все равно съезжаю, — сказала она.

— Куда переезжаешь? — поинтересовался я.

— К своему постоянному ухажеру. На Монмартр. Жуткий район, но там квартира побольше этой, к тому же он меня хочет.

— А чем он зарабатывает на жизнь?

— Работает по клубам. Он — вы только не смейтесь — фокусник. У него есть отличный фокус: сажает певчего кенара в клетку, а потом делает так, что кенар исчезает. Зрелище фантастическое. Знаете, как он это проделывает?

— Нет.

— Клетка складная. Это легко, клетка специальная. Только птичка оказывается раздавленной. Когда он делает так, что птица снова появляется, то это другая канарейка. Просто фокус на самом деле, а зрители не подозревают, что он каждый раз убивает птичку, показывая свой фокус.

— А ты догадалась.

— Да. Догадалась сразу, как впервые увидела. Он подумал, что я такая умная, раз догадалась, но сколько там стоит канарейка? Франка три, максимум четыре. Умно, да? Согласитесь, что это умно.

— Умно, — сказал я. — Только я люблю канареек больше, чем фокусников.

— Ну и глупо, — рассмеялась Моник, не поверив моим словам. — Он называет себя «Удивительный граф Сзелл».

— Значит, станешь графиней?

— Это его сценический псевдоним, дурачок. — Она взяла крем для лица. — А я буду всего лишь очередная дурочка, которая живет с женатым мужчиной.

Она намазала лицо кремом.

— Где он? — наконец спросил я. — Где этот мужик, который, по твоим словам, сидел здесь?

Я был готов услышать, что она все это придумала.

— В кафе на углу. Ничего с ним там не случится. Читает себе свою американскую газету. С ним все в порядке.

— Пойду с ним поговорю.

— Подождите меня. — Она стерла ваткой излишки крема и улыбнулась. — Я хорошо выгляжу?

— Отлично выглядишь, — ответил я.

Глава 25

Кафе располагалось на бульваре Сен-Мишель, в самом центре левобережья. Снаружи на ярком солнце сидели студенты. Волосатые и серьезные, они приехали из Мюнхена и Лос-Анджелеса, уверенные, что Хемингуэй и Лотрек доселе живы и однажды в каком-нибудь кафе на левом берегу они с ними непременно встретятся. Но найдут они лишь других молодых людей, выглядящих в точности, как они сами, и с этим печальным открытием они вернутся к себе домой в Баварию или Калифорнию и станут коммерсантами или клерками. А пока они сидели тут, в культурном горниле, где бизнесмены становятся поэтами, поэты — алкоголиками, алкоголики — философами, а до философов доходит, насколько лучше быть бизнесменом.

Хадсон. У меня отличная память на лица. Я увидел Хадсона тут же, едва мы свернули за угол. Он сидел в одиночестве за столиком, держа перед лицом газету, с интересом разглядывая посетителей. Я окликнул его:

— Джек Персиваль! Какой сюрприз!

Американский ученый-ядерщик удивился, но для любителя подыграл весьма неплохо. Мы подсели к нему. Спина у меня все еще побаливала после драки в дискотеке. Пришлось довольно долго ждать, пока нас обслужат, потому что в глубине кафе было полно народу, наглухо прикрывшихся газетами и, видимо, ковырявших в носу, вместо того чтобы есть. Наконец мне удалось привлечь внимание официанта.

— Три больших кофе со сливками, — заказал я.

Хадсон не произнес ни слова, пока не принесли кофе.

— Как насчет юной леди? — Хадсон кидал в кофе кубики сахара с таким видом, будто у него шок. — Я могу говорить?

— Конечно. У нас с Моник нет никаких секретов друг от друга. — Я наклонился к девушке и понизил голос: — Это все очень конфиденциально, Моник.

Она с довольным видом кивнула.

— Есть в Гренобле маленькая фирма по производству пластмассовых бус. Кое-кто из держателей обычных акций продал свои акции фирме, которую этот вот джентльмен и я в той или иной степени контролируем. И на следующем собрании совета акционеров мы…

— Прекрати, — сказала Моник. — Терпеть не могу разговоры о работе.

— Ну тогда погуляй пока, — с понимающей улыбкой даровал я ей свободу.

— Не купишь мне сигарет? — попросила она.

Я купил у официанта пару пачек и завернул в сотенную купюру. И Моник радостно поскакала по улице с ними в руке, как щенок с вкусной косточкой.

— Речь не о производстве бус, — сказал Хадсон.

— Нет никакого производства, — ответил я.

— О! — Он нервно рассмеялся. — Предполагалось, что я должен был связаться с Энни Казинс.

— Она мертва.

— Я это уже выяснил.

— У Моник?

— Вы — Т. Дэвис? — неожиданно спросил он.

— Самый что ни на есть. — Я передал ему удостоверение личности.

Неопрятный постоянно улыбающийся мужчина ходил от столика к столику, доставая заводные игрушки и ставя их на стол. Он расставлял их повсюду, пока на каждом не оказалось по двигающейся механической игрушке, прыгающей среди ножей, салфеток и пепельниц. Хадсон взял конвульсивно дергающегося игрушечного скрипача.

— Для чего это?

— На продажу, — ответил я.

Он кивнул и поставил игрушку на стол.

— Как и всё.

Он вернул мне удостоверение.

— Выглядит вроде нормально, — сказал он. — Впрочем, я в любом случае не могу вернуться в посольство, это они мне весьма доходчиво втолковали, так что вверяю себя вам. По правде говоря, это все выше моего разумения.

— Продолжайте.

— Я крупный специалист в области создания водородных бомб и отлично осведомлен обо всех работах, которые ведутся в рамках ядерной программы. Мне даны инструкции передать ряд сведений о последствиях выпада радиоактивных осадков некоему месье Датту. Насколько я понял, он как-то связан с красным правительством Китая.

— И зачем вы должны это сделать?

— Я думал, вы в курсе. Тут такая неразбериха. Несчастная девушка погибла. Такая трагедия. Я как-то раз с ней встречался. Такая молоденькая, вот беда-то. Я полагал, они дали вам исчерпывающие сведения. Вы — единственный, кого мне назвали. Ну, кроме нее, я имею в виду. И конечно, я действую по приказу правительства США.

— С чего вдруг правительство США возжелало, чтобы вы кому-то передали сведения о радиоактивных осадках? — спросил я.

Хадсон поерзал на плетеном стуле, пока тот не затрещал, как старый артритный сустав, потом придвинул к себе пепельницу.

— Все началось с ядерных испытаний на атолле Бикини, — ответил он. — На Комиссию по атомной энергии тогда обрушился шквал критики из-за опасности радиоактивных осадков, их воздействия на флору и фауну. КАЭ нужны были проверенные данные и систематические испытания на местах, чтобы доказать, что опасность далеко не так велика, как кричали алармисты. Должен вам сказать, что эти алармисты были чертовски правы. Грязная бомба примерно в двадцать пять мегатонн может создать зону смертельной радиации в пятнадцать тысяч квадратных миль. Чтобы там выжить, придется сидеть под землей несколько месяцев, чтобы не сказать год, а то и больше.

Если начнется война с КНР, а я даже думать об этом боюсь, то нам придется использовать радиоактивные осадки как оружие, потому что только десять процентов населения Китая живет в крупных — численностью в четверть миллиона человек — городах. В США же в крупных городах проживает больше половины населения. Таким образом, Китай с его разбросанным по территории населением можно победить только при помощи радиоактивных осадков… — Он помолчал. — Но победить возможно. Наши эксперты утверждают, что примерно полмиллиарда китайцев живут в сельской местности. Ветры там преимущественно западные. Четыреста бомб убьют пятьдесят миллионов прямым тепловым воздействием, сто миллионов серьезно пострадают, хотя в госпитализации нуждаться не будут, но триста пятьдесят миллионов умрут от принесенных ветрами радиоактивных осадков.

КАЭ занизила результаты воздействия осадков в своих отчетах о ядерных испытаниях — на Бикини и так далее. И теперь воинствующая часть китайских военных ученых пользуется отчетами США для доказательства, что Китай может пережить ядерную войну. Мы не может отозвать эти отчеты или заявить, что они неверные, даже самую малость подтасованы, так что я приехал сюда, чтобы передать верные сведения китайским ученым. Вся эта операция началась восемь месяцев назад. Потребовалось много времени, чтобы внедрить эту девочку, Энни Казинс, в нужное место.

— В клинику, поближе к Датту.

— Именно. Изначально планировалось, что она познакомит меня с этим Даттом, а я заявлю, что я — американский ученый, у которого есть совесть.

— Типичное изобретение ЦРУ, насколько я понимаю.

— Думаете, совестливые ученые — вымерший вид?

— Не важно, что я думаю. А вот Датт на такое вряд ли купится.

— Если вы собираетесь сейчас поменять план…

— План изменился, когда убили девушку. Это беда. И теперь я могу довести дело до конца только своим способом.

— Хорошо, — сказал Хадсон и замолчал.

Позади меня мужчина с рюкзаком заявил:

— Флоренция. Нам не понравилась Флоренция.

— Нам Триест не понравился, — заметила какая-то девушка.

— Да, — сказал мужчина с рюкзаком. — Моему приятелю в прошлом году Триест не понравился.

— Мой связной в Париже не знает, что вы здесь, — внезапно произнес я, пытаясь прощупать Хадсона. Но он воспринял это совершенно спокойно.

— Надеюсь, что не знает. Все это задумывалось как сверхсекретная операция. Мне страшно не хотелось обращаться к вам, но больше мне тут не к кому идти.

— Вы остановились в отеле «Лотти».

— Откуда вы знаете?

— Название указано на штампе вашей «Tribune» большими синими буквами.

Он кивнул.

— Вы сейчас же направитесь в отель «Министэр». Не забирайте вещи из «Лотти». Купите зубную щетку или что там вам еще надо по дороге в «Министэр».

Я ждал возражений, но Хадсон вполне доброжелательно включился в игру.

— Я вас понял. Каким именем мне назваться?

— Пусть будет Поттер.

Он кивнул.

— Будьте готовы мгновенно убраться оттуда. И, Хадсон, не звоните никуда и не пишите никаких писем. Вы поняли, о чем я? Потому что я могу стать жутко подозрительным в отношении вас.

— Хорошо.

— Я посажу вас в такси, — сказал я и поднялся.

— Уж пожалуйста, от их метро я с ума схожу.

Я вышел с ним на улицу и направился к стоянке такси. Неожиданно Хадсон завернул в оптику. Я последовал за ним.

— Спросите у него, могу я присмотреть себе очки? — попросил Хадсон.

— Покажите ему очки, — сказал я продавцу.

Тот водрузил на прилавок коробку, полную черепаховых оправ.

— Ему нужно будет подбирать, — сказал он. — Если нет рецепта, нужно подбирать.

— Нужен рецепт или придется подбирать, — перевел я Хадсону.

Тот вытащил понравившуюся оправу.

— Стекла без диоптрий, — попросил он.

— С какой стати мне держать стекла без диоптрий? — изумился продавец.

— Зачем ему держать обычные стекла? — перевел я Хадсону.

— Ну тогда самые слабые, — заявил американец.

— Самые слабые, — сказал я продавцу. Тот вставил стекла буквально в один миг. Хадсон водрузил очки на нос, и мы снова направились к стоянке такси. Американец близоруко озирался и немного нервничал.

— Маскировка, — сказал он.

— Я так и подумал.

— Из меня вышел бы хороший шпион, — заявил Хадсон. — Я частенько об этом думал.

— Угу, — согласился я. — Что ж, вот ваше такси. Я с вами свяжусь. Переселяйтесь из «Лотти» в «Министэр». Я написал на визитке имя, меня там знают. Постарайтесь не привлекать к себе внимания. Сидите в номере.

— А где такси? — спросил Хадсон.

— Если снимете чертовы очки, то, может, и увидите.

Глава 26

Я помчался к Марии. Когда она открыла дверь, на ней были бриджи и пуловер с круглым воротом.

— Я собиралась уходить, — сказала она.

— Мне нужно встретиться с Даттом, — заявил я.

— А мне-то ты зачем это говоришь?

Отодвинув ее, я прошел в дом и закрыл дверь.

— Где он?

Мария иронично улыбнулась, обдумывая язвительный ответ.

Я схватил ее за руку и сильно стиснул.

— Не морочь мне голову, Мария. Я не в том настроении. И поверь, могу ударить.

— Не сомневаюсь.

— Ты рассказала Датту, что Луазо готовит рейд в дом на авеню Фош. В тебе нет ни лояльности, ни преданности — ни Сюрте, ни Луазо. Ты с такой легкостью раздаешь информацию, как игрушку из коробки.

— А я думала, ты хотел сказать, раздаю с такой же легкостью, как сексуальную благосклонность, — снова улыбнулась она.

— Может быть.

— А ты помнишь, что я храню твои секреты и никому их не выдаю? Никто не знает, что на самом деле ты наболтал, когда Датт вколол тебе препарат.

— Пока никто. Подозреваю, ты приберегла это для чего-то особенного.

Мария замахнулась на меня, но я отодвинулся за пределы досягаемости. Пару мгновений она стояла с искаженным от злости лицом.

— Ты неблагодарный ублюдок! — воскликнула она. — Первый настоящий ублюдок в моей жизни!

Я кивнул.

— Нас не так много в окрестностях. Неблагодарный за что? — поинтересовался я. — За твою верность? Это твой мотив? Верность?

— Может, ты и прав, — спокойно признала она. — Я никому не верна. Одинокая женщина становится жутко циничной. И только Датт это понимает. И мне не хотелось, чтобы Луазо его арестовал. — Она посмотрела на меня. — Поэтому и по ряду других причин.

— Назови мне хоть одну причину из этого ряда.

— Датт — один из старших сотрудников СВДК, это одна причина. Если Луазо сцепится с ним, то Луазо проиграет.

— С чего ты взяла, что Датт — сотрудник СВДК?

— Об этом многим известно. Луазо в это не верит, но это правда.

— Луазо в это не верит потому, что у него все в порядке со здравым смыслом. Я проверил Датта. Он никогда не имел никакого отношения ни к какой французской спецслужбе. Но отлично понимал, насколько ему полезно, чтобы люди так думали.

Мария пожала плечами:

— Я знаю, что это правда. Датт работает на Службу внешней документации и контрразведки.

Я схватил ее за плечи.

— Мария, послушай. Пойми ты наконец, что он жулик. У него нет диплома психиатра, он сроду не имеет никакого отношения к французскому правительству, кроме как дергает за веревочки своих высокопоставленных приятелей и убеждает даже людей вроде тебя, работающих на Сюрте, что он крупный чин в СВДК.

— И чего ты хочешь? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты помогла мне найти Датта.

— Помогла? — сказала она. — Это что-то новенькое. Ты вламываешься сюда и начинаешь чего-то требовать. Приди ты с просьбой о помощи, возможно, я восприняла бы это более благожелательно. Что тебе надо от Датта?

— Мне нужен Кван. Он убил девушку в клинике в тот день. Я хочу его найти.

— Это не твое дело — его разыскивать.

— Ты права. Это дело Луазо, но он за то убийство арестовал Бирда и продолжает держать его под арестом.

— Луазо не стал бы держать в тюрьме невиновного. Ха, ты представления не имеешь, как он носится с идеей святости закона и все такое.

— Я британский агент, — сказал я. — Ты это уже знаешь, так что я не сообщаю тебе ничего нового. Бирд тоже.

— Ты уверен?

— Нет, не уверен. И в любом случае мне бы все равно этого не сказали. Он не относится к тем лицам, с кем я могу официально контактировать. Это всего лишь мое предположение. Думаю, Луазо приказали арестовать Бирда за убийство независимо от того, есть доказательства его вины или нет. Поэтому Бирд обречен, если я не передам Квана в руки Луазо.

Мария кивнула.

— Твоя мать живет во Фландрии. Датт будет в своем доме где-то там поблизости, верно? — Мария снова кивнула. — Я хочу, чтобы ты отвезла одного американца к твоей матери и ждала там моего звонка.

— У нее нет телефона.

— Да брось ты, Мария! — сказал я. — Я проверил твою мать. Есть у нее телефон. А еще я созвонился со своими людьми тут, в Париже. Они доставят в дом твоей матери кое-какие документы. Бумаги понадобятся, чтобы пересечь границу. Что бы я ни говорил, не ходи к Датту без них.

Мария кивнула:

— Я помогу. Помогу тебе прищучить этого мерзкого Квана. Ненавижу его.

— А Датта ты тоже ненавидишь?

Она изучающе посмотрела на меня.

— Иногда. Но по-другому. Видишь ли, я его внебрачная дочь. Может, это ты тоже проверил?

Глава 27

Дорога была прямой. Ее не интересовали ни география, ни геология, ни история. Заляпанное пятнами машинного масла скоростное шоссе привлекало детей и разделяло соседей, проходило прямо посередине маленьких деревушек. В принципе логично, дорога и должна быть прямой, но при этом она и навязчива тоже. Аккуратные дорожные знаки, с названиями деревушек и указанием времени мессы, а затем мимо мелькают пыльные фасады домов с редкими признаками наличия жизни. В Ле Шато я свернул с основной магистрали и поехал по проселочным дорогам. Завидев впереди указатель «Плезир», я притормозил. Именно сюда мне и надо.

Главная улица деревеньки казалась вышедшей из романов Зейна Грея, с толстым слоем пыли от проходящего транспорта, только никто тут не останавливался. Улицы достаточно широкие, чтобы машины могли ехать в четыре ряда, но движения практически нет. Плезир — это путь в никуда. Разве что случайно заблудившийся путешественник, свернувший не на ту дорогу в Сен-Квентине, может попытаться проехать через Плезир в надежде снова выбраться на шоссе Париж — Брюссель. Сколько-то там лет назад, когда строили это шоссе, тут проходили тяжелые самосвалы, но ни разу ни один не остановился в Плезире.

День был жаркий. Даже знойный. Четыре шелудивых дворняги налопались отбросов и теперь дрыхли посреди дороги. Во всех домах, выглядевших серыми и пыльными под жарким полуденным солнцем, почти не оставлявшим тени, ставни закрыты наглухо.

Я остановился у заправки, очень старой. Ручная помпа еле держалась на бетонной стойке. Я вылез из машины и постучал в гаражную дверь, но никто не отозвался. Единственным наличествующим транспортным средством был старый трактор, стоявший в нескольких ярдах от меня. На другой стороне улицы лошадь, привязанная к ржавому остову какого-то сельскохозяйственного орудия, отгоняла хвостом мух. Я потрогал трактор — двигатель был еще теплым. Тогда я снова постучал в дверь гаража, но единственным ответом осталось помахивание лошадиного хвоста. Тогда я направился дальше по улице, шагая по раскаленным камням. Одна из дворняг, без левого уха, лениво почесалась и отползла в тенек под трактор. Когда я проходил мимо, она неохотно рыкнула и продолжила спать дальше. Из окна, заставленного горшками с аспидистрой, на меня пялились кошачьи глаза. Над окном я прочитал едва различимую на потемневшем от времени дереве надпись «Кафе». Дверь оказалась тугой и открывалась со скрипом. Я зашел внутрь.

Полдюжины посетителей стояли у барной стойки. Они молчали, и у меня возникло ощущение, что они следили за мной с того момента, как я вылез из машины. Все уставились на меня.

— Красного вина, — сказал я.

Старуха за стойкой, не моргая, смотрела на меня. Она даже не шевельнулась.

— И бутерброд с сыром, — добавил я. Бабка не шевелилась еще добрую минуту, потом медленно взяла бутылку, сполоснула стакан и налила мне вина. Все это она проделала, не сходя с места. Я повернулся и оглядел помещение. Посетителями были в основном сельскохозяйственные рабочие, на их обуви налипли комья земли, а в лица въелась застарелая грязь. Столик в углу занимали трое мужчин в костюмах и белых рубашках. Хотя обеденное время давно миновало, у них были заткнуты за воротник салфетки, они поглощали сыр с хлебом, щедро запивая красным вином. Они продолжали есть — единственные в зале, кто не обращал на меня внимания, кроме еще одного мускулистого парня, сидевшего в дальнем конце, водрузив ноги на стул. Он спокойно и уверенно раскладывал пасьянс. Я наблюдал, как он достает из колоды очередную карту, с бесстрастностью компьютера разглядывает ее и кладет лицом вверх на мраморный стол. Я наблюдал за ним где-то с минуту, но он так и не поднял глаз.

Помещение было темным. Слабые лучи света пробивались сюда лишь через заросли на подоконнике. На мраморных столах лежали круглые подставки с рекламой аперитива. Подставки были изрядно замызганными. В баре, покрытом темным лаком, теснились бутылки, а над ним виднелись часы, показывавшие 3.37 какого-то давно забытого дня. На стенах висели старые календари, сломанный стул аккуратно сложен под окном, а половицы скрипели при малейшем движении. Несмотря на жаркий день, трое мужчин придвинули стулья к холодной печке в центре зала. Печка потрескалась, и холодная зола высыпалась на пол. Один из них выбил об нее трубку. Из трубки посыпался пепел, как пески времени.

— Я ищу месье Датта, — сообщил я присутствующим. — Где здесь его дом?

Никто не отреагировал. Снаружи послышался испуганный собачий визг. Из угла доносилось ровное шлепанье карт по столу. Других звуков не было.

— У меня для него важные сведения, — продолжил я. — И я знаю, что он живет где-то здесь, в этой деревне.

Я оглядел присутствующих, ища на их лицах хотя бы проблеск понимания. Ничего. На улице собаки затеяли драку, сопровождающуюся разными звуками: низким рычанием и внезапным визгом боли.

— Это Плезир? — спросил я.

Ответа не последовало. Тогда я обратился к женщине за стойкой:

— Это деревня Плезир?

Она криво улыбнулась.

— Еще графин красного! — сказал один из мужчин в белых рубашках.

Бабка за стойкой взяла литровую бутылку, налила вино в графин и передвинула графин по стойке. Мужчина, просивший вина, подошел к бару, с салфеткой, заткнутой за воротник, и вилкой в руке. Схватив графин за горлышко, он вернулся за стол, налил себе вина и сделал большой глоток. Он откинулся на спинку стула, посмотрел мне в глаза и позволил вину стечь в глотку. Собаки снова передрались.

— Они становятся злобными, — сказал мужчина. — Похоже, пора избавиться от одной из них.

— Избавьтесь от всех, — сказал я. Он кивнул.

Я допил вино.

— Три франка, — сказала женщина.

— А где бутерброд с сыром?

— Мы продаем только вино.

Я бросил три новых франка на стойку. Мужчина в углу закончил раскладывать пасьянс и собрал потрепанную колоду. Потом допил вино, встал, подошел к стойке и водрузил на нее пустой стакан и засаленную колоду, прикрыв сверху двумя двадцатифранковыми купюрами. Потом вытер руки о рабочую куртку и какое-то время смотрел на меня. Глаза его были внимательными и настороженными. Затем он направился к двери.

— Так вы скажете мне, где дом месье Датта? — снова спросил я женщину.

— Мы только продаем вино. — Она сгребла мелочь.

Я вышел под жаркое полуденное солнце. Мужчина, раскладывавший пасьянс, неторопливо шел к трактору. Высокий, более упитанный и куда более сообразительный, чем аборигены, лет тридцати. Идет, как кавалерист. Дойдя до заправки, он тихонько свистнул. Дверь мгновенно открылась, и оттуда вышел заправщик.

— Десять литров.

Заправщик кивнул. Он сунул заправочный пистолет в бак, включил помпу и начал качать бензин. Я наблюдал за ними с близкого расстояния, но они не обращали на меня внимания. Когда стрелка показала десять литров, заправщик перестал качать и водрузил заправочный пистолет на место.

— До завтра, — сказал высокий мужчина. Расплачиваться он не стал. Забросил ногу через сиденье трактора и завел двигатель. Мотор громко зарокотал. Тракторист слишком быстро тронулся с места, и большие колеса какое-то мгновение буксовали, прежде чем вцепиться в мостовую, а потом трактор покатил прочь, оставляя за собой голубой дымный хвост. Одноухий пес снова проснулся от этих звуков и палящего солнца и понесся по дороге, лая на тракторные колеса. Высокий тракторист нагнулся в седле, как следопыт апачи, и огрел пса палкой по единственному уху. Пес взвыл и прекратил погоню. Остальные собаки тоже утомились, жара вытянула из них энергию. Теперь они лишь изредка взлаивали.

— Я хочу доехать до дома Датта, — сказал я заправщику. Тот смотрел вслед трактору.

— Он никогда не научится, — сказал он. Пес прохромал обратно в тенек у заправки. Заправщик повернулся ко мне. — Некоторые собаки такие. Необучаемые.

— Если я поеду к Датту, мне потребуется двадцать литров лучшего бензина.

— Есть только один сорт.

— Мне понадобится двадцать литров, если вы будете любезны указать мне дом Датта.

— Вам лучше залить полный, — сказал заправщик и впервые посмотрел мне в глаза. — Вам ведь понадобится ехать обратно, верно?

— Верно, — согласился я. — Заодно проверьте масло и воду.

Я достал из кармана десять франков.

— Это вам, — сказал я. — За беспокойство.

— Аккумулятор я тоже проверю.

— Я порекомендую вас туристическим фирмам, — сказал я. Он кивнул. Затем взял заправочный пистолет и залил бак, открыл капот и протер тряпкой аккумулятор.

— Все в норме, — сообщил он.

Я заплатил ему десять франков.

— Колеса проверите?

Он пнул одно из них.

— Сойдет. Вам всего лишь дальше по дороге. Последний дом перед церковью. Они вас ждут.

— Спасибо. — Я постарался скрыть удивление.

По прямой дороге тащился автобус, взметая клубы пыли. Он остановился возле кафе. Пассажиры высыпали наружу, чтобы посмотреть. Водитель забрался на крышу автобуса и спустил оттуда несколько коробок и ящиков. Одна женщина держала живую курицу, вторая — птичью клетку. Они одернули платья и потянулись.

— Еще визитеры, — заметил я.

Заправщик покосился на меня, а потом мы оба уставились на автобус. Пассажиры закончили разминать затекшие конечности и снова поднялись на борт. Автобус двинулся дальше, оставив на дороге лишь четыре коробки и клетку. Я посмотрел на кафе и заметил глаза в окне. Быть может, это кот следил за птичкой в клетке. Такой вот особенный кот.

Глава 28

Дом оказался последним на этой улице, если, конечно, можно назвать улицей бесконечные стены и заборы. Я остановился у ворот. Ни таблички, ни звонка. Присматривавший позади дома за двумя привязанными козами ребенок уставился на меня, а потом убежал. У дома росла небольшая рощица, наполовину скрывающая большой серый бетонный блок: неразрушимый вклад вермахта в европейскую архитектуру.

Проворная маленькая женщина торопливо подошла к воротам и открыла. Дом оказался высоким и узким, и не сказать, чтобы красивым, но умело расположенным на примерно двадцати акрах. Справа огород заканчивался двумя теплицами. За домом виднелся небольшой парк, где статуи прятались за деревьями, как играющие в пятнашки серые каменные дети, а в середине тянулись ровные ряды фруктовых деревьев, огораживая место, где едва виднелось хлопавшее на легком ветерке развешанное белье.

Я медленно проехал мимо грязного бассейна, где качались на воде пляжный мяч и несколько оберток от мороженого. У самой поверхности мельтешили мошки. Вокруг бассейна стояла садовая мебель: кресла, скамейки и стол с порванным зонтом. Женщина, пыхтя, шла рядом с моей машиной. Я ее узнал: та самая, что вкатила мне укол. Я остановил машину на вымощенном дворике, женщина распахнула боковую дверь в дом и провела меня через просторную кухню. По пути она закрыла газовый кран, выдвинула ящик, достала оттуда белый передник и повязала на талии, не замедляя шага. Полы центрального входа были выложены каменными плитами, стены выбелены, а на них висели мечи, щиты и древние знамена. Мебели мало: дубовый сундук, несколько старых стульев, столы с большими вазами со свежесрезанными цветами. В конце холла оказалась бильярдная. Там горел свет, и блестящие разноцветные шары лежали на зеленом сукне, как на картине в стиле поп-арт.

Маленькая женщина поспешала впереди меня, открывая двери и пропуская меня, каждый раз перебирая большую связку ключей, запирала каждую дверь, потом обгоняла меня и снова поспешала впереди. Наконец она привела меня в гостиную. Та оказалась уютной и изысканной в отличие от мрачной суровости остальной части дома. Четыре роскошных дивана с цветочной обивкой, растения, безделушки, античные ларцы, полные античной посуды. Фотографии в серебряных рамках, пара странных современных полотен, выполненных в первичной цветовой гамме, изогнутый бар, отделанный позолоченной жестью и пластиком. На полках за баром стояли бутылки, а на стойке рядком стояла всякая необходимая утварь: шейкеры, фильтры, ведерки для льда.

— Счастлив видеть вас, — произнес месье Датт.

— Это хорошо.

Он поощрительно улыбнулся:

— Как вы меня нашли?

— Одна птичка напела.

— Чертовы птички, — все так же улыбаясь, сказал Датт. — Но это не важно. Скоро ведь открытие охотничьего сезона, не так ли?

— Возможно, вы и правы.

— Почему бы вам не присесть? Позвольте угостить вас выпивкой. Сегодня чертовски жарко, даже не припоминаю такого.

— Не вздумайте ничего затевать, — сказал я. — Сюда явятся мои парни, если я задержусь тут слишком долго.

— Ну что у вас за грубые мысли. Все же полагаю, что ваш ум в основе своей весьма гибок. Но не бойтесь, вас тут не собираются кормить отравленной пищей или что-то в этом роде. Наоборот, я надеюсь доказать вам, насколько ошибочна ваша оценка моей скромной персоны. — Он потянулся к хрустальным графинам. — Как насчет скотча?

— Ничего, — отказался я. — Совсем ничего.

— Вы правы.

Датт подошел к окну. Я последовал за ним.

— Ничего, — повторил он. — Совсем ничего. Мы оба с вами аскеты.

— Говорите за себя. Лично я люблю периодически слегка потакать своим желаниям.

Окна выходили во внутренний двор. Заросшие плющом стены подчеркивали четкую геометрию белых ставней. Там стояла голубятня, и белые голуби вышагивали туда-сюда по булыжникам.

У ворот раздался гудок, и во внутренний двор въехала большая машина «скорой помощи» марки «Ситроен». На боку под красным крестом шла надпись «Клиника «Паради»». Машина была вся в пыли, как после долгой поездки. Из-за руля выбрался Жан-Поль и надавил на клаксон.

— Это моя «скорая», — сообщил Датт.

— Да, и за рулем Жан-Поль.

— Он хороший мальчик.

— Давайте я вам скажу, что мне надо, — настаивал я.

Датт отмахнулся.

— Я знаю, зачем вы приехали. Не надо ничего объяснять.

Он снова расположился в кресле.

— Откуда вы знаете, что я не приехал вас убить? — поинтересовался я.

— Дорогой мой! Вопрос о насилии даже не стоит, и по многим причинам.

— Например?

— Во-первых, вы не из тех людей, которые легко прибегают к насилию. Вы прибегаете к жестким мерам лишь тогда, когда можете просчитать все последствия и точно знаете, какую пользу это вам принесет. Во-вторых, мы с вами примерно в равных весовых категориях, вы и я.

— Угу, примерно как рыба-меч и рыбак. Только один сидит, прикрепленный к стулу, а второго тащат по океану за крючок во рту.

— И который из них я?

— За этим я и приехал, чтобы выяснить.

— Так приступайте, сэр.

— Позовите Квана.

— О чем это вы?

— О том самом. Позовите Квана. К.В.А.Н.А. Позовите его сюда.

Датт передумал насчет выпивки. Он плеснул себе вина и принялся медленно потягивать.

— Не стану отрицать, что он здесь, — изрек Датт наконец.

— Так почему бы его не позвать?

Он нажал на звонок, и появилась горничная.

— Позовите месье Квана, — приказал Датт.

Старуха неспешно удалилась и вернулась уже с Кваном. На китайце были серые фланелевые штаны, рубашка с открытой шеей и пара грязных белых теннисных тапочек. Он налил себе в баре большой стакан «перье» и плюхнулся в кресло, свесив одну ногу через подлокотник.

— Ну? — обратился он ко мне.

— Я привез вам на беседу одного американского эксперта по водородной бомбе.

Кван нисколько не удивился.

— Петти, Барнс, Бертрам или Хадсон?

— Хадсон.

— Прекрасно, он лучший.

— Мне это не нравится, — заявил Датт.

— А это и необязательно, — сказал я. — Если Кван с Хадсоном хотят немного поболтать, к вам это никакого отношения не имеет. — И обратился к Квану: — Сколько вам нужно времени на разговор?

— Два часа. Максимум три. А если у него с собой бумаги, то даже меньше.

— Думаю, бумаги у него с собой, — сообщил я. — Он хорошо подготовился.

— Мне это не нравится, — пожаловался Датт.

— Успокойтесь! — отрезал Кван и повернулся ко мне. — Вы работаете на американцев?

— Нет, просто выступаю от их имени. Разовая операция.

Кван кивнул:

— Логично. Они не захотели светить одного из своих.

Я от злости закусил губу. Понятно, что Хадсон действовал по инструкции, а не по собственной инициативе. И по этому плану подставляли меня, чтобы ЦРУ не пришлось светить своих людей. Хитрые сволочи. Ладно, как говорится, «улыбаемся и машем» — и попытаемся извлечь из всего этого что-нибудь полезное.

— Верно, — подтвердил я.

— Значит, торговаться вы не будете?

— Мне за это не платят, — хмыкнул я, — если вы это имеете в виду.

— Сколько вы хотите? — устало спросил Кван. — Только особо не увлекайтесь.

— Обсудим после того, как вы пообщаетесь с Хадсоном.

— Какое поразительное проявление доверия, — сказал Кван. — Датт расплатился с вами за тот неполный комплект документов, что вы позволили нам забрать?

— Нет.

— Ну, раз уж мы выложили карты на стол, я так понимаю, на самом деле никакая оплата вам не нужна.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— Хорошо. — Кван снял ногу с подлокотника и потянулся к ведерку со льдом. Прежде чем плеснуть себе виски, он придвинул мне телефон.

Мария ждала моего звонка у телефона.

— Приведи сюда Хадсона, — сказал я. — Дорогу ты знаешь.

— Да, — ответила Мария. — Дорогу я знаю.

Глава 29

Кван вышел, чтобы подготовиться к встрече с Хадсоном, а я снова уселся на жесткий стул. Датт заметил, как я скривился.

— У вас боли в позвоночнике?

— Да, — сказал я. — На дискотеке заработал.

— По мне, так эти современные танцы слишком уж энергичны, — заметил Датт.

— Этот танец для меня тоже оказался слишком энергичным, — хмыкнул я. — У партнерши были стальные кулаки.

Датт встал на колени у моих ног, снял с меня ботинок и принялся сильными пальцами щупать пятку. Ощупал лодыжку, цокая языком, словно она как-то неправильно слеплена. А потом неожиданно сильно надавил на пятку.

— Ага, — сказал он, но его слова потонули в моем вопле боли. Кван распахнул дверь и заглянул к нам.

— У вас тут все нормально? — поинтересовался он.

— У него был мышечный спазм, — сказал Датт. И пояснил мне: — Это акупунктура. Я сниму вам боль в спине.

— Уй, не надо, если после этого я останусь калекой на всю жизнь.

Кван удалился обратно к себе. Датт еще раз осмотрел мою ногу и объявил, что она готова.

— Это должно снять боль в спине, — сказал он. — Посидите спокойно полчасика.

— Стало легче, — признал я.

— Не удивляйтесь, — пожал плечами Датт. — Китайцы практикуют это искусство на протяжении столетий. Ваш случай несложный. Всего лишь мышечная боль.

— Вы практикуете акупунктуру? — поинтересовался я.

— Не то чтобы очень, но она всегда меня интересовала, — ответил Датт. — Тело и разум. Взаимодействие двух противоположных сил: тела и разума, эмоций и логики, двойственность натуры. Я всегда хотел открыть что-то новое о человеке. — Он вернулся в кресло. — Вы простой. Не поймите превратно, это не критика, а скорее восхищение. Простота — наиболее востребованное качество как в искусстве, так и в природе. Но ваша простота подталкивает вас видеть мир только в черно-белом цвете. Вы не одобряете мои изыскания в области человеческих мыслей и образа действий. Вы пуританин по сути, и ваши англосаксонские корни вынуждают вас считать греховным слишком глубокое копание внутри себя.

— Но вы копаетесь не в себе, а в других.

Он откинулся на спинку и улыбнулся:

— Мой дорогой, причина, по которой я собираю информацию, составляю досье, делаю магнитофонные и видеозаписи, копаюсь в личных секретах многих высокопоставленных персон, двоякая. Во-первых, потому что высокопоставленные люди правят судьбой мира, и мне нравится чувствовать, что я в некоторой степени могу влиять на этих людей. Во-вторых, я посвятил свою жизнь изучению человечества. Я люблю людей. Я не питаю на их счет никаких иллюзий, это верно, но от этого только становится легче их любить. Я не устаю поражаться странной изощренной работе их сложного разума, их рациональности и предсказуемости слабостей и неудач. Вот почему я так заинтересовался сексуальным аспектом моих исследований. Когда-то я думал, что лучше всего понимаю моих друзей, когда вижу их за азартной игрой: их жадность, доброта или страх настолько очевидны во время игры. Тогда я был молод. Жил в Ханое и каждый день видел одни и те же лица в одних и тех же клубах. И они мне очень нравились. Важно, чтобы вы поверили в это.

Он пристально посмотрел на меня.

— Верю, — пожал я плечами.

— Они мне очень нравились, и я хотел лучше их понимать. Лично меня азартные игры никогда не привлекали: скучно, однообразно и тривиально. Но они высвобождали глубочайшие эмоции. Я получал куда больше от наблюдения за поведением игроков, чем от игры. И тогда я начал составлять досье на всех моих друзей. Без всякого злого умысла. Наоборот, исключительно с целью лучше их понять и полюбить их больше, чем прежде.

— И как, получилось?

— В некотором смысле. Конечно, были и разочарования, но человеческие неудачи гораздо привлекательнее успеха — вам любая женщина это подтвердит. Вскоре я сообразил, что алкоголь может предоставить больше информации для досье, чем азартные игры. Азартные игры выявляли лишь страх и враждебность, а вот алкоголь выявлял слабости. Лишь когда человек начинает сам себя жалеть, в его броне появляется брешь. Посмотри, как человек пьян, и узнаешь о нем очень многое. Я говорил это многим юным девушкам: посмотри, как ведет себя твой мужчина, когда пьян, и узнаешь, какой он. Хочет натянуть покрывало на голову или выйти на улицу и поднять восстание? Хочет, чтобы его приласкали, или совершить изнасилование? Ему все кажется смешным или, наоборот, угрожающим? Думает, что весь мир втайне над ним потешается, или готов обнять первого встречного и кричать о своей любви к миру?

— Да, это хорошая подсказка.

— Но имелись куда лучшие способы достичь глубин подсознания, и я захотел не только понимать людей, но также и попытаться внушать им определенные мысли. Если бы мне удалось заполучить человека со слабостью и уязвимостью пьяного, но без провалов в памяти и притупления мозгов, как бывает у пьяных, то тогда у меня появился бы шанс реально улучшить качество моих досье. И тогда я прибегнул к помощи женщин. Ведь у них был доступ к моим друзьям в их самый уязвимый момент — посткоитальной грусти. Я решил, что секс — это ключ к человеческим стремлениям, а состояние после секса — самое уязвимое. Так развивались мои методы.

Я расслабился, когда Датт полностью увлекся своим повествованием. Он сидел в этом доме и предавался размышлениям о своей жизни и о том, что привело его к этому моменту наивысшей власти, которой он теперь так наслаждался. Его невозможно было остановить, как часто случается со сдержанными людьми, которых внезапно пробивает на откровения.

— Теперь у меня уже восемьсот досье, и во многих из них содержится анализ поведения, которым мог бы гордиться любой психиатр.

— У вас есть квалификация для занятий психиатрией?

— А она вообще у кого-нибудь есть?

— Нет, — сказал я.

— Вот именно. Ну, скажем, я несколько лучше подкован, чем большинство людей. Я знаю, что можно сделать, потому что делал это. Делал восемь сотен раз. Без помощи штата сотрудников мне не удалось бы достичь таких объемов. Возможно, качество было бы повыше, делай я все сам, но девушки были жизненно важным элементом всей операции.

— Девушки действительно составляли досье?

— Мария могла бы, если бы проработала со мной подольше. Та девушка, которая умерла — Анни Казинс, — тоже была достаточно умна, но характером не вышла для такой работы. Одно время я работал только с девушками, имеющими диплом юриста, инженера или бухгалтера, но очень трудно найти девушек такой квалификации, обладающих еще и сексуальной привлекательностью. С наиболее тупыми девицами я вынужден был использовать магнитофон, но те, у которых хватало мозгов понять, выдавали отличные результаты.

— Девушки не скрывали, что умны?

— Сначала скрывали. Я думал — так же, как и вы сейчас, — что мужчины будут бояться и относиться с подозрением к умной женщине, только, видите ли, это не так. Наоборот, мужчинам нравятся умные женщины. Почему мужчина жалуется: «Моя жена меня не понимает!», когда сбегает к другой женщине? Да потому, что ему не секс нужен, а чтобы было с кем поговорить.

— А что, поговорить с коллегами, например, он не может?

— Может, но он их боится. Коллеги готовы его подсидеть и выслеживают его слабости.

— В точности как ваши девушки.

— Именно, только он этого не понимает.

— Но в конечном итоге все же понимает, не так ли?

— А к этому моменту ему уже наплевать — терапевтический аспект этих отношений ему уже очевиден.

— Вы шантажом принуждаете его к сотрудничеству?

Датт пожал плечами:

— Мог бы, возникни в этом хоть раз необходимость. А она ни разу не возникла. После того как я и мои девочки полгода изучали человека, мы становились ему необходимы.

— Не понимаю.

— Вы не понимаете, — терпеливо пояснил Датт, — потому что продолжаете считать меня каким-то злобным монстром, питающимся кровью своих жертв. — Датт поднял руки. — То, что я делаю для этих людей, пошло им на пользу. Я трудился денно и нощно, проводил бесконечные сеансы, чтобы помочь им понять самих себя: их мотивы, их чаяния, их слабые и сильные стороны. Девочки тоже были достаточно умны, чтобы помогать и поддерживать. Все люди, кого я изучал, становятся более сильными личностями.

— Станут, — поправил я. — Это то, что вы им обещаете.

— Иногда, но не всем.

— Но вы старались усилить их зависимость от вас. Использовали ваши навыки, чтобы вынудить этих людей думать, что они в вас нуждаются.

— Вы придираетесь. Все психиатры вынуждены так поступать. Именно это и означает слово «перенос».

— Но у вас есть над ними власть. Фильмы и магнитофонные записи показывают, какой тип власти вам нужен.

— Ничего они не показывают. Фильмы и все прочее ничего для меня не значат. Я ученый, а не шантажист. Я лишь использовал сексуальную активность моих пациентов как кратчайший путь к пониманию, какого рода расстройством они, вероятнее всего, страдают. Мужчина сильно раскрывается в постели с женщиной. Это важный элемент облегчения. И это распространяется на все виды деятельности пациента. Он испытывает облегчение в беседе со мной, а это высвобождает его сексуальные аппетиты. Более свободная и разнообразная сексуальная активность, в свой черед, вызывает желание поговорить со мной подольше.

— И он с вами разговаривает.

— Конечно, разговаривает. Он становится все более и более свободным и все более уверенным.

— Но вы — единственный, кому он может похвастаться.

— Не похвастаться, а рассказать. Он желает поделиться своей новой, более насыщенной и лучшей жизнью, которую построил.

— Которую вы построили для него.

— Некоторые пациенты были настолько любезны, чтобы сказать, что до прихода в мою клинику жили лишь на десять процентов от своего потенциала, — Датт самодовольно улыбнулся. — Это очень важная часть работы — показать человеку, какой властью он обладает над собственным разумом, если у него хватит мужества ею воспользоваться.

— Звучит как рекламное объявление на задней странице журнала. Из той категории, что втиснуты между рекламой крема от угрей и биноклей для вуайеристов.

— Honi soit qui mal y pense.[213] Я знаю, что делаю.

— Верю, что так оно и есть, — сказал я, — но мне это не нравится.

— Уточняю специально для вас, — поспешно добавил он. — Я ни в коем случае не фрейдист. Все считают меня фрейдистом, потому что делаю упор на секс. Я вовсе не из его последователей.

— Полученные результаты опубликуете? — поинтересовался я.

— Выводы — возможно. Но не истории болезни.

— Так ведь именно истории болезни — важный фактор, — заметил я.

— Для некоторых людей, — сказал Датт. — Потому-то я так тщательно их прячу!

— Луазо пытался их заполучить.

— Но на несколько минут опоздал. — Датт налил себе немного вина, оценил на свет и чуточку отпил. — Многие хотят заполучить мои досье, но я их хорошо охраняю. Здесь весь квартал под наблюдением. Я узнал о вашем приезде, как только вы остановились у деревенской заправки.

Старуха тихонько постучала в дверь и зашла.

— По деревне едет машина с парижскими номерами. Вроде как мадам Луазо.

Датт кивнул:

— Скажи Роберту, пусть поставит на «скорую» бельгийские номера, и все документы должны быть готовы. Жан-Поль может ему помочь. Хотя нет, по зрелому размышлению, не надо просить Жан-Поля. Мне кажется, они не очень ладят. — Старуха промолчала. — Да, пока на этом все.

Датт подошел к окну, и тут же раздался скрип колес по гравию.

— Это машина Марии, — сказал Датт.

— И ваша местечковая мафия ее не задержала?

— Они здесь не для того, чтобы задерживать людей, — пояснил Датт. — И не берут деньги за въезд. Они здесь для моей защиты.

— Это вам Кван сказал? А может, эти охранники тут для того, чтобы не дать вам уйти?

— Ха! — фыркнул Датт. Но я понял, что заронил зерно сомнения в его голову. — Жаль, что она не привезла с собой мальчика.

— Тут распоряжается Кван, — не отступал я. — Он не спросил вашего согласия, прежде чем ответить на мое предложение привезти сюда Хадсона.

— У каждого из нас своя сфера ответственности, — сказал Датт. — Все, что касается разных технических сведений — вроде тех, что может дать Хадсон, — это епархия Квана. — И внезапно вспыхнул от злости. — И вообще, с какой стати я должен вам это объяснять?!

— Я думал, вы объясняете себе, — спокойно ответил я.

Датт резко сменил тему:

— Как считаете, Мария сообщила Луазо, где я нахожусь?

— Уверен, что нет, — сказал я. — Ей многое придется ему объяснять при следующей встрече. В частности, почему она предупредила вас о готовящемся рейде.

— Это верно, — кивнул Датт. — Луазо далеко не дурак. Одно время я думал, вы из его людей.

— А теперь?

— А теперь я думаю, вы его жертва. Или скоро ею станете.

Я промолчал.

— На кого бы вы ни работали, — продолжил Датт, — вы одиночка. И у Луазо нет никаких оснований вас любить. Он ревнует вас к Марии — она ведь вас обожает, это ясно. Луазо делает вид, что охотится на меня, но настоящий его враг — вы. У Луазо проблемы в его конторе, и, возможно, он решил, что может сделать из вас козла отпущения. Он навещал меня пару недель назад, хотел, чтобы я подписал одну бумагу, касающуюся вас. Паутина лжи, конечно, но очень умело состряпанная из полуправды и способная вам сильно навредить. Нужна была только моя подпись. Я отказался.

— Почему вы не подписали?

Датт сел напротив меня и посмотрел прямо в глаза.

— Не потому, что вы мне симпатичны. Я вас едва знаю. А потому, что я вколол вам тот препарат, когда заподозрил в вас агента-провокатора, подосланного Луазо. Если я применю к человеку медикаменты, он становится моим пациентом. Я несу за него ответственность. Это мое железное правило: даже если один из моих пациентов совершил убийство, он может прийти и мне рассказать. Строго конфиденциально. Именно так строятся мои отношения с Кваном. Я вынужден так выстраивать отношения с моими пациентами. Но Луазо не желает этого понимать. Я вынужден. — Он неожиданно поднялся и добавил: — Выпейте, и теперь я настаиваю. Это еще что?

Дверь распахнулась, и вошла Мария, а за ней следом Хадсон и Жан-Поль. Мария улыбалась, но взгляд прищуренных глаз был напряженным. Старый пуловер и бриджи заляпаны грязью и вином. Она выглядела сдержанной, элегантной и богатой. Мария вошла тихо и настороженно, как принюхивающаяся кошка, когда движется крадучись, готовая мгновенно отреагировать на первые же признаки опасности или чужаков. Мария протянула мне пакет с документами: три паспорта, один для меня, другой для Хадсона, третий для Квана. В пакете были еще бумаги, деньги, визитки и конверты, которые могли подтвердить мою новую личность. Я не глядя сунул их в карман.

— Жаль, что ты не привезла мальчика, — сказал Марии Датт. Она не ответила. — Что будете пить, друзья мои? Может быть, аперитив?

Затем обратился к женщине в белом фартуке:

— За ужином нас будет семеро, но месье Хадсон и месье Кван будут есть отдельно, в библиотеке. А теперь проводите месье Хадсона в библиотеку, месье Кван ждет его там.

— И дверь оставьте приоткрытой, — вежливо попросил я.

— И дверь оставьте приоткрытой, — повторил Датт.

Хадсон улыбнулся и покрепче зажал под мышкой портфель. Он посмотрел на Марию и Жан-Поля, кивнул и молча удалился. Я встал и подошел к окну, размышляя, будет ли женщина в фартуке ужинать с нами, но тут увидел старый трактор, припаркованный вплотную к машине Марии. Тракторист сидел в нем. Во дворе было полно места, и трактору не было необходимости подпирать обе машины, блокируя выезд.

Глава 30

— Почитайте великих мыслителей восемнадцатого века, — вещал Датт, — и вы поймете, как французы и сейчас относятся к женщинам.

Суп уже доели, и маленькая женщина, переодевшаяся в форму горничной, собирала посуду.

— Не складывайте тарелки одну на другую, — громко шепнул ей Датт. — Так они бьются. Сходите два раза. Хорошо обученная горничная никогда не ставит тарелки одну на другую.

Он налил каждому из нас по бокалу белого вина.

— Дидро считал женщин всего лишь куртизанками, Монтескье называет их красивыми детишками. Для Руссо они существовали как дополнение к мужским удовольствиям, а для Вольтера они не существовали вовсе.

Он пододвинул к себе блюдо с копченым лососем и взял длинный нож.

Жан-Поль понимающе улыбался. Он нервничал больше, чем обычно: теребил накрахмаленную манжету, из-под которой как бы случайно виднелись часы «Картье», и поглаживал кружок пластыря, прикрывающий порез на подбородке.

— Франция — страна, где мужчины приказывают, а женщины подчиняются, — сказала Мария. — «Она мне нравится» — самый большой комплимент от мужчины, на который может рассчитывать женщина. При этом имеется в виду, что она подчиняется. И почему Париж называют женским городом? Только проститутка может сделать там серьезную карьеру. Потребовалось две мировые войны, чтобы француженки получили право голоса.

Датт кивнул. Он вынул из лосося кости и срезал двумя ударами ножа твердую часть, полил рыбу маслом и начал резать ломтиками. Первую порцию он подал Марии. Та ему улыбнулась.

В точности как не портят складки дорогой костюм, так и морщинки не портили лицо Марии, скорее добавляя ей привлекательности, чем наоборот. Я смотрел на нее и пытался ее понять. Вероломна она, или ее используют? Или и то, и другое, как с большинством из нас?

— Все это к тебе относится, Мария, — сказал Жан-Поль. — Ты женщина, обладающая богатством, положением в обществе, умом… — Помолчав, он добавил: — И красотой…

— Я рада, что ты добавил красоту, — по-прежнему улыбаясь, ответила Мария.

Жан-Поль посмотрел на Датта и меня.

— Вот вам иллюстрация моей точки зрения. Даже Мария скорее предпочтет красоту мозгам. Когда мне было восемнадцать — десять лет назад, — я хотел дать женщинам, которых любил, то, что хотел бы для себя: уважение, восхищение, хорошую еду, содержательную беседу и даже знание. Но женщины такие вещи презирают. Они хотят только страсти, жарких чувств. Слушать постоянно одни и те же слова восхищения. Не хотят они и хорошей еды — у женщин скверный вкус, — а умные разговоры их утомляют. Хуже того — такие разговоры отвлекают внимание от них самих. Женщины хотят мужчин достаточно властных, чтобы придать им уверенности, и в то же время не настолько умных, чтобы женщины не могли их перехитрить. Им нужны мужчины с многочисленными недостатками, чтобы можно было их прощать. Мужчины с мелкими житейскими проблемами — женщины превосходно разбираются в житейских мелочах. И отлично помнят всякую ерунду. В их жизни не бывает случаев, от конфирмации до восемнадцати лет, чтобы они не могли припомнить до мелочей, во что они были одеты.

Он осуждающе посмотрел на Марию.

Мария засмеялась.

— По крайней мере последняя часть твоей тирады абсолютно верная.

— Ты помнишь, во что была одета на конфирмацию? — поинтересовался Датт.

— Белое шелковое платье с высоким корсажем, закрытые белые шелковые башмачки и хлопчатобумажные перчатки, которые я терпеть не могла! — выпалила Мария.

— Превосходно! — рассмеялся Датт. — Хотя, должен заметить, ты слишком суров к женщинам, Жан-Поль. Взять хотя бы ту девушку, Анни, что работала на меня. У нее было великолепное образование, глубочайшие знания.

— Конечно, — сказала Мария. — Женщины с высшим образованием с таким трудом находят работу, что любой, достаточно просвещенный, чтобы нанять женщину, может требовать от них высочайшей квалификации.

— Именно, — кивнул Датт. — Большинство девушек, работавших на меня, были просто блестящими специалистами. Но, что куда важнее, глубоко увлеченными целью исследования. Только представьте себе, что ситуация потребовала бы вовлечения мужчин в сексуальные отношения с пациентами. Вопреки распространенному мнению о неразборчивости мужчин, если бы дошло до дела, они выдали бы мне кучу пуританских причин, почему не могут этого сделать. А девушки понимали, что это важнейшая часть их отношений с пациентами. Одна из девушек была математическим гением, но при этом сногсшибательной красавицей. Просто поразительно.

— И где этот математический гений сейчас? — поинтересовался Жан-Поль. — Я бы весьма оценил ее советы. Быть может, смог бы усовершенствовать технику обращения с женщинами.

— Не смог бы, — равнодушно и без эмоций сказала Мария. — Твоя техника слишком совершенна. Познакомившись с женщиной, ты сперва льстишь до предела, а потом, когда решаешь, что время пришло, начинаешь подспудно подрывать ее веру в себя. Довольно умно и вроде бы сочувственно отмечаешь ее изъяны, пока она не начинает думать, что ты, должно быть, единственный мужчина, снизошедший до нее, ущербной. Ты уничтожаешь женщину, медленно разрушая, потому что ненавидишь.

— Нет, — возразил Жан-Поль. — Я люблю женщин. Даже слишком их люблю, чтобы отказаться от многих ради женитьбы на одной.

Он рассмеялся.

— Жан-Поль считает своим долгом быть в распоряжении всех женщин от пятнадцати до пятидесяти лет, — спокойно сказала Мария.

— Значит, ты скоро выйдешь за пределы моих интересов, — огрызнулся Жан-Поль.

Свечи почти догорели, и теперь их свет сквозь бледно-желтое вино золотом сиял на лицах и потолке.

Мария отпила вина. Все молчали. Она поставила рюмку на стол и посмотрела Жан-Полю в глаза.

— Мне тебя жаль, Жан-Поль.

Горничная принесла рыбное блюдо и подала всем. Камбала «Дьепская» с густым креветочным соусом и присыпанная петрушкой и грибами. Нежный аромат рыбы смешивался с запахом горячего масла. Горничная удалилась, понимая, что ее присутствие мешает разговору. Мария отпила еще немного вина, поставила рюмку и снова посмотрела на Жан-Поля.

Тот не улыбнулся. Когда она заговорила, голос ее стал медовым, вся горечь ушла во время паузы.

— Когда я говорю, что мне тебя жаль, Жан-Поль, с твоей бесконечной чередой любовниц, ты волен надо мной посмеяться. Но позволь сказать вот что: краткость твоих отношений с женщинами является следствием твоей недостаточной гибкости. Ты не способен адаптироваться, меняться, расти над собой, радоваться ежедневно новому. Твои запросы не меняются и становятся все у́же. Все должны приспосабливаться к тебе, и никогда наоборот.

По этой же причине рушатся браки — мой рухнул как минимум наполовину по моей вине. Два человека становятся постоянными в своих привычках, как овощи. И антитезой этому является любовь. Я влюбилась в тебя, Жан-Поль. А быть влюбленным значит впитывать новые идеи, новые ощущения, запахи, вкусы, новые танцы. Даже воздух кажется иным. Именно поэтому неверность так ранит. Жена, заключенная в унылом, безжизненном мирке брака, неожиданно обретает свободу через любовь, и ее муж в ужасе при виде этих перемен. Ибо точно так же, как я почувствовала себя на десять лет моложе, мой муж показался мне на десять лет старше.

— И так ты теперь воспринимаешь меня? — уточнил Жан-Поль.

— Именно. Теперь смешно вспоминать, что когда-то я переживала из-за того, что ты моложе меня. Ты совсем не моложе. Ты ретроград. Теперь, когда я больше тебя не люблю, я могу это сказать. Ты ретроград в двадцать восемь лет, а я юная девушка в тридцать два.

— Сука.

— Бедный мой малыш. Не сердись. Подумай о том, что я тебе говорю. Смотри на вещи шире. Смотри на вещи шире и найдешь то, чего так сильно хочешь: как быть вечно молодым.

Жан-Поль посмотрел на нее. Он был не настолько зол, как я ожидал.

— Может, я и узколобый самовлюбленный дурак, — сказал он. — Но когда я встретил тебя, Мария, то действительно полюбил. Пусть это и продлилось едва неделю, но для меня это было по-настоящему. Единственный раз за всю жизнь я действительно поверил, что способен на что-то сто́ящее. Ты была старше, но мне это нравилось. Я хотел, чтобы ты показала мне выход из того дурацкого лабиринта той жизни, которую я вел. Ты очень умная, и я думал, ты сможешь указать мне хорошие, правильные жизненные цели. Но ты меня подвела. Как все бабы, ты оказалась слабовольной и нерешительной. Ты можешь быть верной лишь ненадолго тому, кто окажется в этот миг рядом с тобой. Ты в жизни ни разу не приняла объективного решения. На самом деле ты никогда по-настоящему не хотела быть сильной и свободной. Ты ни разу не сделала ни одного решительного поступка, который исходил бы от тебя самой. Ты марионетка, Мария, и у тебя множество кукловодов, и они дерутся за право управлять тобой.

Последние слова были резкими и горькими, и он пристально смотрел на Датта.

— Дети, дети, — пожурил Датт. — Мы так хорошо все сидели!

Жан-Поль улыбнулся натянутой улыбкой кинозвезды.

— Выключите ваше обаяние, — сказал он Датту. — Вечно вы обращаетесь со мной снисходительно.

— Если я чем-то обидел… — Датт не закончил предложение и обвел взглядом гостей, выразительно подняв брови, будто сама по себе такая мысль — сущий нонсенс.

— Вы думаете, что можете управлять мной по своему усмотрению, — сказал Жан-Поль. — Думаете, можете обращаться со мной, как с ребенком. Ну так вы ошибаетесь. Без меня вы огребли бы кучу неприятностей. Не сообщи я вам о том, что Луазо готовит рейд на клинику, вы бы сейчас были в тюрьме.

— Может, да, а может, нет, — ответил Датт.

— Ой, да знаю я, что вы хотите, чтобы все о вас думали, — продолжил Жан-Поль. — Знаю, вам нравится, чтобы люди считали, что вы связаны с СВДК и другими секретными службами, но нам-то хорошо известна правда. Я вас спас. Дважды. Один раз с Анни, второй раз с Марией.

— Если меня вообще кто-то спас, то это Мария, — возразил Датт.

— Ваша драгоценная доченька годится лишь для одного, — ухмыльнулся Жан-Поль. — К тому же она вас ненавидит. Заявила мне, что вы злой и гнусный. Вот так она хотела вас спасти, пока я не убедил ее все же вам помочь!

— Ты так обо мне сказала? — спросил Датт Марию, но прежде чем она успела раскрыть рот, жестом остановил ее. — Нет, не отвечай. Я не имею права задавать тебе такой вопрос. Все мы в порыве гнева говорим слова, о которых потом сожалеем.

Он улыбнулся Жан-Полю:

— Успокойся, друг мой, и выпей еще вина.

Датт наполнил бокал Жан-Поля, но тот его не взял. Датт указал на бокал горлышком бутылки.

— Пей. — Он взял бокал и протянул Жан-Полю. — Выпей и скажи, что эти черные мысли — не то, что ты на самом деле думаешь о старике Датте, который так много для тебя сделал.

Жан-Поль сердито отмахнулся. Возможно, ему не понравились слова Датта, что он ему чем-то обязан. Он швырнул полный бокал через всю комнату и выбил бутылку из рук Датта. Та покатилась по столу, роняя рюмки, как кегли, и заливая светлой жидкостью скатерть и столовые приборы. Датт встал, неловко вытирая жилет салфеткой. Жан-Поль тоже вскочил. Единственным слышным звуком было бульканье вытекающего из бутылки вина.

— Мерзавец! — воскликнул Датт. — Ты осмелился напасть на меня в моем собственном доме! Ты ничтожество! Оскорбляешь меня в присутствии гостей и ударил, когда я предложил тебе вина! — Он отряхнулся и швырнул влажную салфетку на стол в знак того, что обед окончен. Столовые приборы печально звякнули. — Тебе нужно преподать урок, — сказал Датт. — И ты его получишь, здесь и сейчас.

До Жан-Поля наконец дошло, какое осиное гнездо он разворошил в душе Датта. Лицо его стало решительным и жестким, но не надо быть психологом-любителем, чтобы понять: если бы он мог повернуть время вспять, то непременно исправил бы сценарий.

— Не трогайте меня, — сказал Жан-Поль. — У меня тоже есть опасные друзья, как и у вас, и мы можем вас уничтожить, Датт. Я все о вас знаю, о той девушке, Анни Казинс, и почему ее надо было убить. Вы не все знаете об этом деле. И есть еще много чего, о чем полиция очень захочет узнать. Только троньте меня, вы, старая жирная свинья, и сдохнете, как та девчонка. — Он оглядел нас всех. Лоб его взмок от напряжения и тревоги. Он выдавил мрачную ухмылку. — Только троньте меня, только попробуйте!..

Датт ничего не сказал, остальные тоже молчали. Жан-Поль продолжал бормотать, пока не выдохся.

— Я вам нужен, — заявил он Датту наконец.

Но Датт в нем больше не нуждался, и все в комнате это отлично понимали.

— Роберт! — гаркнул Датт.

Не знаю, прятался ли Роберт в шкафу или в трещине пола, но появился он очень быстро. Роберт оказался тем самым трактористом, ударившим одноухого пса. Высокий и плечистый, как и Жан-Поль. Но на этом сходство и заканчивалось: Роберт казался сделанным из тикового дерева, а Жан-Поль — из папье-маше.

За Робертом стояла женщина в белом фартуке. Теперь, когда они были рядом, фамильное сходство бросалось в глаза: Роберт явно приходился сыном этой женщине. Он подошел к Датту и вытянулся перед ним, как солдат при награждении. Старуха осталась в дверях, твердо сжимая дробовик 12-го калибра. Довольно потрепанное старье, приклад обожженный и грязный, вокруг дула ржавчина, будто его макали в лужу. Обычно такие штуковины держат в сенях деревенского дома для отстрела кроликов и крыс. Небрежно сделанное оружие массового производства, безвкусное и лишенное стиля. Меньше всего мне хотелось оказаться пристреленным из такой штуки. Поэтому я сидел тихо, очень-очень тихо.

Датт кивком указал на меня, и Роберт быстро обыскал меня, негрубо, но умело.

— Ничего.

Он перешел к Жан-Полю. В кармане Жан-Поля обнаружился автоматический маузер калибра 6.35. Роберт понюхал его, выщелкнул обойму, высыпал патроны себе на ладонь и передал пистолет, обойму и патроны Датту. Датт взял их с таким видом, будто это нечто вроде вируса, и нехотя сунул в карман.

— Уведи его, Роберт, — велел Датт. — От него тут слишком много шума. Не терплю, когда кричат.

Роберт кивнул, повернулся к Жан-Полю, двинул подбородком и издал цоканье, каким подгоняют лошадей. Жан-Поль тщательно застегнул пиджак и направился к двери.

— Можно подавать мясную перемену, — сказал Датт женщине.

Та улыбнулась, скорее из уважения, чем из-за того, что ей смешно, и, пятясь, вышла, не опуская ружья.

— Выведи его, Роберт, — повторил Датт.

— Может, вы так не считаете, — уверенно сказал Жан-Поль, — но вы увидите…

Что он хотел сказать, осталось тайной, поскольку Роберт тихонько вытолкнул его из комнаты и закрыл дверь.

— Что ты с ним сделаешь? — спросила Мария.

— Ничего, дорогая, — ответил Датт. — Но он становится все более утомительным. Ему нужно преподать урок. Мы должны его припугнуть… для общего блага.

— Ты его убьешь? — сказала Мария.

— Нет, дорогая.

Датт стоял у камина и ободряюще улыбался.

— Убьешь, я это чувствую.

Датт повернулся к нам спиной и принялся играть с часами на каминной полке. Потом нашел ключ и стал их заводить. Раздалось громкое щелканье.

— Они его убьют? — обратилась ко мне Мария.

— Думаю, да.

Она подошла к Датту и схватила его за руку.

— Ты не должен этого делать! Это же ужасно. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, отец, не делай этого, если любишь меня.

Датт по-отечески обнял ее, но промолчал.

— Он чудесный человек, — продолжила Мария. Она говорила о Жан-Поле. — Он никогда бы тебя не предал. Скажи же ему, — повернулась она ко мне, — что он не должен убивать Жан-Поля.

— Вы не должны его убивать, — послушно повторил я.

— Вам следует быть более убедительными. — Датт потрепал Марию по плечу. — Если наш друг сможет назвать, каким другим способом можно гарантировать его молчание, возможно, я и соглашусь.

Он подождал, но я молчал.

— Вот именно.

— Но я люблю его, — сказал Мария.

— Это ничего не меняет. Я не представитель Бога на земле, у меня нет ни нимба, ни изречений, чтобы ими делиться. Он помеха. Не мне, а тому, во что я верю. Он помеха, потому что глупый и злобный. Я убежден, Мария, что окажись на его месте ты, я сделал бы то же самое.

Мария перестала просить. Она обрела то самое ледяное спокойствие, которое бывает у женщин перед тем, как они пустят в ход свои когти.

— Я люблю его.

Что в переводе означало, что его нельзя ни за что наказывать, кроме неверности. Она посмотрела на меня.

— Это ты виноват, что я оказалась здесь.

Датт вздохнул и вышел из помещения.

— И это по твоей вине он в опасности, — продолжила она.

— Ладно, — сказал я. — Вини меня в чем хочешь. На моей душе пятна не видны.

— Ты можешь их остановить? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Это кино не того жанра.

Ее лицо исказилось, словно в глаза попал сигарный дым. Дым был густым, и она начала плакать. Она не устраивала шоу, когда тщательно следят, чтобы не потекла тушь, и аккуратно вытирают слезы в уголках глаз платочком, одновременно следя в зеркало за процессом. Она рыдала с перекошенным ртом, кожа на лице сморщилась, как подожженная картина. Жуткое зрелище и жуткий звук.

— Он умрет, — проговорила она странно тоненьким голоском.

Я не знаю, что случилось. Не знаю, шевельнулась ли Мария до того, как грянул выстрел, или после. Так же, как не знаю, действительно ли Жан-Поль набросился на Роберта, как Роберт потом нам сказал. Но я находился сразу позади Марии, когда она открыла дверь. Калибр 45 — это большая пушка. Первая пуля угодила в кухонный стол, пробив дыру в столешнице и разнеся полдюжины тарелок. Они еще падали, когда грохнул второй выстрел. Я слышал, как Датт кричит насчет тарелок, и увидел, как Жан-Поль крутанулся, как волчок. Он рухнул на стол, упершись рукой в столешницу, и с ненавистью посмотрел на меня, кривясь от боли, щеки раздулись, как будто его вот-вот вырвет. Он схватился за свою белую рубашку и рванул ее из штанов. Дернул с такой силой, что пуговицы разлетелись по всей комнате. Он сжал в руке подол и начал засовывать рубашку в рот, будто исполнял трюк «как проглотить мою белую рубашку». Или как проглотить мою рубашку в розовых крапинках. Или мою розовую рубашку, красную и, наконец, темно-красную рубашку. Но ему так и не удалось выполнить этот трюк до конца. Рубашка выпала у него изо рта, и кровь хлынула на подбородок, окрасив зубы в розовый цвет, стекая по шее и заливая рубашку. Он опустился на колени, как для молитвы, но рухнул лицом в пол и умер, не издав ни звука. Он лежал, прижавшись ухом к полу, будто прислушивался к цокоту копыт, уносивших его в мир иной.

Он был мертв. Из 45-го калибра трудно ранить. Ты либо мажешь, либо разносишь человека в клочки.

Наследие, которое оставляют нам мертвецы, — это фигура в полный рост, лишь отдаленно похожая на живой оригинал. Окровавленное тело Жан-Поля лишь слабо походило на него: тонкие губы плотно сжаты, и едва заметный кусочек пластыря на подбородке.

Роберт был ошарашен. Он в ужасе пялился на пистолет. Я шагнул к нему и забрал оружие.

— Вам должно быть стыдно, — сказал я, и Датт повторил за мной.

Внезапно распахнулась дверь, и в кухню зашли Хадсон с Кваном. Они посмотрели на труп Жан-Поля — месиво из крови и кишок. Никто не произнес ни слова, ждали моей реакции. Я вспомнил, что оружие теперь у меня.

— Я забираю Хадсона и Квана. Мы уезжаем.

Через открытую дверь я видел в библиотеке на столе документы, фотографии, карты и искореженные растения с наклейками.

— О нет, никуда вы не едете, — сказал Датт.

— Я должен вернуть Хадсона в целости и сохранности, потому что это часть сделки. Сведения, которые он передал Квану, должны быть доставлены китайскому правительству, иначе не стоило и огород городить. Поэтому Квана я тоже должен забрать.

— Думаю, он прав, — сказал Кван. — В его словах есть смысл.

— Откуда вы знаете, в чем есть смысл, а в чем нет? — возразил Датт. — Это я организовываю ваше перемещение, а не этот дурак. Как мы можем ему доверять? Он же признал, что работает на американцев.

— В этом есть смысл, — повторил Кван. — Сведения Хадсона подлинные. Это я точно могу сказать. Они сходятся с тем, что я почерпнул из того неполного комплекта документов, что вы передали мне на той неделе. Если американцы хотят, чтобы я получил эти сведения, то им надо, чтобы я доставил их домой.

— Вы что, не понимаете, что они могут захватить вас для допроса? — сказал Датт.

— Чушь! — вмешался я. — Я мог устроить это в Париже в любой момент, вместо того чтобы тащить Хадсона в эту дыру.

— Они наверняка поджидают по дороге, — заявил Датт. — Через пять минут вас могут убить и прикопать. Здесь, в этой глухомани, никто ничего не услышит и не увидит, где вас закопают.

— Я рискну, — сказал Кван. — Если он смог протащить Хадсона во Францию по фальшивым документам, сможет и меня отсюда вывезти.

Я покосился на Хадсона, опасаясь, как бы тот не проболтался, что я ничего подобного не делал. Но тот мудро молчал, и Кван вроде успокоился.

— Поехали с нами, — сказал Хадсон, и Кван согласно кивнул. Похоже, в этом помещении только двое ученых друг другу доверяли.

Мне не хотелось оставлять тут Марию, но она лишь махнула рукой со словами, что с ней все будет нормально. Она не отрывала глаз от тела Жан-Поля.

— Накрой его, Роберт, — велел Датт.

Роберт достал из шкафа скатерть и прикрыл тело.

— Поезжай, — повторила мне Мария и опять расплакалась. Датт обнял ее и прижал к себе. Хадсон с Кваном собрали свои бумажки, затем я, по-прежнему не опуская пистолет, сделал им знак выйти и последовал за ними.

Когда мы шли через холл, появилась старуха с заставленным подносом в руках.

— Есть еще курица по-охотничьи, — объявила она.

— Да здравствует спорт, — сказал я.

Глава 31

В гараже мы взяли грузовичок — крошечный серый металлический фургончик, потому что на дорогах Франции полно таких фургончиков. Мне приходилось постоянно переключать скорость, поскольку двигатель оказался маломощным, а маленькие фары едва доставали до изгородей. Ночь стояла холодная, и я завидовал мрачным водителям «мерседесов» и «ситроенов», с ревом обгонявших нас, слегка сигналя, лишь чтобы обозначить обгон.

Кван казался вполне довольным тем, что положился на мои способности вывезти его из Франции. Он откинулся на жестком сиденье, скрестил руки на груди и прикрыл глаза, будто проводил какой-то восточный ритуал медитации. Периодически он ронял пару слов. В основном просил закурить.

Переход границы был по большей части чистой формальностью. Парижский офис мог собой гордиться — три качественных британских паспорта, хотя фотография Хадсона была слегка размытой, больше двадцати пяти фунтов мелкими купюрами (французскими и бельгийскими), несколько счетов и чеков, соответствующих каждому паспорту. Когда мы миновали границу, я вздохнул свободнее. Мы с Луазо заключили сделку, и он гарантировал, что проблем не будет, но после пересечения границы я все же испытал облегчение.

Хадсон лежал на старых покрывалах на заднем сиденье. Вскоре он начал похрапывать. И тогда Кван заговорил:

— Мы поедем в отель, или вы пожертвуете одним из своих агентов, чтобы меня спрятать?

— Это Бельгия, — ответил я. — Ехать тут в отель — все равно что ехать в полицейский участок.

— Что с ним будет?

— С агентом? — Я немного помедлил. — Отправят на пенсию. Не повезло, конечно, но все равно ему грозит отставка.

— Из-за возраста?

— Да.

— И у вас есть тут кто-нибудь получше?

— Вы же понимаете, что мы не можем это обсуждать, — сказал я.

— У меня не профессиональный интерес, — пояснил Кван. — Я ученый. Чем занимаются британцы во Франции или Бельгии, мне совершенно не интересно. Но если мы подставляем этого человека, я обязан обеспечить его работой.

— Ничего вы ему не обязаны! — отрезал я. — Что вы, к черту, себе вообразили? Он задействован, потому что это его работа. В точности как моя работа — вывезти вас. И я делаю это в виде одолжения. Так что ничего вы никому не должны, забудьте. Лично для меня вы что-то вроде пакета.

Кван глубоко затянулся, затем вынул сигарету изо рта длинными изящными пальцами и потушил в пепельнице. Я представил, как он убивает Энни Казинс. Страсть или политика? Он стряхнул с пальцев остатки табака, как пианист, исполняющий пассаж.

Мы ехали мимо деревенских домов с плотно закрытыми ставнями, подвески грохотали на неровной мостовой, а яркоглазые коты разбегались в свете фар. Одного, самого нерасторопного, размазало по дороге, как чернильное пятно. И каждое следующее колесо усугубляло эту маленькую трагедию, которую обнаружат утром.

Я гнал грузовичок на предельной скорости. Стрелки на приборной панели не двигались, а мотор звучал ровно. Ничего не менялось, кроме периодических коротких очередей летящего из-под колес гравия или неожиданного запаха асфальта, или сигнала обгоняющего автомобиля.

— Мы рядом с Ипром, — сказал Кван.

— Это был Ипрский выступ, — ответил я.

Хадсон попросил сигарету. Должно быть, он проснулся некоторое время тому назад.

— Ипр, — проговорил Хадсон, прикуривая сигарету. — Это не то место, где шло крупное сражение Первой мировой?

— Одно из крупнейших, — сказал я. — Практически нет ни одной английской семьи, у которой там не погиб родственник. Возможно, там погибла и часть самой Британии.

Хадсон посмотрел в заднее стекло грузовичка.

— Подходящее место для смерти, — заметил он.

Глава 32

Над Ипрским выступом предрассветное небо было черным и становилось все ниже и темнее, как потолки у Бульдога Драммонда.[214] Это был мрачный регион, похожий на плохо освещенный армейский склад, тянущийся на многие мили. Местность пересекали дороги — узенькие бетонные полоски, не намного шире тропинок в саду, и возникало ощущение, что, свернув на обочину, попадешь в бездонную трясину. Тут легко ездить кругами, а еще легче вообразить, что уже ездишь по кругу. Через каждые несколько ярдов мелкие зелено-белые таблички указывали путь к воинским захоронениям, где выстроились как на параде белые надгробия. Здесь всю землю пропитала смерть, но неопрятные маленькие фермы продолжали ее возделывать, сажая капусту прямо до надгробия «Рядовой из Вест-Райдинга. Имя известно только Богу». Живые коровы и мертвые солдаты делили одну и ту же землю и не ссорились. Сейчас вечнозеленые растения изгородей гнулись под тяжестью красных ягод, будто из земли выступал кровавый пот. Я остановил машину. Впереди был Пашендейль, пологий склон.

— В какую сторону лицом стояли ваши солдаты? — спросил Кван.

— По склону вверх, — ответил я. — Они продвигались вверх по склону, с шестьюдесятью фунтами на спине, под пулеметным огнем.

Кван открыл окно и выкинул окурок на дорогу. В окно ворвался порыв холодного ветра.

— Холодно, — заметил Кван. — Когда ветер стихнет, пойдет дождь.

Хадсон снова приник к окну.

— Ух ты! Еще видны траншеи! — И покачал головой, не услышав ответа. — Должно быть, им это казалось вечностью.

— Для многих это и стало вечностью, — сказал я. — Они по-прежнему лежат здесь.

— В Хиросиме погибло куда больше людей, — заметил Кван.

— Я не меряю смерть цифрами, — ответил я.

— Ну, тогда жаль, что вы были слишком осторожны, чтобы уронить вашу атомную бомбу на немцев или итальянцев! — отрезал Кван.

Я завел мотор, чтобы немного прогреть салон, но Кван открыл дверцу и вышел на бетонную дорогу. Казалось, он не замечает ни холодного ветра, ни дождя. Он взял комок блестящей, тяжелой, как глина, земли, характерной для этого региона, рассмотрел, потом разломал и швырнул не глядя в капустные грядки.

— У нас тут встреча с другой машиной? — спросил он.

— Да.

— Вы были абсолютно уверены, что я поеду с вами.

— Да, — подтвердил я. — Был. Это логично.

Кван кивнул.

— Можно еще сигарету?

Я дал.

— Мы слишком рано приехали, — пожаловался Хадсон. — Это лучший способ привлечь к себе внимание.

— Хадсон примеряет на себя роль секретного агента, — пояснил я Квану.

— Не понимаю вашего сарказма, — обиделся Хадсон.

— Ну, это обыкновенное старомодное невезение, Хадсон, — сказал я. — Потому что вы ввязались в это дело.

Над выступом неслись серые облака. На горизонте там и сям виднелись неподвижные, несмотря на ветер, ветряные мельницы — как кресты, поджидающие, когда кого-нибудь прибьют к ним гвоздями. С холма спускался автомобиль с зажженными фарами.

Они опоздали на тридцать минут. Два человека на «рено», отец с сыном. Они не представились. Вообще-то они даже старались не показывать лица. Старший вышел из машины, подошел ко мне, сплюнул на дорогу и прокашлялся.

— Вы двое — в ту машину. Американец остается в этой. С парнем не разговаривать. — Он рассмеялся трескучим невеселым смехом. — Вообще-то со мной тоже не разговаривайте. В бардачке лежит карта. Убедитесь, что это то, что вам надо. — Он схватил меня за руку. — Парень поедет на грузовичке и бросит его где-нибудь у голландской границы. Американец останется в машине. Их там встретят. Все улажено.

— Ехать с вами — это одно дело, — сказал мне Хадсон, — но ехать черт знает куда с мальчишкой — совсем другое. Думаю, я сам найду…

— Даже не мечтайте! — отрезал я. — Мы будем действовать строго по инструкции. Зарубите себе на носу.

Хадсон кивнул.

Мы вылезли из машины, а паренек медленно обошел нас по дуге, будто отец велел ему не показывать лицо. В салоне «рено» было тепло и уютно. Я залез в бардачок и обнаружил там не только карту, но и пистолет.

— Никаких отпечатков! — крикнул я пареньку. — Убедитесь, чтоб не осталось ничего лишнего, ни конфетных оберток, ни носовых платков.

— Да, и никаких особых сигарет, которые делают лично для меня в одном из дорогущих магазинов на Джермайн-стрит. — Фламандец саркастически хмыкнул. — Знает он все это.

Мужчина говорил с таким сильным акцентом, что его с трудом можно было понять. Я подумал, что обычно он говорит на фламандском и французский ему непривычен. Он снова сплюнул на дорогу, затем устроился на водительском сиденье рядом с нами.

— Он хороший мальчик, — сказал мужчина, — и знает, что нужно делать.

К тому времени, как он завел двигатель «рено», грузовичок уже исчез из виду.

Я добрался до самого сложного этапа нашего путешествия.

— Вы делали записи? — неожиданно спросил я Квана. Он молча посмотрел на меня. — Да поймите вы, я должен знать, есть ли при вас что-то, что придется уничтожить в случае чего. О коробке с документами, что дал вам Хадсон, мне известно. — Я побарабанил по ней. — Кроме нее, еще есть что-нибудь?

— Маленький блокнотик, приклеенный к ноге. Тоненькая книжица. При обыске ее не найдут.

Я кивнул. Имелись заботы и поважнее.

Машина мчалась по узким бетонкам. Вскоре мы свернули на основное шоссе, шедшее на север, к Остенде. Чересчур обильно удобренный Ипрский выступ остался позади. Мимо нас быстро мелькали и так же быстро исчезали из памяти устрашающие названия: Тайне-Кот, Сен-Жюльен, Вестерок, Пилкем, Полькапелль.[215] Прошло пятьдесят лет, и даже те женщины, что оплакивали бессчетных погибших, тоже уже умерли. Время и телевидение, замороженные продукты и транзисторные радиоприемники залечили раны и заполнили пустоты, когда-то казавшиеся невосполнимыми.

— Что происходит? — спросил я водителя. Он был из тех людей, которых надо спрашивать, сам не скажет.

— Его люди, — он мотнул головой на Квана, — хотят, чтобы он был в Остенде. Сегодня в двадцать три часа в гавани. Я покажу на карте города.

— В гавани? Что происходит? Его сегодня возьмут на борт?

— Меня о таком в известность не ставят, — ответил водитель. — Мне велено лишь привезти вас к себе на встречу с вашим куратором, а затем в Остенде, к его куратору. Все это чертовски утомительно. Жена думает, мне платят за то, что это опасно, а я ей все твержу, что мне платят за то, что это чертовски скучно. Устали? — Я кивнул. — Мы хорошо едем. Одно тут преимущество — движения в такую рань практически нет. И грузового транспорта тоже, если не ехать через город.

— Тихо тут, — сказал я. В небе вились стайки птиц, выискивая еду в тусклом утреннем свете, их тельца ослабели в ночном холоде.

— Очень мало полиции, — продолжил водитель. — Машины едут в основном по главным магистралям. Скоро дождь пойдет, а велосипедисты дождя не любят. Это первый дождь за две недели.

— Да перестаньте вы волноваться, — сказал я. — С вашим мальчиком все будет в порядке.

— Он знает, что делать, — согласился водитель.

Глава 33

Фламандцу принадлежал отель неподалеку от Остенде. Машина свернула в крытый проезд, ведущий на мощеный внутренний двор. Пока мы парковались, заквохтали пара кур и взвыл пес.

— Здесь трудно делать что-то втайне, — заметил водитель.

Он был невысокий и коренастый, с желтоватой кожей, которая казалась всегда грязной, что бы он с ней ни делал. Широкая переносица образовывала прямую линию со лбом, забрало средневекового шлема. Рот маленький, а губы он плотно сжимал, чтобы не показывать испорченные зубы. Вокруг рта шрамы, которые обычно получают, когда вылетают через лобовое стекло. Он улыбнулся, желая показать мне, что это скорее шутка, чем извинение, и шрамы сложились в рисунок, напоминающий натянутую сетку для волос.

Боковая дверь отеля открылась, оттуда вышла женщина в черном платье с белым фартуком и уставилась на нас.

— Они приехали, — сообщил ей мужчина.

— Вижу, — ответила она. — Багажа нет?

— Багажа нет, — подтвердил мужчина. Похоже, женщине требовались какие-никакие объяснения, словно мы были мужчиной с девушкой, желающими снять двойной номер.

— Им надо отдохнуть, ma jolie môme,[216] — сказал мужчина.

Женщина никак не походила на красивого ребенка, но комплимент на некоторое время ее умиротворил.

— Комната номер четыре, — сказала она.

— Полиция была?

— Да.

— Теперь они не вернутся до ночи, — пояснил нам мужчина. — А может, и вовсе не придут. Это скорее из-за налогов, чем криминала.

— Не расходуйте всю горячую воду, — сказала женщина.

Мы последовали за ней через желтую облупленную боковую дверь в холл отеля. Там была регистрационная стойка, сделанная из небрежно окрашенного твердого картона, и полка с висевшими на ней восемью ключами. Линолеум с рисунком в крупную клетку, задумывавшийся как мраморные плиты. Он загибался по углам, а у двери на него поставили что-то горячее, и остался идеальный круг.

— Фамилии? — мрачно спросила женщина, будто собиралась вписать нас в журнал регистрации.

— Не спрашивай, — сказал мужчина. — А они не будут интересоваться нашими.

Он улыбнулся, будто пошутил, и с тревогой глянул на жену, надеясь, что она поддержит шутку. Та пожала плечами, сняла с полки ключ и очень аккуратно положила на конторку, чтобы ее нельзя было обвинить, что она сердится.

— Им понадобится два ключа, Сибил.

Женщина зыркнула на него.

— Они заплатят за комнаты, — сказал он.

— Мы заплатим, — подтвердил я. Снаружи начался дождь. Он стучал по окнам и барабанил в дверь, будто хотел войти.

Женщина грохнула на конторку второй ключ.

— Это тебе следовало взять ту машину и бросить ее! — гневно заявила она. — А Рик привез бы этих двоих сюда.

— Это важный этап, — возразил мужчина.

— Ты ленивая свинья! Если машину объявили в розыск и Рика в ней остановят, посмотрим тогда, какой этап важнее!

Мужчина ничего не ответил, но и на меня не глядел. Он взял ключи и повел нас наверх по скрипучей лестнице.

— Осторожней с перилами. Их еще не доделали.

— Здесь все недоделано, — буркнула женщина. — Весь дом сделан наполовину.

Он провел нас в комнаты. Тесные и скорее унылые, сияющие желтым пластиком и пахнущие быстросохнущей краской. Я слышал через стену, как Кван задернул занавеску, снял пиджак и повесил на плечики в шкафу. Потом зафырчал водопровод — Кван наполнял раковину. Хозяин по-прежнему болтался рядом со мной, будто ждал чего-то. Я приложил палец к глазу и указал на комнату Квана. Мужчина понятливо кивнул.

— Машина будет готова в двадцать два часа. Отсюда до Остенде недалеко.

— Хорошо, — сказал я, надеясь, что он наконец уйдет, но тот продолжал стоять.

— Мы жили в Остенде, — сказал он. — Жена хочет туда вернуться. Там кипела жизнь, а в сельской местности для нее слишком тихо. — Он повертел сломанную дверную задвижку. Она была покрашена, но не починена. Он соединил обе части, а потом отпустил.

Я посмотрел в окно. Оно выходило на юго-запад, туда, откуда мы приехали. Дождь все шел, на дороге появились лужи, поля развезло, и там гулял ветер. Внезапные порывы ветра опрокинули цветочные горшки под распятием, и бежавшая по канавам вода была ярко-красной от почвы, которую откуда-то несла.

— Я не мог позволить мальчику везти вас, — сказал мужчина. — Я за вас отвечаю. — Он с силой потер лицо, словно надеялся заставить мозги лучше работать. — Тот, другой, не так важен для успеха всего дела. А эта часть жизненно важна. — Он посмотрел в окно. — Этот дождь нам необходим, — добавил он, желая услышать, что я с ним согласен.

— Вы все правильно сделали, — сказал я.

Он подобострастно кивнул, словно я дал ему на чай десять фунтов, а потом улыбнулся и попятился к двери.

— Я знаю, что правильно.

Главе 34

Мой куратор прибыл в одиннадцать утра. С кухни доносился запах готовки. Большой черный «хамшер» въехал во внутренний двор и остановился. Из него вылез Бирд.

— Ждите, — сказал он водителю.

На Бирде было короткое твидовое пальто и кепка в тон. Ботинки в грязи, а штанины завернуты, чтобы не испачкать. Он поднялся прямиком в мою комнату, что-то буркнул фламандцу, и тот испарился.

— Так это вы — мой куратор?

— В яблочко! — Он снял кепку и кинул на кровать. Волосы его были взъерошены. Бирд раскурил трубку. — Чертовски рад вас видеть! — Глаза его блестели, а рот был твердо сжат, как у коммивояжера, протягивающего рекламный проспект.

— Вы из меня дурака сделали, — пожаловался я.

— Да ладно, не обижайтесь, старина. Об этом даже речи быть не может. Вы отлично поработали. Луазо сказал, вы за меня горячо заступались. — Он коротко улыбнулся, поймал свое отражение в зеркале над раковиной и пригладил растрепанные волосы.

— Я сказал ему, что вы не убивали девушку, если вы об этом.

— А, ну… — Он казался смущенным. — Очень мило с вашей стороны.

Бирд вынул трубку изо рта и провел языком по зубам.

— Чертовски мило, но, откровенно говоря, старина, убил ее я.

Должно быть, я не сумел скрыть удивления.

— Неприятное дело, конечно, но она нас сдала. Всех до единого. Они подобрали к ней ключик.

— Деньги?

— Нет, не деньги. Мужчина. — Бирд выбил трубку в пепельницу. — Она была падкой на мужиков. Жан-Поль ее приручил. Вот почему женщины не годятся для такой работы, благослови их Господь. Мужики всегда обманщики, а? Девушки вечно на это покупаются. Впрочем, не нам жаловаться, верно? Лично я бы не хотел, чтобы они были другими.

Я молчал, и Бирд продолжил:

— Первоначальный план был выставить Квана эдаким восточным Джеком-потрошителем. Это давало нам возможность задержать его, разговорить и при необходимости убрать. Но планы изменились. Планы часто меняются, чем доставляют нам массу проблем, верно?

— Жан-Поль вам больше проблем не доставит. Он мертв.

— Наслышан.

— Это тоже вы организовали?

— Бросьте, не будьте таким ехидным. Хотя я понимаю ваши чувства. Признаюсь, я прошляпил это дело. Хотел провернуть все быстро, чисто и безболезненно. Но теперь поздно разводить сантименты и переживать.

— Переживать, — повторил я. — Если это действительно вы убили девушку, то как вам удалось выбраться из тюрьмы?

— Постановка. Французская полиция постаралась. Дали мне шанс исчезнуть, договорились с бельгийцами. Очень охотно сотрудничают. Еще бы им не сотрудничать, если в трех милях от их берега торчит китайское судно. Они не могут взять его на законных основаниях. Это пиратская радиостанция. Прикиньте, что будет, если все выплывет наружу. Я даже думать об этом не хочу.

— Да уж. Понятно. И что дальше?

— А теперь все перешло на правительственный уровень, старик. За пределами досягаемости мелких сошек вроде нас с вами.

Он подошел к окну и уставился на грязь и капустные кочерыжки. По земле стелилась белая дымка, как газовая атака.

— Посмотрите, какой свет, — сказал Бирд. — Вы только гляньте. Он просто божественный, но при этом его можно уловить и запечатлеть. Разве вам не хочется взяться за кисть?

— Нет, — ответил я.

— Ну а мне хочется. Художника прежде всего интересует форма, именно о ней говорят в первую очередь. Но все на свете есть лишь отражение падающего света. Не будет света — не будет и форм, как я всегда говорю. Свет — единственное, что должно заботить художника. Все величайшие художники это понимали: Пьеро делла Франческа, Эль Греко, Ван Гог. — Он перестал смотреть на дымку и повернулся ко мне, сияя от удовольствия. — Или Тёрнер. Тёрнер больше всех, возьмите любое его полотно… — Он перестал говорить, но не перестал смотреть на меня. Я не задавал вслух вопросов, но он все равно услышал. — В живописи моя жизнь. Я бы делал что угодно, лишь бы иметь достаточно денег, чтобы писать картины. Это пожирает меня. Возможно, вам не понять, что может сделать искусство с человеком.

— Думаю, начинаю улавливать, — сказал я.

Бирд пристально посмотрел на меня.

— Рад это слышать, старина.

Он достал из портфеля коричневый конверт и положил на стол.

— Хотите, чтобы я доставил Квана до корабля?

— Да, таков план. Кван здесь, и мы бы хотели, чтобы он оказался на борту. Датт тоже постарается попасть на борт, что нас вполне устраивает, но это не так важно. Доставьте Квана до Остенде. Встретьтесь там с его куратором — майором Ченом — и передайте ему с рук на руки.

— А что насчет девушки, Марии?

— Внебрачная дочка Датта работает на два фронта. Одержима мыслью о том фильме, где она снята с Жан-Полем, и делает все, чтобы его заполучить. Датт непременно воспользуется этим фактором, попомните мои слова. Он использует ее, чтобы перевести свои записи.

Бирд разорвал конверт.

— А вы попытаетесь ей помешать?

— Не я, старик. Не мое дело эти досье, да и не ваше тоже. Как только Кван окажется в Остенде, забудьте обо всем прочем. Как только Кван окажется на борту, мы скажем вам, куда уходить.

Он отсчитал некоторую сумму в бельгийских франках и протянул мне карточку прессы, удостоверение личности, аккредитив и два телефонных номера, куда звонить в случае проблем.

— Распишитесь вот здесь, — сказал он.

Я подписался на квитанциях.

— Эти досье — добыча Луазо, — добавил Бирд. — Предоставьте это ему. Хороший парень этот Луазо.

Бирд непрерывно перемещался, как боксер в легком весе на первом раунде. Он взял квитанции, подул на них и помахал в воздухе, чтобы высушить чернила.

— Вы меня использовали, Бирд, — сказал я. — Вы направили Хадсона ко мне с шитой белыми нитками историей. И вам было наплевать, что во мне могут проковырять дыру, если план в целом прокатит.

— Так решил Лондон, — спокойно поправил меня Бирд.

— Что, все восемь миллионов жителей?

— Главы наших департаментов, — терпеливо пояснил он. — Лично я возражал. — По всему миру люди противятся тому, что считают плохим делом, но все же совершают скверные поступки, если ответственность можно взвалить на коллективное решение.

Бирд полуобернулся к окну, чтобы полюбоваться туманом.

— Нюрнбергский процесс показал, что на кого бы ты ни работал, будь то «Кока-кола», корпорация «Смерть» или Генеральный штаб вермахта, ответственность за свои поступки несешь ты сам, — сказал я.

— Должно быть, я пропустил эту часть Нюрнбергского процесса, — беспечно отмахнулся Бирд. Он убрал квитанции в портмоне, взял кепку с трубкой и направился мимо меня к двери.

— Ну так позвольте освежить вам память. — Когда он поравнялся со мной, я аккуратно схватил его за грудки левой рукой и легонько нанес удар правой. Не больно, но обидно. Он отшатнулся, поправил пальто и узелок галстука, который исчез под воротником рубашки.

Бирду доводилось убивать, возможно, много раз. Такие вещи оставляют определенный след в глазах, и у Бирда это было. Он провел рукой по задней части воротничка. Я ждал, что он достанет нож или гарроту, но Бирд лишь поправил рубашку.

— Вы слишком циничны, — сказал Бирд. — Мне следовало ожидать, что вы сломаетесь. — Он посмотрел на меня. — Циники — это разочаровавшиеся романтики. Они продолжают искать кого-нибудь, кем могли бы восхищаться, но так никогда и не находят. Вы это перерастете.

— Не хочу я это перерастать, — буркнул я.

Бирд мрачно усмехнулся. Потер кожу в том месте, куда я его ударил. А потом заговорил, все еще касаясь пальцами лица:

— Никто из нас не хочет.

На этом он кивнул и вышел.

Глава 35

После ухода Бирда я обнаружил, что не могу заснуть, но мне было слишком уютно, чтобы шевелиться. Я слушал, как по деревне едут грузовики: треск переключателя скоростей, когда они доезжали до угла, скрип тормозов на перекрестках и восходящие ноты, когда водитель видел, что дорога пустая, и прибавлял скорость, и наконец плеск, когда они въезжали в лужу у знака «Осторожно, дети». Каждые несколько минут очередной грузовик съезжал с магистрали, зловещая чужеродная сила, которая никогда не останавливалась и казалась враждебной обитателям деревни. Я взглянул на часы. Пять тридцать. В отеле царила тишина, лишь дождь легонько стучал в окно. Ветер вроде бы перестал, но мелкий дождик продолжал моросить, как бегун на длинные дистанции, обретший второе дыхание. Я долго лежал без сна, обдумывая ситуацию. Внезапно я услышал в коридоре мягкие шаги. Потом возникла пауза, и я увидел, как дверная ручка тихо поворачивается.

— Вы спите? — негромко окликнул меня Кван.

Интересно, подумал я, а не разбудил ли его мой разговор с Бирдом? Стенки тут тонкие. Кван зашел в комнату.

— Я бы хотел выкурить сигаретку. Не могу уснуть. Я спускался вниз, но там никого нет. И машины тоже нет.

Я протянул ему пачку «Плейерс». Он открыл ее, достал сигарету и прикурил. Похоже, уходить он не спешил.

— Не могу заснуть, — повторил он, уселся в обитое искусственным материалом кресло и принялся смотреть на дождь за окном. На раскинувшемся ландшафте ничто не шевелилось. Мы довольно долго сидели молча, потом я спросил:

— Когда вы впервые встретились с Даттом?

Казалось, он был рад поговорить.

— Во Вьетнаме, в 1954 году. Вьетнам тогда был сушим кошмаром. Французские поселенцы все еще находились там, но уже начали понимать неизбежность поражения. Не важно, какой у них опыт, но проигрывать французы так и не научились. Вы, британцы, проигрывать умеете. В Индии вы показали, что вам кое-что известно об искусстве компромисса, а французы так ничему и не научились и не научатся. Они знали, что им придется уйти, и поэтому все сильнее злобствовали. Становились все больше и больше одержимыми. Они твердо вознамерились не оставлять ничего: ни больничного покрывала, ни доброго слова.

В начале пятидесятых Вьетнам был китайской Испанией. Итог был совершенно очевиден, и наши партийные товарищи считали делом чести отправиться туда. Это значит, что партия высоко нас ценила. Я вырос в Париже и владею французским в совершенстве. Я мог свободно передвигаться. Я работал на одного старика по фамилии де Буа. Он был чистокровным вьетнамцем. Большинство членов партии брали вьетнамские имена, невзирая на свое происхождение, но де Буа подобная ерунда не интересовала. Таким уж он был человеком. Сам член партии с детских лет, советник компартии. Чисто политик, никакой военщины. Я был его секретарем — это большая честь. Он использовал меня, как мальчика на побегушках. Видите ли, я ученый, у меня неподходящий для военного склад ума, но это было почетно.

Датт жил в небольшом городке. Мне было приказано связаться с ним. Мы хотели наладить контакт с буддистами в том регионе. Они были отлично организованы, и нам тогда говорили, что они нам симпатизируют. Позже война стала более определенной — Вьетконг против американских марионеток, — но в ту бытность вся страна представляла собой сборище разных группировок и фракций, и мы пытались их объединить. Единственным общим у них была ненависть к колонизаторам, точнее, к французским колонизаторам. Французы сами сделали за нас нашу работу. Датт был своего рода мягкотелым либералом, но имел определенное влияние на буддистов — был чем-то вроде гуру, и они уважали его за знания. И, что куда более важно для нас, он не был католиком.

Так что я оседлал велосипед и крутил педали все шестьдесят километров до Датта, но город — не самое подходящее место, куда стоило появляться с винтовкой, так что в паре миль от городка, где обретался Датт, я остановился в маленькой деревушке. Деревушка была такой крохотной, что даже названия не имела. Разве не удивительно, что деревушка может быть настолько маленькой, чтобы не иметь названия? Я остановился и оставил ружье у молодого парня. Он был одним из наших. Коммунист. Ну, в той степени, в какой человек может быть коммунистом, живя в деревушке без названия. С ним была его сестра. Невысокая девушка с бронзовой, почти красной кожей. Она все время улыбалась и пряталась за спину брата, выглядывая оттуда, чтобы разглядеть мое лицо. Лица китайцев-хань тогда там были еще непривычным зрелищем. Я отдал ему винтовку — старый хлам, оставшийся еще со времен японской оккупации. Я из него ни разу и не стрелял. Они помахали мне, и я поехал дальше.

Датта я нашел.

Он угостил меня манильской сигарой с бренди и длинной лекцией по истории демократических правительств. Потом мы выяснили, что жили в Париже по соседству, и немного об этом поболтали. Я хотел, чтобы он поехал со мной к де Буа. Для меня это было долгое путешествие, но я знал, что у Датта есть старая машина, что означало, если я уговорю его поехать со мной, мне не придется крутить педали в обратную сторону. К тому же я устал с ним спорить и хотел, чтобы старик де Буа с ним дискутировал, благо между ними было много общего. Я ученый, у меня иная подготовка, так что я не силен был в тех спорах, в которые втягивал меня Датт.

Он поехал. Мы сунули велосипед на заднее сиденье его старого «паккарда» и двинулись на запад. Стояла ясная лунная ночь, и скоро мы доехали до той деревушки без названия.

— Я знаю эту деревушку, — сказал Датт. — Иногда гуляю до нее пешком. Там есть фазаны.

Я сказал ему, что гулять так далеко от города опасно. Он улыбнулся и ответил, что нет никакой опасности для доброжелательного человека.

Я понял, что что-то неладно, едва мы остановились, потому что в обычных условиях кто-нибудь обязательно прибежал бы если не улыбнуться, то посмотреть. Стояла мертвая тишина. Пахло обычным гнилым мусором и горящим деревом, как во всех деревнях, но не раздавалось ни звука. Даже ручей молчал, а за деревней рисовые поля сверкали под луной, как пролитое молоко. Ни собак, ни кур. Все исчезли. Там были только люди из Сюрте. Винтовку нашли. Кто знает, кто ее обнаружил: информатор, враг или староста. Улыбчивая девушка тоже там была. Мертвая. Ее обнаженное тело было покрыто маленькими круглыми ожогами, которые оставляет зажженная сигарета. Два человека поманили Датта. Он вышел из машины. На меня они особо внимания не обращали, лишь сбили с ног ударом пистолета. А вот Датта они начали пинать ногами. Они били его, и били, и били. Потом они передохнули, выкурили по «Голуаз» и снова начали его бить. Оба были французами, не старше двадцати, а Датт уже тогда был немолод. Но они беспощадно били его ногами. Он кричал. Сомневаюсь, что они сочли нас за членов Вьетминя. Они прождали несколько часов, пока кто-нибудь явится за винтовкой, а когда мы остановились поблизости, схватили нас. Они даже не спросили нас о винтовке. Они били его, потом помочились на него, рассмеялись, закурили по очередной сигарете, сели в свой «ситроен» и уехали.

Я не очень пострадал. Я всю жизнь прожил с «не тем цветом» кожи и знал, что делать, когда тебя пинают ногами. А Датт не знал. Я втащил его в машину — он потерял много крови и был тяжелым. Он уже тогда был полным. «Куда вы хотите, чтобы я вас отвез?» — спросил я. В городе был госпиталь, и я отвез бы его туда. Но Датт сказал: «Отвези меня к товарищу де Буа». Я все время в разговоре с Даттом произносил слово «товарищ», но сам Датт, возможно, впервые произнес его тогда. Пинок в живот может очень быстро и доходчиво объяснить, кто на самом деле тебе товарищ. Датт был зверски избит.

— Похоже, сейчас он уже оправился, — заметил я. — Если не считать хромоты.

— Сейчас он оправился, если не считать хромоты, — подтвердил Кван. — И если не считать того, что с тех пор он не может иметь дело с женщинами.

Кван пристально посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Это многое объясняет, — сказал я.

— Неужели? — с издевкой бросил Кван.

— Нет. Какое он имеет право отождествлять бандитизм с капитализмом?

Кван не ответил. На кончике сигареты повисла длинная колбаска пепла, и он прошел через комнату, чтобы стряхнуть ее в раковину.

— Почему он считает себя вправе совать нос в жизнь других людей и предоставлять вам результаты?

— Вы дурак, — улыбнулся Кван, прислонившись к раковине. — Мой дед родился в 1878 году. В тот год в Китае умерли от голода тринадцать миллионов человек. Мой второй брат родился в 1928-м. В тот год пять миллионов китайцев умерли от голода. Мы потеряли двадцать миллионов в японско-китайской войне, и во время Великого похода националисты убили два с половиной миллиона. Мы не страна и не партия. Мы целая цивилизация и движемся вперед со скоростью, которой доныне не знала история. Сравните наш промышленный рост и Индии. Нас невозможно остановить.

Я ждал продолжения, но он замолчал.

— И что? — просил я.

— А то, что нам не нужны клиники, чтобы изучать ваши глупости и слабости. Нам совершенно не интересны ваши мелкие психические отклонения. То, чем себя развлекает Датт, не представляет ни малейшего интереса для моего народа.

— Тогда зачем вы его поощряли?

— Ничего подобного мы не делали. Весь этот бизнес он финансировал из собственного кармана. Мы никогда ему не помогали или приказывали. Не брали мы и эти его пресловутые досье. Нас это не интересует. Он был нам добрым другом, но, как любой европеец, он далек от наших проблем.

— Вы просто использовали его, чтобы досадить нам.

— Это я признаю. Мы не мешали ему создавать проблемы. А с чего бы? Возможно, мы и использовали его довольно бессердечно, но революция должна использовать так каждого.

Он вернул мне пачку сигарет.

— Оставьте себе, — сказал я.

— Очень любезно с вашей стороны, тут еще осталось десять штук.

— Не так уж много для семисот миллионов, — сказал я.

— Это верно, — согласился он и прикурил следующую сигарету.

Глава 36

Меня разбудила хозяйка в половине десятого.

— Пора принять ванну и поесть, — сказала она. — Муж предпочитает выехать пораньше, иногда сюда заглядывают полицейские за выпивкой. И будет лучше, если вы в этот момент уже уйдете.

Думаю, она заметила мой взгляд в сторону соседней комнаты.

— Ваш коллега уже встал, — сообщила она. — Ванная комната в конце коридора. Я там положила мыло, а горячей воды в это время суток вполне достаточно.

— Спасибо, — поблагодарил я. Она молча вышла.

Ели мы в основном в тишине. На ужин подали копченую ветчину, форель «меньер» и пирог с начинкой из рисового пудинга. Фламандец сидел напротив и жевал хлеб, запивая вином, чтобы составить нам компанию за ужином.

— Сегодня командую я.

— Хорошо, — сказал я. Кван кивнул.

— Нет возражений? — спросил меня фламандец. Он не хотел демонстрировать Квану, что главный тут я, поэтому представил все как договоренность между друзьями.

— Меня устраивает, — сказал я.

— Меня тоже, — подтвердил Кван.

— У меня есть для вас пара шарфов и теплых шерстяных свитеров. Встреча с его куратором назначена на пристани. Скорее всего вас вывезут на лодке.

— Не меня, — возразил я. — Я сразу возвращаюсь назад.

— Нет, — сказал фламандец. — Насчет этого даны очень четкие указания. — Он потер лицо, чтобы собраться с мыслями. — Вы перейдете под командование его куратора, майора Чена, в точности как вот он сейчас подчиняется моим приказам.

Кван бесстрастно смотрел на него.

— Думаю, вы им понадобитесь на тот случай, если они встретят береговую охрану или рыболовецкий патруль, короче, что-то неожиданное. Эти предосторожности нужны только в территориальных водах. Вы скоро узнаете, нужно ли что-то их куратору.

— Это все равно что зайти в рефрижератор проверить, выключается ли свет, — хмыкнул я.

— Они наверняка что-то придумали, — сказал фламандец. — Лондон должен…

Он осекся и снова потер лицо.

— Все нормально, — успокоил я. — Он знает, что мы представляем Лондон.

— Кажется, Лондон считает, что все пройдет хорошо.

— Ну просто бальзам на мою душу, — фыркнул я.

Мужчина хихикнул.

— Да, — сказал он, — да.

И принялся снова тереть лицо, пока на глазах не выступили слезы.

— Думаю, теперь я сгорел, — проговорил он.

— Боюсь, что так, — подтвердил я. — Это ваша последняя работа на нас.

Он кивнул.

— Мне будет не хватать этих денег, — грустно сказал он. — Именно тогда, когда с их помощью мы бы могли так много сделать.

Глава 37

Мария постоянно думала о смерти Жан-Поля. Это выбило ее из колеи, и теперь ее мысли клонились в одну сторону, как человек с тяжелым чемоданом в руке. Ей приходилось все время контролировать раздрай в собственных мыслях.

— Какая тяжелая утрата, — произнесла она вслух.

Еще с детства у Марии завелась привычка разговаривать сама с собой. И постоянно смущалась, когда кто-то заставал ее, высказывающей вслух свои мысли и желания. Мать не обращала на это внимания. Не важно, что ты разговариваешь сама с собой, говорила она, важно лишь, что именно ты говоришь. Мария попыталась взглянуть со стороны на свою нынешнюю дилемму. И начала анализировать вслух. Сущий идиотизм. Вообще вся ее жизнь — нечто вроде пантомимы, но что ей придется гнать загруженную карету «скорой помощи» через Северную Францию — такого она не могла вообразить даже при самом буйном полете фантазии. «Скорую помощь», набитую восемьюстами досье и порнофильмами. Ей почти хотелось рассмеяться. Но только почти.

На повороте дороги машину повело, и Марии пришлось ее выравнивать, но один из ящиков упал и повлек за собой следующий. Мария протянула руку и поправила жестяные коробки, сложенные на аккуратно заправленной койке. Коробки позвякивали, но ни одна не упала. Она любила водить машину, но тащиться на этой древней развалюхе по разбитым проселочным дорогам Северной Франции было совсем не весело. Ей приходилось избегать основных магистралей. Мария знала — нутром чувствовала, — которые из них будут патрулировать. Она знала, что дорожные патрули выполнят приказ Луазо перехватить Датта, его досье, фильмы и магнитофонные записи, Марию, Квана и англичанина или любого из них, кто попадется. Ее пальцы в третий раз пробежались по приборной панели. Она включила «дворники», выругалась, выключила их, нащупала дроссель, затем зажигалку. Где-то должен был быть тумблер, регулирующий эту чертову оранжевую подсветку, из-за которой ящики, коробки и жестянки отражались в ветровом стекле. Ехать с таким отражением было опасно, но останавливаться Мария не хотела! Времени у нее хватало, просто она не желала задерживаться. Не хотела останавливаться, пока не покончит со всем этим делом. А потом можно будет остановиться, отдохнуть, а может, и снова сойтись с Луазо. Мария покачала головой. Она вовсе не была уверена, что хочет снова сойтись с Луазо. Куда лучше думать о нем вот так, абстрактно. Представлять его среди гор грязной посуды, с дырявыми носками, одиноким и печальным. Но если посмотреть мрачной правде в глаза, то он вовсе не одинокий и печальный. А самодостаточный, несгибаемый и удручающе довольный своей холостяцкой жизнью. Это неестественно, но быть полицейским само по себе неестественно.

Она вспомнила, как познакомилась с Луазо. В деревушке в Перигоре. На ней было жуткое розовое хлопчатобумажное платье, которое ей продала подруга. Много лет спустя она снова там побывала, в надежде, что его призрак будет сопровождать ее там и что каким-то чудесным образом до него дойдет, и он вернется к ней, и они будут снова по уши влюблены друг в друга, как в былые времена. Но возвращаясь в прошлое, обнаруживаешь, что ты там чужой. Люди, официантки, музыка, танцы — все новое и незнакомое, и тебя никто не помнит.

Чертова тяжеленная машина! Подвески и рулевое управление тугие, как у грузовика. За машиной, видимо, не следили, резина совсем лысая. Когда она проезжала через деревни, колеса с трудом цеплялись за мостовую. Деревушки были старыми и серыми, с парой-тройкой ярких вывесок с надписью «Пиво» или «Фритюр». В одной деревушке бросились в глаза яркие вспышки сварки — деревенский кузнец трудился в ночи. Мария услышала раздавшийся сзади настойчивый сигнал быстрой машины. Она ушла вправо, и мимо проревел синий «лендровер», сверкнув фарами и благодарно бибикнув. Синяя мигалка на крыше осветила призрачным светом темный ландшафт и исчезла. Мария притормозила — она не ожидала встретить на этой дороге полицейский патруль и осознала вдруг, что у нее сердце выпрыгивает из груди. Она выудила сигареты из глубокого кармана замшевого пальто, но когда поднесла пачку ко рту, сигареты высыпались ей на колени. Она поймала одну и сунула в рот. Теперь она ехала медленно, лишь вполглаза следя за дорогой. Пламя зажигалки горело слишком сильно и дрожало. Она отрегулировала его, и тут впереди, на горизонте, мелькнули куда более яркие вспышки. Штук шесть или семь. Маленькие огненные шарики, как ограждение у могилы Неизвестного солдата. Дорога стала черной и гладкой, как водная поверхность глубокого озера, но это никак не могла быть вода, дождя не было неделю. Мария представила, как вода поглотит «скорую», если она не остановится. Но не остановилась. Под передними колесами плеснуло. Мария представила, как над ней смыкаются темные воды, и вздрогнула. Это вызвало у нее приступ клаустрофобии. Она открыла окно, и ее окатило запахом красного вина. Сквозь вспышки пламени виднелись горящие лампы и огни фар. Чуть дальше группа людей толпилась у небольшого здания, стоявшего поперек дороги. Сперва она подумала, что это пост таможенного контроля, но потом увидела, что это вовсе не здание. Огромный виновоз завалился на бок и перекрыл дорогу, из разошедшихся швов хлестало вино. Передняя часть машины зависла над кюветом. За разбитыми стеклами вспыхивали огоньки, а мужчины пытались вытащить водителя. Мария затормозила. Полицейский, отчаянно мотая головой, велел ей прижаться к обочине.

— Быстро вы, — сказал он. — У нас тут четверо погибших и один раненый. Ноет, но, думаю, у него лишь царапины.

Подскочил еще один полицейский.

— Сдайте задом к машине, и мы его загрузим.

Первым порывом Марии было уехать, но она сумела взять себя в руки.

— Приедет еще одна «скорая», — сказал она, затянувшись сигаретой. Ей хотелось убраться отсюда до появления настоящей «скорой».

— Зачем это? — изумился полицейский. — Сколько пострадавших вам назвали по телефону?

— Шесть, — солгала Мария.

— Нет, один раненый и четверо погибших, — возразил полицейский. — Водитель легковушки ранен, четверо в автоцистерне умерли мгновенно. Два водителя и два автостопщика.

У дороги полицейские складывали обувь, сломанное радио, карты, одежду и полотняную сумку. Причем выкладывали все строго по прямой линии.

Мария вышла из машины.

— Дайте мне взглянуть на автостопщиков.

— Да мертвые они, — сказал полицейский. — Уж поверьте, я знаю.

— Дайте мне взглянуть. — Мария посмотрела на дорогу, опасаясь появления «скорой».

Полицейский направился к лежавшей посреди дороги куче. Там из-под брезента, который полицейские патрули возили специально для таких случаев, торчали четыре пары ног. Полицейский приподнял край брезента. Мария посмотрела вниз, готовая увидеть изломанные останки англичанина и Квана, но увидела бородатых юнцов в джинсе. У одного из них на лице застыла ухмылка. Мария в сердцах отшвырнула сигарету.

— Говорил же я вам, — сказал полицейский. — Мертвые они.

— Раненого я оставлю следующей «скорой», — сказала Мария.

— Чтобы он ехал с четырьмя жмуриками? Не в этой жизни! — отрезал полицейский. — Его заберете вы.

Красное вино по-прежнему лилось на дорогу. Раздался скрежет металла, когда кабину разрезали гидравлическими ножницами, чтобы извлечь водителя.

— Послушайте, — в отчаянии сказала Мария, — у меня утренняя смена. Я не смогу уехать, если придется регистрировать пострадавших. Вторая «скорая» возражать не будет.

— Милашка, а ты особым рвением не страдаешь! — хмыкнул полицейский.

— Пожалуйста, — похлопала ресницами Мария.

— Нет, дорогуша, никак нельзя. Раненого заберешь ты. На жмуриках не настаиваю, раз, как ты говоришь, сюда едет вторая. Я ее дождусь. Но раненый тут не останется. — Он протянул ей маленький узелок. — Его личные вещи, не потеряй.

— Нет, я не говорю по-французски! — громко сказал кто-то на английском. — И отпустите меня уже, могу и сам доковылять, спасибо.

Полисмен, пытавшийся дотащить парня, отпустил его и смотрел, как тот осторожно залезает в «скорую» через заднюю дверь. Второй полицейский залез перед ним и смахнул с койки жестяные коробки.

— Тут полно хлама. — Он поднял коробку с фильмом и принялся рассматривать.

— Это медицинские записи, — сказала Мария. — О переводе пациентов в другие клиники, документация, отснятая на пленку. Утром я отвезу их в другие клиники.

Английский турист — высокий парень в черной шерстяной рубашке и розовых полотняных штанах — растянулся на койке.

— То, что доктор прописал, — довольно проговорил он.

Полицейский тщательно закрыл заднюю дверь. Мария услышала, как он говорит:

— Ну что же, жмуры пусть пока тут полежат. Вторая «скорая» их найдет. А сами займемся пробками. Ну и ночка! Авария, блокпосты, поиск контрабанды, а потом еще попросят поработать сверхурочно пару часиков!

— Пусть «скорая» уедет, — сказал второй полицейский. — Оно нам надо, чтоб она сообщила, что мы покинули место аварии до приезда второй «скорой».

— Ленивая сучка! — сказал первый и треснул кулаком по крыше «скорой». — Ладно, можете ехать.

Мария обернулась на сиденье и поискала выключатель внутреннего света. Нашла и выключила оранжевую лампу. Полицейский заглянул в окно.

— Смотри не перетрудись! — бросил он.

— Полицейский! — Мария выплюнула это слово как ругательство, и полицейский аж отшатнулся, пораженный глубиной ее ненависти.

— Проблема с вами, медиками, в том, — проговорил он тихо и зло, — что вы считаете только себя единственными нормальными людьми на земле.

Мария не смогла придумать ничего в ответ и просто поехала дальше. Позади нее англичанин произнес:

— Извините, что доставил неприятности.

Говорил он по-английски, надеясь, что интонация передаст смысл слов.

— Все нормально, — ответила Мария.

— Вы говорите по-английски! — возрадовался парень. — Это здорово!

— Нога болит? — Мария старалась говорить профессиональным тоном.

— Ерунда. Просто упал, когда бежал по дороге в поисках телефона. Это правда смешно: четыре трупа и совершенно целый я, если не считать сбитого при падении колена.

— А ваша машина?

— Ей каюк. Дешевенькая, «форд-англиа». Движок был в салоне, когда я ее видел в последний раз. Конец ей. Водитель грузовика не виноват. Бедолага. И не моя вина тоже, разве что я ехал слишком быстро. Я всегда гоняю, мне все об этом говорят. Но я не мог ничего сделать. Он ехал прямо посередине дороги. Тяжелые грузовики часто так ездят по дорогам с выпуклым профилем. Я его не виню. Надеюсь, он тоже не очень на меня сердится.

Мария не ответила. Она надеялась, что парень уснет и она сможет спокойно обдумать создавшуюся ситуацию.

— Вы не могли бы закрыть окно? — попросил он.

Мария прикрыла окно, оставив все же небольшую щелочку. У нее снова начинался приступ клаустрофобии, и она локтем ткнула оконную ручку, в надежде незаметно для парня приоткрыть окно пошире.

— А вы были резкой с полицейскими, — заметил парень.

Мария согласно хмыкнула.

— А почему? Не любите полицейских?

— Вышла замуж за одного.

— Да ладно! — Парень немного поразмыслил. — А вот я никогда не был женат. Жил, правда, с одной пару лет…

Он замолчал.

— И что произошло? — спросила Мария. Ей было наплевать, ее куда больше занимала дорога. Сколько впереди блокпостов? Насколько тщательно они будут проверять документы и груз?

— Она меня бортанула, — сказал парень.

— Бортанула?

— Ну, отвергла. А вы?

— Полагаю, мой меня тоже бортанул.

— И вы стали водителем «скорой», — с юношеским простодушием изрек парень.

— Да, — расхохоталась Мария.

— С вами все в порядке? — озабоченно спросил парень.

— В полном, — сказала Мария. — Но ближайший приличный госпиталь находится за границей, в Бельгии. Так что когда будем пересекать границу, ложитесь и стоните погромче, изобразите тяжелораненого. Все понятно?

Мария специально взяла восточнее, вокруг леса Сен-Мишель, через Ватиньи и Синьи-ле-Пти. Она намеревалась пересечь границу с провинцией Эно.

— А если граница перекрыта? — спросил парень.

— Предоставьте это мне.

Мария свернула на узкую дорожку, возблагодарив высшие силы, что не начался дождь. В этой части мира после получасового дождя грязь развезет так, что ни проехать, ни пройти.

— Вы ясно знаете обходные пути, — прокомментировал парень. — Живете где-то поблизости?

— Моя мать живет.

— А отец нет?

— Он тоже, — рассмеялась Мария.

— С вами все в порядке? — снова спросил парень.

— Это вы пострадавший, — напомнила Мария. — Ложитесь и спите.

— Простите, что беспокою, — извинился парень.

«Простите, что дышу», — подумала Мария. Англичане вечно извиняются.

Глава 38

Короткий пляжный сезон в больших отелях практически закончился. Кое-где ставни уже закрыты, а официанты просматривают объявления в поисках работы на зиму. Дорога змеилась мимо гольф-клуба и военного госпиталя. Большие белые дюны, сияющие в свете луны, как алебастровые храмы, соседствовали с серыми дотами вермахта. Между песчаными точками и бетонными кубами козодои охотились за мотыльками и прочими насекомыми. Красные огни Остенде теперь были ближе, и желтые трамваи дребезжали вдоль дороги, через мост мимо Королевского яхт-клуба, где белоснежные яхты с тщательно убранными парусами дремали, покачиваясь, как чайки, на серой воде.

— Виноват, — сказал я. — Думал, они прибудут раньше.

— Для полицейского ждать — привычное дело, — ответил Луазо. Он пошел прочь по гальке и кустикам травы, осторожно перешагивая через ржавые рельсы и обходя мусор и брошенные кабели. Убедившись, что он исчез из поля зрения, я двинулся обратно по набережной. Море подо мной мягко шуршало, как аквариум со змеями, потрескивали снасти четырех старых рыболовецких судов.

Я подошел к Квану.

— Он опаздывает, — сказал я.

Кван ничего не ответил. За ним, намного дальше, на пирсе, огромный мостовой кран загружал грузовое судно. Прожекторы крана освещали порт. Может, их человек заметил Луазо и испугался? С назначенного времени встречи прошло уже пятнадцать минут. Согласно инструкции ждать можно всего четыре минуты, а потом следует вернуться через двадцать четыре часа. Но я тянул резину. Инструкции придуманы исполнительными людьми, сидящими в чистых офисах в чистых рубашках. Я остался ждать. Казалось, Кван не замечает течения времени или, точнее, наслаждается ожиданием. Он терпеливо стоял, не переминаясь с ноги на ногу, не согревая руки дыханием, и не курил. Когда я подошел к нему, он не выгнул вопросительно бровь, не пожаловался на холод, даже не глянул на часы. Он просто смотрел на воду. Лишь слегка покосился на меня, желая убедиться, что я не собираюсь снова заговорить, и опять уставился на воду.

— Дадим ему еще десять минут, — сказал я. Кван посмотрел на меня. Я направился по набережной обратно.

Желтые огни фар свернули с основной дороги немного быстрее, чем надо, и раздался треск, когда машина зацепила боком одну из бочек, сложенных возле заправочной станции «Fina». Фары приближались, включенные на всю мощь. Кван оказался залит светом, как снеговик, и лишь пара футов отделяла его от проволочного забора, окружавшего кучу песка. Кван прыжком метнулся в сторону, краем пальто на миг закрыв свет фары. Заскрежетали тормоза, и двигатель замер. Неожиданно стало тихо, слышен был только плеск воды у мола. Когда я вышел из-за бочек, Кван посасывал большой палец. Оказывается, нас чуть не сбила «скорая помощь».

Из нее вышла Мария.

— Что происходит? — вопросил я.

— Я — майор Чен, — сообщила Мария.

— Вы? — Кван явно ей не поверил.

— Ты — майор Чен, куратор Квана здесь? — изумился я.

— Ради того, в чем все мы заинтересованы, да, я.

— Это еще что за ответ? — сказал я.

— Ну, каким бы он ни был, придется довольствоваться им, — сказала Мария.

— Прекрасно, — сказал я. — Он весь твой.

— Я с ней не пойду, — заявил Кван. — Она пыталась меня задавить. Вы же сами видели.

— Я достаточно хорошо ее знаю и могу сказать, что она не очень-то старалась.

— Что-то ты не демонстрировал такой уверенности пару минут назад, когда сиганул в сторону, думая, что я задавлю тебя, — сказала Мария.

— Уверенность из серии улыбаться, сорвавшись в пропасть, чтобы показать, что сам прыгнул?

— Вроде того. — Мария наклонилась и легонько чмокнула меня в щеку, но я отказывался успокаиваться.

— Где твой связной?

— Дело вот в чем…

Мария пыталась потянуть время, но я схватил ее за руку и сжал.

— Не тяни время! — рявкнул я. — Ты сказала, что куратор — это ты. Так бери Квана и займись делом.

Она бесстрастно взглянула на меня. Я встряхнул ее.

— Они должны быть там, — сказала она. — На катере.

Мария указала куда-то вдоль мола. Мы уставились в темноту. Небольшой катер вошел в круг света, образованного огнями торгового судна, и развернулся к нам.

— Они захотят перегрузить ящики из «скорой».

— Не спеши, — сказал я. — Забери сперва свою плату.

— Откуда ты знаешь?

— Это же очевидно, — пожал я плечами. — Ты приволокла сюда досье Датта, пользуясь своей изворотливостью, своим знанием обходных путей и методов работы полиции, а если бы дело стало совсем дрянь, то воспользовалась бы своим влиянием на бывшего мужа. Ради чего? А взамен Датт отдаст твое досье, фильм и все прочее. Я прав?

— Да, — сказала она.

— Ну так пусть сами и перегружают.

Моторка подошла ближе. Это был быстроходный катер, на корме которого стояли четверо мужчин в спасательных жилетах. Они смотрели на нас, но не потрудились ни помахать, ни окликнуть. Когда катер причалил, один из них спрыгнул на пирс и быстро намотал причальный конец на кнехт.

— Ящики! — крикнул им я. — Ваши бумаги здесь!

— Сперва груз, — сказал первым спрыгнувший на пирс моряк.

— Отдайте мне ящики, — сказал я. Моряки посмотрели на меня и на Квана. Один из людей на борту сделал жест рукой, и остальные взяли с палубы две жестяные коробки, запечатанные красными печатями, и передали им моряку на суше. Тот принес их нам, поднявшись по ступенькам.

— Помогите мне с ящиками, — сказала Мария китайскому моряку.

Я по-прежнему крепко держал ее за руку.

— Иди в «скорую» и запрись в ней изнутри, — велел я.

— Но ты сказал, чтобы я…

Я грубо подтолкнул ее к «скорой».

Я следил за Марией взглядом, но краем глаза заметил справа движение. Какой-то человек шел ко мне вдоль «скорой». Одной рукой он держался за машину, похлопывая ладонью по красному кресту, словно пробовал, просохла ли краска. Я дал ему приблизиться на расстояние вытянутой руки и, не поворачиваясь, выбросил вперед ладонь, хлестнув его по лицу. Человек, моргнув, отступил. Я чуть подался к нему и несильно шлепнул по щеке.

— Прекратите! — вскричал он по-английски. — Какого черта вы делаете?!

— Вернитесь в машину, — велела ему Мария и пояснила: — Он безвреден. Дорожная авария. Потому мне и удалось так легко миновать блокпосты.

— Вы сказали, мы едем в госпиталь в Остенде, — сказал парень.

— Не лезь не в свое дело, сынок, — сказал я. — Ты в опасности, даже если будешь помалкивать. А откроешь рот — и ты покойник.

— Я куратор, — настойчиво повторила Мария.

— Кто ты? — Я одарил ее подбадривающей улыбкой, но задним числом понял, что Мария сочла ее издевательской. — Ты ребенок, Мария, и даже представления не имеешь, что тут происходит. Убирайся в машину. Твой бывший ждет в конце мола. Если при тебе будут все эти коробки, когда он тебя арестует, возможно, тебе же будет проще.

— Вы его слышали? — обратилась Мария к Квану и моряку. — Забирайте документы и меня. Он сдал нас полиции.

Она говорила спокойно, но от истерических ноток ее явно отделяло от силы полтона.

Моряк не шелохнулся, а Кван на нее даже не взглянул.

— Вы слышали его? — в отчаянии повторила она. Никто не ответил. Со стороны яхт-клуба шла весельная лодка. Весла ритмично поднимались и опускались, с всплеском входя в воду. Звук напоминал женский плач, перемежающийся со всхлипами.

— Ты не понимаешь, что происходит, — повторил я. — Задача этого моряка — доставить Квана на их корабль. И еще ему дан приказ забрать меня. Он может также попробовать забрать документы. Но он не станет менять план из-за твоих воплей, что Луазо поджидает тебя, чтобы арестовать. Вообще-то это отличный повод отчалить немедленно, потому что нельзя навлекать неприятности на их высшее руководство. В нашей работе так дела не делают.

Я жестом велел Квану спускаться на катер, и моряк придержал ему металлический трап. Я легонько ущипнул Марию за руку.

— Я ведь могу тебя ударить так, чтобы лишить сознания, Мария, если ты так настаиваешь, — улыбнулся я, но не шутил никоим образом.

— Не могу я встречаться с Луазо. Не с этими досье на руках.

Она распахнула водительскую дверь и плюхнулась на сиденье. Уж лучше она встретится с Даттом, чем с Луазо. Ее трясло. Паренек произнес:

— У меня такое чувство, что я создал вам ворох проблем. Мне очень жаль.

— Да перестаньте вы все время извиняться! — услышал я слова Марии.

— Идите в катер, — сказал я моряку. — Полиция будет здесь с минуты на минуту. Некогда грузить коробки.

Он стоял в футе от трапа, а я уже встал на ступеньку. Моряк пожал плечами и запрыгнул на борт. Я отвязал конец, и кто-то запустил мотор. Вода забурлила, и катер, подчиняясь рулю, галсами понесся по воде.

По мосту мелькнул луч фонаря. Я не знал, раздавался ли при этом свист. За шумом мотора ничего не было слышно. Неожиданно луч фонаря осветил водительскую дверь «скорой». Катер сильно накренился, когда мы вышли из гавани в открытое море. Я глянул на китайского рулевого. Он не выглядел испуганным, впрочем, даже если бы и выглядел, я бы все равно этого не понял. Я отвернулся. Фигуры на набережной стали маленькими и плохо различимыми. Я посмотрел на часы. Два десять ночи. Удивительный граф Сзелл только что убил очередную канарейку, они ведь стоят всего три франка, от силы четыре.

Глава 39

В трех милях от Остенде море было спокойным, и над поверхностью висел туман. Казалось, на прохладном утреннем воздухе остывал бездонный котел с похлебкой. Из тумана выплыло судно Датта. Это была обшарпанная посудина водоизмещением примерно в десять тысяч тонн. Старая грузовая калоша со сломанной грузовой стрелой на корме. Одно крыло мостика повреждено во время какого-то давно забытого происшествия, а на сером корпусе, обшарпанном и облупленном, виднелись длинные ржавые потеки от якорной трубы до ватерлинии. Судно долго стояло на якоре в Па-де-Кале. Самой странной частью была радиомачта, раза в три выше обычной, и свежая надпись «Радио Джанин» десятифутовыми белыми буквами на борту.

Двигатели молчали, посудина не двигалась, но течение разбивалось о нарисованные цифры на форштевне, и якорная цепь стонала, когда судно дергалось, как ребенок, уставший сидеть у матери на руках. На палубе никого не было видно, но, когда мы подошли ближе, я заметил блик в рулевой рубке. К борту крепился уродливый металлический трап, более похожий на пожарную лестницу. На уровне воды ступеньки заканчивались широкой площадкой, к которой мы и причалили. Датт жестом пригласил нас подняться на борт.

Пока мы поднимались по металлическому трапу, Датт крикнул сверху:

— Где они?

Никто ему не ответил, даже головы никто не поднял.

— Где пакеты с документами, моя работа? Где это все?

— Есть только я, — ответил я.

— Я же сказал вам… — заорал Датт на одного из моряков.

— Это было невозможно, — сказал ему Кван. — Полиция висела у нас на хвосте. Нам повезло, что мы успели выбраться.

— Досье очень важны, — сказал Датт. — Вы хоть девочку-то дождались? — Никто не ответил. — Так дождались или нет?

— Ее почти наверняка схватила полиция, — ответил Кван. — Они были совсем рядом.

— А мои документы? — спросил Датт.

— Такое случается, — равнодушно ответил Кван.

— Бедная Мария, — сказал Датт. — Бедная моя дочь.

— Вас волнуют только ваши досье, — спокойно произнес Кван. — До девушки вам дела нет.

— Мне до всех есть дело, — возразил Датт. — Даже до англичанина. Я беспокоюсь обо всех вас!

— Вы дурак, — сказал Кван.

— Я сообщу об этом, когда мы доберемся до Пекина.

— И каким же образом? — поинтересовался Кван. — Скажете, что отдали бумаги девушке и поставили мою безопасность в зависимость от нее, потому что вам не хватило смелости самому выполнить ваши обязанности куратора? Вы позволили ей изображать майора Чена, чтобы самому спокойно удрать, в одиночку и без помех. Вы дали ей пароль, и я могу лишь догадываться, какие тайны вы еще ей выдали, и теперь вам хватает наглости жаловаться, что ваши дурацкие исследования не доставили вам сюда на борт.

Кван улыбнулся.

Датт отвернулся от нас и пошел внутрь. Внутри судно выглядело лучше, чем снаружи, и хорошо освещалось. Ровно гудели генераторы, а где-то в глубине судна раздался звук закрывающейся металлической двери. Датт пинком открыл дверь и хлопнул по выключателю. Свет удивительным образом зажегся. С крыла мостика свесился мужчина и посмотрел на нас, но Датт жестом велел ему возвращаться к работе. Он начал подниматься вверх по трапу, я последовал за ним, но Кван остался внизу.

— Я голоден, — сказал он. — И наслушался достаточно. Я иду вниз есть.

— Хорошо. — Датт даже не оглянулся.

Он открыл дверь в то, что когда-то было капитанской каютой, и жестом пригласил меня войти. В каюте было тепло и уютно. Небольшая койка была смята, на ней недавно кто-то лежал. На письменном столе валялись кипы бумаг, несколько конвертов, стояли высокая стопка виниловых пластинок и термос. Датт открыл шкафчик над столом, вынул две чашки, налил в них кофе из термоса и затем плеснул бренди в две коньячные рюмки. Я положил в кофе два кусочка сахара, влил туда же бренди, проглотил горячую смесь и буквально ощутил, как возрадовались мои сосуды.

Датт предложил мне сигарету.

— Это ошибка, — сказал он. — Дурацкая ошибка. Вы когда-нибудь допускали дурацкие ошибки?

— Это одно из направлений моих редких приступов бурной деятельности. — Я жестом отказался от сигареты.

— Шут, — хмыкнул Датт. — Я был совершенно уверен, что Луазо не станет ничего предпринимать против меня. У меня есть связи, и я имею власть над его женой. Я был абсолютно уверен, что он ничего мне не сделает.

— Это единственная причина, по которой вы втравили в это дело Марию?

— Откровенно говоря, да.

— Ну, тогда мне жаль, но вы просчитались. Лучше бы вы не вмешивали сюда Марию.

— Моя работа была почти завершена. Такие дела не могут длиться вечно. — Он просветлел. — Но и года не пройдет, как мы повторим эту же операцию снова.

— Очередное психологическое исследование с участием скрытых камер и магнитофонов и доступных женщин, чтобы влиять на западных мужчин? Очередной большой дом со всеми наворотами в фешенебельном районе Парижа? — поинтересовался я.

— Или в фешенебельном районе Буэнос-Айреса, Токио, Вашингтона или Лондона, — кивнул Датт.

— Сомневаюсь, что вы настоящий марксист, — сказал я. — Вы просто жаждете падения Запада. Марксисты по крайней мере тешат себя идеей объединения пролетариев всех стран, но вы, китайские коммунисты, взращиваете агрессивный национализм как раз тогда, когда мир достаточно повзрослел, чтобы отринуть его.

— Ничего я не жажду, а лишь записываю, — возразил Датт. — Но ведь можно сказать, что для Западной Европы, сохранением которой вы так обеспокоены, лучше реальная бескомпромиссная мощь китайского коммунизма, чем распад Запада на мелкие государства, ведущие междоусобные войны. Франция, к примеру, очень быстро скользит именно в этом направлении. Что она сохранит на Западе, если запустит свои атомные бомбы? Мы же завоюем и сохраним. Только мы можем создать реальный мировой порядок, базирующийся на семистах миллионах приверженцев.

— Сущий «1984», — хмыкнул я. — Вообще все ваше построение отдает Оруэллом.

— Оруэлл был наивным простаком, — заявил Датт. — Мелкобуржуазное ничтожество, перепуганное реалиями социальной революции. Бесталанный человек, и прозябал бы в безвестности, не разгляди в нем реакционная пресса мощное орудие пропаганды. Они сделали из него гуру, провидца, мудреца. Но все их усилия обернутся против них самих, потому что в конечном итоге Оруэлл станет величайшим союзником коммунистов за всю историю. Он призывал буржуазию следить за излишней воинственностью, фанатизмом, влиянием на умы, организованностью, в то время как семена разрушения сеялись ее собственной неадекватностью, апатией, бессмысленным насилием и банальной жаждой удовольствий. Их гибель в надежных руках — их собственных. А переустройство — наше дело. Мои собственные записи станут основой нашего контроля над Европой и Америкой. Наш контроль будет базироваться на удовлетворении их собственных самых насущных желаний. И со временем появится новый вид европейцев.

— История — это вечное алиби, — сказал я.

— Прогресс возможен, только если умеешь извлекать уроки из истории.

— Не верьте этому. Прогресс — это результат безразличия к истории.

— Вы настолько же циничны, насколько невежественны, — заявил Датт с таким видом, будто совершил открытие. — Постарайтесь познать себя, мой вам совет. Познайте самого себя.

— Я уже и так знаю достаточно ужасных людей, — ответил я.

— Вам жаль людей, которые посещали мою клинику. Это потому, что на самом деле вы жалеете себя. Но эти люди не заслуживают вашего сочувствия. Рационализм — их гибель. Рационализм — это аспирин для умственного здоровья, и, как с настоящим аспирином, передозировка может стать фатальной.

Они порабощают себя, погружаясь все глубже и глубже в болото всяких табу. Но при этом каждая стадия погружения описывается как величайшая свобода. — Датт мрачно рассмеялся. — Вседозволенность — это рабство. Но такова всегда была история. Ваша пресыщенная, перекормленная часть света сравнима с древними городами-государствами Ближнего Востока. За стенами орды кочевников поджидают случая наброситься на богатых, декадентствующих горожан. И кочевники, в свой черед, захватят города, потом осядут в них, постепенно станут мягкотелыми, и другие свирепые глаза будут пристально следить за ними из голой каменной пустыни, дожидаясь своего часа. Так жестокие, сильные амбициозные, идеалистичные народы Китая следят за перезревшими Европой и Соединенными Штатами. Они принюхиваются, и до них доносится запах переполненных мусорных баков, праздных рук и извращенных умов, ищущих необычных и извращенных удовольствий, они чуют запах насилия, порожденного не голодом, а скукой, запах продажной власти и едкой плоти фашизма. Они принюхиваются, мой друг. К вам!

Я ничего не сказал, а просто ждал. Датт, потягивая кофе с бренди, поднял на меня взгляд.

— Снимите куртку.

— Я не остаюсь.

— Не остаетесь? — фыркнул Датт. — И куда же вы пойдете?

— Обратно к Луазо. И вы пойдете со мной.

— Силу примените? — Он насмешливо поднял руки, изобразив капитуляцию.

Я покачал головой:

— Вы сами знаете, что должны вернуться. Или хотите оставить все ваши досье на причале, меньше чем в четырех милях отсюда?

— А вы мне их отдадите?

— Ничего не могу обещать, — сказал я, — но знаю, что вам надо вернуться. Альтернативы нет.

Я налил себе еще кофе и жестом предложил ему.

— Да, — рассеянно проговорил Датт. — Налейте.

— Вы не из тех людей, кто может оставить позади часть себя. Я вас знаю, месье Датт. Вы бы еще пережили, если бы ваши документы уплыли в Китай, а вы попали в руки Луазо, но никак не наоборот.

— Ждете от меня, что я сам сдамся Луазо?

— Я знаю, что сдадитесь. Или будете сожалеть всю оставшуюся жизнь. Будете вспоминать свою работу и свои записи — и миллион раз пожалеете. Конечно, вам следует вернуться со мной. Луазо ведь человек, а человеческая деятельность — ваша специальность. У вас есть высокопоставленные друзья, и вас будет сложно обвинить в нарушении закона…

— Во Франции это довольно слабая защита.

— Остенде находится в Бельгии. Бельгия не признает Пекин. Луазо орудует здесь с молчаливого согласия властей. И его вам будет легко вовлечь в дискуссию. Луазо не нужен политический скандал, связанный с попыткой насильственного вывоза человека из страны…

— А вы скользкий тип. Очень скользкий, — заметил Датт. — И все равно риск слишком велик.

— Ну, как хотите. — Я допил кофе и отвернулся.

— Я буду дураком, если вернусь за документами. А здесь Луазо до меня не дотянуться. — Он встал, подошел к барометру и сказал: — Растет.

Я промолчал.

— Это моя идея — создать центр на судне пиратского радио. Нам тут не грозит никакая проверка, и мы не подпадаем под юрисдикцию ни одной страны мира. Фактически на борту этого судна мы нация в себе, как любая другая пиратская радиостанция.

— Это так, здесь вы в безопасности, — согласился я и встал. — Мне не следовало всего этого говорить. Это вообще не мое дело. Моя работа закончена.

Я застегнул куртку, мысленно возблагодарив того фламандца за теплый свитер.

— Вы меня презираете? — В голосе Датта прозвучала злая нотка.

Я шагнул к нему и взял его руку в свою.

— Нет, — сочувственно проговорил я. — Ваши суждения так же верны, как и мои. Более того, только вы можете оценить свою работу и свою свободу.

Я крепко пожал ему руку стандартным ободряющим жестом.

— Моя работа имеет огромную ценность, — сказал он. — Можно сказать, это прорыв. Кажется, некоторые мои исследования имеют…

Теперь он очень хотел убедить меня в важности его работы.

Но я мягко выпустил его руку, кивнул, улыбнулся и развернулся к выходу.

— Мне пора. Квана я сюда доставил, моя задача выполнена. Может быть, один из ваших матросов доставит меня в Остенде?

Датт кивнул. Я направился к выходу. Мне до смерти надоела эта игра, и я пытался понять, действительно ли мне так уж хочется взять этого больного старика и сдать его на милость французских властей. Говорят, решимость мужчины читается по развороту его плеч. Возможно, Датт увидел мое безразличие.

— Погодите, — окликнул он меня. — Я вас провожу.

— Хорошо, — сказал я. — Это даст вам время подумать.

Датт лихорадочно оглядел каюту. Облизнул губы и пригладил волосы ладонью. Перелистал какие-то бумаги, сунул парочку в карман и собрал кое-какие вещи.

Датт взял с собой довольно странный набор: пресс-папье с гравировкой, полбутылки бренди, дешевый блокнот и, наконец, старую чернильную ручку, которую осмотрел, протер и тщательно закрыл, прежде чем сунуть в карман жилета.

— Я сам вас отвезу, — сказал он. — Как думаете, Луазо позволит мне хотя бы пролистать мои досье?

— Я не могу решать за Луазо, — сказал я. — Но знаю, что он месяцами пытался выбить разрешение на рейд в ваш дом на авеню Фош. Он направлял рапорт за рапортом, излишне горячо доказывая, что вы представляете угрозу безопасности Франции. Знаете, какой ответ он получил? Что вы — «Икс»,[217] что вы старой крови. Что вы — политехник из правящего класса, элита Франции. Что вы на ты с его министром и половину кабинета министров зовете «товарищ». Что вы привилегированная особа, неприкасаемая и недоступная для него и его людей. Но он настаивал и в конечном счете показал им, кто вы такой на самом деле, месье Датт. А теперь он, возможно, хочет, чтобы они заплатили по счетам. Я бы сказал, Луазо может воспользоваться случаем подлить немного яда в их кровеносную систему. Захотеть устроить им нечто весьма запоминающееся, чтобы они не забывали этого, когда в следующий раз решат устроить ему обструкцию и прочитать нотацию или в сотый раз переспросить, не ошибается ли он. Разрешит ли он вам заглянуть в ваши досье? — Я улыбнулся. — Да он скорее всего будет на этом настаивать!

Датт кивнул, взял трубку старого телефона и быстро заговорил на каком-то китайском диалекте. Я обратил внимание на его широкие белые пальцы, похожие на корни какого-то растения, никогда не видевшие солнца.

— Вы, несомненно, правы, — сказал он. — Я должен быть там, где мои труды. Мне вообще не следовало с ними расставаться.

Он рассеянно побродил по каюте, потом взял доску от «Монополии».

— Вы должны пообещать мне одну вещь. — Он положил игру обратно. — Моя девочка. Вы проследите, чтобы с ней все было хорошо?

— С ней все будет хорошо.

— Вы об этом позаботитесь? Я скверно с ней обошелся.

— Да.

— Я ведь ей угрожал, знаете. Угрожал досье на нее и тем фильмом. В общем-то в этом не было особой необходимости, но меня больше заботила моя работа. Это ведь не преступление — переживать за свою работу, да?

— Смотря какая работа.

— Смею заметить, я давал ей деньги. И машину ей тоже я подарил, — сказал Датт.

— Легко расставаться с тем, что тебе не нужно, — ответил я. — И богачи, когда дают кому-то деньги, должны быть твердо уверены, что они не пытаются таким образом что-то купить.

— Я скверно с ней обошелся. — Датт кивнул сам себе. — А еще мальчик, мой внук.

Я быстро спустился по железным ступенькам. Надо было убраться с судна прежде, чем Кван заметит, что происходит. Хотя я сомневался, что Кван попытался бы нас остановить. Если Датта не будет, то единственным докладом в Пекин будет доклад Квана.

— Вы оказали мне услугу, — проговорил Датт, запуская двигатель катера.

— Это верно, — ответил я.

Глава 40

Англичанин велел ей запереться в «скорой». Она попыталась, но пока пальцы нащупывали запор, ее замутило от страха. На миг она представила себя в заключении, вздрогнула и отбросила эту мысль. Она снова попыталась запереть дверцу, но безуспешно. Паренек-англичанин с поврежденным коленом перегнулся через нее и запер дверь. Она открыла окно, судорожно пытаясь подавить приступ клаустрофобии. Она прикрыла глаза и уперлась лбом в прохладный руль. Что она наделала? Все казалось таким правильным в изложении Датта: если она привезет ему сюда большую часть досье и пленок, то он будет тут ждать с ее досье и тем фильмом. Честный обмен, он сказал. Она тронула замок коробки, доставленной с судна. Надо полагать, нужные ей документы внутри, но внезапно ей стало все равно. Моросящий дождик падал на ветровое стекло, образовывая крошечные линзы, сквозь которые было видно множество перевернутых вверх дном катеров.

— С вами все в порядке? — спросил парень. — Вы скверно выглядите.

Она ничего не ответила.

— Послушайте, мне бы хотелось знать, что тут вообще происходит. Знаю, я доставил вам кучу проблем и все такое, но…

— Оставайтесь в машине и ничего не трогайте, — сказала Мария. — И никому не позволяйте ничего тут трогать. Обещаете?

— Хорошо, обещаю.

Облегченно вздохнув, она отперла дверь и вышла на свежий солоноватый воздух. Машина стояла у самой кромки воды, и Мария осторожно ступала по неровной гальке. Вдоль всего причала из всех дверей и складов высыпали люди. Не обычные люди, а в беретах и коротких сапогах. Они двигались неторопливо и почти все с автоматами. Ближайшая к ней группа вышла на освещенную часть причала, Мария увидела нашивки десанта и испугалась. Она отошла к задней двери «скорой» и заглянула внутрь. Парень посмотрел на нее поверх металлических коробок и жестянок с пленками. Улыбнувшись, он кивком заверил ее, что ничего не тронет. Почему ее вообще волнует, будет он что-то трогать или нет? От ближайшей группы десантников отделился человек в гражданской одежде — черной кожаной куртке и старомодной фетровой шляпе. Не успел он сделать и шага, как Мария узнала Луазо.

— Мария, это ты?

— Да, я.

Он поспешил к ней, но буквально в двух шагах остановился. Она думала, он ее обнимет. Хотела повиснуть на нем и почувствовать, как он неловко похлопывает ее по спине — его обычный способ утешать ее при всяких невзгодах.

— Тут полно народу, — сказала она. — Спецназ?

— Да, армейский, — ответил Луазо. — Десантный батальон. Бельгийцы оказывают мне полное содействие.

Мария возмутилась. Это он таким образом намекал, что она сама никогда не оказывала ему полного содействия.

— Целый батальон бельгийских десантников, чтобы арестовать меня? А ты, часом, не перестарался слегка?

— Там стоит корабль, и нам неизвестно, сколько людей на борту. Датт может решить забрать бумаги силой.

Он старался оправдаться, как мальчишка, заранее выпрашивающий деньги на карманные расходы. Мария улыбнулась и повторила:

— А ты не перестарался?

— Перестарался, — согласился Луазо, но не улыбнулся. Потому что искаженная правда — не повод для гордости. Но в данном случае его больше всего заботило, чтобы не было никаких ошибок. Пусть лучше он будет выглядеть дураком-перестраховщиком, чем провалит все дело.

Они несколько минут просто стояли, глядя друг на друга.

— Документы в «скорой»? — спросил Луазо.

— Да. И фильм с моим участием тоже.

— А запись англичанина? Тот допрос, который ты переводила, когда его накачали наркотиками?

— И это там. Зеленая жестянка. Номер В четырнадцать. — Она тронула его за руку. — Что ты намерен делать с записью англичанина?

О своей она спрашивать не решилась.

— Уничтожу. Не нужна она, и у меня нет оснований ему вредить.

— А еще это часть вашей с ним договоренности, — обвиняющим тоном добавила Мария.

Луазо кивнул.

— А моя пленка?

— Ее я тоже уничтожу.

— А разве это не идет вразрез с твоими принципами? Разве уничтожение улик — не самый смертный грех для полицейского?

— Не существует в этой сфере никакого свода правил, что бы там ни утверждали церковь, политики и юристы. Полиция, правительство, армия — это всего лишь группы людей. И каждый человек должен следовать велению своей совести. Человек не должен подчиняться беспрекословно, иначе он уже не человек вовсе.

Мария вцепилась в него обеими руками и представила себе на мгновение, что ей никогда не придется его отпускать.

— Лейтенант! — окликнул Луазо.

Один из десантников щелкнул каблуками и быстро двинулся вдоль кромки воды.

— Мне придется тебя арестовать, — тихо сказал Луазо Марии.

— Мои документы на переднем сиденье «скорой», — торопливо проговорила она, пока лейтенант не успел подойти.

— Лейтенант, — приказал Луазо. — Я хочу, чтобы забрали из «скорой» все коробки и перенесли их в ангар. Кстати, заодно пересчитайте и пометьте мелом. И пусть их постоянно охраняют. Может быть попытка захвата.

Лейтенант козырнул, с любопытством покосившись на Марию.

— Пошли, Мария. — Луазо повернулся и направился к ангару.

Мария поправила прическу и двинулась за ним.

Это была деревянная развалюха, построенная во время Второй мировой войны. Длинный, плохо освещенный коридор тянулся по всей длине хибары, а оставшаяся часть была поделена на четыре небольшие и неудобные клетушки. Мария в третий раз поправляла макияж. На сей раз она решила сначала нарисовать как следует один глаз, а потом заняться вторым.

— Сколько еще ждать? — спросила она. Голос ее звучал чуть прерывисто, поскольку в этот момент она рисовала подводку на правом глазу.

— Еще часок, — ответил Луазо. В дверь постучали, и вошел лейтенант-десантник. Он быстро глянул на Марию, а потом откозырял Луазо.

— У нас возникли некоторые проблемы с изъятием коробок из «скорой».

— Проблемы? — переспросил Луазо.

— Там какой-то псих с поврежденной ногой. Орет, брыкается и выталкивает солдат, которые пытаются разгрузить машину.

— Вы что, не можете с ним справиться?

— Конечно, могу, — ответил офицер-десантник, и Луазо уловил в его голосе нотку раздражения. — Просто я не знаю, что это за сопляк.

— Я подобрала его по дороге, — сообщила Мария. — Он пострадал в дорожной аварии. Я велела ему присматривать за коробками, когда вышла из машины. Я не думала… он никакого отношения к этому не имеет… он просто пострадавший.

— Просто пострадавший, — повторил Луазо лейтенанту. Тот улыбнулся. — Отвезите-ка его в больницу.

— В больницу, — повторила Мария. — Всему свое место.

— Слушаюсь, господин инспектор. — Лейтенант подчеркнуто энергично козырнул Луазо, желая показать, что женский сарказм ему безразличен. Он одарил Марию неодобрительным взглядом и вышел.

— У тебя появился очередной новообращенный. — Мария хихикнула, рассматривая накрашенный глаз и слегка развернув лицо, чтобы другой глаз не отражался в зеркале. Голову она держала высоко, чтобы не портить овал лица. Она слышала, как солдаты тащат коробки по коридору. — Есть хочу, — сказала она через некоторое время.

— Могу послать за едой, — ответил Луазо. — У солдат полный грузовик кофе, колбасы и какой-то жареной дряни.

— Кофе и сосиску.

— Принесите два сладких кофе и несколько бутербродов с колбасой, — приказал Луазо юному часовому.

— Капрал ушел взять себе кофе, — сказал солдат.

— Ничего, я присмотрю за коробками, — хмыкнул Луазо.

— Он присмотрит за коробками, — бесстрастно сказала Мария зеркалу.

Солдат покосился на нее, но Луазо кивнул, и тот развернулся, чтобы сходить за кофе.

— Оружие можете оставить мне, — сказал Луазо. — Вряд ли вы сможете нести кофе с этой болтающейся на шее штукой, а я не хочу, чтобы оружие валялось в коридоре.

— Я справлюсь и с кофе, и с автоматом, — с вызовом ответил десантник и перебросил автомат через плечо, показывая, как именно он справится.

— Вы отличный солдат, — похвалил Луазо.

— Я мигом, — сказал десантник.

Луазо крутанулся на вращающемся стуле, побарабанил пальцами по расшатанному столу, а потом крутанулся в другую сторону. Он наклонился к окну. Стекло запотело, и он протер дырочку, чтобы видеть берег. Он обещал англичанину ждать. И сожалел об этом. Ожидание нарушило весь график, к тому же он испытывал некоторую неловкость, торча тут с Марией. Не мог же он отправить ее в местный полицейский участок, так что было очевидно, что ей придется сидеть тут вместе с ним. Ничего не поделать, но ситуация от этого легче не становилась. Он не мог возразить англичанину. Тот предложил сдать ему документы и китайского куратора. Более того: англичанин сказал, что если Луазо подождет, то он вытащит Датта с той посудины и доставит на набережную. Луазо фыркнул. Не было Датту никакого резона покидать пиратскую радиостанцию. Там он в полной безопасности, за пределами трехмильной зоны, и отлично это понимает. Все прочие пиратские радиостанции тоже там болтались в полной безопасности. Датту нужно лишь настроиться на волну любого из них, чтобы в этом убедиться.

— Ты простыл? — спросила Мария, по-прежнему изучая накрашенный глаз.

— Нет.

— А похоже, что да. У тебя нос заложен. Сам знаешь, это верный признак, что ты простудился. Это все из-за открытого окна в спальне. Я тебе сто раз говорила.

— А я все мечтал, чтоб перестала.

— Как скажешь. — Мария поскребла в коробочке с тушью, потом плюнула туда. Она смазала левый глаз, стерла с него краску и теперь выглядела забавно асимметричной: один глаз густо накрашен, второй девственно чист. — Мне жаль. Правда, жаль.

— Все будет хорошо, — сказал Луазо. — Я найду какой-нибудь выход.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Может быть.

Лицо его было серым от усталости, а глаза запали, как бывало обычно, когда он сильно недосыпал. Они всегда занимали одно и то же место в ее душе, Луазо и отец. Но сейчас она вдруг увидела Луазо таким, каким он был на самом деле. Никакой не супермен, а мужчина средних лет, уязвимый и беспощадно требовательный к себе. Мария отложила коробочку туши и подошла к нему.

— Я люблю тебя, — повторила она.

— Знаю, что любишь. И я счастливчик.

— Пожалуйста, помоги мне, — сказала Мария.

И Луазо обалдел, потому что даже представить себе не мог, что она когда-нибудь попросит у него помощи. Мария тоже была ошарашена не меньше, потому что сроду бы не подумала, что когда-нибудь попросит у него помощи.

Луазо прижался носом к окну, в котором трудно было что-то разглядеть из-за отражений. Он снова протер дырочку на запотевшем стекле и сказал:

— Помогу.

Мария тоже протерла для себя дырочку и посмотрела на берег.

— Чертовски долго он за кофе ходит, — проговорил Луазо.

— Вон англичанин, — сообщила Мария. — И Датт.

— Будь я проклят! — воскликнул Луазо. — Он все-таки его приволок!

Дверь в хибару распахнулась, и по коридору разнесся голос Датта.

— Вот они! — восторженно восклицал он. — Все мои документы. Разноцветные наклейки означают год, буквы и цифры — закодированные имена. — Датт гордо постучал по коробкам. — А где Луазо? — поинтересовался он у англичанина, медленно шагая вдоль ряда коробок и жестянок, ласково поглаживая их и читая буквенные коды.

— Вторая дверь, — ответил англичанин, протискиваясь мимо коробок.

Мария тотчас поняла, что́ ей нужно делать. Жан-Поль сказал, что она ни разу в жизни не приняла ни одного самостоятельного решения. Это была не истерика и не всплеск эмоций. Ее отец стоял в дверях, держа в руках жестянки с пленками и баюкая их, как младенца. И улыбался той улыбкой, которую она помнила с детства. Он стоял, как канатоходец, готовящийся шагнуть с платформы на натянутый канат. На сей раз ему понадобится весь его дар убеждения и умение манипулировать людьми, но Мария нисколько не сомневалась, что он наверняка преуспеет. Даже профессионал Луазо не устоит перед спокойными, вкрадчивыми методами Датта, ее кукловода. Она знала, как устроены мозги Датта, и могла предсказать, каким оружием он воспользуется: будет давить на то, что он ее отец и дед ребенка Луазо. Воспользуется всей той властью, что имеет над очень многими людьми. Использует все свои возможности. И победит.

Датт улыбнулся и протянул руку.

— Старший инспектор Луазо, — сказал он. — Думаю, что смогу оказать огромную помощь вам — и Франции.

Мария тихо открыла сумочку. Никто не смотрел в ее сторону.

Луазо указал на стул. Англичанин сделал шаг в сторону и быстро осмотрел помещение. К этому моменту ее рука уже сжала рукоятку и бесшумно сняла предохранитель. Она выпустила сумочку, и та накрыла пистолет, как чайная баба.

— Местоположение судна четко обозначено вот на этой карте, — сказал Датт. — Мне казалось, мой долг притвориться, что я им помогаю.

— Секундочку, — устало произнес Луазо.

Англичанин первым сообразил, что происходит, и метнулся к сумочке. А потом понял и Датт, когда увидел пистолет. Мария жала на курок снова и снова настолько быстро, насколько могла. Луазо схватил ее за шею, а англичанин ударил ее под руку. Она выронила сумочку. Датт за дверью воевал с замком, чтобы не дать им погнаться за ним. Но не справился и побежал прочь по коридору. Раздался звук открывающейся внешней двери. Мария вывернулась и погналась за Даттом, по-прежнему сжимая пистолет. Все орали. Позади нее Луазо крикнул:

— Лейтенант, остановите этого человека!

Должно быть, солдат, несший поднос с кофе, услышал крик Луазо, а может, увидел несшихся с пистолетами в руках Марию с англичанином. Но, как бы там ни было, среагировал он мгновенно. Отбросив поднос, он мигом перебросил оружие со спины, и над берегом разнесся грохот автоматной очереди практически одновременно за звоном бьющихся чашек. По всему берегу загрохотали выстрелы. Выпушенные Марией пули погоды уже не делали.

Попадание в голову из скорострельного оружия легко распознать: в воздухе над головой Датта образовалось кровавое облачко, и его вместе со всеми пленками и бумагами буквально вышибло с причала, как мячик для гольфа.

— Вон там! — указал Луазо.

Мощные прожекторы, которыми орудовали солдаты, высветили мешанину кинолент, магнитофонных пленок и бумаг, покрывавших водную поверхность, как водоросли в Саргассовом море. На поверхность поднялся большой пузырь воздуха, пачка порнографических фотографий рассыпалась веером и медленно поплыла прочь. Посреди всего этого плавал Датт, и на какой-то миг возникло ощущение, что он жив, когда тело медленно перевернулось в воде и согнутая рука взметнулась в воздух, как у плывущего кролем. На секунду мне показалось, что он смотрит на нас. В его пальцах застряли пленки. Солдаты дернулись.

— Он просто перевернулся, только и всего, — сказал Луазо. — Тела мужчин плавают лицом вниз, женщин — вверх. Подцепите его крюком за воротник. Это не призрак, а всего лишь труп. Труп преступника.

Один из солдат попытался подцепить тело штыком, но лейтенант его остановил.

— Если тело окажется истыкано штыками, они скажут, что это мы сделали. Что мы его пытали.

Луазо повернулся ко мне и передал маленькую пленку в кассете.

— Это ваше. Ваша исповедь, насколько я понимаю, хотя я ее и не прослушивал.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Как договаривались, — пожал плечами Луазо.

— Да, как договаривались.

Тело Датта к этому моменту погрузилось глубже и еще сильнее запуталось в пленках.

Мария уже убрала пистолет, а может, вообще выбросила. Луазо не смотрел на нее. Он полностью сосредоточился на теле Датта — даже чересчур сосредоточился, поэтому выглядело не очень убедительно.

— Это твоя «скорая», Мария? — спросил я. Она кивнула.

Луазо все слышал, но не обернулся.

— Не самое подходящее для нее место. Она чертовски мешает. Переставь ее. — Я обернулся к бельгийскому офицеру. — Дайте ей переставить машину.

— Как далеко? — спросил офицер. Мозги у него работали, как у Луазо. Луазо, похоже, прочитал мои мысли и ухмыльнулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Женщина может идти.

Лейтенант явно обрадовался прямому приказу.

— Есть! — Он серьезно козырнул Луазо и направился к «скорой».

Мария тронула Луазо за руку.

— Я поеду к маме. И к сыну.

Он кивнул. Ее лицо с одним накрашенным глазом выглядело странно. Улыбнувшись, Мария пошла за офицером.

— Почему вы это сделали? — спросил Луазо.

— Я не мог вам этого позволить, — пожал плечами я. — Вы бы себе никогда этого не простили.

Светало. Золотистая заря осветила море, а птицы уже приступили к поискам пищи. На берегу серебристые чайки выискивали моллюсков, оставленных приливом, уносили их за дюны и бросали на бетонные бункеры. Некоторые моллюски падали в песок, другие разбивались о старые доты, и кое-какие падали на бетон и оставались целыми. Последних серебристые чайки подбирали опять и бросали снова и снова. Верх бункеров был весь покрыт осколками раковин, поскольку в конечном итоге разбивались все моллюски. Далеко в вышине целенаправленно летела одинокая птица, держа курс прямо, как световой луч. Дальше по берегу среди дюн бесцельно бродил ежик, к чему-то принюхиваясь. Он рылся в земле и следил за игрой чаек. Ежик охотно полетел бы выше и дальше, чем любая птица, если бы знал как.

БРИТАНСКИЕ СС

(роман)

Ноябрь 1941-го. Бои отгремели. Война окончена. Британия оккупирована фашистами…

Что это? Сбывшийся кошмар? Нет! Это роман Лена Дейтона — классика альтернативной истории. По этой книге Би-би-си сняла сериал, уже вышедший на экраны в Великобритании.

Дуглас Арчер, инспектор сыскной полиции в Лондоне. Хотя теперь начальство у Скотленд-Ярда другое, Арчера угрызения совести не мучают — кто-то же должен ловить убийц, а в политику он не лезет. Но вот однажды утром Арчер начинает расследовать одно загадочное убийство, которое выведет его и к британскому Сопротивлению, и к разведкам разных держав, и в итоге — к очень большой политике.

Народ Англии преисполнен любопытства. Все спрашивают: «Почему же он не приходит?» Спокойствие. Спокойствие. Он идет. Он идет!

Адольф Гитлер, 4 сентября 1940 г.

Выступление на демонстрации медицинских и социальных работников в Берлине

Акт капитуляции — английский текст

Относится ко всем британским войскам в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии, включая все острова.

1. Британское командование объявляет о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии, включая все острова, а также зарубежные военные формирования. То же относится к Королевскому флоту во всех частях света, как в плавании, так и в портах.

2. Все военные действия британских вооруженных сил на суше и на море должны быть прекращены к 19 февраля 1941 г. к 08–00 часам по Гринвичу.

3. Отныне британское командование будет неукоснительно и без обсуждений выполнять все приказы немецкого командования по любым вопросам.

4. Противодействие приказам или их невыполнение будет расцениваться как нарушение настоящего акта и повлечет за собой меры по законам военного времени.

5. Настоящий акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным германским командованием или от его имени, применимым к Соединенному Королевству и объединенным нациям.

6. Настоящий акт составлен на немецком и английском языках. Только немецкий текст является аутентичным.

В случае любых споров о трактовке настоящего акта капитуляции приоритетное решение остается за немецким командованием.

Глава 1

— Георга посадили в Тауэр эсэсовцы Гиммлера, а немецкие генералы считают, что стеречь короля должна армия, — брюзгливо произнес Гарри Вудс.

Его коллега воздержался от комментариев, даже не подняв глаза от бумаг. Каучуковый штемпель оставил на очередном документе оттиск: «Скотленд-Ярд, четырнадцатое ноября тысяча девятьсот сорок первого года». Невероятно. Прошло всего два года с того дня, как началась война. И все уже кончено. Бои отгремели. Страна проиграна. Бумажной работы теперь столько, что документы едва умещаются в две обувные коробки, отведенные под входящие и исходящие. Туфельки «Дольчис», шестой размер, на узкую ногу, лакированная кожа, высокий каблук. Инспектор сыскной полиции Дуглас Арчер знал только одну женщину, которая могла бы носить такие. Свою секретаршу.

— Ну, по крайней мере, слухи такие ходят, — добавил Гарри Вудс, пожилой сержант, вторая половина «убойного отдела».

Дуглас Арчер подписал документ, переложил его в другую стопку и поднял голову. Кабинет у них с Гарри был убогим и запущенным. Стены, когда-то выкрашенные в зеленый и белый цвет, потемнели от времени, а стекла подслеповатых окон покрывал такой слой грязи в дождевых разводах, что даже днем приходилось включать электрическое освещение.

— Не стоит крутить шашни на работе, — посоветовал Гарри, хотя советовать было уже поздно.

Любой другой на его месте — человек не такой бесцеремонный, не такой словоохотливый, не такой добродушный — на этом бы и остановился. Но только не Гарри. Гарри сделал вид, что не замечает холода в улыбке начальника, и продолжил гнуть свое:

— Есть же на кого посмотреть! Вот хоть блондинка из канцелярии. Или немка эта грудастая из связей с СС, она, по слухам, дама легких нравов. Но чтоб со своей же секретаршей…

— Ты уделяешь слишком много внимания слухам, Гарри, — спокойно заметил Дуглас Арчер. — Вот в чем твоя беда.

— Нет уж, шеф, нельзя уделить слухам слишком много внимания, если работаешь в полиции, — парировал Гарри Вудс, ничуть не смутившись. — А ты бы, если б глаза свои разул, сам бы все понял. Детектив-то ты отменный, но просто диву даешься, до чего скверно ты разбираешься в людях. Вот в чем твоя беда.

Более ни один сержант не осмелился бы говорить с Дугласом Арчером в такой манере, однако Гарри пользовался особым отношением. В конце концов, они знали друг друга еще с начала двадцатых. В то время Гарри Вудс был статным молодым констеблем с военной медалью на груди; хорошенькие юные горничные сами подносили ему свои сердца, а престарелые кухарки — мясные пироги. Дуглас Арчер, девятилетний мальчишка, гордился тем, что такой человек говорит с ним как с равным и все это видят. А когда Дуглас поступил на службу младшим инспектором прямиком из Хэндонского колледжа полиции, именно Гарри Вудс взял его под свое дружеское покровительство — а ведь тогда юных обладателей элитных дипломов в полиции было принято всячески шпынять.

Гарри знал все, что следовало знать полицейскому, и даже больше. Он помнил, в каком часу какой ночной сторож ставит чай. Во время дождя он за минуту находил котельную, в которой можно погреться. Он всегда был в курсе, под какой кучей мусора найдутся спрятанные деньги, но никогда не брал больше трети — чтобы не вынуждать владельцев кафе и лавок искать другой способ приплачивать дворникам за дополнительную работу. Впрочем, все это осталось далеко позади; благодаря щедротам вест-эндских кабатчиков Гарри отрастил живот и приобрел кирпичный цвет лица — причем раньше, чем целеустремленность привела Дугласа Арчера в департамент уголовного розыска, а затем в «убойный отдел» Скотленд-Ярда.

— На участке «С» труп, — сообщил Гарри. — Остальные заняты. Ну что, мешок для тела готовить?

Дуглас понимал, что от него ожидается удивление, и вскинул бровь.

— Тебе-то откуда это уже известно?

— Квартира в районе Шепард-Маркет, набитая виски, кофе, чаем и всем таким прочим, на столе — россыпь талонов люфтваффе на горючее. Жертва — хорошо одетый мужчина, вероятно, промышлял на черном рынке.

— Думаешь?

Гарри улыбнулся.

— Помнишь парней, которые прихлопнули управляющего складом в Фулхэме? Они подделывали талоны на горючее. Может, и этот из их шайки.

— Гарри, ты мне скажешь, откуда у тебя информация, или ты настроен прямо сейчас раскрыть это убийство, не вставая из-за стола?

— Участковый сержант на Сэвил-Роу — мой давний собутыльник. Только что мне позвонил. Труп обнаружили соседи и вызвали полицию.

— Спешки нет, — твердо произнес Дуглас Арчер. — Никуда бежать мы не будем.

Гарри закусил губу. По его мнению, шеф вообще никогда никуда не спешил. Гарри Вудс был полисменом старой закалки. Он презирал картотеки, микроскопы и перекладывание бумажонок. Ему больше нравилось общаться с людьми, пить, проводить допросы и аресты.

Тридцатилетний Дуглас Арчер, стройный и высокий, принадлежал к новому поколению детективов, отказавшихся от негласной униформы «убойного отдела» Скотленд-Ярда — черного плаща с воротником-стойкой, брюк в тонкую полоску и котелка. А носил он темные рубашки и широкополую шляпу — вроде той, что была у Джона Рафта в гангстерских кинофильмах. В завершение образа он пристрастился к курению маленьких черных манильских сигар — так часто, насколько хватало пайка. Вот и теперь инспектор в третий раз пытался раскурить очередную — табак был скверного качества и норовил погаснуть. Зря потратив последнюю спичку, он огляделся по сторонам, и Гарри перебросил ему коробок.

Дуглас был истинным лондонцем и обладал многими присущими этому племени качествами — то есть был сметлив, изобретателен и, как говорится, себе на уме. Хотя, как и многие из тех, кто рос без отца, был склонен к некоторой закрытости и отстраненности. Негромкий голос и оксфордский акцент, пожалуй, больше соответствовали бы какой-нибудь кабинетной работе, но Дуглас ни разу не пожалел, что выбрал полицию. И знал, что во многом этому способствовал Гарри. Для одинокого богатого мальчика констебль Гарри Вудс, сам того не подозревая, стал заменой отца.

— А если купоны не поддельные? — спросил Дуглас. — Если они настоящие? Тогда тут замешан немецкий персонал, и дело все равно в итоге перенаправят в военно-полевой суд люфтваффе в Линкольнс-Инн. А мы только зря потратим время.

— Это убийство, — веско заметил Гарри. — Кучка талонов на горючее погоды не сделает.

— Это закон, Гарри. Давай попробуем защитить хотя бы ту его часть, которая нам предписана. Все преступления, в которые так или иначе вовлечен персонал люфтваффе, рассматриваются судами люфтваффе.

— Надо успеть раньше! — В волнении Гарри пригладил пятерней шевелюру, которая все равно продолжала торчать во все стороны. — Выбьем из этого гада признание и отправим в письменном виде в тайную военную полицию и комендатуру — примите, с глубоким почтением! А иначе немчура опять закроет дело «за отсутствием улик» или переведет виновных на какую-нибудь непыльную работенку за границей!

Гарри никогда не сдавался. Люди его поколения — те, кто воевал и победил на полях Фландрии, — не признавали поражений. Однако Дуглас Арчер никогда не был солдатом. Он любил свою работу и собирался выполнять ее, пока немцы позволяют.

— Попрошу придерживаться официальной терминологии, а свое личное мнение держать при себе. — Дуглас постучал пальцем по кипе полицейских сводок. — Лично я далек от заблуждения, что они попустительствуют своим. В прошлом месяце пятерых казнили. Причем одного — майора танковой дивизии с Рыцарским крестом — всего лишь за часовое опоздание на смотр военной техники. — В подтверждение своих слов он шлепнул всю кипу Гарри на стол.

Гарри поднял на него глаза.

— Ты что, правда все это читаешь?

— И тебе бы следовало. Тогда бы ты знал, что генерал Келлерман теперь проводит летучки с персоналом уголовного розыска по вторникам в одиннадцать часов, то есть очередная состоится через десять минут.

— А все потому, что старый хрен имеет привычку слишком много выпивать за обедом. А после, когда возвращается из офицерского клуба, не в состоянии вспомнить по-английски ничего, кроме «заффтра, заффтра»!

И Гарри Вудс не без удовольствия отметил, как Дуглас непроизвольно покосился по сторонам — не слышал ли кто эту тираду.

— Так или иначе, факт остается фактом, — осторожно проговорил Дуглас. — Келлерман ждет моего отчета. И вряд ли он сочтет уважительной причиной для опоздания раскрытие убийства, которое нас еще не пригласили расследовать.

Он встал и принялся собирать нужные бумаги.

— А я бы послал его к чертям, — заявил Гарри. — А я бы сказал ему, что работа прежде всего.

Дуглас Арчер вынул из зубов сигару, бережно затушил и убрал в верхний ящик стола в компанию к лупе, билетам на давно пропущенный концерт и сломанной чернильной авторучке.

— Келлерман не так уж и плох, — пожал он плечами. — Все-таки при нем полиция Большого Лондона сохранилась в более или менее неизменном виде. Ты уже забыл, как сюда хотели посадить немецких комиссаров? Келлерман не позволил.

— Конечно, это ведь конкуренция, — пробурчал Гарри. — А Келлерман не выносит конкуренции.

Дуглас сунул свой доклад и прочие документы в портфель и щелкнул замком.

— На тот маловероятный случай, если все же позвонят с Вест-Энда и пригласят нас, держи наготове мешок для трупа и автомобиль закажи. И передай, чтобы фотограф оставался на месте, пока я его не отпущу. И врач тоже. И патологоанатом.

— Господину врачу это не понравится.

— Благодарю, Гарри, за ценное замечание. Отправь господину врачу от меня пачку таблеток, унимающих боль от шила в заднице, и напомни, что ты звонишь с номера «Уайтхолл-двенадцать-двенадцать», из штаб-квартиры криминальной полиции, полиции порядка, полиции безопасности и гестапо. Все жалобы по поводу долгого ожидания пусть направляет в перечисленные организации в письменной форме.

— Ну-ну, чего разошелся-то? — буркнул Гарри.

Зазвонил телефон. Бесстрастный голос личного помощника Келлермана передал инспектору Арчеру наилучшие пожелания от генерала и поинтересовался, когда ему будет угодно представить господину генералу свой отчет.

— Сию секунду, — ответил Дуглас и положил трубку на рычаг.

— Яволь, герр майор! Целую вас в зад, герр майор! — пропел Гарри.

— Господи, да сколько можно! — не выдержал Дуглас. — Уж ты бы помолчал! Мне приходится иметь с ними дело напрямую. Тебе — нет.

— И все равно. Ты лижешь им задницы.

— А сколько, по твоим подсчетам, задниц пришлось облизать, чтобы убрать фамилию твоего брата из приказа о депортации?

Это вырвалось случайно. Дуглас не собирался ставить Гарри в известность и теперь был на себя очень зол.

— Его вычеркнули, потому что он принес заключение от врача! — выпалил Гарри, но по глазам было видно, что он уже все понимает; большинство техников, отправляемых на немецкие фабрики, могли показать какую-нибудь бумажку от сочувствующего медика.

— Ну… это тоже помогло.

— Я не знал, Дуг… — проговорил Гарри, однако Дуглас уже быстрым шагом поднимался на второй этаж. Немцы очень трепетно относились к пунктуальности.

Глава 2

Генерал — или в терминологии СС «группенфюрер» — Фриц Келлерман, давно разменявший шестой десяток, всегда имел благодушный вид. Роста он был среднего, однако вследствие любви к хорошей еде и выпивке приобрел некоторую полноту и не сходящий с лица румянец. Все это вкупе с привычкой стоять, заложив обе руки в карманы, могло создать у стороннего наблюдателя иллюзию, что Келлерман — толстый коротышка, и зачастую именно так его за глаза и описывали. Подчиненные звали его «фатер». И все же для получения более распространенного прозвища «папа» благодушия его с очевидностью не хватало. Видя седую шевелюру, не один молодой офицер опрометчиво согласился на предложение генерала составить ему компанию на утренней пробежке через парк. Мало кто соглашался на этот подвиг во второй раз. И лишь новички рисковали сыграть с ним партию в шахматы — в юности генерал был чемпионом Баварии. «Что ж, сегодня удача мне улыбнулась», — скромно говорил он противнику, нанеся ему унизительное поражение.

До победы Германии Дугласу редко приходилось бывать в этом кабинете на втором этаже. Комната с эркером прежде использовалась только комиссаром полиции. Затем она перешла в распоряжение Келлермана, стоявшего во главе полиции всей оккупированной страны. Теперь Дуглас часто заглядывал сюда с отчетом, и ему, наряду с несколькими другими сотрудниками, была пожалована привилегия входить не через приемную с секретарем, а напрямую, через отдельную дверь. Прежде через нее в кабинет допускались лишь заместители комиссара. Генерал Келлерман называл это частью «принципа вождизма». Гарри Вудс называл это пылью в глаза.

В ведении нового владельца кабинет комиссара полиции почти не изменился. В углу стоял массивный письменный стол красного дерева, за ним стул — спинкой к эркерному окну, которое давало рабочему месту освещение со всех сторон и открывало великолепный вид на реку. На широкой мраморной каминной полке каждые полчаса отбивали время пышно изукрашенные часы, за изогнутой решеткой пылал огонь, отбрасывая блики на полированную медную поверхность каминных приборов и ящика для угля. Пожалуй, единственное заметное нововведение представлял собой плывущий по дальней стене косяк рыб, заключенных в стеклянные коробки. Под каждым чучелом золотом было выбито имя Фрица Келлермана, место и дата поимки.

В кабинете ожидали двое в военной форме. Дуглас застыл на пороге.

— Входите, инспектор, входите, — пригласил его Келлерман.

Незнакомцы переглянулись и обменялись кивком. Англичанин подходил им идеально. Мало того, что его называли лучшим детективом отдела убийств, он к тому же был молод, атлетически сложен и имел бледное угловатое лицо, что среди немцев считалось признаком породы. Он был «немецкого типа», превосходный экземпляр «нового европейца». Да еще и блестяще знал язык.

Один из военных взял со стола Келлермана блокнот.

— Еще один снимок, генерал.

Второй достал неизвестно откуда фотокамеру «лейка» и опустился на колено, глядя в видоискатель.

— Пожалуйста, вместе с инспектором смотрите на какие-нибудь бумаги или карту… ну сами понимаете!

На обшлагах рукавов серой униформы Дуглас заметил нашитые ленты. Рота пропаганды вермахта.

— Нам следует их послушаться, инспектор, — заметил Келлерман. — Эти ребята из журнала «Сигнал». Приехали поговорить с нами аж из самого Берлина.

Испытывая неловкость, Дуглас обошел письменный стол и стал изображать, что внимательно читает что-то на передовице «Таймс», тыкая пальцем в газетную страницу. Чувствовал он себя при этом совершеннейшим болваном; Келлермана подобный цирк, очевидно, ничуть не смущал.

— Скажите, инспектор Арчер, — произнес один из журналистов по-английски с сильным акцентом, — правда ли, что здесь, в Скотленд-Ярде, люди называют генерала Келлермана «отцом»?

Дуглас не ответил, в попытках выиграть время делая вид, что старательно позирует.

— Вы что, не понимаете, что своим вопросом ставите инспектора в неудобное положение? — одернул его Келлерман. — И давайте уже общаться на немецком, инспектор владеет им не хуже меня!

— Так это правда? — настаивал журналист, желая получить ответ у Дугласа.

Щелкнула камера. Фотограф сменил ракурс и сделал еще пару кадров подряд.

— Разумеется, правда, — вскипел Келлерман. — Вы считаете меня лжецом? Или, может, таким начальником, который не знает, что делается у него под носом?

Журналист окаменел, фотограф опустил камеру.

— Да, это правда, — подтвердил Дуглас.

— А теперь, господа, у меня работа. — И Келлерман без особых церемоний выставил их вон, как старушка прогоняет нахальных кур, забредших к ней в спальню. — Прошу меня извинить, инспектор. Попросили пять минут, но все это как-то слишком затянулось. Впрочем, такова суть их работы — использовать всякую возможность, любыми путями всюду пролезть. — Он прошел назад к столу и сел. — Ну, мой мальчик, излагайте. Что у нас тут происходит?

Дуглас зачитал доклад, где необходимо делая отступления и объясняя подробно. Келлермана больше всего заботил вопрос обоснованности трат, и Дуглас всегда составлял отчеты таким образом, чтобы было понятно, куда идут ресурсы департамента, причем переводил все расходы в оккупационные марки.

Когда с формальностями было покончено, Келлерман открыл хьюмидор. На черном рынке сигары шли по пять оккупационных марок за штуку, так что кубинская «монтекристо» размера «два» могла считаться весьма достойным поощрением. Келлерман тщательно выбрал пару штук — как и Дуглас, он больше всего ценил те, на которых виднелись зеленые и желтые пятнышки. Не спеша обрезал, аккуратно убирая торчащие волокна табачного листа. Как обычно, на генерале был безукоризненный твидовый костюм, из жилетного кармана свисала цепочка золотых часов. Следовало ожидать, что он не наденет форму даже по случаю визита журнального фотографа. И, как и многие люди его поколения в высших эшелонах немецких войск, он предпочитал армейские звания громоздкой номенклатуре СС.

— Все еще никаких вестей о вашей жене? — Келлерман обошел стол, чтобы вручить Дугласу сигару.

— Думаю, можно с уверенностью предположить, что она погибла. Во время авиаударов она чаще всего укрывалась в доме соседей, а он был полностью разрушен.

— Не теряйте надежды, — посоветовал Келлерман.

Это что, намек на интрижку с секретаршей?

— А как сейчас ваш сын?

— Все хорошо, он в тот день был в убежище.

Келлерман наклонился, чтобы зажечь ему сигару. Дуглас еще не привык к манере немецких офицеров плескать себе в лицо одеколон после бритья, и снова у него перехватило дух от густого запаха. Он затянулся, кончик сигары начал тлеть. Признаться, Дуглас предпочел бы унести сигару с собой, но Келлерман всегда обставлял все так, чтобы она была раскурена на месте. Вероятно, хотел удостовериться, что одариваемый не пойдет ее продавать. А может, просто считал, что истинный джентльмен не позволит коллеге покинуть кабинет с нетронутой сигарой в кармане.

— И больше никаких трудностей, инспектор? — Проходя за спиной у Дугласа, Келлерман остановился и опустил руку ему на плечо, словно бы в знак поддержки.

На что он намекает? Не на письмо ли от секретарши, которое обнаружилось сегодня во входящей корреспонденции? Секретарша ставила его в известность о своей беременности и требовала двадцать тысяч оккупационных марок, пояснив — на случай, если он не знает, — что фунты стерлингов в абортариях нынче не в почете. Дуглас на самом деле получал часть своего жалованья в оккупационных марках. Пока ему не удалось выяснить, как именно письмо попало в кабинет. Вероятно, она передала его через какую-то из подружек в канцелярии. А может, вообще сама принесла.

— Никаких трудностей, которыми следовало бы обременять господина генерала.

Келлерман улыбнулся. Из-за нервного напряжения Дуглас обратился к нему в третьем лице — в странной манере, свойственной самым подобострастным немецким подчиненным.

— Вы помните, каким был этот кабинет в прежние времена? — спросил Келлерман.

До войны комиссар полиции, выходя из кабинета, оставлял дверь открытой, чтобы обеспечить доступ рассыльным. Поступив на службу в Скотленд-Ярд, Дуглас частенько находил повод зайти в пустой кабинет в такие часы и подолгу рассматривал его с благоговением мальчишки, выросшего на детективных романах.

— Я довольно редко бывал здесь.

— Мы живем в непростые времена, — произнес Келлерман, будто извиняясь, что визиты Дугласа в этот кабинет участились.

Он наклонился над столом и стряхнул пепел в модель Тауэрского моста из белого фарфора. Какой-то оборотистый умелец снабдил свою версию моста флагами со свастикой и надписью черно-красным готическим шрифтом: «Перемирие. Лондон. 1940».

— Прежде нашей полиции не поручали никаких… — Келлерман явно с тщательностью подбирал слова, — политических задач.

— Да, наша полиция не имеет отношения к политике.

— Ну все же это не совсем так, — мягко возразил Келлерман. — В Германии принято называть вещи своими именами, и политическая полиция зовется политической полицией. Здесь же ее функции исполняет «особый отдел», поскольку англичанам чужда прямота в таких вопросах.

— Вы правы, сэр.

— Однако рано или поздно настанет день, когда я больше не смогу сдерживать давление Берлина, и нам придется встроиться в полицейскую систему Германии.

— Англичане довольно настороженно относятся к нововведениям, сэр.

— Не пытайтесь играть со мной в игры, инспектор, — предостерег Келлерман все тем же учтивым тоном и с той же мягкой улыбкой. — Вы понимаете, о чем я.

— Боюсь, что нет, сэр.

— Ни вы, ни я не хотим видеть в этом здании советников по политическим вопросам, инспектор. Потому что знаем, чем это неизбежно закончится. Полицию начнут использовать для борьбы с группировками сопротивления, для ловли дезертиров, политических преступников, евреев, цыган и прочих нежелательных элементов!

По тону Келлермана следовало сделать вывод, что он вовсе не считает все перечисленные элементы настолько же нежелательными, как его берлинское начальство.

— Это немедленно расколет полицию надвое, — констатировал Дуглас.

Вместо ответа Келлерман взял со стола распечатанное с телетайпа сообщение и прочел, будто подзабыв содержание.

— Сюда направлен высокопоставленный офицер службы безопасности рейхсфюрера, — сообщил он. — Работать с ним я поручаю вам.

— И его функции будут политические? — уточнил Дуглас.

Служба безопасности рейхсфюрера представляла собой разведывательный орган СС. Совсем нехорошие новости.

— Я понятия не имею, какие у него будут функции, — жизнерадостно сообщил Келлерман. — Он из личного штата рейхсфюрера и ответ нести будет непосредственно перед Берлином — уж не знаю, за какие именно поручения. — Генерал затянулся и не спеша выпустил дым, делая эффектную паузу, чтобы Дуглас имел возможность осознать исходящую от нового сотрудника опасность для них обоих. — Штандартенфюрер Хут, — добавил он наконец. — Так зовут нашего нового товарища.

Использование звания СС, очевидно, было призвано подчеркнуть, что Хут — не «наш».

— Приказы он получает напрямую из Берлина, и это будет давать ему определенное… — Келлерман помедлил, — влияние.

— Я понял, сэр.

— В таком случае, дорогой мой друг, вы сделаете все возможное, чтобы не допустить никаких промашек со стороны вашего уважаемого коллеги. Особенно по части устных высказываний. Мне бы не хотелось, чтобы какая-то досадная мелочь выставила нас всех в невыгодном свете.

— Вы сейчас про сержанта Вудса?

— Вы очень проницательны, инспектор.

Глава 3

Говорили, что с начала перемирия в Лондоне не было ни одной солнечной недели. Дуглас мог охотно в это поверить. Вот и сегодня день выдался промозглый и влажный, бесцветное солнце едва проглядывало сквозь сплошную пелену серых облаков, напоминая пустую тарелку на грязной скатерти.

И все-таки даже коренной лондонец мог пройти по Керзон-стрит и не увидеть в городе никаких изменений — если не особенно глазеть по сторонам. Знак «Soldatenkino» на кинотеатре «Керзон-синема» был скромный и незаметный, и только если вы попытаетесь войти в «Мирабель», швейцар в цилиндре шепнет вам на ухо, что ресторан теперь обслуживает исключительно господ офицеров штаба Восьмой воздушной дивизии, расположенного через дорогу в бывшем здании министерства образования. И так же легко можно было пропустить значки «еврейское предприятие» на дверях заведений, весьма эффективно отпугивающие всех клиентов, кроме самых отважных. В ноябре сорок первого Дуглас Арчер, как и большинство его соотечественников, старался поменьше глазеть по сторонам.

Убийство, расследовать которое, как и предполагал сержант Гарри Вудс, их в тот же день пригласили, произошло в районе Шепард-Маркет — маленьком лабиринте нешироких улиц, где проживали лондонские рабочие, итальянские лавочники и богатые туристы, находившие в этих кривых переулках и скрипучих старых домах тот Лондон, о котором читали у Диккенса, не сильно удаляясь при этом от модных магазинов и ресторанов.

Дом, в который направлялся Дуглас, выглядел вполне типичным для названного района. У входа уже дежурили полисмены в униформах, они о чем-то спорили с парой репортеров. На первом этаже располагалась убогая антикварная лавчонка — настолько тесная, что, раскинув в стороны руки, посетитель мог достать до противоположных стен. Второй этаж занимали жилые комнаты, размерами напоминающие кукольный домик. К ним вела винтовая лестница, на которой буквально негде было повернуться, не смахнув со стен украшавшие их репродукции в рамочках.

Полицейский доктор сидел на обитом ситцем диване. Британская форменная шинель застегнута на все пуговицы, руки в карманах, молодой — лет двадцать пять, пожалуй, — но в глазах уже та самая жуткая обреченность, с которой многие приняли поражение в войне.

На полу перед ним лежал убитый. Лысоватый бледный мужчина лет тридцати пяти. Встретив такого на улице, можно было бы принять его за успешного ученого, рассеянного профессора, какими их любят изображать в комедийных кинолентах.

На жилете, залитом кровью, темнело широкое бурое пятно. Какой-то порошок. Дуглас тронул его кончиками пальцев, но, даже не успев поднести их к носу, уже почуял запах нюхательного табака. Бурые следы виднелись и под ногтями убитого. С тех пор как цены на сигареты взлетели, популярность нюхательного табака стала расти — тем более он все еще продавался не по карточкам.

Жестянка с табаком обнаружилась в жилетном кармане. Пули сбили с нее крышку. Там же лежала наполовину выкуренная сигара, марка «Ромео и Джульета», по нынешним временам безумная роскошь. Неудивительно, что окурок он приберег.

Костюм тоже дорогой, из тонкой ткани, швы ручные. Однако для сшитого на заказ сидит мешковато — как будто хозяин вдруг решил сесть на жесткую диету и сильно похудел. Лицо осунувшееся, в морщинах — тоже свидетельство резкой потери веса. Дуглас тронул пальцами проплешины на голове убитого.

— Очаговая алопеция, — сказал доктор. — Распространенная штука.

Дуглас заглянул в рот. Денег на дантиста у покойного явно хватало. Во рту были золотые коронки. А еще — кровь.

— У него кровь во рту.

— Вероятно, ударился лицом при падении.

Дуглас сомневался, что дело именно в этом, но спорить не стал. Он отметил на лице трупа мелкие язвы и кровоподтеки. Закатал рукав и обнаружил, что кожа красная и воспаленная до самого плеча.

— И где в это время года можно так сильно обгореть на солнце? — удивился доктор.

Дуглас быстро набросал в блокноте, как расположено тело. Вероятно, в момент выстрела мужчина находился в дверном проеме и рухнул навзничь. Дуглас потрогал пятна крови, оценивая, насколько она успела запечься, затем положил ладонь на грудь трупа. Совершенно холодный. Мертв уже не менее шести часов. Доктор наблюдал за действиями инспектора, однако никак не вмешивался.

Дуглас встал и оглядел помещение. Маленькая комнатка, оклеенная помпезными обоями, на стенах репродукции Пикассо, на столе светильники, сделанные из оплетенных бутылок «кьянти». Ореховый секретер стоял раскрытым — похоже, в нем рылись. Старинный латунный светильник был повернут таким образом, чтобы свет попадал на обитую зеленой кожей поверхность для письма, но лампа из патрона была выкручена и засунута в один из ящичков вместе с пачкой дешевых конвертов.

Ни книг, ни фотокарточек, ничего, что могло бы хоть что-то рассказать о личности владельца. Помещение напоминало скорее дорогой гостиничный номер. В открытом камине лежали поленья, и наружу через решетку высыпалась горка пепла от сожженной бумаги.

— Патологоанатом здесь? — спросил Дуглас.

Он вкрутил лампочку в патрон, включил и подождал. Лампочка была исправна. Он снова щелкнул выключателем и подошел к камину. Потрогал пепел — холодный, прогорел полностью, ни клочка не уцелело. Меж тем бумаги тут сожгли очень много, на это потребовалось время. Дуглас вытер пальцы носовым платком.

— Еще не появлялся, — ответил доктор уныло.

Очевидно, ему уже очень надоело здесь торчать.

— А вы что можете сказать нам, док?

— Может, у вас сигаретка найдется? Раз с немцами работаете…

Дуглас вынул золотой портсигар — свою единственную драгоценность. Доктор взял сигарету, благодарно кивнул и принялся рассматривать. Две красные полоски свидетельствовали о том, что сигарета из пайка вермахта. Доктор сунул ее в зубы, достал зажигалку и закурил, не меняя выражения лица и позы.

Один из дежурящих на месте преступления сержантов молча наблюдал за всем этим через дверной проем, стоя на крошечной лестничной площадке. Почуяв, что в разговоре наступила пауза, он сунул голову в дверь и отрапортовал:

— Прошу прощения, сэр! Патологоанатом велел передать, что будет только к вечеру.

Услышав сообщение, Дуглас не мог не переглянуться с Гарри, и тот кивнул, признавая, что задержать полицейского медика было хорошей идеей. Патологоанатомов теперь всегда приходилось дожидаться подолгу.

— Так какие ваши впечатления, доктор? — еще раз спросил Дуглас.

Они оба посмотрели на труп. Дуглас подергал его за ботинки — ступни всегда коченели в последнюю очередь.

— Фотографы все отсняли и ждут патологоанатома, — сообщил Гарри, разворачивая мешок для транспортировки.

Дуглас расстегнул на убитом сорочку и обнаружил темно-лиловые синяки вокруг двух дыр с коркой запекшейся крови.

— Какие мои впечатления… — проговорил доктор. — Смерть наступила от пулевых ранений в область груди. Первая пуля попала в сердце, вторая — в верхнюю долю легкого. Умер практически мгновенно. Могу я теперь быть свободен?

— Я не задержу вас дольше необходимого, — холодно произнес Дуглас, присев на корточки перед трупом.

Он посмотрел туда, где должен был находиться убийца. У стены под креслом в самом углу блеснуло что-то металлическое. Дуглас подошел взглянуть и выудил из-под кресла маленькую деталь из какого-то сплава с обшитым кожей краем. Спрятав ее в жилетный карман, он уточнил:

— Так, значит, сердце пробила первая пуля, не вторая?

Доктор по-прежнему сидел, вальяжно развалившись на диване, только теперь скрестил стопы вытянутых ног.

— Да. Если бы сердце еще билось, было бы больше кровавой пены из пробитого легкого.

— Вот как, — произнес Дуглас.

— Он уже падал, когда убийца выстрелил во второй раз. Вероятно, поэтому пуля и прошла выше.

— Ясно.

— За последний год я насмотрелся достаточно огнестрельных ран, чтобы стать в этой области почти экспертом. Орудие — пистолет, девятимиллиметровые пули вы достанете, когда поковыряетесь под этими чудовищными полосатыми обоями. Я считаю, искать надо отставного военного, который часто бывает в этом доме и открывает своим ключом. И наверняка он левша.

— Неплохо, доктор.

Уловив сарказм, Гарри Вудс на секунду оторвался от изучения содержимого карманов убитого.

— Вы знаете мои методы, Ватсон, — ответил доктор.

— Значит, раз убитый в верхней одежде, вы решили, что он вошел с улицы и нарвался на убийцу, поджидавшего в кресле у камина. По тому, как прошла пуля, вы сделали вывод, что убийца левша.

— Хороший табак, — констатировал доктор, держа сигарету перед собой и любуясь на струйку дыма, поднимающуюся к потолку. — Не скупятся для вас немцы, чего уж там.

— А к отставным военным вы его приписали, потому что он попал в сердце с первого выстрела.

Доктор затянулся и кивнул.

— А вы не обратили внимания, что мы все сейчас в верхней одежде? Потому что тут холод собачий, газового отопления нет и не предвидится. К тому же не всякий солдат настолько хорошо стреляет. Из пистолета таких стрелков вообще один на миллион. Вы утверждаете, что у преступника был ключ, потому что на двери нет следов взлома. Но любой мой сержант вскроет такую дверь с помощью полоски целлулоида быстрее, чем ключом, и вообще без шума.

— О… — только и сказал доктор.

— Каково было время смерти, по вашим оценкам?

Все медики ненавидят гадать о времени смерти, и этот постарался выразить досаду всем своим видом.

— Ну я могу назвать цифру, — протянул он, пожимая плечами, — и накинуть еще сверху для спокойствия.

— Давайте-ка вы назовете нам цифру, док, и ничего не будете накидывать, — предложил Дуглас.

Не вставая с дивана, доктор затушил сигарету пальцами и отправил окурок в помятую табачную жестянку.

— Я измерил температуру тела сразу по прибытии. Обычно считают так: в час тело остывает на полтора градуса по Фаренгейту.

— Да, слыхал о таком, — произнес Дуглас.

Доктор невесело усмехнулся, убрал жестянку в карман шинели и уставился на свои вытянутые ноги.

— Получается, между шестью и семью часами утра, — заключил он.

Дуглас взглянул на дежурного сержанта.

— Кто сообщил о трупе?

— Сосед снизу каждое утро приносит ему бутылку молока, — с готовностью отрапортовал сержант. — Дверь была не заперта. Кордитом не пахло.

Доктор фыркнул со смеху, закашлялся и постучал себя по груди.

— Кордитом не пахло, — повторил он. — Неплохо, неплохо. Это надо запомнить.

— Вы поразительно мало знаете о полицейской работе, док, — сказал Дуглас. — Особенно для штатного медика. Позвольте, я вам объясню. Вот этот сержант — офицер, которого я впервые вижу, — тактично намекает мне, что, по его мнению, смерть наступила раньше. Гораздо раньше, док.

Дуглас прошел к расписному буфету и открыл дверцы. Внутри обнаружилась впечатляющая коллекция спиртных напитков. Дуглас взял бутылку виски, без удивления отметил на большинстве этикеток надпись «Разлито специально для вермахта», поставил бутылку на место и закрыл буфет.

— Вам знаком термин «трупные пятна», док? — поинтересовался он.

— Смерть могла наступить раньше, — признал доктор еле слышно.

Разумеется, от него не укрылись синюшные пятна от перемещения крови под воздействием силы тяжести. Теперь он собрал ноги и сидел прямо.

— Раньше, но не ранее полуночи?

— Не ранее полуночи.

— Другими словами, смерть наступила во время комендантского часа.

— Весьма вероятно.

— Весьма вероятно, — саркастично повторил Дуглас.

— Определенно во время комендантского часа, — подтвердил доктор.

— В какую игру вы тут пытаетесь играть, док? — спросил Дуглас, не глядя на него.

Он прошел к камину и стал рассматривать груду сожженной бумаги. До блеска начищенная медная кочерга была перемазана в саже. Кто-то очень постарался, чтобы каждый листок сгорел дотла. Дуглас опять сунул руку в ворох перистой золы. Толстенная пачка писчей бумаги. Полностью прогорела и полностью остыла.

— Что у него в карманах, Гарри?

— Удостоверение личности, восемь фунтов, три шиллинга и десять пенсов, связка ключей, перочинный нож, дорогая авторучка, носовой платок без отметок прачечной и железнодорожный билет из Брингл-Сэндс до Лондона и обратно.

— Это все?

Гарри знал, что далее напарник пожелает взглянуть на удостоверение личности, и передал его, не дожидаясь просьбы.

— Путешествует налегке, — заметил он.

— Или карманы уже обчистили, — вставил доктор со своего дивана.

Гарри встретился взглядом с Дугласом, в его глазах был намек на улыбку.

— Ну да, или карманы уже обчистили, — сказал ему Дуглас.

— Или так, — согласился Гарри.

Дуглас раскрыл удостоверение личности. В нем значилось, что его владелец является бухгалтером в возрасте тридцати двух лет, проживающим в городе Кингстон, графство Суррей.

— Кингстон, — проговорил Дуглас.

— Ну да, — кивнул Гарри.

Они оба понимали, что это может означать. Государственный архив Кингстона был уничтожен в ходе боев, и теперь этот город очень любили вписывать в свои произведения умельцы, промышляющие подделкой документов.

Спрятав удостоверение в карман, Дуглас повторил вопрос:

— В какую игру вы тут пытаетесь играть, док? — Он посмотрел на доктора, ожидая ответа. — Зачем вводить меня в заблуждение насчет времени смерти?

— Да так, по глупости. Просто если кто-то приходит или выходит после полуночи, соседи обязаны докладывать в полевую жандармерию.

— А откуда вам знать, что они не доложили?

Доктор поднял обе руки и улыбнулся.

— Просто догадка.

— Видимо, на основании того, что ваши соседи в таких случаях обходятся без доклада? А какие еще правила они имеют привычку игнорировать?

— Ну вы народ! — возмутился доктор. — Хуже чертовой немчуры! Да я бы лучше с гестапо перемолвился, чем со сволочью вроде вас! Они хоть не будут выворачивать наизнанку все мои слова!

— Не в моей власти лишить вас шанса перемолвиться с гестапо, — заметил Дуглас. — Однако просто ради удовлетворения моего праздного любопытства скажите, доктор: откуда ваша уверенность в том, что методики допроса, принятые в этом ведомстве, понравятся вам больше? Основывается ли она на вашем личном опыте или вы опираетесь на свидетельства третьих лиц?

— Ладно, ладно, — вздохнул доктор. — Предположим, три часа ночи.

— Так-то лучше, — одобрил Дуглас. — Теперь будьте любезны осмотреть труп как следует, чтобы нам не сидеть тут впустую в ожидании патологоанатома, а я забуду все глупости, которые вы тут успели наговорить. Но если умолчите хоть о чем-то, я доставлю вас в Скотленд-Ярд, и уж там вами займутся по полной программе. Вам ясно?

— Мне ясно.

— Внизу какая-то дама, — сообщил дежурный сержант. — Пришла забрать что-то из антикварной лавки. Я велел констеблю попросить ее дождаться вас.

— Очень хорошо, — похвалил Дуглас.

Доктора он оставил осматривать труп, пока Гарри Вудс изучал содержимое секретера.

Сотни подобных антикварных лавок расцвели пышным цветом после бомбежек и массового бегства из графств Кент и Суррей во время долгих ожесточенных боев. Курс немецкой марки был искусственно задран, и оккупанты слали антиквариат домой чуть ли не вагонами. Люди предприимчивые неплохо на этом наживались, однако не требовалось разбираться в экономике, чтобы понимать: богатство утекает из страны.

В лавке на первом этаже стояла весьма изысканная мебель. Дуглас не мог не задаться вопросом, что из этого было честно куплено, а что просто утащено из опустевших домов. Очевидно, владелец держал часть своей коллекции в крохотных квартирках наверху, тем самым оправдывая высокую арендную плату.

Посетительница ожидала, сидя на элегантном виндзорском стуле. Очень красивая — высокий лоб, точеные скулы, широкое лицо с идеальной формы ртом, привыкшим улыбаться.

— Ну, может, хоть от вас я наконец получу прямой ответ, — проговорила она с легким американским акцентом, достала из большой кожаной сумки американский паспорт и раскрыла его перед Дугласом.

Дуглас кивнул, завороженный. Он в жизни не видел более привлекательной особы.

— Чем могу вам помочь, мадам?

— «Мисс», — поправила она. — В моей стране девушки не любят, когда их по ошибке принимают за «мадам».

Смущение Дугласа ее с очевидностью забавляло. Она улыбалась с непринужденным видом, свойственным очень богатым и очень красивым.

— Чем могу быть полезен, мисс?

Костюм-двойка из розовой шерсти, строгий и практичный, моментально выдавал в ней американку. Она бы не осталась незамеченной где угодно, однако в покрытом копотью войны городе, где многие носили военную форму или одежду, кое-как из этой формы переделанную, дама в хорошо сидящем розовом костюме однозначно воспринималась как состоятельная. На плече у нее висела новенькая фотокамера «Роллейфлекс». Немцы продавали такие без налога военным и всем, кто был готов платить американскими долларами.

— Барбара Барга. Я пишу колонку, которая выходит в сорока двух американских газетах и журналах. Пресс-атташе немецкого посольства в Вашингтоне предложил мне билет на первый рейс «Люфтганзы» из Нью-Йорка в Лондон. Я согласилась — и вот я здесь.

— Добро пожаловать, — сухо произнес Дуглас.

Ловко она ввернула про первый рейс авиалайнера «Фокке-Вульф». Одно из самых шумных событий года, этим рейсом летели Геринг и Геббельс. Чтобы журналистка вот так получила билет, у нее должен быть немалый авторитет в своей профессии.

— Ну а теперь расскажите мне, что у вас тут происходит, — с улыбкой предложила Барбара.

Дуглас Арчер на своем веку видел не так много американцев, и уж точно среди них никто не мог сравниться с этой девушкой. Когда она улыбалась, на ее лице появлялись очень обаятельные морщинки, и Дуглас, сам того не желая, заулыбался в ответ.

— Поймите меня правильно, я вообще спокойно отношусь к копам, — заверила она, — просто не ожидала вдруг увидеть их сразу так много у Питера в лавке.

— У Питера?

— Ну у Питера Томаса! Ой, да бросьте вы, мистер сыщик, у него же табличка на двери! «Питер Томас, антиквариат»!

— Вы знакомы с мистером Томасом?

— У него какие-то неприятности?

— Мисс, мы быстрее управимся, если вы будете отвечать на мои вопросы.

— А кто вам сказал, что я тороплюсь?.. Ну хорошо. Я его знаю.

— Можете описать в двух словах?

— Лет тридцать восемь, может, меньше. Бледный, редкие волосы, крупного телосложения, низкий голос. Маленькие усики. Хорошо одевается.

Дуглас кивнул. Вполне четкое описание убитого.

— А в каких отношениях вы с мистером Томасом?

— О, мы общались строго по делу. А теперь, будьте любезны, представьтесь и вы, дружок.

— Прошу прощения, — спохватился Дуглас.

Он чувствовал, что держится не лучшим образом, но американку его смущение лишь веселило.

— Я инспектор уголовного розыска, возглавляю расследование. Сегодня утром мистер Томас был найден мертвым.

— Это ведь не самоубийство? Едва ли Питер на такое способен…

— Он погиб от огнестрельного ранения.

— И у вас есть основания заподозрить, как у вас тут принято говорить, «злой умысел»?

— А по какому делу вы с ним общались, мисс?

— Он помогал мне со статьей. Я пишу об американцах, которые находились здесь во время боев. А познакомилась я с ним, когда зашла сюда прицениться к мебели. У него были обширные связи — в том числе среди проживающих в Лондоне иностранцев.

— Вот как…

— Питер был человек очень умный. Он мог откопать вам все, что пожелаете, если ему от этого причиталась выгода. — Девушка окинула взглядом серебряные и костяные безделушки, выставленные на полочке над кассой. — Собственно, я зашла к нему за фотопленкой. У меня вчера кончилась, а он обещал достать. Наверняка она у него в кармане.

— Никакой пленки мы на трупе не нашли.

— Ну не важно. Достану где-нибудь.

Она стояла так близко, что Дуглас чувствовал аромат ее духов. Представил, как обнимает ее, — и она, словно прочитав его мысли, взглянула ему прямо в глаза и улыбнулась.

— Как мы можем связаться с вами, мисс Барга?

— До конца недели я живу в отеле «Дорчестер». Потом остановлюсь у друзей.

— Так «Дорчестер» снова открыли?

— Сдаются всего несколько номеров со стороны черного хода. Парковую часть будут восстанавливать еще долго.

— Не забудьте сообщить нам адрес ваших друзей, — велел Дуглас, хотя знал, что она обязательно будет зарегистрирована как иностранка, а также как журналистка, в пресс-бюро военной комендатуры.

Она не спешила уходить.

— Питер мог достать вообще все. Начиная с мраморов Элгина с запиской от того, кто откопал их из-под руин Британского музея, до приказа о демобилизации с присвоением категории «один-а»: ариец, квалифицированный работник, нет ограничений для перемещения — как территориально, так и в комендантский час. Короче, Питер был жуликом, инспектор. Такие часто навлекают на себя неприятности. И плакать по нему никто не станет.

— Спасибо, мисс Барга, вы нам очень помогли, — сказал Дуглас и, когда она уже выходила, добавил: — Кстати! А вы не в курсе, не был ли он в недавнее время в стране с жарким климатом?

Она обернулась.

— Почему вы спрашиваете?

— У него руки обгорели до плеч. Как будто заснул на солнцепеке.

— Я знакома с ним всего пару недель. — Барбара пожала плечами. — Он мог пользоваться ультрафиолетовой лампой.

— Ну… в принципе, такое возможно, — проговорил Дуглас с сомнением.

Наверху Гарри Вудс допрашивал единственного соседа жертвы. Тот подтвердил, что убитый — именно Питер Томас, и сообщил, что Питер Томас был далеко не образцовым соседом.

— К нему ходил один фельдфебель люфтваффе… здоровый такой детина в очечках, не знаю, в каком звании, но служил он на интендантских складах на Мэрилебон-роуд. Таскал ему все на свете — консервы всякие, табак, медикаменты… Думаю, они наркотиками торговали. Вечно устраивали тут дебоши. И вы бы видели, каких к себе водили девок! Размалеванные, пьяные. Иногда ко мне в дверь долбились по ошибке. Кошмарные люди. Имейте в виду, не в моем обычае говорить плохо об усопших, но это человек якшался с очень дурной компанией.

— Не знаете, была ли у мистера Томаса ультрафиолетовая лампа? — спросил Дуглас.

— Господи, да чего у него только не было! Не квартира, а пещера Аладдинова! Вы поройтесь в ящиках, вас ждет масса сюрпризов. И про чердак не забудьте.

— Благодарю вас, не забуду.

Отпустив соседа, Дуглас извлек из кармана металлический предмет, найденный ранее под креслом. Он был сделан из какого-то легкого сплава, однако для своего размера имел неожиданно большой вес. Край покрывала полоска светло-коричневой кожи. Кроме того, в нем было просверлено четвертьдюймовое отверстие с припаянной к нему гайкой, а изнутри всей этой конструкции добавляла прочности металлическая трубка. Судя по форме, размеру и примитивному исполнению, Дуглас предположил, что это часть металлического протеза, которые в последние годы в его стране клепались сотнями. Если это часть металлической правой руки, то гипотеза доктора может оказаться весьма точна и разыскивать следует леворукого отставного военного стрелка.

Когда подошел Гарри, Дуглас спрятал металлическую деталь обратно в карман.

— Что там наш доктор? — спросил Дуглас. — Отпустил?

— Жестко ты с ним, Дуг.

— Что он еще сказал?

— Что смерть точно наступила в три часа ночи. Думаю, надо поискать этого фельдфебеля люфтваффе.

— А что насчет ожогов на руках?

— Ультрафиолетовая лампа.

— Это доктор тебе сказал? — удивился Дуглас.

— Нет. Это я тебе говорю. Доктор, как всегда, мямлил что-то нечленораздельное, знаешь ты эту породу.

— По словам соседа, убитый промышлял на черном рынке. И американская журналистка предположила то же самое.

— Все сходится.

— Слишком хорошо все сходится. Настолько хорошо, что нехорошо пахнет…

Гарри не ответил.

— Ты ультрафиолетовую лампу нашел? — спросил Дуглас.

— Нет, но остается еще чердак.

— Ладно, Гарри, иди перерой чердак, а потом отправляйся в полевую жандармерию и получи разрешение на допрос этого фельдфебеля.

— В каком смысле нехорошо пахнет? — спросил Гарри.

— А в таком, что сосед выложил мне про этого чертова фельдфебеля все, кроме разве что полного имени. И очень кстати забежала на огонек американская журналистка и спросила, не нашел ли я в карманах убитого фотопленки. Якобы этот Питер Томас обещал ей добыть, а то у нее, видите ли, кончилась! Да эта девица должна была с собой чемодан пленки притащить, а в случае нехватки легко получить еще хоть в любом новостном агентстве, хоть в том же американском посольстве! Да что там, немецкое пресс-бюро с радостью бы ее обеспечило, всем известно, на что их пропаганда готова ради американских репортеров! Не было у нее никакой надобности связываться с черным рынком.

— Так, может, она как раз хотела связаться с черным рынком? Может, хотела выйти на контакт с Сопротивлением? Для статьи?

— Вот именно об этом я и думаю, Гарри.

— А еще что не так?

— Я проверил связку его ключей. Ни один не подходит ни к одному из замков внизу. А также к уличной двери и к двери в квартиру. Маленькие, похоже, от какого-то архивного шкафа. Если он тут и есть, то невероятно хорошо запрятан.

— А еще? — спросил Гарри.

— А еще, если он здесь живет, то какого черта купил обратный билет, выезжая вчера из Брингл-Сэндс? И если он здесь живет, где его одежда? Сорочки, белье, костюмы?

— В Брингл-Сэндс остались.

— И что же, он собирался здесь ночевать, не имея сорочки и белья на смену? Посмотри на него, Гарри. Этот человек не из тех, кто станет ходить в несвежем исподнем.

— Значит, ты считаешь, что он здесь не жил.

— Я считаю, что здесь никто не жил. Я считаю, что здесь просто место встреч.

— В смысле, куда любовники приходят?

— Куда Сопротивление приходит, Гарри. Вероятно, это конспиративная квартира, где они могут встречаться и что-то хранить. И потом, нельзя игнорировать тот факт, что убитый в верхней одежде.

— Погоди, ты сам сказал доктору, что в помещении холодно!

— Доктор пытался меня разозлить, и ему это прекрасно удалось. Но это не значит, что он ошибся, рассуждая о поджидавшем Томаса посетителе. И не объясняет того, что Томас находился дома в головном уборе.

— Никогда не знаешь, что у тебя на самом деле на уме… — сказал Гарри.

— Будь добр следить за языком, когда пойдешь в жандармерию, — велел ему Дуглас.

— Я, по-твоему, что, болван?! — возмутился Гарри.

— Ты романтик, — вздохнул Дуглас. — Не болван. Романтик.

— Ну а про ожоги ты что думаешь? Ультрафиолетовая лампа?

— Никогда не слышал, чтобы кто-то засыпал под ультрафиолетовой лампой. Хотя, конечно, все бывает в первый раз. Подумай еще, зачем было нужно выкручивать лампочку из настольного светильника. Лампочка не перегорела, я проверял.

Глава 4

Пиво с каждым днем становилось все жиже, а тот, кто верил россказням об уничтоженных в ходе боев полях хмеля, явно не пробовал экспортных марок, которые разливали в столовых для немецких солдат. Но Дуглас все равно заказал еще пинту и щедро залил горчицей безвкусный сэндвич с сыром, прежде чем приниматься за еду. В «Красном льве» у Дерби-гейт сидели еще несколько офицеров убойного отдела. «Красный лев» был собственным пабом Скотленд-Ярда. Здесь раскрыли больше преступлений, чем во всех кабинетах, прозекторских и архивах вместе взятых — по крайней мере, так утверждали некоторые завсегдатаи после третьей кружки.

Подошел мальчишка, разносящий «Ивнинг стэндарт». Дуглас купил газету, отыскал на последней странице рубрику «Срочно в номер».

В РОСКОШНОЙ КВАРТИРЕ В ВЕСТ-ЭНДЕ НАЙДЕН ТРУП МУЖЧИНЫ

Сегодня район Шепард-Маркет в Мейфэре посетили детективы из Скотленд-Ярда после сигнала о том, что в одном из тамошних домов найден труп. Погибшего обнаружил сосед, по своему обыкновению с утра принесший бутылку молока. Имя жертвы пока не разглашается. Из полиции сообщают лишь, что он антиквар и бесспорный знаток хорошеньких вещиц. Дело расследуется как убийство, и ведет его сам Дуглас Арчер по прозвищу Скотленд-ярдский снайпер. Именно он раскрыл прошлым летом жуткое дело «убитых извращенцев».

В заметке определенно чувствовалась рука Гарри Вудса. Гарри прекрасно знал, что Дуглас терпеть не может это прозвище. И комментарии он явно давал по телефону: наверняка обозвал убитого «знатоком хорошеньких девиц», а потом возмущенно это отрицал, когда репортер зачитал ему записанный комментарий для подтверждения.

Когда Дуглас вышел из «Красного льва», лил дождь. Собираясь переходить через улицу, Дуглас увидел на другой стороне Сильвию, ту самую секретаршу. Подстерегает… Дуглас переждал пару автобусов и стал перебегать дорогу. На разделительной полосе пришлось остановиться и пропустить два штабных автомобиля с флажками немецкого командования. Дугласа окатило водой из оставшейся после бомбежки рытвины. Он выругался, но дождь остался глух к проклятиям.

— Милый, — в качестве приветствия сказала Сильвия.

Прозвучало это без особой теплоты, но Сильвия вообще была дамой прохладной. Дуглас приобнял ее за плечи, и она подставила ему холодное лицо для поцелуя.

— Я весь день с ума схожу. Ты написала, что уезжаешь…

— Прости, милый. Не стоило отправлять тебе это дурацкое письмо. Ты ведь простишь?

— Так ты беременна?

— Не знаю наверняка.

— Черт побери, Сильвия, ты написала…

— Не надо кричать посреди улицы, милый. — Она прижала пальцы к его губам; пальцы были ледяные. — Напрасно я пришла, да?

— Через три дня мне пришлось заявить о твоем отсутствии. Буфетчица начала выяснять, куда ты пропала. Дальше скрывать было нельзя.

— Мне жаль, что тебе пришлось рисковать, милый.

— Я звонил твоей тете в Стретэм, но она сказала, что много месяцев тебя не видела.

— Да, я бессовестная, надо ее проведать.

— Сильвия, ты меня вообще слушаешь?

— Пусти руку, больно. Слушаю я.

— Но явно ничего не слышишь!

— Я слушаю тебя так, как всегда.

— Пропуск у тебя?

— Какой пропуск?

— Пропуск сотрудника Скотленд-Ярда. Ты пьяна, что ли?

— Разумеется, нет. А что ты так забеспокоился насчет пропуска? Думаешь, понесу вашу бумажку на Петтикоут-Лейн и продам тому, кто больше предложит? Да кому охота лезть в твой мерзкий Скотленд-Ярд, кроме тех, кому за это жалованье платят?!

— Давай-ка прогуляемся, — решил Дуглас. — Уайтхолл-стрит патрулируется жандармерией, сама знаешь.

— Ну чего ты такой бука? — Она улыбнулась. — Лучше поцелуй меня как следует. Ты что, не рад меня видеть?

— Конечно, рад. Пойдем в сторону Трафальгарской площади.

— Ладно…

Они зашагали по улице мимо вооруженных часовых, неподвижно стоящих у дверей правительственных зданий, в которых теперь размещались совсем другие люди. У театра Уайтхолл пришлось остановиться — впереди солдаты начинали спонтанную проверку. Поперек дороги стояли три грузовика с опознавательными знаками штаба немецких вооруженных сил по лондонскому округу: схематичное изображение Тауэрского моста над большой буквой «Л» готическим шрифтом. Солдаты были в полевых куртках, у каждого за плечом — автоматическая винтовка. Они быстро разворачивали на проезжей части ленту с шипами — так, чтобы свободной оставалась лишь одна полоса в обе стороны. Опорный пункт размещался в машине, припаркованной у основания статуи Карла Первого. Дуглас про себя отметил, что немцы быстро учатся: именно в этой точке полиция Большого Лондона всегда проводила проверки в случае необходимости. Он обернулся. Позади улицу тоже успели перекрыть.

Не выказывая ни малейшего волнения, Сильвия предложила свернуть в сторону набережной. Дуглас покачал головой.

— Нет. Боковые выходы блокируют в первую очередь.

— У меня ведь пропуск.

— Ты в своем уме? — не выдержал Дуглас. — В здании Скотленд-Ярда находится служба безопасности рейхсфюрера, гестапо и все прочее! Ты говоришь «бумажка», а для немцев это почти самый ценный документ, который могут выдать иностранцам. Ты не появлялась на службе, не предоставив уважительной причины, и не сдала пропуск. Если бы ты прочитала договор о приеме на работу, прежде чем его подписывать, ты бы знала, что это равносильно краже. Теперь твое имя и номер твоего пропуска наверняка значатся в списках розыска гестапо, а списки эти моментально оказываются у каждого патруля по всей стране!

— И что мне делать? — Даже теперь в ее голосе не было испуга.

— Сохранять спокойствие. У них есть люди в штатском — следят за теми, кто ведет себя подозрительно.

Солдаты тормозили и досматривали всех — служебные автомобили, двухэтажные автобусы, даже медицинский фургон остановили и проверили документы у водителя, фельдшеров и больного. Солдаты не обращали никакого внимания на дождь. От воды их каски блестели, а полевые куртки стали темными. Гражданские в ожидании очереди сгрудились под козырьком театра Уайтхолл. Над входом висела афиша — «Вена в гостях у Лондона», и на ней обнаженные женские фигуры прятались среди белых скрипок.

Дуглас схватил Сильвию за руку и, прежде чем она успела запротестовать, вытащил наручники и защелкнул у нее на запястье — достаточно резко и жестко, чтобы это было болезненно.

— Какого черта?! — заорала Сильвия, но Дуглас уже силком тащил ее мимо очереди.

Народ вяло завозмущался, но Дуглас лишь уверенней стал работать локтями.

— Командир! — крикнул он. — Кто тут главный?

— Что надо? — отозвался прыщавый юный фельдфебель в металлическом нагруднике, какие носили военные полицейские при исполнении.

Полевой куртки на нем не было, и Дуглас предположил, что это и есть начальник патруля. Так что он продемонстрировал юнцу полицейское удостоверение и быстро заговорил по-немецки:

— Вахтмейстер, я веду эту женщину на допрос. Вот мой пропуск.

— А ее документы? — бесстрастно спросил фельдфебель.

— Утверждает, что потеряла.

Фельдфебель равнодушно взял у Дугласа пропуск, тщательно изучил, сверил лицо с фотографией.

— Давайте, давайте! Мне весь день тут торчать? — нетерпеливо поторопил Дуглас, зная, что военная полиция может расценить вежливость как признак нечистой совести.

— Хватит дергать, больно! — огрызнулась Сильвия. — Синяки будут! Вот, погляди, скотина!

Фельдфебель смерил их обоих злобным взглядом и проорал:

— Следующий!

— Пошли. — Дуглас быстрым шагом миновал кордон, таща Сильвию за собой.

Вымокшие до нитки, они молча пробирались между машин, стоящих в ожидании досмотра. Через арку Адмиралтейства на Трафальгарскую площадь выехал комфортабельный туристический автобус. К окнам приникли физиономии молодых солдат. Они глазели по сторонам и посмеивались над экскурсоводом, который пытался вещать в микрофон на ломаном немецком. Один парень помахал Сильвии из окна. Распугивая мокрых голубей, Дуглас волок ее через пустую, омываемую дождем площадь.

— Мне вот интересно, ты сам себя слышал? — Сильвия растирала запястье под наручником. — «Самый ценный документ, который могут выдать иностранцам». Иностранцам! Каково?

Дуглас подумал, что это очень по-женски — прицепиться к какой-нибудь уже забытой фразе и устроить сцену.

— Хватит. — Он огляделся, раскрыл наручник и отпустил ее локоть.

— По-твоему, это мы иностранцы?! — не унималась Сильвия. — Немчура тут, значит, у себя дома, а мы так, шваль подзаборная, которая должна ползать на брюхе и сапоги им лизать!

— Хватит уже, Сильвия, — повторил Дуглас.

Ему претила грубость из уст женщин, хотя, работая в полиции, давно бы следовало к таким вещам привыкнуть.

— Отвали от меня, подстилка гестаповская! — Она толкнула его ладонью в грудь. — У меня есть друзья, которые не станут пресмыкаться перед фрицами! Но где уж тебе понять! Ты ведь так занят! Столько надо сделать за них грязной работы!

— Чую, компания Гарри Вудса не прошла для тебя даром, — проговорил Дуглас, тщетно пытаясь обратить разгорающийся скандал в шутку.

— Ты жалок! — выкрикнула Сильвия. — Понятно тебе? Жалок!

Она была хорошенькая, но сейчас Дуглас будто увидел ее другими глазами. Молоденькая девчонка со слипшимися от дождя волосами, с размазанной помадой, в плащике не по размеру через десять лет станет склочной мегерой с громким голосом и вечно поджатыми губами. Дуглас четко понял: у них никогда ничего не вышло бы. Просто стечение жизненных обстоятельств: ее родители погибли под бомбежкой за несколько дней до того, как Дуглас потерял жену. Вполне естественно, что они с Сильвией потянулись друг к другу в отчаянном поиске хоть какого-то утешения, принятого ими обоими за любовь. То, что прежде воспринималось им как обаятельная юношеская самоуверенность, теперь выглядело скорее упрямым эгоизмом. Вероятно, у нее уже другой, и наверняка кто-то помоложе, но выяснять Дуглас не стал — она бы в любом случае заявила, что так и есть, просто из мстительного удовольствия.

— Мы оба жалки, Сильвия, — только и ответил он. — Вот в чем дело.

Они стояли у одного из бронзовых львов Ландсира; в потоках дождя зверь казался выточенным из черного дерева. Площадь почти обезлюдела — к тому моменту даже самые стойкие из немцев попрятали фотокамеры и ушли под крышу. Сильвия грела одну руку в кармане, а другой откидывала мокрые волосы со лба. Она улыбалась, но в глазах ее не было ни капли веселья и ни толики доброты или сочувствия.

— Ты бы воздержался от шуточек в адрес Гарри, — заметила она едко. — Он единственный друг, который у тебя остался. Сам хоть понимаешь?

— Гарри тут ни при чем, — устало отмахнулся Дуглас.

— Ты ведь понимаешь, что он — один из наших?

— Из каких наших?

— Из Сопротивления, болван! — выпалила Сильвия и расхохоталась при виде его реакции.

Какая-то женщина, толкающая перед собой тележку с мешком угля, оглянулась на них и заторопилась дальше.

— Гарри?!

— Да, Гарри Вудс, помощник самого Скотленд-ярдского снайпера, прихвостня гестапо, неусыпно следящего за всеми, кто осмелится показать язык вслед оккупантам!.. Представь себе, этот человек смеет противостоять фрицам!

Она подошла к фонтану и посмотрела на свое отражение в воде.

— Ты точно напилась, — констатировал Дуглас.

— Разве что пьянящего воздуха свободы.

— Смотри, как бы голову не вскружило.

Ее мелодраматичное позерство было даже почти смешно. Вероятно, так находил выход страх, который она пережила во время проверки.

— В общем, ты пригляди там за нашим дорогим Гарри, — крикнула она нервно. — И передай ему вот это — со всей моей любовью.

В ее руке мелькнул пропуск. Прежде, чем Дуглас успел опомниться, она размахнулась и зашвырнула красную «корочку» в самую середину фонтана. Тяжелые капли дождя так сильно ударялись о мостовую, что над ней зависло серое облако мелких брызг. Сильвия быстро зашагала в сторону Национальной галереи.

Сквозь пелену дождя Дуглас едва различил под водой красный уголок среди брошенных туристами монеток, коробочек из-под фотопленки и оберток от мороженого. Если пропуск найдет какой-нибудь немецкий офицер, выволочка будет всему отделу. Пару секунд Дуглас колебался, а потом все же полез, рассудив, что все равно уже вымок до последней нитки, так что купание в фонтане погоды не сделает.

Глава 5

Вернувшись в кабинет, Дуглас едва успел привести себя в порядок и сменить мокрую обувь, как получил сообщение со второго этажа. Генерал Келлерман желал переговорить с ним, если это удобно. Дугласу было удобно. Он бегом поднялся наверх.

— А, инспектор Арчер, как мило, что вы зашли! — воскликнул Келлерман, словно Дуглас был высокопоставленным гостем, почтившим его своим визитом. — Я смотрю, денек у вас сегодня выдался насыщенный.

Старший офицер штаба положил перед ним распечатку с телетайпа. Келлерман бегло проглядел ее и сказал:

— Насчет этого нашего нового товарища… штандартенфюрера Хута… Помните, я вам о нем говорил?

— До последнего слова, сэр.

— Вот и чудно. Штандартенфюрер получил внеочередной билет на сегодняшний рейс из Берлина в Кройдон. Прибудет, как мне думается, около пяти. Не могли бы вы встретить его в аэропорту?

— Конечно, сэр, но… — Дуглас осекся, подбирая слова.

Он хотел спросить, не сочтет ли штандартенфюрер СС из центральной службы безопасности Гиммлера оскорбительным, что его встречает простой британский инспектор полиции.

— Об этом попросил он сам, — добавил Келлерман.

— Чтобы его встретил лично я?! — изумился Дуглас.

— Его задача здесь — разведывательного толка. Поэтому я решил, что будет уместно выделить ему в помощники своего лучшего детектива. — Келлерман улыбнулся.

На самом деле Хут действительно потребовал себе именно Арчера. Келлерман сопротивлялся изо всех сил, однако спор оборвало прямое вмешательство Гиммлера.

— Благодарю вас, сэр.

Келлерман вынул из кармана твидового жилета золотые часы и посмотрел на циферблат. Дуглас тут же понял намек.

— Я поеду прямо сейчас.

— Да, будьте любезны. Только сперва зайдите к моему секретарю, он введет вас в курс дела по поводу всех приготовлений.

У «Люфтганзы» было три ежедневных рейса между Лондоном и Берлином — это не считая сообщения менее удобными и менее престижными военными самолетами. Штандартенфюрер доктор Оскар Хут получил одно из пятнадцати мест на рейсе, вылетавшем из Берлина в середине дня.

Дуглас ждал в неотапливаемом здании аэропорта, наблюдая, как оркестр люфтваффе готовится приветствовать ежедневный самолет из Нью-Йорка. Только немцы располагали авиацией, способной на длительные беспосадочные перелеты, и министерство пропаганды стремилось выжать из этого все возможное.

Дождь продолжал лить, но на горизонте в облаках появился просвет. Берлинский самолет кружил над полосой, пилот принимал решение о посадке. Наконец, после третьего круга большой трехмоторный «Юнкерс» с ревом прошел над зданием аэропорта, аккуратно сел на мокрый асфальт и, блестя вручную отполированными боками, подъехал к терминалу.

Дуглас почти ожидал, что человек, упоминающий в своем официальном ранге докторскую степень, будет отличаться хотя бы подобием врачебного такта. Однако Хут оказался доктором юридических наук, и Дуглас сразу опознал в нем самого непримиримого офицера СС — уж он таких успел повидать немало. В отличие от Келлермана, этот был в военной форме и, похоже, не имел никакой склонности к ношению штатской одежды. И форма у него была не черная, какую носили члены так называемых «общих войск» СС — в большинстве своем средних лет деревенщина, щеголяющая погонами на местечковых пьянках по выходным. Нет, на докторе Хуте был светло-серый китель, галифе и высокие сапоги. На манжете виднелась нашивка RFSS — знак личного штата подчиненных рейхсфюрера Гиммлера.

Чем-то этот долговязый человек напоминал портновский манекен — несмотря на то что форма, безукоризненно чистая и отутюженная, была отчетливо старой. Дуглас предположил, что лет ему около тридцати пяти. Из-за нависающих век глаза смотрелись полусонными, однако это с лихвой компенсировалось энергичной походкой, прямой осанкой и мощной атлетической фигурой. Под мышкой Хут зажимал короткую трость с серебряным набалдашником, а в руке нес большой чемодан. Проигнорировав дверь, ведущую на иммиграционный и таможенный досмотр, он принялся долбить тростью по стойке и долбил до тех пор, пока не появился сотрудник «Люфтганзы» и не пропустил его в зону прилета.

— Арчер?

— Да, сэр.

Хут без особого энтузиазма пожал ему руку, как будто эта формальность была прописана в руководстве по обращению с местным населением, и спросил:

— Ну чего мы ждем?

— Э-э… ваш багаж.

— Какой еще багаж? В смысле, охотничьи ружья, клюшки для гольфа, рыболовные снасти? У меня нет времени на подобную ерунду. Вы на автомобиле?

— Да, машина ожидает.

Дуглас указал на стеклянные двери терминала, за которыми был припаркован блестящий «Роллс-Ройс» с личной маркировкой Келлермана и водителем в форме.

— Надо же, Келлерман выделил свою личную тарантайку, — прокомментировал Хут, устраиваясь в салоне. — А сам-то сегодня во что пересел, в королевскую карету?

Английский у него был превосходный. Такое безукоризненное произношение можно перенять только от англоговорящих родителей — или любовницы. И все же, несмотря на внешний лоск, Дуглас чувствовал, что в изучение языка этим человеком вложен тяжелый труд.

Как выяснилось в последующей беседе, отец Хута был профессором современного языкознания. Оскар Хут родился и жил в Шлезвиг-Гольштейне до тех пор, пока эти земли не отошли к Дании по итогам Первой мировой войны. Тогда семья переехала в Берлин. Хут изучал право сначала там, а затем в Оксфорде — куда Дуглас поступил несколько лет спустя. Несмотря на некоторую временную разницу, у них даже обнаружились общие знакомые и общие вспоминания об университетских стенах. К тому же мать Дугласа в юности служила гувернанткой в Берлине, и Дуглас немного знал этот город по ее рассказам.

— Над чем вы сейчас работаете? — как бы между прочим поинтересовался Хут, глядя в окно.

В Норвуде был затор, машина замедлила ход. Длинная очередь ожидала под дождем, когда привезут хлебный паек. Дуглас был почти уверен, что Хут это как-то прокомментирует, но Хут лишь сжал кулак и постучал кольцом-печаткой по стеклянной перегородке между пассажирскими местами и водителем.

— Сирену включи, остолоп! — крикнул он. — Мне до вечера тут торчать?

— Сейчас в работе двое погибших во вторник на станции метро «Кентиш-таун», — начал отчитываться Дуглас. — Упали на контактный рельс. Сперва классифицировали как убийство, затем я пришел к выводу, что это двойное самоубийство — мужчина был беглым из лагеря британских военнопленных в Брайтоне. — Дуглас поскреб щеку. — Перестрелка в ночном клубе на площади Лестер-сквер в субботу ночью. Стрельбу вели из автоматической винтовки, около ста пятидесяти выстрелов — патронов у них явно хватало. По всем признакам конфликт между бандами. Собственник заведения утверждает, что выручка составляла около шести тысяч фунтов — учитывая, что он наверняка скрывается от налогов, я бы эту цифру удвоил. Управляющий и кассир погибли, трое посетителей получили ранения, один все еще в больнице.

— А что там с убийством Питера Томаса? — спросил Хут, продолжая глядеть в окно на улицы под серым дождем.

— Это случилось только сегодня утром, — поразился Дуглас.

Хут кивнул.

— Пока из опрошенных соседей лишь один заявил, что слышал выстрел, хотя врач предполагает, что смерть наступила около трех часов ночи. При убитом найдены документы на имя Питера Томаса, но есть основания предполагать, что документы поддельные. В полицейских архивах имя не значится. С отпечатками пальцев сейчас работают. Также при нем был железнодорожный билет из Брингл-Сэндс. Это небольшой прибрежный курорт в Девоне.

— Я прекрасно знаю, где находится Брингл-Сэндс, — резко сказал Хут, не отрываясь от окна.

И опять Дугласа поразила такая осведомленность — сегодня утром он сам понятия не имел, что такое Брингл-Сэндс, и разыскивал городок по атласу.

— Продолжайте, — велел Хут, не глядя на него.

— В квартире найдены предметы из военного снабжения. Ничего особенного. То, что в наибольшем ходу на черном рынке: сигареты, алкоголь, талоны на горючее. Сосед дал письменные показания, что в квартире часто бывал некий фельдфебель люфтваффе. Предоставил описание. Я отправил сержанта в полевую жандармерию выяснять этот вопрос. Теперь остается ждать, сочтут ли они необходимым вести расследование своими силами или мы можем продолжать.

— Давайте подробнее про убийство.

— По всем признакам, убийца проник в пустую квартиру и подкараулил жертву.

— По всем признакам… Но вы так не считаете?

Дуглас пожал плечами. Как объяснить немецкому офицеру, сколько трудностей с такими расследованиями? За малейшую провинность теперь полагаются настолько суровые наказания, что даже обычно законопослушные граждане готовы отчаянно врать. Дуглас Арчер понимал это и вместе со всей британской полицией закрывал на многие мелочи глаза.

— Я предполагаю, что убийство как-то связано с махинациями на черном рынке, — только и ответил он, хотя чутье подсказывало ему, что не все так просто.

Хут повернул голову от окна и улыбнулся.

— Думаю, я начинаю понимать ваши методы, инспектор. Значит, убийство связано с махинациями на черном рынке. В субботу был конфликт между бандами. Во вторник — двойное самоубийство. Так у вас в Скотленд-Ярде принято? Рассовывать по таким вот ящичкам дела, которые в противном случае пришлось бы сложить в большую некрасивую папку с надписью «не поддающиеся раскрытию»?

— Я не утверждал, что они не поддаются раскрытию, штандартенфюрер. По моему мнению, такие дела как раз довольно просты — если в них не вовлечен персонал вермахта. При таких обстоятельствах у меня связаны руки.

— Какой убедительный предлог, — произнес Хут.

Дуглас подождал. Продолжения не последовало.

— Будьте добры пояснить, сэр.

— У вас в мыслях нет связывать это убийство с «махинациями на черном рынке», — презрительно бросил Хут. — Человек на вашем месте знает в лицо каждого проходимца в Лондоне. Если бы это имело хоть малейшее отношение к черному рынку, вы бы уже взяли под локоток кого-нибудь из воротил и распорядились бы выдать убийцу в течение пары часов, а иначе пригрозили бы впаять лет десять для острастки. Ну? Можете объяснить мне, почему вы этого не сделали?

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Я не могу объяснить вам, потому что сам не знаю. Все указывает на черный рынок, но… у меня есть ощущение, что не все так просто.

Внимательно глядя на Дугласа, Хут большим пальцем приподнял надо лбом козырек фуражки. Он был красив, однако слишком бледен — как свойственно людям, проводящим жизнь за конторским столом в плохо освещенных помещениях. Его лицо почти сливалось с воротником зеленовато-серой полевой немецкой формы. Не имея возможности прочесть, что творится в голове у этого человека, Дуглас испытывал неприятное ощущение, что его-то Хут как раз видит насквозь. Но взгляда отводить не стал. Прошла, казалось, целая вечность, и Хут наконец произнес:

— И что вы намерены делать?

— Если полевая жандармерия установит личность этого фельдфебеля, решение будет принимать военно-полевой суд люфтваффе.

Хут пренебрежительно махнул рукой.

— Из Берлина передано распоряжение вернуть дело к вам.

Вот это уже было совсем поразительно! Вермахт ревностно оберегал право самостоятельно расследовать все дела, касающиеся своих людей. То есть служба безопасности рейхсфюрера — разведывательный орган СС — достигла практически невозможного, распространив свою юрисдикцию не только на СС, но и на штурмовые отряды и членов нацистской партии. И даже они никогда не пытались вести дела против состоящих в армии. Приказать люфтваффе передать дело на рассмотрение полиции мог лишь один человек — вождь немецкого народа и верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии. Адольф Гитлер.

Дуглас не знал, что и предположить. Преступление совершил кто-то из высших нацистских эшелонов? Или, может, родственник, помощник, любовница кого-то влиятельного?

— А есть версии о личности убийцы? — осторожно поинтересовался он.

— Ваше дело — этого человека найти, — отрезал Хут.

— Но почему такое внимание именно к этому преступлению? — настаивал Дуглас.

— Совершено преступление, — устало ответил Хут. — Думается мне, для англичанина этого должно быть достаточно.

В голове Дугласа роились страхи и противоречия. Ему совсем не хотелось расследовать это жутко важное убийство, да еще и в компании дышащего ему в затылок офицера СС. Увы, его мнения на этот счет не спрашивали.

Робкие солнечные лучи пробивались сквозь тучи и сияли на мостовой. Под звуки громкой полицейской сирены водитель гнал мимо высоких стен крикетного стадиона «Овал».

— В половину восьмого я приеду отвезти вас в отель «Савой», там будет прием в вашу честь, — сообщил Дуглас. — Ваша квартира в Мейфэре, на Брук-стрит. Генерал Келлерман предположил, что по пути вы захотите взглянуть на Букингемский дворец и Парламент…

— Генерал ваш — деревенский мужлан, — светским тоном изрек Хут по-немецки.

— Следует ли понимать, что ехать нужно мимо дворца или…

— Следует понимать, мой дорогой инспектор, что у меня нет ни малейшего желания проводить вечер в компании офицеров и их расфуфыренных жен, которые будут заедать шампанское копченым лососем и советовать мне, где лучше закупаться стаффордширским фарфором. — Все это Хут произнес по-немецки, использовав слово fressen, каковым обычно описывают поглощение пищи домашним скотом. — Показывайте мне мое рабочее место. А еще пригоните лучшего патологоанатома, чтобы сегодня же вечером провел вскрытие. — И добавил, заметив ошеломленное выражение на лице Дугласа: — Ничего, инспектор, скоро вы привыкнете к моим методам.

Дуглас подумал, что и к желтой лихорадке можно привыкнуть, хотя многие в процессе умирают.

— То есть мне отменить прием?

— Хотите лишить Келлермана и его друзей вечеринки? Ну что вы за человек, инспектор! — Издав короткий смешок, Хут снова забарабанил по стеклянной перегородке. — Вези в Скотленд-Ярд! — крикнул он водителю.

Глава 6

В то самое время, когда генерал Келлерман, глава полицейского управления и командующий СС по Великобритании, устраивал светский раут для высших лондонских чинов, почетный гость, для приветствия которого все это затевалось, в белом мясницком фартуке стоял в морге на задворках Бейкер-стрит и наблюдал, как патологоанатом сэр Джон Шилдс вскрывает труп Питера Томаса.

Морг располагался в мрачном приземистом здании, отделенном от Паддингтон-стрит площадкой, где разгружались медицинские фургоны и катафалки. Внутри стены были перекрашены такое множество раз, что сделались гладкими и блестящими — неровности кирпича полностью скрылись под бесчисленными слоями зеленого и коричневого. Гладким и блестящим был и начищенный деревянный пол, и каменные лестницы. Тусклые электрические лампочки проливали маленькие лужицы желтого света. Единственным действительно ярким источником освещения была медная лампа с зеленым плафоном, опущенная к самому животу трупа.

Вокруг собрались девять человек: Хут, сэр Джон Шилдс и его ассистент, Дуглас Арчер, сотрудник коронерской службы, клерк, два работника морга в резиновых фартуках и сапогах и маленький суетливый немец — майор полиции, прилетевший в этот день из Гамбурга. Он все записывал в блокнот и непрестанно требовал перевести ему бесстрастные комментарии сэра Джона.

В общем, народу у стола было слишком много, и Дуглас с готовностью уступил свое место в первом ряду. Не любитель подобных зрелищ, даже отводя взгляд, он с трудом сдерживал дурноту от звуков пилы и ножа, с чавканьем вспарывающих мертвое тело.

— Кровоизлияние, — провозгласил сэр Джон, указывая ножом. — И еще. И еще.

Все с пристальным вниманием уставились во вскрытый живот.

— Хм… Не нравится мне его печень… — Сэр Джон ухватил печень, вырезал и поднес к свету. — Что скажете, доктор? — обратился он к ассистенту.

Гулкое эхо его голоса отдавалось под потолком. Ассистент потыкал печень скальпелем и принялся разглядывать в увеличительное стекло. Сэр Джон наклонился и понюхал труп.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Хут.

— Бедняга был серьезно болен, — констатировал доктор. — Очень интересно. Никогда не видел ничего подобного.

Маленький немецкий майор строчил в блокноте. Все записав, он тоже изъявил желание взглянуть на печень через увеличительное стекло.

— Сколько ему оставалось до отказа печени? — спросил он по-немецки.

Хут перевел.

— О, я бы воздержался от прогнозов, — ответил сэр Джон. — Знаете, народ с убитой печенью бывает чертовски крепким — у меня в клубе таких полно, еще всех нас переживут! — И он хохотнул.

— Это не шутка, — сказал Хут. — Он был болен?

— Несомненно.

— Смертельно болен?

— Я бы дал ему не больше пары месяцев. Вы согласны, доктор?

Ассистент сэра Джона выразил свое согласие шумным вздохом и легким кивком.

Хут приобнял майора за плечи и увел пошептаться в сторонку. Сэр Джон явно расценил это как вопиющее нарушение этикета и ничуть не пытался скрыть свое возмущение.

Вернувшись к столу, Хут объявил сэру Джону, что все внутренние органы Питера Томаса должны быть упакованы и готовы к отправке в Берлин на следующий день самолетом из Кройдона.

— В таком случае мне здесь больше делать нечего, — объявил сэр Джон Шилдс.

— Поймите меня правильно, сэр Джон, я ничуть не хотел вас обидеть, — произнес Хут с неожиданной учтивостью. — В Берлине нет специалистов вашего уровня. Я очень надеюсь, что вы и ваш коллега согласитесь продолжить осмотр, чтобы к утру у нас было ваше заключение.

Сэр Джон сделал вдох полной грудью и выпрямился во весь рост. Он всегда делал так в суде, прежде чем размазать какого-нибудь самоуверенного хлыща с адвокатским дипломом.

— Ни о каком моем участии не может быть и речи, пока этот труп находится здесь, а не в полностью оснащенной больничной лаборатории с полным штатом сотрудников.

Хут лишь молча кивнул.

— И даже в этом случае потребуется много времени, — продолжал сэр Джон. — Все лондонские больницы сейчас работают на износ, а по каким причинам — я лучше тактично умолчу в присутствии вас и вашего гамбургского коллеги.

— Именно поэтому я уже договорился с госпиталем СС у Гайд-парка, — произнес Хут с тем же церемонным кивком. — Их лаборатория в вашем полном распоряжении. У подъезда ожидают два автомобиля и медицинский фургон. Также у вас будет телефонная линия, по которой вы в любой момент сможете запросить любые дополнительные материалы и персонал.

Сэр Джон долго смотрел на Хута, прежде чем ответить.

— Хотел бы я думать, бригадир, что такая неожиданная щедрость со стороны немецкой армии является выражением признания моих академических заслуг. Однако боюсь, что причина ее скорее кроется в вашем особенном интересе к обстоятельствам смерти этого человека. Именно поэтому я был бы очень признателен, если бы вы сообщили мне то, что вам уже известно.

— Штандартенфюрер, — сказал Хут. — Мое звание — штандартенфюрер, не бригадир. Могу сообщить вам одно, сэр Джон. Я еще больше вашего не люблю загадки и особенно все, что касается загадочных смертей.

— Эпидемия? — вопросил сэр Джон. — Заразное заболевание? Вирус? Чума? Моровая язва? — Он слегка повысил голос. — То есть вы уже видели подобные симптомы?

— Некоторые мои люди видели нечто подобное, — признал Хут. — Что же до чумы и моровой язвы… мои эксперты говорят, что мы можем иметь дело с чем-то пострашнее Черной Смерти.

Глава 7

В Скотленд-Ярд они вернулись уже после полуночи. Лишь тогда Дуглас убедил Хута все же взглянуть на кабинет, отведенный для него в мезонине. Комната была великолепна. Из окон открывался вид на Темзу и здание Совета Лондонского графства на другом берегу. В подготовку были вложены колоссальные усилия, генерал Келлерман лично дважды проверил, чтобы все было в безукоризненном порядке — стол розового дерева отполирован, хрустальные плафоны вымыты, ковер почищен. На тумбе красовался новенький телевизионный приемник «Телефункен» в ожидании, когда возобновит работу Би-би-си — обещали к Рождеству. Внизу за створками прятались бокалы из уотерфордского хрусталя и ряд бутылок. «Ему ведь понравится, правда?» — вопрошал Келлерман хриплым шепотом, который так хорошо умел воспроизводить Гарри Вудс. «Конечно, сэр! Кому бы не понравилось!» — заверял его старший офицер штаба, которого Келлерман любил называть своим «руководителем аппарата».

— Очень мило, — саркастично изрек Хут, зайдя в кабинет. — Идеальное местечко, чтобы запереть меня подальше и не дать ни во что вмешиваться. О, как вижу, даже телефон идет через коммутатор генерала.

— Вас не устраивает месторасположение кабинета? — уточнил Дуглас.

— Уберите всю мебель и барахло, — распорядился Хут. — Не рабочее место, а викторианский бордель. Келлерман думает, что я буду сидеть здесь и пить, пока не включится телевидение?

— Тут есть подключение к кабельному каналу. Можно использовать для передачи полицейской информации — фотографий подозреваемых и тому подобного.

— А может, вас в министерство пропаганды устроить? — предложил Хут. — Не желаете?

— Подумаю об этом на досуге, — серьезно ответил Дуглас.

— Короче, мебель — убрать. Поставить несгораемый шкаф с хорошими замками, металлический стол с запирающимися ящиками и нормальную настольную лампу вместо этого вот безобразия. Вы будете сидеть в смежном кабинете, так что обустройте там все по своему усмотрению. Установите телефонные аппараты: должно быть четыре прямые линии. Пусть проведут сюда с вашего прежнего рабочего места. В коридоре поставить стол и стул, чтобы караульному не приходилось стоять. И где, кстати, караульный?

— Караульный, сэр?

— Ну что вы все повторяете, как болван! — взорвался Хут. — Расследование убийства Питера Томаса является частью операции с кодовым названием «Апокалипсис». Никакая информация о нем — вообще никакая! — не покидает пределов этой комнаты без письменного разрешения от меня или рейхсфюрера CC Генриха Гиммлера. Вы поняли?

— Понял и запомнил, — ответил Дуглас, теряясь в отчаянных догадках, что за всем этим может стоять.

Хут улыбнулся.

— А на случай, если память все же подведет вас, в коридоре будет круглосуточный вооруженный караул. — Он взглянул на часы и с досадой прибавил: — Который уже должен был заступить на дежурство. Так. Звоните командующему службы охраны СС в Кэнон-Роу. Пусть немедленно пришлют караульного и еще полдюжины человек, чтобы мебель вынести.

— Едва ли там найдутся рабочие в такое позднее время.

Хут приподнял фуражку и смерил Дугласа взглядом из-под тяжелых век. Этот жест был признаком надвигающейся опасности.

— Опять шутите? Какая-то очередная провокация?

Дуглас пожал плечами.

— Хорошо, я позвоню.

— Я буду в третьем конференц-зале с майором Штейгером. Передайте начальнику охраны, что к моему возвращению мебель должна быть заменена.

— Где же мне сейчас взять несгораемый шкаф и стол? — спросил Дуглас.

Хут повернулся, чтобы уйти — как будто вопрос даже не стоил его внимания.

— Проявите инициативу, инспектор, — бросил он через плечо. — Пройдитесь по коридору, загляните в каждую дверь. Увидите то, что нужно, — берите.

— И утром будет жуткий скандал. Придут забирать свою мебель обратно.

— На этот случай перед дверью будет караульный, выполняющий приказ рейсхфюрера СС не выносить ничего из этой комнаты. В том числе мебель.

— Понял вас, сэр.

— Из моего чемодана достаньте картонный тубус. В нем маленькая картина Пьеро делла Франческа. Ее нужно поместить в раму и повесить на стену. Прикрыть ею хоть кусочек этих жутких обоев!

Дуглас не удержался от вопроса:

— Подлинная?

Он слышал много историй о произведениях искусства, награбленных после боев в Нидерландах, Польше и Франции.

— Подлинный Пьеро делла Франческа в кабинете полиции? — переспросил Хут. — Едва ли это было бы уместно, вы не находите?

И вышел, не дожидаясь ответа.

Дуглас позвонил начальнику охраны и передал распоряжения Хута, сопроводив дружественной подсказкой, что штандартенфюрер очень торопится. Начальник охраны заметно испугался. Очевидно, сообщение от Келлермана об особо важной персоне было воспринято весьма серьезно.

Дуглас подошел к окну и посмотрел на безлюдную набережную — комендантский час распространялся на всех, кроме членов парламента и посменных работников ключевых служб и отраслей. Улица и мост были пусты, лишь стояли ряды припаркованных служебных автомобилей да вооруженный патруль обходил освещенный периметр правительственных зданий. Мотоцикл с коляской затормозил у блокпоста на въезде на Вестминстерский мост и после краткой проверки с ревом умчался в ночь. С той стороны реки Биг-Бен громко пробил очередной час. Дуглас зевнул, размышляя о том, как людям вроде Хута удается так легко обходиться без сна.

Он полез в чемодан за репродукцией Пьеро делла Франческа, но не успел даже раскрыть тубус, как вдруг заметил большой коричневый конверт с красной сургучовой печатью, оттиск на которой невозможно было спутать ни с чем. РСХА, Главное управление имперской безопасности, святая святых Генриха Гиммлера. Конверт был уже вскрыт сбоку, из него торчал край сложенной бумаги.

Искушение было слишком сильно. Дуглас вытащил из конверта большой лист, развернул и обнаружил на нем огромную сложную диаграмму, начертанную черными несмываемыми чернилами. Бумага была ручной работы, тяжелая и плотная, как пергамент. Даже со своим блестящим немецким Дуглас не смог разобрать написанное мелким почерком, но некоторые символы оказались ему знакомы.

Два наложенных друг на друга и повернутых в разные стороны равносторонних треугольника, вписанные в двойную окружность. Внутри два слова, образующие крест — «Элохим» и «Цебаот». Дуглас раскрыл серию связанных с черной магией убийств в тридцать девятом году и потому сразу опознал пентаграмму, символизирующую «бога армий, природного равновесия и гармонии чисел».

Вторая пентаграмма сопровождалась человеческой головой с тремя лицами, венцом и сосудом, изливающим воду. Помимо прочей водной символики, сбоку от руки была приписка: «Лаборатория Жолио-Кюри — Коллеж-де-Франс, Париж». А рядом с другим водным знаком — «Компания «Норск-Гидро», Рьюкан, Центральная Норвегия».

Далее следовало изображение горки земли, лопат и алмаза, пронзенного магическим мечом с надписью Deo Duce Comite Ferro[218] — эмблема, обозначающая «всемогущество посвященного», а рядом две рунические молнии — символ СС — и надпись «РСХА Берлин».

Третьим символом была спираль, в которую закручивалось название «Кларендонская лаборатория, Оксфорд, Англия», а выше значились слова «Transformatio», «Formatio» и «Reformatio». Ниже изображалось некое крутящееся устройство и была надпись «немецкий военный реактор в Англии» и нацарапанная карандашом приписка «Питер Томас».

Дуглас резко выпрямился, услышав стук немецких сапог по каменной плитке коридора. Кое-как сложив диаграмму, он сунул ее обратно в конверт, а конверт — на положенное ему место. Времени на аккуратность не оставалось.

В дверь постучали.

— Входите, — крикнул Дуглас, разворачивая репродукцию делла Франческа.

На пороге появился офицер СС и отрапортовал:

— Шесть охранников и караульный прибыли в распоряжение.

— Штандартенфюрер Хут желает, чтобы отсюда убрали всю мебель, — сказал Дуглас. — Замените железной мебелью из других кабинетов на этаже.

Офицер не выразил ни малейшего удивления. Дуглас подумал, что этот крестьянский сын из Гессена без вопросов выполнил бы приказ немедленно прыгнуть из окна. Он снял китель и вместе со своими дюжими молодцами принялся за работу, а вооруженный караульный занял пост перед дверью.

Дело было почти закончено к двум часам, когда с приема в «Савое» приехал Гарри Вудс. Дуглас с беспокойством отметил, что напарник слегка пьян.

— Вот уж правду говорят, новая метла по-новому метет, — изрек Гарри, наблюдая за суетящимися вокруг эсэсовцами. — Такого переполоха тут не было с той самой ночи, когда началось вторжение.

— Не знаешь, где можно быстро достать раму?

Гарри взял картину за края. Это было полотно «Бичевание Христа». На прекрасной, залитой солнцем площади среди белоснежных колонн римляне избивают плетьми Христа, а на переднем плане, обратившись к этой сцене спиной, невозмутимо беседуют три богато одетых человека — предположительно герцог Урбино и два его советника. На самом деле этих советников подозревали в организации убийства герцога, и много веков знатоки искусства ломали копья по поводу скрытого значения картины. Дуглас подумал, что это как нельзя более подходящее украшение для кабинета придворного рейхсфюрера СС, присланного сюда вершить суд и расправу.

Гарри выразил те же мысли более простым языком.

— Занятный субчик, — пробормотал он, разглядывая картину.

— Придется к нему привыкнуть, — сказал Дуглас.

— Он сейчас там внизу, в третьем конференц-зале. Шушукается с писклявым майором, еще и в морг его с собой таскал. Это что вообще за птица?

— Понятия не имею, — признался Дуглас.

— Вид у них такой, будто вот-вот небо на землю рухнет.

Гарри достал сигареты и протянул пачку Дугласу, тот покачал головой. Теперь, когда табак продавался по карточкам, стрелять у друга папироску стало дурным тоном.

— В чем дело-то, шеф? — спросил Гарри, закуривая. — Ты-то наверняка знаешь?

— А может, ты знаешь больше меня? Я встретил Сильвию. По ее словам, у тебя большие связи.

Если Гарри и догадался, что именно сказала о нем Сильвия, виду он не подал — как не выразил и удивления по поводу того, что пропавшая секретарша все-таки объявилась. Не исключено, что она и с ним успела повидаться.

— Я тебе вот что скажу: этот майор не имеет ни малейшего отношения ни к медицине, ни к патологической анатомии, — заявил Гарри. — И мне очень интересно, за каким чертом Хут потащил его в морг — шутки ради?

— Ты очень скоро на собственном опыте поймешь, что наш новый штандартенфюрер не большой любитель шуток.

— Странные дела тут творятся, шеф. Сам видишь. Не положено водить на вскрытие разных там радиотехников! И я бы высказал это Хуту прямо в лицо. Не положено, и все тут. Ты вот думаешь, у меня кишка тонка, а я бы так и сказал! — Гарри слегка покачнулся и положил руку на стол для опоры.

— Радиотехников? — переспросил Дуглас.

— Пф! — фыркнул Гарри с пьяным самодовольством. — Я видел его досье. На парня нацепили форму, но это так, для отвода глаз. Я позвонил в «Люфтганзу», выяснил его личный номер из списка пассажиров, поднялся наверх и глянул, что там на него есть.

— Ты видел его досье?

— Ну ладно, не то чтобы прямо все досье. Его карточку в картотеке. Этим же если сказать, что ты из гестапо, они все что хочешь выложат. Представляешь?

— Ты не из гестапо, — напомнил Дуглас.

Гарри махнул рукой.

— Короче, там черным по белому: «радиотехник, доктор наук». У фрицев куда ни плюнь — сплошные доктора, ты заметил? Окончил Тюбинген. В полицию поступил всего-то год назад, прямо из университета Мюнхена, где лекции читал.

— Не учат радиотехников в Тюбингене. И не читают они лекций в университете Мюнхена.

— Ну ладно, ладно, ладно, — сдался Гарри. — Я все ж не так хорошо знаю немецкий, хотя архивную карточку прочесть в состоянии. Посмотри сам, ты же у нас эксперт.

И с хитрой улыбкой жестом фокусника, извлекающего кролика из шляпы, он достал из-за пазухи карточку.

Дуглас взял ее и стал молча изучать.

— Да ладно, шеф, улыбнись! — подначивал его Гарри. — Ты ошибся, а я прав, признавайся!

— Этот майор — физик, — медленно произнес Дуглас, пытаясь уложить неожиданную информацию в голове. — Специализируется на радиоактивных веществах. И читал лекции по ядерной физике.

— Тогда что-то я вообще ничего не понял, — сказал Гарри и почесал нос.

— На руке у Питера Томаса были ожоги. При вскрытии сэр Джон их не упомянул. Возможно, майора привели специально, чтобы взглянуть на них.

— Это те ожоги, что от ультрафиолетовой лампы?

— Да не от лампы, Гарри. Это очень плохие ожоги. Такие бывают от опасного облучения — от радия или чего-то такого.

В дверь снова постучали — офицер СС вернулся сообщить, что телефонная служба подключила и проверила четыре новые прямые линии. Не успел он это сказать, как аппарат на столе у Хута зазвенел. Дуглас взял трубку.

— Кабинет штандартенфюрера Хута, говорит инспектор Дуглас Арчер.

— Арчер, о, прекрасно! Это генерал Келлерман. Штандартенфюрер у себя?

Дуглас посмотрел на часы. То, что Келлерман звонит в такое время, было просто невероятно — он не имел склонности решать рабочие вопросы в законное время отдыха.

— Штандартенфюрер в третьем конференц-зале, сэр.

— Ну мне так и доложили… — Повисла долгая пауза. — К сожалению, он велел не переключать туда звонков. То есть ко мне, понятное дело, такие распоряжения не относятся, однако не хотелось бы устраивать неприятности работникам на коммутаторе, да и аппарат в конференц-зале, похоже, неисправен.

Дуглас понял, что Хут запугал телефонистку своими «прямыми приказами рейхсфюрера» и для верности еще снял трубку с рычага. Понял он и то, что в его собственных интересах помочь генералу сохранить лицо.

— Вероятно, аппарат не работает, потому что телефонная служба меняла линии.

— Что?! — взвизгнул Келлерман. — Среди ночи?! Это как понимать?! — Он взял себя в руки и продолжил уже по-немецки начальственным тоном: — Извольте пояснить. Что еще за махинации с телефонными линиями в мое отсутствие? Я хочу знать, что там у вас происходит. Доложите немедленно!

— Организационные моменты, генерал, — ответил Дуглас. — Штандартенфюрер пожелал, чтобы мы с сержантом Вудсом переехали в соседний с ним кабинет. Поэтому потребовалось перевести наши телефонные линии наверх и проложить две дополнительные. Внешние номера в таких случаях всегда оставляют неизменными — для работы с осведомителями и всего такого прочего…

Из трубки откуда-то сбоку послышался капризный голосок — женский и отчетливо молодой, не имеющий ничего общего с голосом фрау Келлерман, на той неделе улетевшей из Кройдона в Бреслау проведать матушку.

— Ну если просто организационные моменты, тогда ничего, — быстро сказал Келлерман, накрыл трубку ладонью и после краткой паузы продолжил: — Вы сопровождали штандартенфюрера вечером?

— Да, сэр.

— И в чем проблема, инспектор? Он не явился в «Савой».

— У штандартенфюрера много срочной работы, требующей немедленного внимания.

В эту секунду в кабинет вошел Хут. Взглянул на сержанта Гарри Вудса, задремавшего у стола, на трубку в руке Дугласа и выразительно приподнял брови.

А Келлерман на том конце провода выяснял:

— Как думаете, инспектор, мне лучше приехать? Я ведь могу положиться на оценку ситуации своим верным сотрудником?

Хут попытался выхватить телефон, но Дуглас вцепился в трубку и успел сказать:

— Штандартенфюрер вернулся, сэр.

Хут кашлянул и произнес:

— Я слушаю вас, генерал. По какому вы вопросу?

— Дорогой мой Хут, наконец-то вы нашлись! Я лишь хотел…

Но Хут перебил его:

— Генерал Келлерман, вы сейчас в уютном теплом доме, в уютной теплой постели с уютной теплой женщиной. Оставайтесь там и дайте мне спокойно делать свою работу.

— Просто на коммутаторе…

Хут опустил трубку на рычаг и посмотрел на Дугласа.

— Кто дал разрешение обсуждать рабочие дела с посторонним?

— Это же генерал Келлерман…

— Откуда вам знать, кто это? Вы слышите голос в трубке. Я уже знаю из достоверных источников, что ваш пьяный товарищ, к примеру… — он ткнул пальцем в сторону ошарашенно моргающего Гарри Вудса, — умеет весьма убедительно имитировать манеру генерала изъясняться по-английски.

Повисла пауза. Если Гарри Вудс и сохранил намерение высказать Хуту все, что думает о присутствии всяких там переодетых физиков на вскрытии, он явно отложил это до следующего раза.

Хут повесил фуражку на крючок за дверью и сел.

— Повторяю в последний раз. Нашу здесь работу вы не будете обсуждать ни с кем. Теоретически вы можете свободно говорить с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. — Хут вытянул руку с тростью и игриво ткнул Гарри в грудь. — Вы в курсе, кто это, сержант? В курсе, кто такой Генрих Гиммлер?

— В курсе, — прорычал Гарри.

— Но это лишь теоретически, — продолжил Хут. — На практике же вы даже ему ничего не скажете. Разве что в случае моей смерти. И только после того, как лично осмотрите мой хладный труп и удостоверитесь в полном отсутствии признаков жизни. Ясно?

— Ясно, — быстро ответил Дуглас.

Он боялся, что Гарри Вудс сейчас дойдет до точки кипения и набросится на Хута и его воздетую трость с кулаками.

— Любое нарушение этой инструкции будет считаться преступлением, которое, согласно параграфу сто тридцать четвертому приказа о военном положении верховного главнокомандующего Великобритании, карается расстрелом. А также преступлением, за которое во втором параграфе вашего же «Закона о чрезвычайных полномочиях в связи с немецкой оккупацией» от сорок первого года полагается казнь через повешение в Вандсвортской тюрьме.

— Что сначала? — уточнил Дуглас. — Расстреляют или повесят?

— Оставим и суду возможность принять какое-то решение, — ответил Хут.

Глава 8

Когда-то Севен-Дайлс считался опасным районом, вотчиной насилия и пороков. Теперь же это были просто нищие задворки театрального Лондона. Дуглас знал и это место, и его жителей еще со времен своей работы рядовым констеблем, но тогда он и представить не мог, что однажды сам здесь поселится.

Когда его загородный дом, оказавшийся как раз меж двух путей танковой атаки на Лондон, был разрушен, миссис Шинан предложила им с сыном свой кров и стол. Муж ее, в мирное время служивший в полиции, пошел на фронт и в прошлом году попал в плен при Кале. С тех пор он находился в лагере военнопленных в Бремене, и никаких перспектив освобождения пока не было.

Когда Дуглас Арчер вернулся на Монмаут-стрит в маленькую квартирку над свечной лавкой, стол был накрыт к завтраку. Миссис Шинан одевала маленького Дугги и своего сына Боба у жарко натопленного камина. Комнату украшали гирлянды сохнущего после стирки белья. Дугги кутался в знакомое полосатое полотенце — одну из немногих вещей, которые его отец смог выудить из-под обломков дома. Оно напоминало о счастливых временах, о которых теперь Дуглас предпочел бы вовсе забыть.

— Папа! Ты работал всю ночь? Убили кого-то, да?

— То самое убийство в антикварном магазине, мистер Арчер?

— Да, то самое.

— Вот! Говорил я тебе, Дугги? — воскликнул Боб. — В газетах писали!

— Не дергайся, — велела ему миссис Шинан, застегивая пуговицы на кофте мальчика.

Дуглас помог ей одеть маленького Дугги. Закончив это дело, миссис Шинан наклонилась к кастрюле.

— Вы ведь всмятку любите, мистер Арчер?

Беседы с ним она поддерживала строго в формальном ключе.

— Я уже ел яйца на этой неделе, миссис Шинан. Помните? Глазунью из двух штук в воскресенье.

Она выловила яйца гнутой ложкой и разложила по подставкам.

— Мне их соседка дала, ей из деревни родственники прислали. Она принесла мне шесть штук в обмен на ваш старый свитер, чтоб на пряжу распустить. Так что, по-хорошему, они все ваши.

Дуглас подозревал, что не было тут никакой соседки с родственниками, просто таким нехитрым образом миссис Шинан пытается накормить его из своего пайка, но за яйцо все же принялся. На столе стояла тарелка с нарезанным хлебом и лежал маленький кубик маргарина. Обертка его гласила, что это знак дружбы со стороны тружеников немецкой промышленности. Злоязыкие любители сливочного масла интересовались, не хотят ли сделать подобный дружеский жест труженики немецкого сельского хозяйства.

— А вот если бы убийство произошло на французском самолете, летящем над Германией, и убийца был бы итальянец, а жертва… — Боб на секунду задумался. — А жертва из Бразилии?

— Не говори с полным ртом, — одернула его мать.

По радио передавали вальс Штрауса по просьбе немецкого солдата из части в Кардиффе. Миссис Шинан выключила приемник.

— Или из Китая! — не унимался Боб.

— Не приставай к инспектору. Дай ему позавтракать спокойно.

— Решать будут юристы, — сказал Дуглас. — Я всего лишь полицейский. Мое дело выяснить, кто преступник.

— Миссис Шинан обещала сводить нас в субботу в Музей науки, — сообщил Дугги.

— Очень мило с ее стороны. Только дай слово, что будешь вести себя хорошо и слушаться.

— Он всегда слушается, — заверила миссис Шинан. — Они оба у меня очень хорошие мальчики. — Она посмотрела на Дугласа. — У вас усталый вид.

— Ничего, я надеюсь на второе дыхание.

— Но вы же не пойдете сейчас на работу? Даже не поспав!

— Пойду. Мы расследуем убийство, это мой долг.

— Говорил же, говорил же, говорил? — завопил Боб. — Говорил я, что это убийство?

— Тихо, мальчики!

— Меня ждет автомобиль, — сказал Дуглас. — Могу завезти вас в школу. Готовы выходить через полчаса?

— Автомобиль! Вас повысили?

— У меня новый начальник. Он любит, чтобы у его сотрудников были все условия. А у него самого в машине есть радиостанция. Может прямо по пути отправлять сообщения в Скотленд-Ярд.

— Слушайте, слушайте! — закричал Боб в восторге и приложил к уху воображаемую телефонную трубку: — Вызываю Скотленд-Ярд. Боб Шинан Скотленд-Ярду. Так, инспектор? Вот прямо так и говорит?

— Нет, сообщения передаются азбукой Морзе, — объяснил ему Дуглас. — То есть отправляют только «морзянкой», а получать можно и голосовые передачи.

— Надо же, чего только не придумают! — удивилась миссис Шинан.

— А какой у вас автомобиль? — спрашивал Боб. — Можно посмотреть? «Флаинг Стандард», да?

— У полицейских разные бывают. Правда, пап?

— Правда.

— А можно из окошка глянуть?

— Доедайте хлеб и можете поглядеть.

С радостными воплями мальчишки помчались в гостиную и высунулись на улицу, приподняв стекло.

— Ванна еще теплая, — сказала миссис Шинан. — Только дети помылись.

И она неловко отвела взгляд. Как и многие, она воспринимала связанную с бедностью социальную деградацию острее всех прочих лишений.

— О, ванна бы сейчас сделала меня другим человеком! — сказал Дуглас, хотя на самом деле в Скотленд-Ярде теперь были душевые с горячей водой.

— А вам не устроят нагоняй, если завезете нас в школу?

— Все будет хорошо.

— Законы по поводу нецелевого расхода топлива такие суровые. Управляющего пунктом распределения угля на Нил-стрит приговорили к смертной казни! В вечерней газете вчера прочитала.

— Все будет хорошо, — повторил Дуглас.

Она улыбнулась.

— Я больше года не ездила в автомобиле. С самых похорон дяди Тома, а это ведь еще до войны было. Как будто сто лет назад… — Она пересела поближе к камину и стала смотреть в огонь. — Дрова почти кончились. Но хозяин мастерской внизу одолжит несколько полешков, а на той неделе уже новые карточки выдадут.

От еды, горячего чая и жаркого камина Дуглас начал клевать носом, однако голос миссис Шинан заставил его вздрогнуть и проснуться.

— Боюсь, мне нужно кое-чем побеспокоить вас, мистер Арчер.

Дуглас полез в карман, но она воскликнула:

— Нет-нет, деньги не нужны! Того, что вы обычно даете, вполне достаточно, а уж ваша дополнительная продуктовая карточка — это настоящее подспорье. — Она рассеянно пощупала, не остыл ли чайник под вязаным чехлом. — Вожу мальчиков на внеклассные уроки музыки по вторникам и четвергам. Длятся по часу, стоят всего шиллинг в неделю, и ребятам, похоже, очень нравится.

Дуглас чувствовал, что поговорить она хотела совсем не об этом, но торопить не стал. Прикрыл глаза, как будто снова задремывая.

— Еще чаю?

— Нет, спасибо.

— Это немецкий эрзац. Говорят, его надо пить с лимоном. С молоком не очень вкусно, правда? — Она исчезла среди висячих садов постиранного белья, проверяя, как все сохнет и не пора ли перевернуть другой стороной. — Женщина с того конца улицы видела в прошлый понедельник, как через станцию Клэпхэм шел военно-санитарный поезд. Полные вагоны солдат, грязные все, форма рваная. А в самом хвосте два вагона с красным крестом, в таких лежачих возят… — Она зажала во рту прищепки, перевешивая детскую пижаму. — Получается, бои еще идут?

— Я бы не рассказывал об этом кому попало, миссис Шинан.

— Она не выдумала, я ее знаю. Она женщина умная.

— Понимаю, — кивнул Дуглас.

— И я не рассказываю кому попало. Только вам. Потому что вам всегда можно.

— В городах иногда взрывают бомбы и убивают немецких солдат. В сельской местности встречаются большие группировки, которые устраивают засады на немецкие моторизованные патрули. Но вряд ли они продержатся до весны.

— Из-за холодов?

— Огня зажигать нельзя, будет заметен дым. В лесу не укроешься, когда деревья голые. Зимой человеческие следы гораздо проще заметить с воздуха. А уж если снег пойдет…

— Бедные ребята, — вздохнула миссис Шинан. — Я слышала, в неоккупированных областях сейчас такая жуть, нет самого необходимого. А ведь зима еще даже не началась.

Она явно ходила кругами, желая что-то ему рассказать. Как любой хороший полицейский, Дуглас дал ей возможность собраться с мыслями.

— Учитель музыки у них очень молоденький. Тяжело ранен на войне, так что не хотелось бы мне на него жаловаться… Но он начал задавать мальчикам очень много вопросов, а я знаю, что вам это не понравится.

С Дугласа тут же сошла всякая сонливость.

— Вопросы? Какие вопросы?

— Ну вот вчера на уроке… У них там настоящий граммофон, и репродуктор, и все такое прочее, чтобы музыку слушать. И какой-то специальный помощник, который все это содержит в исправном состоянии. Потому и приходится лишний шиллинг платить…

— Как его зовут?

— Не знаю, мистер Арчер. Ваш Дугги вчера сказал, что учитель его расспрашивал. Про вас. Когда вы с работы возвращаетесь и все в таком духе. Я не стала из него вытягивать в подробностях, все-таки он такой чувствительный, а уж после того, как осиротел… Жалко мне его до слез, малыша. — Она вдруг тряхнула головой. — Наверное, я просто глупая старая курица. Не стоило вас беспокоить по пустякам.

— Вы правильно поступили, это не пустяки. Что были за вопросы?

— О, ну, в смысле, не такие вопросы. Он не из этих, я бы за милю почувствовала.

— Тогда какие же?

— По-моему, он пытался выяснить, нравятся ли вам немцы. — Миссис Шинан выпрямилась и пригладила волосы, глянув в зеркало. — Я не хочу впутывать этих двоих в неприятности. И я знаю, что вы ничего такого не сделаете. Просто если бы с вами или с Дугги что-то случилось, я бы себе не простила, потому и говорю.

— Вы очень рассудительная женщина, миссис Шинан. Многим сотрудникам полиции не лишним было бы взять с вас пример. Давайте поподробнее об этих двух учителях.

— Учитель только один, второй просто помощник. Оба воевали — думаю, в офицерском чине. Оба ранены. Один потерял руку.

— Какую?

— Правую. А до войны музыкантом был, играл на фортепьяно. Правда, ужас? Ему ведь не больше двадцати пяти, а то и меньше…

— Пожалуй, я все-таки приму ванну, миссис Шинан. Собирайте мальчиков, через пятнадцать минут выезжаем в школу.

Она вынула пальтишки детей из шкафа. Пальто Боба было совсем заношенным.

— Представляете, у Боба на той неделе пальто из гардероба украли. Пришлось старое достать. Велела им обоим впредь одежду брать с собой в класс. Таких людей вокруг полно, просто кошмар! Хотя вам ли не знать.

— А у того человека протез? — спросил Дуглас.

— Нет. Вообще руки нет у бедняжки…

Глава 9

Быстро завезя домочадцев в школу, Дуглас приехал в Скотленд-Ярд и немедленно разыскал молодого констебля Джимми Данна, которого собирался привлечь к расследованию в качестве сотрудника в штатском. Констебль Данн мечтал попасть в отдел уголовного розыска. Дуглас уже не раз с ним работал и остался о парне самого высокого мнения.

— Узнайте как можно больше об этом учителе музыки, — велел он. — Политические взгляды, романтические отношения, есть ли у кого-то из его друзей проблемы с полицией. Самому мне к нему не подобраться — видимо, он меня знает.

— Предоставьте это мне, сэр! — с энтузиазмом воскликнул Данн.

— Вполне вероятно, что тревога ложная, — прибавил Дуглас.

Не скрывая радостного волнения, Джимми принялся убирать со своего стола. Он был готов ежедневно перекладывать бумажки в администрации заместителя комиссара лишь потому, что она располагалась в мезонине, совсем рядом с уголовным розыском и «летучим отрядом» — то есть теми, кому доставалась настоящая работа.

— Ах да, Джимми, — произнес Дуглас уже в дверях. — Один шанс на миллион, что этот однорукий учитель может быть замешан в убийстве Питера Томаса. Так что возьмите-ка пистолет у наших коллег внизу. Ордер я вам выдам.

— Пистолет!.. — выдохнул Данн.

Дуглас не сдержал улыбки.

— Небольшой, Джимми, чтобы можно было легко спрятать. И достать только в случае крайней необходимости. По нынешним временам осторожность лишней не бывает. В городе и так слишком много огнестрельного оружия. Если, упаси бог, потеряете, шуму не оберешься.

Тем временем Гарри Вудс в новом кабинете доблестно врал всем звонящим и входящим, прикрывая отсутствие Дугласа. Из приемной генерала Келлермана справлялись, на месте ли мистер Арчер, уже начиная с девяти утра.

Со стороны Уайтхолла доносился непрерывный стук молотков. В честь заключенного альянса между нацистской Германией и Союзом Советских Социалистических Республик Берлин объявил «неделю дружбы», в рамках которой намечались празднества во всех уголках двух обширных империй. На церемонии открытия в ближайшее воскресенье части вермахта и Красной армии должны были промаршировать по улицам Лондона в сопровождении хора с оркестром.

Город украшали по всему маршруту парада, но Уайтхолл-стрит и Парламентской площади особенно досталось. Над ними реяли сотни флагов, повсюду были геральдические щиты с серпом, молотом и свастикой, скрещенными над красным крестом Святого Георгия — такова была теперь официальная замена «Юнион Джеку» в зоне оккупации.

Гитлер предоставил советскому флоту стоянку в портах Росайт, Инвергордон и Скапа-Флоу. Министерство пропаганды Геббельса заявляло, что альянс с Советами явился естественным продолжением уз дружбы, связывающих два великих народа. Циники же говорили, что Гитлер просто хочет прикрыться русскими от Америки.

Празднования немецко-советской дружбы сулили Скотленд-Ярду очень много дополнительной работы, однако генерал Келлерман ничуть не растерял своей благодушной невозмутимости. Даже вернувшись с совещания в полевой комендатуре с портфелем, битком набитым приказами и распоряжениями, он сохранил способность шутить о том, сколько клерков согнали печатать эти безумные кипы бумаги.

Лавина приказов от военного командования по Великобритании (а также военной администрации, надзиравшей за действиями марионеточного британского правительства и немецких чиновников) выдавала нарастающие страхи, что празднества могут стать поводом для терактов и провокаций. И все же яростное соперничество — если не сказать ненависть — между немецким генеральным штабом и организацией Гиммлера с ее полицейскими структурами не позволяло армии запросить от Келлермана больше, чем входило в рамки его обычных полномочий.

— Каково ваше мнение? — Вопрос Келлермана был обращен к Дугласу. — Вы знаете, инспектор, что со мной вы можете говорить откровенно.

На столе у генерала были разложены утренние газеты. Все передовицы занимала «неделя дружбы». Дуглас видел определенную иронию в том, что официальный рупор нацизма в Лондоне, газета «Ди энглише цайтунг», просто разместила объявление Берлина слово в слово на первой странице в красивой рамочке, тогда как британская «Дэйли уоркер» посвятила этому событию два разворота. Заголовок «Британские рабочие горячо приветствуют» предварял фотографии русских и британских чиновников, чье присутствие намечалось на церемонии открытия. Сталин также успел подмахнуть приличествующее случаю обращение. Те, кто помнил его поздравление фюреру по случаю поражения Франции, нашли очередное послание советского вождя не менее велеречивым.

— Как вы считаете, проблемы будут?

— От кого? — спросил Дуглас.

Келлерман усмехнулся.

— У режима есть враги, инспектор. — Он поскреб затылок, будто припоминая их имена. — И, вы не поверите, не все они сидят в генеральном штабе.

Он заулыбался, довольный своей шуткой. Дуглас не был уверен, ожидается ли от него соучастие в этом вопиющем очернительстве немецкого командования, и на всякий случай сделал вид, что ничего не понял.

— У нас будет много дополнительной работы, — продолжал Келлерман. — Берлин настаивает, чтобы мы выставили оцепление по всему маршруту. Мне даже интересно, кто у них там маршировать-то останется. — Он снова хохотнул, как будто мысли о трудностях немецкой армии были для него прекрасным способом поднять настроение. — А через каждые триста метров хотят поставить наряды жандармерии. Уж не знаю, как они собираются это провернуть.

— А полиция Большого Лондона, сэр?

— А полиция Большого Лондона останется при своих обычных полномочиях, вот только потребуется дополнительно выдавать пропуска.

— Какие именно?

— На протяжении праздничной недели жителям внешнего лондонского кольца будет разрешен доступ в центр. Пропуска будут действовать в течение дня, и, боюсь, выдавать их придется в участках.

Дуглас понимающе кивнул, представляя, в какой хаос вскоре погрузятся полицейские участки лондонских пригородов. Из-за ограничений на перемещения добрая половина города была отрезана от родни, проживающей в удалении от центра.

— Работу можно сократить вполовину, если разрешить выдачу пропусков, действующих всю неделю, — заметил Дуглас.

Келлерман вскинул глаза, и Дуглас быстро прибавил:

— Разумеется, исключительно по семейным обстоятельствам, признанным уважительными.

Келлерман долго смотрел на него, не произнося ни слова, и наконец на его лице появилась сухая улыбка.

— Разумеется, инспектор. Только в случае… как там? Ах да, уважительных семейных обстоятельств. — Келлерман покопался в стопке распоряжений полевой комендатуры и отыскал то, что касалось пропусков. — Что ж, я не вижу никаких причин не поступить именно так.

И он улыбнулся Дугласу. Оба понимали, что эта лазейка даст местным участкам возможность значительно сократить объем бумажной работы.

— К тому же пропуска по случаю такого знаменательного события — это прекрасные сувениры, которые люди будут хранить годами, — продолжил Келлерман. — Я поручу работу над бланком художнику из отдела пропаганды. Он сделает все в лучшем виде — побольше украшений, поменьше информации на корешке.

— Да, сэр, — сказал Дуглас.

— Конечно же, лично вас, инспектор, все это никак не коснется. Но ваше мнение для меня всегда ценно.

— Спасибо, сэр.

— Я знаю, что вы сейчас заняты работой, особо важной для рейхсфюрера. Поэтому взял на себя смелость освободить вас от прочих обязанностей.

— Вы очень добры ко мне, сэр.

— У вас усталый вид. Поздно легли?

— Вообще не ложился, сэр.

— Нет, ну это чудовищно! Я не могу допустить подобного обращения со своими сотрудниками — даже такому блестящему молодому таланту, как штандартенфюрер Хут! И уж тем более когда речь идет о моем самом лучшем детективе!

— Господин генерал очень великодушен.

Келлерман прошел к полукруглой стеклянной стене своего кабинета.

— Вы это видели? — поинтересовался он, указывая на Вестминстерский мост.

Мост был одет в леса. Целая толпа маляров перекрашивала его в золотой цвет, на опорах водружали свастику и красные флаги. Дуглас предполагал, что все эти ухищрения призваны отвести глаза от того, что происходит на реке и самом мосту. Вероятно, в день церемонии там будут сосредоточены отряды жандармерии, готовые в любой момент выдвинуться в зону беспорядков по земле или по воде.

— Вам нравится? — спросил Келлерман.

Дуглас вспомнил изречение древнего китайского стратега о том, что следует возводить для врага золотой мост, но от цитирования вслух решил воздержаться. Вместо этого он произнес:

— Я лондонец. И предпочел бы, чтобы все оставалось неизменным.

— Ценю вашу прямоту, — похвалил Келлерман. — Я бы хотел, чтобы вы всегда помнили, Арчер: в Скотленд-Ярде вы важный человек. Любое ваше предложение, любая жалоба будет иметь вес для людей на самом верху.

Келлерман раскрыл перед ним хьюмидор и на этот раз обошелся без своего обычного ритуала с зажиганием сигары. Дугласа не покидало ощущение, что генерал теперь относится к нему как-то иначе.

Подождав, пока Дуглас выберет, обрежет и раскурит сигару, Келлерман веско добавил:

— Ваш авторитет, инспектор Арчер, больше, чем вы, вероятно, предполагаете. В Берлине высоко оценили наши показатели раскрытия преступлений. А ваша роль в этом далеко не последняя.

— Я расследовал только убийства.

— А вы думаете, кроме убийств, на что-то смотрят? Успех полицейской службы и ее начальников оценивают исключительно на основании статистики раскрытия убийств. — Келлерман широко улыбнулся и поскреб румяную щеку. — Никого не волнуют действительно важные преступления — мошенничество, саботаж, поджоги, ограбления, вымогательство… Нет же, всех интересуют одни лишь убийства, единственный тип преступления, так редко совершаемый профессиональными преступниками. Так что вы там в своем отделе убийств — очень важные птицы. И потому хитрый старый лис вроде меня всегда поручает расследование убийств самым лучшим детективам.

— Понял вас, сэр, — произнес Дуглас с сомнением в голосе.

— Это я все к тому, инспектор, что я за вас горой. Что бы ни случилось. Помните об этом. Если вам нравится работать под началом у нашего нового коллеги, хорошо. Но если вдруг что не так, обратитесь ко мне, и я мигом вас от него заберу. Уж найду, кого к нему приставить.

— Благодарю вас, генерал. Мне пока не на что жаловаться.

— Ну вы вообще не из тех, кто жалуется, инспектор. Это мне хорошо известно. Просто знайте: моя дверь всегда открыта. Для вас.

— Спасибо, сэр.

От Келлермана Дуглас вышел с легким головокружением от недостатка сна, сладкого сигарного дыма и ударной дозы лести.

На столе перед Гарри Вудсом возвышался сугроб бумаг. В жандармерии, конечно, не думали, что убийство Питера Томаса может подпасть под юрисдикцию вермахта, пока Гарри не явился к ним с пачкой изъятых с места преступления талонов люфтваффе на бензин и письменными показаниями свидетеля об очкастом фельдфебеле и махинациях на черном рынке.

Обычно в подобных случаях военной и гражданской полиции удавалось договориться, и расследование отправлялось в ту организацию, к ведению которой относилась наиболее серьезная часть преступления. Убийство Питера Томаса по всем признакам должно было попасть в отдел уголовного розыска полиции Большого Лондона.

Но тут вдруг пришло экстренное сообщение по телетайпу из штаба верховного командования вермахта в Берлине с распоряжениями, в каждой фразе содержащими что-нибудь вроде «совершенно секретно» или «вопрос чрезвычайной важности». Абсолютно все документы и материалы по делу Питера Томаса надлежало передать штандартенфюреру Хуту в Скотленд-Ярд.

Разумеется, все, кому были адресованы эти распоряжения, прекрасно понимали: если заявить, что никаких документов по указанному делу нет, это будет воспринято в лучшем случае как медлительность и некомпетентность, а в худшем — как злостное неподчинение высокому начальству.

Так что Гарри Вудсу следовало бы не сыпать проклятиями, а отнестись с пониманием к людям, которые теперь слали ему ничего не содержащие папки и регистрационные карточки, бессмысленные служебные записки и прочие филькины грамоты, каждая из которых была зарегистрирована по всей форме с грифом «совершенно секретно» — так, чтобы отправителю было на что сослаться, если вдруг кто придет проверить.

Дуглас стал помогать Гарри разбираться с наиболее сложными документами. Некоторые формуляры на немецком они оба видели в первый раз. Обедать не пошли, сгоняли посыльного за чаем и сэндвичами и продолжили корпеть над бумагами. В такие часы оба забывали о разногласиях, и Гарри Вудс становился прежним, каким был до войны. Хут куда-то пропал. По словам секретаря, штандартенфюрер отбыл на срочное совещание, но Гарри был уверен, что немец задал всем работы и теперь отсыпается.

В половине третьего позвонил констебль Джимми Данн.

— Я его видел, сэр. Приближаться, конечно, не стал, но проследил. Он ушел обедать со своим помощником. Директор говорит, у него урок во второй половине дня. А зовут его Джон Споуд.

— Молодец, Джимми, — похвалил Дуглас.

— И он не учитель. Временно устроился, жалованье ему платят по дням. Взял в школе адрес. Сказал, что я из министерства образования, но вряд ли мне поверили. Сходил посмотреть, где он живет. Полуразрушенное здание в квартале Мэрилебон, на Мафекинг-роуд, недалеко от школы. Замки — одно название, коменданта не было на месте, так что я заглянул.

— И?

— Две комнаты, уборная на этаже. Не так плохо по нынешним временам. Грязновато, но вещи есть интересные. Например, очень красивый столик с инкрустацией, картины на стенах явно денег стоят. То есть я, конечно, не знаток антиквариата, сэр, однако вещи старые и в очень хорошем состоянии.

— Но он чист?

— Я на него ничего не нашел. Я бы сказал, что он чист, но не кошерен.

Так в английской полиции говорили о правонарушениях, на которые можно было закрыть глаза.

— Оставайтесь там, Джимми, — велел Дуглас. — Мне надо взглянуть самому.

Глава 10

Верхний этаж здания выгорел от зажигательных бомб. Сквозь зияющие дыры окон виднелись остатки перечеркивающих небо обугленных балок. Окна первого этажа были заколочены, как и у многих домов в этом районе, — цены на стекло стали неподъемными. Квартира подозреваемого находилась на третьем этаже. Дугласа привел туда Джимми Данн.

Он не ошибся, предположив, что мебель тут стоит денег. Комната содержала достаточно ценностей, чтобы одному человеку хватило лет на десять. Пожалуй, коллекция антиквариата тут была значительно лучше, чем в лавке Питера Томаса.

— Комендант дома еще не вернулся? — спросил Дуглас.

— Под дверью стоит бутылка молока. Похоже, он не ночевал.

Дуглас кивнул. По немецким правилам, после наступления комендантского часа в домах без особого на то разрешения могли оставаться лишь зарегистрированные проживающие, но это правило довольно часто нарушалось.

— Вам ничего здесь не кажется странным, Джимми? Или я просто старею…

— В каком смысле странным, сэр?

— В комнате дорогая старинная мебель, а на раковине треснутая мыльница. На полу бесценный ковер, а постель несвежая.

— Может, он просто скупердяй, сэр.

— Скупердяи нынче мыла вообще не покупают.

Дуглас стал рыться в ящиках комода, вороша рубашки и белье, преимущественно армейские.

— Должно же тут быть что-то личное… — приговаривал он. — Документы какие-нибудь, продовольственная книжка, пенсионное удостоверение…

— Большинство такие вещи с собой носит, — заметил Данн. — Дом всегда могут обокрасть, а восстанавливать бумаги тяжело и долго.

— Тем не менее он держит тут столько ценностей и даже не озаботился приличным замком. — Дуглас сунул руку в очередной ящик. — Ага! Что тут у нас?

Под старой газетой, которой было выстлано дно ящика, он нащупал конверт. Внутри оказалось полдюжины фотокарточек. Родители Споуда в саду загородного дома, рядом два маленьких ребенка. Мальчик на трехколесном велосипеде.

— Людям сложно решиться выбросить такие вещи, Джимми. Даже когда рискуешь жизнью, не так просто выбросить семью.

Следующая карточка представляла собой моментальный снимок жениха и невесты, слегка не в фокусе.

Дуглас внимательно просмотрел все фотографии. Самая большая была профессиональной — резкая, контрастная, напечатанная на глянцевой бумаге. На ней запечатлели группу лабораторных сотрудников в белых халатах, собравшихся вокруг человека преклонного возраста. Дуглас посмотрел на оборотную сторону. На штемпеле стояла дата и предупреждение, что фотография является собственностью информагентства, рядом был приклеен желтый прямоугольник бумаги с отпечатанной на машинке подписью: «Сегодня профессор Фрик празднует свое семидесятилетие. С ним в лаборатории группа коллег, которые работали над экспериментом, принесшим ему в минувшем году мировую славу. Посредством бомбардировки урана нейтронами с формированием бария и криптона он доказал прежде существовавшие теории о делении атомного ядра».

Такие узкоспециальные события редко представляли интерес для газетчиков. Дуглас проглядел приведенный ниже список ученых. Знакомых фамилий не было, за исключением доктора Джона Споуда и доктора Уильяма Споуда. Он снова посмотрел на фото, изучая лица людей, которые щурились от солнца мирным, спокойным, давно канувшим в прошлое днем.

— Это он?

— Да, сэр. Точно он.

— Господи! А рядом с ним тот самый человек, которого убили в квартире над антикварной лавкой.

— Давайте я позвоню в информагентство и выясню, кто покупал у них эту фотографию? — предложил Данн. — Прислали ее именно сюда, на этот адрес.

— Стоит попробовать.

Дуглас еще раз осмотрел комнату. Нигде не отходили обои, нигде не было никаких признаков, что тут двигали мебель или приподнимали половицы. Ничего не нашлось в бачке унитаза, а на шкафах и под ковром лежал только слой пыли.

Дуглас подошел к широкому кухонному столу, задвинутому в самый угол, чтобы освободить пространство. Пощупал под столешницей, не приклеено ли там что-нибудь липкой лентой. Затем присел на корточки и заглянул.

— Посмотрите-ка, Джимми.

Кухонные столы, как правило, снабжаются встроенным ящичком для хранения столовых приборов. Был такой и здесь — незаметный с первого взгляда, поскольку именно этой стороной стол был придвинут к стене. Вдвоем с Джимми они с трудом отодвинули тяжелый стол и раскрыли ящик.

Он оказался довольно большим, и внутри действительно лежали вилки, ложки и сломанная взбивалка для яиц. Однако основное пространство занимала рука. Правая рука из легкого сплава, развалившаяся на части в том месте, где выпало крепление. И Дуглас, как заправский фокусник, достал из кармана это самое крепление и вставил на место.

Констебль Данн отреагировал именно так, как от него ожидалось, — он изумленно присвистнул.

— Ну что ж, этого мне достаточно, — заключил Дуглас. — Деталь была найдена на месте преступления. И выскочила, вероятно, в процессе борьбы.

— Выходит, он все-таки замешан в убийстве Питера Томаса?

— Теперь можно называть это убийством Уильяма Споуда, Джимми.

Дуглас убрал деталь обратно в карман, а протез руки — на место. В ящике он заметил бумажный сверток. Внутри оказалась старенькая, но рабочая и бережно хранимая камера «Лейка» и принадлежности к ней — объективы, фильтры, светозащитный кожух и аккуратно убранный в чехол складной штатив с четырьмя ножками и каким-то большим крепежным устройством в форме кольца.

— Это тоже денег стоит, — заметил Дуглас, кладя сверток на место.

— Камеры теперь вторая валюта, — проговорил Данн, когда они придвигали стол к стене. — Знаю человека, который купил пару дюжин. Все сбережения вбухал.

— Рискованное вложение.

— Ну бумажные деньги тоже. Так вы думаете, что свидетели лгали, опознав его как Питера Томаса?

— Мы ничего не докажем, — вздохнул Дуглас. — Они будут до последнего клясться, будто именно под таким именем его и знали. Но я табачный паек за месяц готов поставить, что это ложь.

— Почему, сэр?

— Все говорили одно и то же, Джимми. Слишком много свидетелей сошлись в показаниях.

— Может, потому, что это правда!

— Правда не бывает одинаковой. Так говорите, у этого Споуда сегодня еще урок?

— Должен быть, сэр. В школе его возьмем?

— Сперва я позвоню в Скотленд-Ярд. Мой новый начальник может изъявить желание присутствовать.

Предположение оказалось верным. Штандартенфюрер Хут, по словам Гарри Вудса, выдал «типичный набор эсэсовского лая».

Глава 11

Школа на Бич-Роуд представляла собой типичную викторианскую крепость, в каких большинство лондонцев проводили свои ученические годы. С одного бока к зданию примыкала полузаброшенная церковь, и мощеная площадка перед ее кладбищем служила школьным двором. «И мы обрекаем своих детей проводить золотое время юности в таком месте… Бедный мой сын», — угрюмо размышлял Дуглас.

Напротив школы располагалась чайная — когда-то уютная маленькая норка, пахнущая сигаретами «Вудбайн», свежими тостами и сгущенным молоком. Дуглас часто захаживал туда еще на заре своей карьеры в уголовном розыске. Прилавок тогда ломился от хлебного пудинга, нарезанного большими ломтями — тяжелыми, как свинец, и темными, как грозовая туча. Теперь же старенький бак, из которого прежде наливался чай, содержал в себе лишь безвкусный эрзац, и в помещении было так холодно, что даже окна не запотевали.

— У нас в резерве четыре взвода пехоты, — говорил Хут. — Я пока велел им не привлекать к себе внимания. Остальные взяли квартал в оцепление.

Дуглас посмотрел наружу сквозь стеклянную дверь чайной. Солдаты были в полном боевом обмундировании, вплоть до полевых курток и ручных гранат на поясе. Вдоль Лиссон-Гроув выстроились грузовики, рядом с ними ожидали группы для проведения массовых арестов — с раскладными столами, переносными пишущими машинками и ящиками наручников.

Такова была официальная немецкая политика. «Обеспечение правопорядка должно быть демонстрацией ресурсов власти населению». Зная это, Дуглас все равно не ожидал такого масштаба.

— Наверное, стоило бы мне произвести арест одному, — сказал он.

— Я хочу, чтобы эти люди поняли: мы настроены серьезно, — отрезал Хут. — Все, идем его брать.

Они перешли через дорогу. Дуглас услышал смех кого-то из солдат и посмотрел туда, где ожидали штурмовые группы. Бойцы переговаривались, стоя в расслабленных позах, какие солдаты всегда принимают в минуты отдыха. А вдруг этим эсэсовцам дадут приказ открыть по школе огонь? Они подчинятся? Дуглас не сомневался: если он вообще что-то знает о детях, вся ребятня либо уже сгрудилась у окон, прижав к стеклам носы, либо ерзает на месте в ожидании разрешения повыскакивать из-за парт. Он оглядел все окна в поисках сына, но нигде его не увидел.

Как только они с Хутом вошли в вестибюль, им навстречу шагнул вахтер. Заметно было, как сильно он нервничает. В атмосфере чувствовалось напускное спокойствие, как будто все в школе получили приказ не обращать на окруживших здание военных никакого внимания.

— Чем могу помочь вам, джентльмены?

— Прочь с дороги! — рявкнул Хут. — Где директор? Под столом прячется?

— Штандартенфюрер, этот человек — фигурант моего расследования, — твердо произнес Дуглас. — Я должен настаивать на соблюдении гражданских прав. Я сам произведу арест.

Хут улыбнулся.

— Не волнуйтесь, мы не планируем застрелить его «при попытке к бегству», если вы на это намекаете.

Штандартенфюрер шагнул к дверям, за которыми скрылся вахтер, и проорал в полутемные коридоры:

— Давайте-ка поживей, господин директор, чтоб вас черти взяли! — Затем он обернулся к Дугласу и пояснил: — У нас к этому человеку слишком много вопросов, так что пока никак нельзя подвергать его жизнь опасности.

В коридоре появился директор.

— Как это все понимать? — вопросил он тоном, которого Дуглас не слышал со школьной скамьи.

Хут смерил его взглядом, поднял трость и ткнул директора в грудь серебряным набалдашником.

— Не сметь… — произнес он и сделал долгую паузу, — обращаться ко мне… — он говорил медленно, подчеркивая каждое ключевое слово тычком трости, — а также к моим офицерам подобным образом. Вы показываете своим ученикам дурной пример.

Директор вытаращил глаза, растеряв все спокойствие вместе с чувством собственного достоинства.

— Все из-за Споуда? — промямлил он, заикаясь. — Вы же за ним? Зачем я только дал ему работу?! От него одни неприятности…

— Где он? — Хут задал вопрос очень четко, будто обращаясь к маленькому ребенку.

— Кто, Споуд?

— Ну а кто еще-то? Или вы думаете, я зашел справиться у вас о местонахождении рейхсмаршала Геринга? — Долгая пауза. — Или о короле Англии? Вместе с королевой и принцессами?

— Нет-нет, конечно. Вы остроумны, герр полковник. О короле, ха-ха! Всем известно, что Его Величество и вся королевская семья сейчас в Виндзорском замке, в добром здравии. Я читал в газетах и дал понять своим сотрудникам, что не потерплю никаких подлых слухов, будто бы он заключен в Тауэре…

— Где Споуд? — повторил Хут, слегка приподнимая козырек фуражки, словно околыш чересчур стеснял ему голову.

— Споуд? — Директор издал нервный смешок. — Споуд? А вы не знаете? Он же в полицейском участке… — Несмелая улыбка сползла с его лица. — Разве нет? Сегодня утром ко мне приходили выяснять его домашний адрес.

Хут вскинул бровь и посмотрел на Дугласа. Тот кивнул. Директор в беспокойстве наблюдал за ними.

— Я, конечно же, сообщил всю имеющуюся о нем информацию, — быстро затараторил он, — и не думайте, что я критикую ваши методы, в мыслях нет! Я бывал в Германии до войны. И мне очень понравилось, как у вас там все устроено. В смысле, и сейчас нравится. То есть я не хочу сказать, будто в Англии что-то устроено неправильно, я имею в виду…

Дуглас подошел к ожидающему в уголке констеблю Данну и велел:

— Сбегайте-ка назад и заберите протез и фотографии.

Хут тем временем оборвал директорский лепет:

— Держите себя в руках. Где этот Споуд?

— Говорю же вам, герр полковник! Его вызвали в полицию. По телефону позвонили. Конечно же, я позволил ему отменить урок.

— По телефону, значит? А кто ответил на звонок?

— Мой секретарь. Я сразу вызвал к себе Споуда. Вы же понимаете, телефон в здании только один.

— И давно это было?

Директор глянул на часы, постучал по циферблату, поднес запястье к уху.

— Около часа назад.

Хут высунулся из дверей и дважды коротко дунул в свисток. Солдаты тут же припустили по двору, стуча коваными сапогами по брусчатке, и выстроились перед входом в школу, как на параде. Возглавляющий строй офицер вскинул руку в том, что у немцев называлось «партийным приветствием».

— Вот этого болвана под арест, держать отдельно от остальных, — распорядился Хут.

— То есть звонили не из полиции? — Директор начал понимать, что произошло. — То есть это сообщники его? Боже мой… — Он вцепился в плечо Дугласа, ища защиты. — Меня обманули! Этот Споуд меня обманул! Объясните им! Вы же англичанин, я знаю, вы англичанин! Скажите им, что я ни в чем не виноват!

Дуглас застыл от стыда. Солдат оттащил от него директора.

— Разрешите хоть жене позвонить! — умолял несчастный, но его уже вели прочь.

— Взять всех учителей, — приказал Хут офицеру. — И старших детей. Нет никаких гарантий, что они в этом не замешаны. Иногда и пятнадцатилетние убивают наших, были уже случаи.

— Я попробую выяснить, где Споуд мог скрыться, — сказал Дуглас.

Хут с досадой махнул рукой.

— Он уже далеко теперь. Прятаться они хорошо умеют.

— Кто «они»?

— Террористы. — Так у немцев было принято именовать Сопротивление. — Нет, Арчер, идите к сыну. Он ведь тут у вас? Заберите, успокойте, надо ему объяснить.

Дуглас не удержался от горького восклицания:

— Объяснить!..

Он понятия не имел, как объяснить своему ребенку творящееся в мире безумие.

— У детей гибкая психика, — произнес Хут. — Не стоит пытаться оградить его от всего, потому что он растет без матери.

Дуглас не ответил, глядя, как солдаты гонят через школьный двор группу учителей. Грузовики задом въезжали в узкие ворота.

— В этом не было никакой необходимости, — сказал он. — Учителя невиновны и ничего не знают.

— Ну даже будь я с вами согласен, останавливать процесс уже поздно, — ответил Хут.

С грохотом опустился откидной борт грузовика. Первый из учителей полез в кузов. Он был уже в летах, и ему пришлось опереться на руку солдата. Из группы арестованных послышались одобрительные возгласы, старик застенчиво улыбнулся. Примерно так обычно и проходили массовые аресты. Людям было спокойнее проходить через эту процедуру вместе с друзьями и коллегами. Зная, что ни в чем не виноваты, они могли относиться к этому как к экскурсии, выездному мероприятию, вносящему какое-то разнообразие в череду монотонных будней. Солдаты тоже это понимали и даже поддерживали такой настрой — им самим было проще, если арестованные улыбались всю дорогу до изолятора.

— От девицы вашей больше ничего не слышно? — спросил Хут.

Дуглас оторопел и не нашелся, что ответить.

— Разумеется, я в курсе, что вы проделали на Трафальгарской площади! — нетерпеливо бросил Хут. — Она еще на связь выходила?

— То есть вы установили слежку за мной, а ее не выследили?

Хут скорчил болезненную гримасу.

— Не сыпьте соль на рану, друг мой. Она шустрая. И умная. Умнее того человека, которого к ней приставили.

— Одного человека?

— О, слышу голос профессионала! Да, моим людям есть чему поучиться. Они не поняли, что имеют дело с опытным агентом.

— Вы про Сильвию?

— А, так вы тоже не поняли? Да, это важная маленькая птичка. Следовало брать ее сразу, пока была возможность. Такие опасность издалека чуют.

— А она почуяла?

— Полагаю, ее предупредили. У них всегда есть кто-то, кто вовремя предупредит. Вот и Споуду позвонили… — Хут шмыгнул носом. — Но это ничего. Они будут предпринимать еще попытки. Им отчаянно необходимо выйти на контакт с вами, инспектор.

— Со мной?!

— Таково мое предположение. Судите сами, они так рискуют… Хотя в следующий раз наверняка уже не через девиц будут действовать. Подослать могут кого угодно. Так вот, когда вам сделают предложение, соглашайтесь. Соглашайтесь на все.

— Какого рода предложение?

— Вероятно, они хотят предпринять еще одну попытку освободить короля.

— Из Тауэра? — с сомнением переспросил Дуглас.

— Нет ничего невозможного. В начале прошлого месяца они подобрались с реки и почти добились успеха.

— Боже милостивый!

Это многое объясняло. Охрана короля была самой важной из вверенных генералу Келлерману обязанностей. И в прошлом месяце в подразделениях службы безопасности СС имели место какие-то серьезные пертурбации, многие высокие чины лишились своих постов.

— Им не стоит прибегать к террористическим атакам, — сказал Хут. — Переговорами они добьются большего.

— Вы думаете?

— Это не я думаю. Это сообщение, которое вы должны им передать.

— Я вижу сына, — произнес Дуглас.

— Возьмите мой «Мерседес». Мальчику понравится турбонагнетатель.

Но Дуглас вежливо отказался:

— Нам недалеко. И мне сейчас будет полезно немного проветриться.

Уходить он не спешил — боялся, что солдаты начнут рукоприкладство. Стоял в углу школьного двора и наблюдал, как группы арестованных грузят в машины. Там его и нашел Джимми Данн. Лицо молодого констебля раскраснелось, он тяжело дышал от быстрого бега.

— Ничего нет! — выпалил он, утирая пот со лба. — Ни протеза, ни камеры. Ящик пуст.

— Вы уверены?

— Еще бы! Он даже не потрудился стол обратно задвинуть. Наверняка успел все забрать, пока мы в Скотленд-Ярд звонили.

— Надо же, какое совпадение, — ядовито проговорил Дуглас.

Джимми уставился на него с непониманием.

— Это в смысле… — медленно начал он. — Вы же не думаете, что его предупредил кто-то из наших?

— Знать бы, — вздохнул Дуглас. — Что ж, по крайней мере, пользоваться этой рукой все еще нельзя. — Он на всякий случай нащупал в кармане жилета потерянную Споудом деталь. — Это ведь стандартный протез, какие государство предоставляет жертвам войны?

— Похоже на то.

— Значит, чтобы получить его, наш Споуд должен был назвать свое настоящее имя. В министерстве все сверяют со своими архивами. У военных спрашивают звание и номер части, у гражданских — документ с места работы, и у всех обязательно — имя. Свяжитесь с министерством, выясните, что на него есть. И если он обратится к ним за деталью, пусть сообщат мне сразу — прежде чем дадут ему ответ.

— Вряд ли он рискнет, — предположил Данн. — Слишком опасно.

— Да, это слишком опасно, — согласился Дуглас. — Как и вояж в свою только что обысканную квартиру с полицией на хвосте. Нет, этому типу очень нужна рука, он на многое пойдет, чтобы ее починить.

Тут Дуглас снова заметил сына и пошел к нему. Процедура массового ареста меж тем развернулась в полном масштабе. Поперек двора выстроились раскладные столы, вовсю трещали пишущие машинки. Не только люди, но и все изъятые книги, папки — все до последней бумажки подвергалось тщательному документированию, и списки отправляли на подпись офицеру, ответственному за проведение операции. На лицах солдат явственно читалась скука. Они прекрасно знали, что это нудное и трудоемкое мероприятие, как и десятки подобных, не принесет никаких результатов, и главная его цель — дать населению понять, что любое противодействие нацистам приносит массу неудобств всем попавшим в зону поражения вне зависимости от степени вовлеченности.

Учителя в кузовах грузовиков уже не прятали беспокойство под стоическими улыбками. Многие высматривали, нет ли за оградой школы кого-то из друзей и родных, но солдаты жестко разгоняли всех зевак. Один из арестованных старшеклассников утирал слезы, и педагог негромко говорил ему что-то утешительное. Еще один, седовласый человек в очках с погнутой оправой, подмигнул парню и запел тонким надтреснутым голосом:

— Если весело живется, делай «хлоп»!

И он хлопнул в ладоши. На школьном дворе царила тишина, как на параде, так что пронзительное пение и одинокий хлопок прозвучали очень громко. И тут же кто-то подтянул:

— Если весело живется, делай «хлоп»!

Еще десяток пар рук хлопнули в ладоши. Заплаканный парень тоже стал подпевать. Немцы подняли головы от бумаг, посмотрели в сторону начальства в ожидании приказа вмешаться, и когда такового не последовало, продолжили работу.

— Если весело живется, мы друг другу улыбнемся! Если весело живется, делай «хлоп»!

Теперь распевали уже все арестованные.

— Выезжайте! — крикнул Хут.

Взревели моторы, и один за одним грузовики стали выкатываться со школьного двора под хор голосов — нестройных, дрожащих, напуганных, но все равно не сдающихся, и эта простенькая детская песня вселяла надежду в сердце каждого англичанина на пути автоколонны.

Если весело живется, делай «топ»!

Если весело живется, делай «топ»!

Если весело живется, мы друг другу улыбнемся!

Если весело живется, делай «топ»!

Колонна уже ехала в сторону Эджвер-роуд, однако до ушей Дугласа до сих пор доносились удары ног по днищам грузовиков. Он взял сына за руку — схватился за нее, как утопающий за соломинку. До этого момента ему удавалось работать с немцами без явных внутренних конфликтов. Все-таки он выполнял свои обязанности, ловил убийц, и у него не было причин для угрызений совести. Но постепенно, очень медленно, как в ночном кошмаре, его начинало затягивать в какую-то бездонную черную воронку. И выхода у него не было. По новым правилам уволиться из полиции стало невозможно. Те же, кто пытался, фактически оказывались под забором, без продуктовых карточек и разрешения на любую работу.

— Пап, больно, — сказал Дугги.

Дуглас извинился и разжал пальцы. Хотел бы он знать, осуждает ли его сын — с той немилосердной беспристрастностью, с какой все мы рано или поздно смотрим на своих отцов.

В квартале Мэрилебон они проходили мимо торговца жареной репой. Дугги остановился у прилавка поглядеть, как шкворчат в масле маленькие желтые ломтики. Дуглас, конечно, полез за кошельком — жареная репа была сытная, восхитительно горячая и продавалась не по карточкам, всего два пенса за небольшой кулек. Старик за прилавком протянул Дугги порцию, подбросив в нее лишний кусочек.

— Не забудь сказать «спасибо», Дугги, — машинально напомнил Дуглас.

— Не волнуйтесь, мистер Арчер, у вас такой вежливый мальчик, — сказал старик.

Дуглас слегка растерялся, и тут сын подергал его за рукав.

— Пап, ну это же мистер Сэмюэльс! Ты что, не помнишь?

И Дуглас узнал в человеке за прилавком уличного киоска владельца «Ресторана и чайной Сэмюэльса», модного вест-эндского заведения, куда нарядно одетая публика ходила пообщаться и отведать вкуснейшую выпечку и пирожные. Разумеется, так было до войны. Теперь в этом здании располагался солдатский клуб. Лишившись дела своей жизни, Сэмюэльс постарел и высох, глаза смотрели из глубоко впалых глазниц. Его невозможно было узнать, а ведь до войны Дуглас часто водил молодую жену и сына в его ресторан полакомиться пирожными.

— Я в последнее время такой рассеянный, — виновато проговорил Дуглас. — Можно и мне кулечек? Выглядит очень аппетитно.

Сэмюэльс зачерпнул лопаткой горсть теплых ломтиков, насыпал репу в кулек и аккуратно скрутил, чтобы не остывала. Дуглас протянул ему банкноту в один фунт.

— У меня не будет сдачи, мистер Арчер. Прошу прощения.

— Ничего, как-нибудь в другой раз отдадите.

— Нет, я так не могу… — запротестовал было Сэмюэльс, но все же взял деньги, благодарно взглянув на Дугласа.

Когда он, пряча банкноту, рылся в складках надетых под пальто свитеров, Дуглас заметил нашитую звезду, вырезанную из желтой ткани.

— Ваш мальчик всегда со мной здоровается, — проговорил Сэмюэльс так, словно это было что-то выдающееся.

— Все будет хорошо, — сказал ему Дуглас. — Еще как-нибудь устроится. Честное слово.

Сэмюэльс грустно улыбнулся.

Дуглас поспешил за сыном, который успел отойти в сторону и приклеиться носом к витрине швейного ателье Бенсона. Из-за взлетевших цен на ткань многие портные разорились, но у Бенсона, дочь которого немного знала немецкий, дела шли очень хорошо. Витрина демонстрировала немецкую военную форму, пуговицы и нашивки. Маленький Дугги взял отца за руку, и они пошли дальше по Хай-стрит.

— Пап, ты работаешь в гестапо? — внезапно спросил Дугги.

— Нет. Я работаю в Скотленд-Ярде. Я был и остаюсь детективом полиции Большого Лондона. И ты это знаешь.

— Гестапо тоже в Скотленд-Ярде, — сказал Дугги.

— Нет, гестапо располагается в соседнем здании, на Норман-Шоу-Норт. И почти все там немцы.

— Но все-таки ты с ними работаешь?

— Ну я…

— Работаешь ведь? Хоть иногда?

— Откуда ты это взял?

— Ребята в школе говорят. И спрашивают, не можешь ли ты…

Дугги умолк.

— Ну? Выкладывай, в чем дело. Я же твой друг. Я твой друг?

— В общем, они спрашивают, можешь ли ты достать нашивку гестапо.

— У гестапо нет нашивок, у них номерные бляхи.

— Ну а нашивку СС? Или полиции безопасности, с серебристыми буквами?

— Нет, Дугги, вряд ли.

— О-о, пап, — расстроенно протянул сын. — Наверняка же в Скотленд-Ярде тебе дадут, если ты попросишь!

— Зачем? Что ты будешь делать с этими нашивками?

— Ничего… Все ребята их собирают, и ни у кого нет нашивок СС. И все просят узнать у тебя.

Когда они подходили к дому миссис Шинан, небо потемнело, и начался дождь. Дуглас чихнул. Как бы не заболеть. Не снимая плаща, он сел у затухающего камина, пряча руки в карманы. Дугги за кухонным столом делал домашние задания и поначалу обращался к отцу за советом, но, услышав из кресла мерное сонное дыхание, перестал. На ужин всем досталось по небольшому кусочку вареной рыбы. Уложив сына, Дуглас вынул припрятанную на черный день маленькую бутылочку виски. Налил понемногу себе и миссис Шинан и вместе с бокалом и сборником Агаты Кристи улегся в постель. Однако не успел прочесть и трех страниц, как его сморил крепкий сон.

Глава 12

На следующий день Дуглас Арчер явился на службу пораньше и с головой ушел в работу. Увы, самые надежные из его информаторов не сообщили ничего полезного. Сеть осведомителей в этом деле оказалась бессильна. Более того, она заметно поредела — некоторые из наиболее известных агентов попали под арест. Те, кто остался, ничего не знали о людях, замешанных в убийстве. К обеду Дуглас окончательно уверился, что на привычные каналы в подполье надежды нет.

Во второй половине дня ему надлежало присутствовать на приеме в Кэкстон-холле — в числе немногих приглашенных британцев. Лондон посетил рейхсляйтер НСДАП — один из высших функционеров нацистской партии. Визит был, по сути, туристический: достопримечательности, рестораны, магазины, — а в благодарность за ужин герр рейхсляйтер произносил трехчасовую речь перед офицерским составом лондонской полиции и штаба СС.

Уклониться от этой повинности не смог даже изворотистый Хут — сидел вместе со всеми, слушал, зевал, в нужных местах для проформы кивал и хлопал затянутыми в перчатки руками. Любопытно было сравнивать его с Келлерманом. Этому сборища такого плана были не в новинку, и держался он как рыба в воде: всем корпусом подавшись вперед, энергично поддерживал каждую прозвучавшую полуправду, каждый избитый лозунг встречал громкими пораженными возгласами. Подавленные зевки он виртуозно маскировал светской улыбкой, а если начинал клевать носом, то принимал позу наподобие роденовского мыслителя, подпирая пальцами лоб словно бы в глубоких раздумьях. Когда долгая речь наконец завершилась, Хут нащупывал под стулом свою фуражку и трость, озираясь в поисках ближайшего выхода, а Келлерман аплодировал стоя и лучезарно улыбался высокому гостю. Именно Келлерман, вопреки программе мероприятия, выскочил к микрофону, чтобы экспромтом поблагодарить «за выступление, наполненное истинным духом партии, пример ясности мысли и бескомпромиссной преданности цели». Этот экспромт он уже произносил в десятках подобных случаев, когда очередное пустое собрание прерывало рабочий процесс.

И именно Келлерман, приятно улыбаясь расходящимся людям, шепнул Дугласу: «Ну что, инспектор, пожалели ведь, что поставили начальство в известность о своем знании немецкого?»

Когда Дуглас вернулся в Скотленд-Ярд, Гарри Вудс пил чай с тостом.

— Звонил констебль Данн, — сообщил он в нехарактерной для него формальной манере.

Он был явно раздосадован тем, что Дуглас привлек к расследованию еще одного человека.

— Это хорошо, — ответил Дуглас.

— В агентстве сказали, что фотографии у них запросили по почте и оплатили почтовым переводом. Имени покупателя они не знают, и вычислить его никак нельзя.

— А вот это плохо.

— Вредно тебе слушать нацистские выступления, ты потом нервный, — констатировал Гарри. — Данн хочет проверить всех людей на фотографии, вдруг чего выйдет.

— Там чай еще остался?

— Я ничего не знал о фотографии, которую вы нашли в квартире этого учителя.

— Ну теперь знаешь.

— Я велел ему отдать мне ее завтра; посмотрю, что можно сделать. Чаю больше нет, но ты не расстраивайся, его все равно пить невозможно.

— Велел, значит? Ну так теперь вели не отдавать. Если позвонит, передай ему, чтобы продолжал выполнять задания, полученные от меня.

— Да он еще пацан совсем! А дело опасное, сам знаешь. И я не уверен, что у него достаточно опыта для такого серьезного расследования.

Дуглас прошел к столу в углу кабинета, на котором были разложены результаты многих часов кропотливого труда. Груда сгоревшей бумаги из камина была разобрана по кусочкам, по тончайшим невесомым фрагментам, и все кусочки аккуратно размещены между пластинами стекла.

— Делай что говорю, Гарри.

Дуглас поднял заключенный в стекло фрагмент пепельной мозаики и глянул на просвет, ничего в ней, конечно же, не увидев.

— Слушаюсь, сэр, — отозвался Гарри с наигранным подобострастием.

— Я на сегодня закругляюсь. Где Хут?

— Общается с какими-то фрицами из Норвегии. Что-то там про завод по производству тяжелой воды. Для тебя это имеет какой-то смысл?

Дуглас ограничился кратким «угу».

— А если он будет спрашивать, где ты?

— Скажи, что не знаешь, — с вежливой улыбкой ответил Дуглас и вышел.

Заведение «У Берты» на Олд-Комптон-стрит в районе Сохо представляло собой крохотный бар «для своих», угнездившийся на третьем этаже между киномонтажной студией и ателье старика Чарли Росси. Свет в окна почти не проникал — его заслоняли густые джунгли комнатных растений, которым, по всей очевидности, шли на пользу удобрения из сигаретных бычков и регулярный полив разнообразным алкоголем, тайком практикуемый осторожными девушками.

Сама Берта обозревала происходящее в ее вотчине с высокого табурета за решеткой кассы. За словом она никогда в карман не лезла и в крепких выражениях не стеснялась, чем и завоевала уважение самых отпетых негодяев, приходивших к ней пропустить по стаканчику. Немцы тоже не оставляли бар без внимания — частенько какой-нибудь вежливый молодой турист сидел в уголке за пианино, почти не вступая в беседу, но все очень внимательно слушая.

Зайдя в бар, Дуглас увидел за стойкой полдюжины завсегдатаев. Все они только что вернулись с Эпсомского ипподрома — одного из немногих уцелевших на юге страны — и теперь горячо обсуждали свои выигрыши и потери на скачках. Перед ними стояла бутылка французского шампанского, еще одна охлаждалась в ведерке со льдом. Дугласа компания встретила с радостью, хотя двоих из них он в свое время успел посадить на три года, да и остальным устроил немало проблем. Там был Добропорядочный Роджер, меланхоличный австралиец, имевший стабильный доход на игре в кости. Кости он бросал всегда честные, никакого мошенничества, а вот простакам подсовывались утяжеленные, выпадающие гранями с наименьшими числами. Джимми Сикер по прозвищу Неудачник и вовсе не позволял себе никаких махинаций с весом и формой костей. Вместе с подельниками он в пух и прах проигрывался простакам. Вот только на его нелегальный притон каждый раз исправно устраивала налет «полиция», конфискуя все, что было на столе — карты, кости, деньги… Жертвы редко считали потери, их гораздо больше волновали потенциальные неприятности с законом.

— Берта, ну-ка, бокал для моего старого приятеля, Скотленд-ярдского снайпера! — скомандовал предводитель компании.

Костюм у него был сшит из дорогого ирландского твида с черными и коричневыми вкраплениями перекрученных нитей. Из нагрудного кармана, расправленный с чрезмерной аккуратностью, торчал краешек шелкового носового платка цвета темного золота. И только лицо диссонировало с безупречностью одежды — оно имело желтоватую восковую бледность, а прищуренные глазки воровато бегали. Тонкие, тщательно подстриженные усики тоже плохо вязались с образом богатого сквайра — такие скорее подошли бы актеру для роли жиголо.

— Ну хватит вам, Артур, — с досадой произнес Дуглас.

Он чуть было не добавил, что прозвище Скотленд-ярдский снайпер у него уже в печенках, но вовремя прикусил язык. Все-таки это лишняя информация.

— Не обижайтесь, старина. — Артур плеснул в бокал шампанского и пододвинул к нему. — Вдохните аромат! Сразу поймете — настоящее!

В подтверждение своих слов он продемонстрировал Дугласу мокрую этикетку.

— Я вам верю.

Артур промышлял торговлей краденым алкоголем и сигаретами, и теперь для людей его ремесла определенно настала эпоха процветания.

— А мы тут слыхали, что вы уходите из Скотленд-Ярда на какую-то важную работу у фрицев, — светским тоном проговорил он.

— Жаль вас разочаровывать, но в ближайшем обозримом будущем я остаюсь на прежнем месте. — Дуглас отпил из бокала. — О, недурно.

— Ну так угощайтесь. Жизнь коротка. У нас сегодня есть повод отпраздновать, причем совершенно законный.

— Ваше здоровье, — сказал Дуглас и выпил.

— Ну вот, теперь я наконец узнаю нашего старого доброго инспектора Арчера!

Все подняли бокалы. Берта у себя за кассой едва пригубила, как делают те, кто живет среди алкоголя.

— Велик ли ваш выигрыш, Артур? — поинтересовался Дуглас. — Не думал я, что вы интересуетесь скачками.

— И вы не ошиблись, инспектор. На скачках я просто встречался со старыми приятелями. Поставил, конечно, по мелочи, как без этого, но выигрыш мой не окупил даже затрат на такси. — Артур торопливо отхлебнул шампанского, ему не терпелось продолжить рассказ. — Моя старушка мать, дай бог ей здоровья, всегда говорит: «Лошадь — животное мудрое. Где это видано, чтобы лошади делали ставки на людей?»

— У вашей старушки матери отменное чувство юмора, — любезно заметил Дуглас.

— А вы что же, ее не помните? Я же вас знакомил! Вот прямо тут, у Берты, в тридцать восьмом, в канун Рождества! Она от вас в полном восторге. Вы угостили ее портвейном с лимонадом и сказали, что я честный работящий парень, который просто связался с дурной компанией.

Артур расхохотался так, что вино из его бокала выплеснулось Дугласу на рукав, и, не прекращая смеяться, кинулся вытирать пятно салфетками.

— Ох, мои глубочайшие извинения, инспектор. Еще шампанского? Настоящее, из Франции!

— В отличие от «французского шампанского», которое вы гоните у себя в подвале в Фулхэме?

— Ну, ну, ну, давайте без этого, инспектор. Пусть всякий занимается своим делом. Я же не учу вас преступников ловить.

— Если вы празднуете не выигрыш на скачках, то что же?

Артур заметил на рукаве у Дугласа еще одно пятно от шампанского, не охваченное его вниманием, и вытащил шелковый платок из нагрудного кармана.

— У нас все законно, инспектор, — заверил он, промакивая пятно. — Никаких махинаций. Вы знаете Сидни Гарена?

— Все его знают. Маленький армянин, торговец предметами искусства.

— Маленький немец, — поправил Артур. — Теперь он маленький немец. Граф фон Гарен, знаменитый эксперт по арийскому искусству.

Все расхохотались, Артур подлил в бокалы еще шампанского.

— В общем, Гарен вступил в партнерство с Питером Шетландом, который нынче тоже герцог какой-то-там, с тех пор как его папаша отошел в мир иной в прошлом году. Помните Шетланда, инспектор? Такой долговязый, иногда заходил сюда к Берте.

— Да, помню.

— Ну так вот, у парня теперь титул, монокль и прекрасные отношения с фрицами. А уж эти кой-чего понимают в исторических ценностях! Короче, Сидни Гарен — это мозг, Питер Шетланд обеспечивает эффектный фасад, и дела у их маленького предприятия идут лучше некуда.

— Что за предприятие?

— Они продают немцам произведения искусства — картины и прочее. А также продают все то же самое от имени немцев. Вот прихватит их офицер чего-нибудь с алтаря польского собора, и к кому он обратится? К Гарену. А Гарен поедет в Швейцарию или в Нью-Йорк и найдет покупателя так, чтобы никто не задавал ненужных вопросов. И комиссию они с Шетландом получают с этого дела очень хорошую — шутка ли, некоторые картины за сотни тысяч фунтов уходят, представляете?

— Представляю.

— Товар они держат в загородном особняке у Шетланда недалеко от Ньюмаркета. Очень эффектное местечко, там в свое время останавливалась сама Елизавета. Фрицев возят туда на уик-энд и между охотой, рыбалкой и стрельбой по тарелочкам сбывают им всякое добро вагонами.

— Я все еще не понимаю, в чем ваше участие. И по какому поводу вы угощаете меня этим великолепным вином.

— А у вас есть вкус, инспектор, я вам не говорил?

— Нет, Артур, не припоминаю. Зато хорошо помню, что вы обещали со мной сделать, отправляясь за решетку на три года за нанесенные букмекеру тяжкие телесные.

— Ну вспылил, с кем не бывает. — Артур скромно потупился. — Я был еще совсем молод, инспектор. Так вот, говорю вам, у вас есть вкус. И если бы вы согласились обеспечивать мне фасад… ну и беречь наше общее дело от всяких проблем с законом, мы бы с вами таких высот достигли…

Дуглас проигнорировал это недвусмысленное предложение и вернул беседу в прежнее русло:

— Так вы, значит, продали Сидни Гарену шампанское?

— Продал ли я ему шампанское! О да, продал! Ни много ни мало — пятьдесят ящиков. Сегодня у них намечается самый пышный светский кутеж, какого тут не было все лето. Вы бы заглянули вечерком на Портман-сквер, инспектор. Сразу раскроете половину нераскрытых преступлений в Лондоне.

— Может, и загляну. Вы там будете?

— Помилуйте, инспектор. Я для этих людей мелкий лавочник. Меня не пустят в парадную дверь, даже если я приду получить деньги за шампанское.

Поддавшись какому-то внезапному импульсу, Дуглас спросил:

— Не у них ли Питер Томас закупал антиквариат для своего магазина?

Артур отошел на другой конец бара, взял пачку сигарет, вернулся на место и лишь тогда возобновил беседу.

— Вы, верно, шутите, инспектор. Нет никакого Питера Томаса, разве вы сами не понимаете? К тому же Сидни не торгует вещами такого пошиба. Гарен и Шетланд занимаются истинными произведениями искусства, музейными экспонатами.

— А Питер Томас чем занимался?

— А Питера Томаса никогда не существовало. Его имя было фасадом для Сопротивления. Антикварная лавка использовалась, чтобы получать и передавать деньги. Иногда доброжелатели приносили им антиквариат, чтоб было что в витрину поставить, а то и продать ради общего дела. — Артур поймал на себе суровый взгляд Берты и счел нужным оправдаться: — Все равно это уже дело прошлое. Никому не будет вреда, если я расскажу.

— Тогда кем был убитый? Похоже, вы все об этом деле знаете.

— Не все, а только то, что слышал, — признался Артур, подавляя пьяную отрыжку. — Это был Споуд, старший из двух братьев. Ученый. До войны занимался расщеплением атома или как там они называют. Говорят, очень умный был.

— И он работал в антикварной лавке?

— Не-е… Ученых фрицы сгребли сразу, первым делом, как взяли тут власть. Сами же знаете, инспектор. Кого-то в Германию угнали, кого-то оставили здесь разрабатывать фрицам секретное оружие.

— Куда попал Споуд?

— На какую-то сверхсекретную немецкую военную базу в Девоне. Слыхал, они там разрабатывают новый отравляющий газ.

— В Брингл-Сэндс?

— Возможно. Давайте еще выпьем.

Дуглас еще немного поговорил с ним, но быстро пришел к выводу, что Артур больше ничего не знает, да и все, что ему известно, — одни слухи.

Сидни Гарену он позвонил прямо из телефонной будки в заведении Берты.

— Инспектор Арчер, — прожурчал Гарен, взяв у прислуги трубку в своем роскошном доме на Портман-сквер. — Надо же, какое совпадение. А у меня тут на столе как раз лежит фунт цейлонского чаю, который я собирался вам послать. Вы-то понимаете в хорошем чае и не стали бы портить его сахаром и молоком.

У него был легкий акцент и очень взвешенная манера речи, ни одного лишнего слова. Мягкий, как шелк — и такой же скользкий.

— Как мило, что вы помните обо мне, мистер Гарен, но вы же знаете, как я отношусь к такого рода подаркам.

Гарен ничуть не смутился.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, инспектор. Чай подарила нам индийская торговая делегация, которая на днях прибыла в Лондон. Меня попросили передать образцы их товара тем, кто способен оценить хороший продукт по достоинству.

— В таком случае я не откажусь выпить чашечку вместе с вами, мистер Гарен.

— О, это будет двойное удовольствие, инспектор.

— Я слышал, у вас сегодня намечается вечеринка.

— По довоенным меркам — незатейливое собрание, — скромно признал Гарен. — Хотя мне удалось раздобыть кое-какие деликатесы.

— Я тут как раз говорил с тем, кто вам в этом помогал. Некий Артур, припоминаете такого?

— А! Ну конечно, Артур, славный малый. Он действительно выполнил для меня кое-какие поручения.

На заднем плане Дуглас услышал второй голос — Питер Шетланд, наконец прочитавший нацарапанное Гареном на бумаге имя, негромко спросил: «А этого какой черт принес?» Но Сидни Гарен был воробей стреляный и хорошо знал, когда следует принять неизбежное.

— Вот что, Дуглас, — произнес он, нащупав в памяти имя собеседника, — а почему бы вам и правда не заехать к нам вечерком? Посмотрите на все своими глазами. Компания соберется интересная, даже кое-кто из вашего начальства обещал быть.

— Разношерстное получается сборище, — заметил Дуглас.

Гарен расхохотался.

— Ах, Дуглас, вы всегда такой шутник. Так что, вас ожидать?

— Мне жаль вас разочаровывать, мистер Гарен, но пожалуй что да. Ожидайте. Кто-то же должен приглядеть за сохранностью бриллиантовых диадем.

— Помилуйте, инспектор, нельзя работать круглые сутки!

— А вы это начальнику моему объясните.

— И кто у вас нынче начальник? — игриво поинтересовался Гарен, готовясь смеяться над очередной шуткой.

— Штандартенфюрер СС доктор Оскар Хут.

Гарен тут же растерял всю игривость.

— Гости съезжаются к половине девятого, — деловым тоном сообщил он. — Форма одежды — смокинг.

— А полицейская униформа подойдет?

— Униформа, ха-ха-ха! Да, конечно, инспектор. Вы очень остроумны. Прошу меня простить, сейчас я тороплюсь, à tout à l'heure[219].

— Аривидерчи, мистер Гарен, — сказал Дуглас и повесил трубку.

Глава 13

Пока «Тэтлер», «Куин» и прочие журналы о высшем обществе рассказывали, как британская знать отмечает свадьбы и юбилеи домашним пивом и жареным сыром, на обломках державы поднялся новый класс богачей. Жесткий аристократ Шетланд и перешедший из армян в немцы Гарен были типичными его представителями. Так же как и все их гости.

Едва Дуглас появился в зале, как к нему навстречу поспешил сам Гарен.

— Добрый вечер, Дуглас!

— Добрый вечер, мистер Гарен. Добрый вечер, миссис Гарен.

Жена Гарена, робкая маленькая женщина с кудрявыми черными волосами, заулыбалась, словно польщенная вниманием к своей персоне. Корсаж ее платья был усыпан жемчугом и бриллиантами. Сын четы тоже присутствовал и старательно улыбался всем вновь прибывшим.

Разумеется, среди гостей были немцы — генералы, адмиралы, люди из немногочисленной гражданской администрации, которые теперь управляли оккупированной страной, подчиняясь при этом немецкому военному командованию. Были там и англичане — члены парламента и марионеточного правительства, которые научились играть свою роль в новом нацистском сверхгосударстве, поглотившем большую часть Европы. Премьер-министр явиться не смог, прислал записку с извинениями — этим вечером он произносил речь перед собранием немецких школьных учителей.

Были тут и высокопоставленные чиновники, чьи ведомства продолжали функционировать под немецким флагом так же бесперебойно, как функционировали прежде под властью консервативных и социалистических правительств.

Кое-где среди приглашенных встречались и аристократы, которыми разбавили список гостей, как садовник с тщательно выверенной небрежностью украшает зеленые клумбы редкими осенними цветами. Тут были представители знатных семей из Италии, Франции, Польши, а также некоторые разновидности, взращенные на британской почве. И конечно же, не обошлось без деловых людей — тех, кто достанет вам тысячу пар резиновых сапог, или сотню километров сетки для электрической ограды, или три деревянных креста и девять длинных гвоздей.

Дуглас бродил по залу с ощущением, будто наполовину пробудился от кошмарного сна. Его окружали дамы в длинных платьях из великолепных шелков с ручной вышивкой, мужчины в безупречных дорогих смокингах, официанты в идеально сидящей униформе. Все это так разительно отличалось от общей атмосферы бедствия, царящей за кованой решеткой ворот — там, куда вела засыпанная гравием подъездная дорожка, там, где кончалась аккуратно подстриженная лужайка, залитая вечерним розовым светом. У здешних людей была совсем иная речь и походка — они перебрасывались остротами и непринужденно фланировали по теплым, просторным, уютным комнатам, тогда как большая часть страны давно обрела привычку говорить вполголоса и передвигаться крадучись. Но более всего Дугласа поразило освещение — все комнаты заливал яркий золотой свет. Он теплыми бликами играл на прекрасной лепнине, мраморных каминных досках и мебели в стиле классицизма, искрился в хрустальных люстрах и пузырьках шампанского, лившегося здесь рекой. Это был великолепный дом, по роскоши сопоставимый с находящимся по соседству поместьем Портманов. Он содержал в себе столько произведений искусства, что хватило бы на целый музей, — и, как в музее, все эти произведения размещались в такой концентрации, будто старались обогнать друг друга в стремлении к абсолюту.

Если пройти через бальный зал, потом через две небольшие приемные и распахнуть двери с цветочной росписью шестнадцатого века, можно было увидеть истинную жемчужину. На специальном помосте, прикрытом алым бархатом, размещался маленький фламандский диптих пятнадцатого века, который Сидни Гарен приобрел в Женеве. Всего на один вечер он был выставлен перед гостями хозяина дома, на следующий же день его должны были убрать в ящик и отправить в личную галерею рейхсмаршала Геринга в Каринхалле. В обмен на диптих Гарен и Шетланд приняли от Геринга восемь полотен в стиле декадентского сюрреализма, конфискованных у неарийских владельцев.

Немецкие офицеры рангом пониже кучковались небольшими компаниями, явно чувствуя себя неловко в военной форме и стесняясь слабого знания английского. Кто-нибудь посмелее брал на себя роль лидера и водил свою компанию за собой, как экскурсовод пасет группу робких пожилых туристов. Офицеры рангом повыше друг за друга не цеплялись. С коротко остриженными седыми волосами и нередко моноклями, с золотыми адмиральскими нашивками на белых кителях или с красными генеральскими лампасами, они расхаживали поодиночке или в сопровождении личных переводчиков в униформе зондерфюреров.

Были там и девушки. Пухленькие девушки с избытком дорогого макияжа, в платьях с узкими юбками и низкими вырезами. В другом уголке Лондона эти девушки вполне могли бы остаться незамеченными, но на таком приличном собрании они сильно бросались в глаза. Вероятно, так и было задумано. Девицы успели выучить несколько фраз на немецком — с безупречным произношением, — а когда словарный запас кончался, вполне успешно обходились улыбкой или задорным смехом. Даже если беседа не задавалась, всегда можно было потанцевать.

Под «Распятием» Кранаха опасливо кучковалась группа новых лондонских богачей — тех, чьи дела пошли в гору после объявленной Черчиллем капитуляции. Среди них был владелец скромного ресторанчика в Сохо, продавший более двух тысяч бутылок шампанского в первую неделю празднований. Рядом с ним, сверкая бриллиантами, стояла некая вдова, которая еще год назад штопала простыни в заштатной гостинице в Бейсуотере. А потом в двух шагах образовался большой офицерский клуб, и водить девиц немцы стали именно к ней — вдова не задавала вопросов и в дневное время брала оплату по часам. Через некоторое время она продала гостиницу немецкому консорциуму почти за миллион фунтов.

Все известные отели обещали своим акционерам высокие дивиденды, но были и другие сферы, для которых немцы сыграли роль феи-крестной. Вот, например, мистер Поттингер — смуглый человек с бородкой и усиками, которые отпустил, чтобы походить на француза, — зарабатывал на жизнь заочными курсами английского языка, высылаемыми по почте. До войны он был по уши в долгах, теперь же на него обрушился поток денег столь огромный, что потребовалось нанять консультанта по инвестированию. Краснолицый человек в сорочке с кружевами, в килте и с торчащим из ножен усыпанным каменьями кинжалом, был владельцем полуразорившейся вискарни в Аргайле. Долгосрочный контракт с немецким снабжением позволил ему вывести свою компанию на биржу и буквально проснуться богатым. Тот же самый немецкий чиновник, который облагодетельствовал его этим контрактом, сделал его шурина агентом по закупкам ирландских лошадей и фуража для южного командования немецкой армии по Великобритании. Теперь все эти люди в шелках и бриллиантах вели непринужденную беседу у ног распятого Христа.

Дуглас шагнул в сторону, освобождая дорогу престарелому полковнику. Полковник решительно направлялся к фуршетному столу, за ним семенил хорошенький молодой человек в очень новом смокинге. Со стороны группы пилотов люфтваффе раздался взрыв хохота. Полковник покраснел, но взгляда не поднял.

— А тут, инспектор, прекрасная маленькая акварель Тернера.

Дуглас обернулся. За спиной у него стоял элегантный Питер Шетланд.

— Немногие знают, что Тернер был способен на такую степень реализма. Вот эта маленькая точка, проходящая через арку, — это Наполеон. Да, у вас тут картина для истинных ценителей. — От Сидни Гарена Шетланд перенял странную манеру описывать свой товар таким образом, будто он уже продан собеседнику.

— Я видел эту картину, — сказал Дуглас.

— О, у вас превосходная память, — похвалил Шетланд. — Раньше картина принадлежала галерее Тейт, но у них так мало места… Нельзя же, чтобы такой шедевр покрывался плесенью в запасниках.

— Она выставлена на продажу?

— Что поделать, всем музеям пришлось расстаться с частью коллекций. — Шетланд пожал плечами. — Не вижу никакой беды. Пусть эти предметы найдут своих покупателей.

Дуглас отвернулся к картине. Шетланд рассеянно подергал себя за длинный костлявый нос, пока лицо его не приобрело скорбное выражение.

— Государственные субсидии теперь стремятся к нулю. Не можем же мы ожидать, что немцы станут финансировать наши музеи.

— Конечно, нет, боже упаси, — согласился Дуглас.

Шетланд бросил на него быстрый взгляд, подозревая издевку. Дуглас Арчер был известен склонностью к сарказму.

— А продажей всех этих предметов занимаетесь, стало быть, вы? — продолжал Дуглас.

— Да, мы предпочитаем закупать товар у музеев. Так все честно и прозрачно. Мы приобретаем то, что музеи желают продать, а затем, никуда не торопясь, подыскиваем достойных покупателей.

— Честно, прозрачно и наверняка приносит немалую прибыль.

— Не всегда, — с беззаботным видом заметил Шетланд.

— Я удивлен.

— У вас разум истинного полицейского. — Шетланд вежливо улыбнулся.

— Предпочитаю думать, что у меня разум бухгалтера, — возразил Дуглас, наблюдая, как в другом углу зала Гарен представляет своего семнадцатилетнего сына Дэвида немецкому полковнику из правового управления.

Шетланд с неизменной улыбкой откланялся.

— Вот молодец! — произнес женский голос за спиной. — Приятно слышать, что кто-то не боится поставить их на место.

К Дугласу подошла Барбара Барга в роскошном вечернем платье из серого шелка с кружевным корсажем.

— Добрый вечер, мисс Барга. Какой приятный сюрприз!

— Ну похвалите же вы мое платье! Из Парижа, Скиапарелли, три месячных жалованья за него отдала! Неужто вы ничего мне о нем не скажете?

— Я утратил дар речи.

— Неплохо выкрутились, — похвалила она со смехом.

Дуглас подумал, что смех ее особенно украшает.

На паркете под нежные звуки саксофонов и духовых вальсировали пары. Оркестр играл мелодию ковбойской песни «Долина Ред-Ривер».

— Сразу вспоминаются школьные балы, — проговорила Барбара.

— В Америке?

— Да. Штат Висконсин. За мной ухаживал парень из футбольной команды, у него были ключи от новенького отцовского «Шевроле». Я хорошо училась и вообще забот не знала, кроме разве что мечты попасть в группу поддержки и плясать на футбольном поле в тайм-аутах.

— Кстати, может, потанцуем?

— Отчего не попробовать?

Танцевала Барбара не очень хорошо, зато была легконога, весела и с радостью готова влюбиться.

— Надо же, вы прекрасно танцуете, инспектор!

— Не стоит верить всему, что болтают о неуклюжих полицейских. В свое время я довольно много танцевал.

— Я слышала, что произошло с вашей женой. Какой ужас. И бедный мальчик осиротел…

— В этом горе мы не одиноки. А вы, смотрю я, обо мне справки навели, — заметил Дуглас.

— Ой, я ведь тогда повела себя как дура. Могла бы сразу понять, что вы и есть тот самый Скотленд-ярдский снайпер. Только потом сообразила… Вы ведь не обиделись, что вас не узнала нахрапистая репортерша?

— Оставаться неузнанным — часть моей работы.

Улыбаясь, она промурлыкала строчку из звучащей песни.

— А куда потом делся ухажер из футбольной команды?

— Я вышла за него замуж. А как продвигается ваше расследование? Хотя к чему я это спрашиваю, вы ведь пригласили меня на танец не для того, чтобы говорить об убийствах, правда?

— Ну я…

Она прижала пальцы к его губам.

— Так, стоп, осторожней с ответом. Я страшно обижусь, если вы скажете, что именно для этого.

Дуглас решил сменить тему и задал другой вопрос:

— Вы еще замужем?

— Вот это правильный заход, — проворковала она, прижимаясь чуть ближе, так что ее голова коснулась его плеча, и он почувствовал аромат ее духов. — Обожаю эту песню. Нет, я не замужем. Все уже в прошлом.

Мурлыкая мелодию, она негромко пропела ему над ухом:

— Не покидай, если любишь, не спеши говорить мне прощай, но помни долину Ред-Ривер, ту, что ждет тебя, не забывай…

Дуглас находил Барбару Баргу очень привлекательной. Этим вечером ее податливое юное тело, живой ум и беззаботная улыбка пробудили в его душе такие желания, каким стоило бы оставаться спящими. Пахнущие шампунем волосы щекотали ему подбородок, и он приобнял девушку покрепче. Она вдруг подняла глаза и попросила с робкой улыбкой:

— Дуглас, не уезжайте отсюда без меня, обещаете?

— Обещаю.

И они продолжили танцевать, не говоря больше ни слова.

Если Дуглас и надеялся монополизировать внимание самой привлекательной особы в зале, с этими честолюбивыми идеями пришлось распрощаться, едва смолкла музыка. Барбару заметили коллеги из «Нью-Йоркера», недавно прибывшие в Лондон, и Дуглас оставил ее говорить о работе, а сам пошел взять два бокала шампанского. На обратном пути пришлось пробираться сквозь шумную компанию офицеров Красной армии. Офицеры с подозрением принюхивались к белужьей икре, зато шотландский виски охотно опрокидывали в себя залпом.

— Сразу два бокала шампанского! — воскликнул бархатный голос Джорджа Мэйхью. — А не закружится ли у вас голова, инспектор?

— Второй бокал для моей матушки, сэр. Она ждет меня на улице.

— Так я ее видел. Она ведь одета в форму группенфюрера?

Дуглас не осмелился посмеяться жестокой шутке в адрес женоподобной фигуры генерала Келлермана, однако позволил себе едва заметно улыбнуться.

— Рад видеть вас, Арчер.

Джордж Мэйхью сочетал в себе грацию прирожденного атлета и безупречную военную выправку. Покрой его смокинга был консервативен, если не сказать старомоден, а острые концы воротника-стойки торчали вверх — он считал, что опускать воротник может разве что дирижер приглашенного оркестра. Волосы, по-прежнему темные и пышные, он аккуратно зачесывал назад и продолжал носить густые усы, которые отрастил еще в четырнадцатом году, чтобы добавить себе лет и авторитета на посту ротного командира. Это было еще до того, как его грудь украсили ордена «За выдающиеся заслуги» и Военный крест с планкой.

В промежутке между двумя мировыми войнами полковник Джордж Мэйхью стал весомой фигурой в сумеречном мире, где совещания у комиссара полиции пересекаются с инструктажем контрразведки. Мэйхью часто бывал и в правительстве, и в Скотленд-Ярде, и в министерствах внутренних и иностранных дел, и в Палате общин. Он не раз играл в регби за команду лондонской полиции и даже теперь не упускал возможности посмотреть на решающую игру со зрительской трибуны. И ни один концерт в клубе полиции не обходился без его приятного баритона.

— Как там дела у Гарри Вудса? — спросил Мэйхью.

Он свел знакомство с Дугласом как раз в те времена, когда вместе с Гарри Вудсом играл в регби.

— Ему сейчас сложно, — честно ответил Дуглас.

— Всем нам сейчас сложно, — вздохнул Мэйхью и потер ладони друг о друга, словно вдруг озябнув.

Мэйхью всегда с большой симпатией относился к Гарри и его прямой и безыскусной манере местечкового полисмена. Окинув взглядом Дугласа и его прокатный смокинг, Мэйхью задумался, что могло привести инспектора уголовного розыска на столь пышное сборище. Очевидно, не желание полакомиться икрой и шампанским — в такое предположение не поверили бы даже его заклятые враги.

— Тут еще возраст играет роль, — заметил Дуглас. — Гарри всю жизнь прожил в сердце империи и вдруг оказался на задворках оккупированной колонии.

— Бедный Гарри, — сказал Мэйхью. — Наверно, скоро уйдет в отставку?

— Сейчас на сержантскую пенсию не проживешь.

— Жизнь еще наладится, — произнес Мэйхью с уверенностью человека, который не бросается пустыми фразами. — Если мы сами ее наладим.

— И как же нам это сделать, сэр?

— Арчер, старина, вы правда хотите это знать?

— Да, хочу.

— В таком случае давайте поговорим… чуть позднее. Сегодня.

— Хорошо.

— Я бы вас кое с кем познакомил.

Дуглас кивнул, ища глазами Барбару. Это не укрылось от цепкого взгляда Мэйхью.

— Вы попали в яблочко, дружище. Мисс Барга в восторге от лондонской полиции.

— Вы с ней знакомы?

— Роскошная женщина. Будь я чуть помоложе, я бы так за ней приударил, что вы не угнались бы.

Дуглас посмотрел на него с удивлением, и Мэйхью тут же спохватился.

— Разумеется, ничего личного, Арчер.

— Буду ждать сегодняшней встречи с вами, сэр.

Вечер пролетел быстро. Дуглас танцевал с Барбарой, они ели лобстера и сошлись во мнениях, что Моне лучше Рубенса, от шампанского щекотно в носу, а Лондон совсем не такой, как прежде.

А потом Мэйхью исполнил свое обещание и прислал за Дугласом — не кого-нибудь, а Бернарда Стейнза. В свое время они с Дугласом гребли в одной университетской лодке. Как и в юности, Бернард по-прежнему был похож на птицу, только теперь — из-за более солидной манеры держаться, сутулости и очков на носу — напоминал скорее не трясогузку, а сову.

— Что-то ты совсем не бываешь в Оксфорде и Кембридже, Дуглас.

Бернард, в отличие от большинства однокашников, никогда не называл его по фамилии.

— Да мне как-то неловко, — признался Дуглас. — Все-таки людям хочется прийти в клуб и спокойно пообщаться, не боясь, что их слушает полицейский.

— Нет в этом городе мест, где тебя не слушают полицейские, только дураки могут думать иначе, — произнес Бернард негромким застенчивым голосом, из-за которого многие, как в колледже, так и в зале заседаний, опрометчиво решали, что этого человека легко победить в споре.

— Ты прав, Бернард, — ответил Дуглас. — Главное, постарайся сам не забывать об этом.

Бернард был явно польщен его одобрением. Как многие из тех, кто добился успеха на деловом поприще, он втайне тосковал о возможности применить свое образование на более альтруистической стезе. И Дуглас Арчер, инспектор полиции, расследующий убийства, для него был воплощением этих тайных мечтаний. Дуглас и не подозревал, что старый университетский друг питает к его профессиональным успехам зависть и восхищение.

Особняк был построен еще в восемнадцатом веке, так что в нем были потайные двери и узкие черные лестницы, по которым прислуга могла передвигаться по дому, не привлекая к себе внимания. Как раз к такой двери Бернард и подвел Дугласа. Дверь охраняли двое слуг в ливреях. Один отступил в сторону, второй отодвинул деревянную панель в стене. Открылась ведущая наверх лестница. Бернард стал подниматься первым, Дуглас последовал за ним. На площадке этажом выше стоял еще один слуга — высокий детина с не раз переломанным носом, по всей очевидности, профессиональный борец или боксер.

— Нас пригласили сыграть в карты, — сказал ему Бернард.

Детина смерил их оценивающим взглядом, прежде чем ответить:

— Да, сэр. Вас уже ждут.

И он отступил в сторону, а за его спиной появился Джордж Мэйхью.

— Все в порядке, Джефферсон. Господа ко мне.

Втроем они прошли по темному коридору мимо пустой бильярдной и нескольких комнат, мебель в которых была накрыта чехлами. Дуглас не сомневался, что в этих комнатах десятилетиями велись нелегальные азартные игры с высокими ставками — вычислить и пресечь подобную деятельность в таких домах практически невозможно. Из двери в конце коридора лился неяркий свет. Туда Мэйхью их и вел.

В комнате горела единственная лампочка в элегантном медном торшере под зеленым абажуром. Торшер обеспечивал маленькую лужицу желтого света в центре игорного стола, вокруг же все было погружено в таинственный полумрак — сумеречные джунгли, в которых воображение рисовало огромные туши обезглавленных травоядных. За антикварным столом сидел человек. Дуглас сразу узнал в нем сэра Роберта Бенсона, хотя никогда не встречался с ним лично. Сэр Роберт имел большое влияние в кулуарах правительства, пресекал любые попытки упомянуть свое имя в газетах и выигрывал все споры, не повышая голос, который и без того был немногим громче шепота. В последнее время многие задавались вопросом, как же это благородный сэр Бенсон терпит свой новый пост, на котором он фактически выполняет роль штемпеля для немецкого генерала-комиссара по административным и правовым вопросам, принявшего на себя большую часть функций прежнего министерства внутренних дел. Вероятно, ответ на этот вопрос Дуглас мог очень скоро получить.

— Играем в бридж, — объявил полковник Мэйхью, берясь за колоду. — По пенни за очко.

— Не думал я дожить до такого дня, когда буду играть на пенни початой колодой карт, — усмехнулся сэр Роберт и протянул руку Дугласу. — Арчер. Никому другому я бы не обрадовался сегодня так, как вам.

Рукопожатие было крепким, но весьма коротким.

— Благодарю, сэр Роберт, — ответил Дуглас. — Польщен, что вы меня пригласили.

Это прозвучало с некоторой осторожностью, которая не укрылась от внимания присутствующих.

— Боюсь, мои навыки игры в бридж могут подвергнуть серьезному испытанию даже прославленный дипломатический талант сэра Роберта, — сказал Дуглас полковнику. — Особенно если я достанусь ему в партнеры.

Сэр Роберт, сидевший как раз напротив Дугласа, мрачно улыбнулся.

— В таком случае вист, — распорядился полковник Мэйхью, как будто выбор игры имел большое значение.

— Превосходно, — отозвался сэр Роберт без особого энтузиазма. — Последний раз я играл в вист еще в окопах.

Бернард Стейнз перетасовал колоду, протянул ее Дугласу, чтобы тот снял, и начал раздавать карты.

— Обычно мы играем на деньги, — объяснил он, — поскольку так все более…

Он запнулся и умолк, с улыбкой пожав плечами.

— Более интересно, — закончил полковник Мэйхью.

— И еще… — начал было сэр Роберт.

Но Мэйхью перебил его:

— Инспектор все понимает.

— Разумеется, — не стал спорить сэр Роберт.

Дуглас кивнул. Конечно, он понимал: если ячейка Сопротивления проводит регулярные встречи за карточным столом, по которому перемещаются деньги, есть шанс убедить кого-нибудь, что именно нелегальная азартная игра и является целью собрания.

Мэйхью повернулся к журнальному столику, где на подносе, едва различимые во мраке, стояли четыре бокала и декантер. Пустую винную бутылку дворецкий оставил рядом. Мэйхью поднес ее к глазам, вглядываясь в этикетку.

— Сидни прислал нам пару бутылок «Шато-Лафит» восемнадцатого года, — сообщил он и стал бережно разливать вино из декантера.

— Необычайно любезно с его стороны, — сказал Бернард. — Я был бы признателен и за бокал кларета. От шампанского у меня всегда изжога.

— Шампанское — это для молодежи, — веско изрек сэр Роберт. — Кларет — вот единственный напиток для человека в моих летах.

Мэйхью повернулся к свету посмотреть, как вино играет в бокале.

— Сидни Гарен хороший малый, — произнес он, ни к кому особо не обращаясь.

Но Дуглас понимал, что эта ремарка предназначена лично для него. Он решил воздержаться от комментариев — впрочем, Мэйхью на него даже не глянул.

Дуглас смотрел на него и думал, что офицеров, даже отставных, видно сразу. Их всегда можно отличить по осанке, по манере держать голову. Дуглас подозревал, что даже в пьяной драке Мэйхью не позволил бы себе задирать подбородок, а большие пальцы рук старался бы держать по швам. Такие, как он, никогда не расслаблялись.

Один Бернард выделялся из их четверки своей рыхлой, склонной к полноте фигурой, мягкими белыми руками и внешней робостью. Бернард снял очки в роговой оправе и протер стекла шелковым платочком, который извлек из нагрудного кармана. Мэйхью поставил перед ним бокал с вином. Бернард поблагодарил его кивком, близоруко моргая.

Сэр Роберт пригубил свой бокал и сдержанно похвалил:

— Неплохо.

О винах урожая восемнадцатого года он был невысокого мнения, однако гордился своим обыкновением судить обо всем непредвзято. Он поставил бокал и улыбнулся — как улыбаются люди, у которых нет к этому привычки. Жесткое лицо было словно высечено из гранита, и лишь тонкие красные жилки на щеках и крыльях носа выдавали, что это человек, а не каменный истукан. Седые волосы у него были достаточно длинные, чтобы кудрявиться на загривке и над ушами, а лоб настолько низкий, что кустистые брови располагались совсем близко к линии волос. Глубоко посаженные глаза почти исчезали в темных тенях глазниц.

Хотя сэру Роберту исполнилось шестьдесят, физическую выносливость он сохранил не по годам. Говорили, что он может сутками не спать, не теряя быстроты реакции и ясности рассудка. Но внешне остроту ума выдавали одни лишь живые голубые глаза, поскольку двигался сэр Роберт медлительно и осторожно, как инвалид.

— Джордж учился в Хэрроу с младшим из моих братьев. — Сэр Роберт кивнул на полковника Мэйхью. — Если верить тому, что я слышал, они там были жуткими шалопаями. В частности, организовали букмекерский клуб и принимали у одноклассников ставки на все подряд. Это я вас на всякий случай предупреждаю, чтобы не было сюрпризов.

— А другой брат сэра Роберта учился в этой школе с самим Уинстоном, — сказал Мэйхью.

— Правду ли говорят, что Уинстон Черчилль казнен? — спросил Бернард.

Сэр Роберт угрюмо кивнул.

— Его судил тайный военный трибунал в штаб-квартире первого воздушного флота люфтваффе в Берлине. Мы все умоляли его не надевать форму Королевских военно-воздушных сил, но упрямец, конечно, не послушал. — Сэр Роберт вздохнул. — Сам дал немцам предлог судить его военным судом. — Он взял свои карты и развернул перед собой, глядя на них невидящим взглядом. — Обо всем этом сообщили некоторым высокопоставленным британским политикам, однако официального объявления в ближайшее время не планируется. — И он шлепнул свои карты на стол.

Бернард счел нужным уточнить:

— То есть Черчилль мертв?

Сэр Роберт почесал затылок. Взял со стола карты Бернарда, просмотрел и их. Все видели, что он делает, но никто не пожелал ему на это указать.

— Черчилль расстрелян, — наконец произнес он. — В Берлине, взводом люфтваффе в казармах Лейбштандарта в Лихтерфельде. — И сухо добавил: — Такую казнь назначил ему лично фюрер особым распоряжением. Говорят, Уинстон отверг предложение завязать ему глаза и поднял руку со знаком виктории.

Излагая все это, сэр Бенсон машинально раскладывал карты Бернарда по мастям.

— Ну почему мы еще не играем? — воскликнул он, сбросив оцепенение, и посмотрел на карты в своей руке и на столе, лишь теперь поняв свою ошибку. — Господи, вот я болван!

Полковник Мэйхью быстро сгреб все карты и принялся тасовать колоду заново, прикрывая оплошность сэра Бенсона светской болтовней:

— Кстати, Дуглас, вы знали? Наш Бернард-то совсем не промах. Женился на кузине моей супруги, а она, скажу я вам, такая красотка!

— Мы с ней с детства дружили, — скромно ответил Бернард. — Моя семья каждый год на лето уезжала в Шотландию, а у ее родни была ферма по соседству.

— Ну, теперь от тамошних ферм ничего не осталось, — вздохнул полковник. — Дома обветшали, поля в запустении…

— А сэр Роберт в восемнадцатом году перед началом Амьенской операции принял командование ротой у моего отца, — сообщил Бернард.

Армия, семья, школа — таковы были тесно переплетенные нити, связывающие высшие слои английского общества крепче совместных деловых предприятий и капиталов. Диктаторам правого и левого толка для объединения рядов приходилось насаждать идеологию. Но для собравшихся за этим карточным столом людей и тысяч таких же, как они, цель не оправдывала средства — средства и были целью, сам процесс игры в команде был важнее выигрыша, если команда состояла из своих.

— А с Дугласом мы вместе учились в Оксфорде, — сказал Бернард, давая понять, что приведенный им человек тоже свой. — И как же я завидовал тому, что он уже сдает последний экзамен на бакалавра, а мне еще корпеть и корпеть над гражданским правом.

От долгого пристального взгляда сэра Роберта Дугласу стало не по себе.

— А я ведь знавал вашего отца, Арчер.

— Правда, сэр? — удивился Дуглас.

Отца он потерял еще совсем ребенком.

— Он был моим близким другом. С шестнадцатого года и до самой своей смерти. Когда мы познакомились, ему было двадцать восемь лет, слишком много для младшего офицера пехоты. Я тоже был младшим офицером пехоты и на десять лет его старше. — Сэр Роберт усмехнулся. — В батальоне мы были два старых хрыча, молодежи вечно приходилось возвращаться за нами и выпутывать нас из колючей проволоки. Когда шли учения, нам позволяли посидеть и отдышаться. Он у вас был гражданским инженером, так ведь?

Дуглас кивнул.

— Ну вот, — продолжал сэр Роберт. — Ему полагалось идти в инженерные войска, но он не захотел покидать батальон. Он заслужил крест Виктории больше десятка раз, так и запомните. Все его бойцы это знали, а ротный сержант-майор на него был молиться готов.

— Да, сержант потом написал матери, — подтвердил Дуглас. — Она до сих пор хранит письмо.

— Мне давно следовало с вами о нем поговорить, но я опасался, что вы сочтете это недопустимой фамильярностью.

— Я вам благодарен, — искренне ответил Дуглас.

— Отец бы вами сейчас гордился. Как там вас нынче величают в газетах? Скотленд-ярдский снайпер?

— К сожалению, да, сэр.

— Что поделать, по нашим временам публичность стала частью подобной работы. А раскрывать убийства — дело хорошее, о таком не грех и в газетах почитать.

— Пожалуй, вы правы, сэр.

— Ну, каково ваше решение, Арчер? — спросил Мэйхью. — Вы точно хотите сыграть с нами в карты?

По серьезности его тона было ясно, что речь идет не просто о партии в вист.

— Я в игре, — ответил Дуглас.

— Тогда снимите карты и определите партнера.

Дуглас снял карты, открылась двойка пик. Сэр Роберт тоже открыл двойку, Бернарду и Мэйхью достались фигурные карты.

На несколько секунд воцарилось молчание, затем сэр Роберт провозгласил таким же тоном, каким объявлял о казни Черчилля:

— В таком случае мы с вами партнеры.

И партия началась. Мэйхью пошел с четверки червей, Дуглас положил семерку, Бернард короля. Сэр Роберт выложил сверху туз и забрал взятку.

— Мне очень не хватает юридического образования, — посетовал он между делом. — Все-таки степень по истории, пусть даже с отличием, ничуть не помогает разобраться в хитросплетениях немецкого права. Слышал тут от приятеля на днях, что у всех сотрудников гестапо иммунитет от ареста! Разве может такое быть?

Никто не ответил.

— А вы что скажете, Арчер? Наверняка вы в этом понимаете.

— У немцев не бывает иммунитета от ареста, — ответил Дуглас. — Ваш приятель ошибается. Возможно, речь шла о том, что члены СС подсудны только своим внутренним судам. Однако гестапо частью СС не является.

— Хм!

Козыри были трефы, и сэр Роберт зашел с них, вскинув брови, когда Дуглас положил на его туза королеву. Забрав козырную взятку, он зашел со своей сильной масти, бубен, и взял еще четыре взятки подряд. Партию они выиграли со счетом десять к трем.

— Вы уж простите за королеву, — сказал сэр Роберт Дугласу. — На пути к победе приходится чем-то жертвовать.

Мэйхью снова принялся сдавать карты, возобновляя прежний разговор:

— Надо же, а я и не знал, что гестапо не входит в СС…

— Это отдельная организация, — пояснил Дуглас, — она числится в составе Главного управления имперской безопасности. Некоторые сотрудники гестапо являются членами СС, некоторые состоят в нацистской партии, а некоторые не относятся ни к тому, ни к другому.

— Я все-таки хочу понять… — Мэйхью подался вперед, нависнув над столом. — Разве СС не является структурой нацистской партии?

— Формально — является, — ответил Дуглас. — На их удостоверениях значится «отряд охраны НСДАП». Но прямого подчинения партии у них нет. А штурмовые отряды — СА, или, как их называют, «коричневорубашечники», — и вовсе отмежевались от партии.

— Это многое объясняет, — задумчиво проговорил Мэйхью. — А что такое СД? Оттуда ведь ваш приятель Хут?

— Это служба безопасности рейхсфюрера. Элитное спецподразделение разведки. У них полная свобода действий, могут совать нос в дела кого угодно.

— Кого угодно, кроме частей вермахта, — уточнил Бернард.

— Да, именно так, у немецкой армии собственная система судов. Никто из гестапо и даже из СД не может напрямую воздействовать на солдата. — Дуглас зашел с маленького козыря.

— Давайте, давайте! — поощрил Роберт. — Не будем забывать про игру. Что же касается этой тонкости насчет гестапо и вермахта, я весьма рад это слышать. Кое-кто из немецкой армии нам помогает. С гестапо на хвосте им пришлось бы действовать куда осторожней.

Дугласу бы очень хотелось знать, что это за помощь со стороны вермахта и велика ли она, однако спрашивать он не стал.

— А что насчет этих, из рядов «почетных членов СС»? — продолжал интересоваться сэр Роберт. — Их тоже могут судить только особые суды?

Он пододвинул к Дугласу коробку сигар. Кивком поблагодарив его, Дуглас взял одну и пояснил:

— И полицию, и СС возглавляет Гиммлер. В таких случаях решение принимает лично он. В любом случае так называемые «почетные члены» подсудны обычным гражданским судам. — Дуглас раскурил сигару и добавил: — И тут надо иметь в виду, что Гиммлер использует все эти почетные звания для подкупа и затыкания рта своим политическим противникам. Так что среди этих людей его злейшие враги.

— О, да я беру взятку! — воскликнул Мэйхью и продолжил без малейшей паузы: — А что вы думаете о контр-адмирале Конолли?

Вопрос не был обращен ни к кому конкретному, но Дуглас понимал, что между собой его собеседники все это давно уже обсудили.

— Если верить слухам, фрукт тот еще. Сойти с авианосца в канадском Галифаксе и объявить себя правителем «Свободной Британии»… для такого нужна недюжинная наглость. — Дуглас помедлил и, не дождавшись комментариев, закончил: — Особенно принимая во внимание, что по флотскому списку личного состава он всего лишь капитан третьего ранга — опять же, если верить немецкой пропаганде.

— Похоже, теперь все козыри наши, — сказал ему сэр Роберт, вынимая последний козырь и кладя свои карты на стол.

— А кто-нибудь помнит французского офицера по фамилии Де Голль? — спросил Дуглас. — Который сбежал в Англию после падения Франции. Он как будто проделал то же самое, что Конолли: назвался генералом и объявил себя голосом Франции. Ничего серьезного из этого не вышло. По крайней мере, насколько я знаю, немцы даже не потрудились включить его в список лиц, подлежащих немедленному аресту.

— Вы не правы насчет Конолли, — мягко проговорил сэр Роберт. — Он действовал по указаниям кабинета военного времени. А идея принадлежала Уинстону. Сам-то он отказался покинуть страну, хотя мог улететь гидросамолетом в Исландию, как сделали многие другие. А повышение Конолли до звания контр-адмирала было подписано лично королем, я видел это собственными глазами. Да, в сообщении Геббельса говорилось, что он обратился к конгрессу и объявил себя правителем «Свободной Британии». Однако протоколы самого конгресса свидетельствуют, что он назвал себя представителем британского народа и министром обороны, назначенным кабинетом и утвержденным королем. Завершая обращение, он подчеркнул, что является верным подданным короля Георга и его законных наследников.

— Много ли людей по эту сторону Атлантики знают, что именно он сказал? — возразил Дуглас. — И велики ли шансы оповестить народ, как все было на самом деле?

— Пока это не является нашей первоочередной задачей, — ответил сэр Роберт. — Самое главное сейчас — защитить позиции контр-адмирала Конолли в Вашингтоне. Так, чтобы его нельзя было атаковать ни юридически, ни дипломатически. На прошлой неделе немцы попытались взять под свой контроль здание посольства! Наняли лучших юристов Америки.

— Вопрос с посольством по сию пору не решен, — добавил Бернард. — Если немцам удастся заполучить здание, это будет серьезный удар по репутации Конолли в Вашингтоне.

— Так вы, значит, поддерживаете с Конолли связь? — Дуглас не смог скрыть своего удивления.

Никто не ответил. Мэйхью, отказавшийся от сигар сэра Роберта марки «Упманн», принялся раскуривать свою, марки «Ромео и Джульетта». «Бернард! — подумал Дуглас. — Бернард у них курьер».

Они продолжили партию, обмениваясь доброжелательными ремарками, как делают те, для кого игра — лишь способ провести время. Один сэр Роберт играл с азартом человека, не умеющего проигрывать.

— А в Тауэре теперь народу немного, — между прочим заметил Мэйхью, словно речь шла о посещаемости соревнований по крикету с Австралией.

Вот в чем дело. Хут не ошибся. Они действительно хотят попытаться вызволить короля из Тауэра.

— Там расквартирован батальон спецвойск СС, — произнес Дуглас.

Глаза сэра Роберта слегка расширились. Мэйхью позволил себе тень улыбки. Слова инспектора Арчера прозвучали если не как прямой отказ вступать в драку со спецвойсками, то по меньшей мере как убедительное предостережение.

— Если бы король был свободен и мог во всеуслышание подтвердить звание и положение Конолли, это бы кардинально изменило положение Британии на мировой арене, — сказал Бернард.

Дуглас не разделял его уверенности. Ему хватало цинизма предполагать, что кардинальные изменения в этом случае будут касаться лишь самого Конолли и его приближенных. Он окинул взглядом своих собеседников. Их аристократически снисходительная манера держаться вызывала в нем неприязнь.

— Вы же не намерены в самом деле взять штурмом лондонский Тауэр? — спросил он напрямик.

Все трое заерзали. Наконец, заговорил Мэйхью:

— При всем моем уважении к вам, сэр Роберт, и несмотря на наши прошлые дискуссии, думаю, нам совершенно необходимо ввести инспектора в курс дела.

— Да, я сам об этом думал, — изрек сэр Роберт.

— Немецкая армия окажет нам все возможное содействие, не вступая в открытую конфронтацию, — сказал Мэйхью.

— А им это зачем? — недоверчиво спросил Дуглас.

— По их мнению, то, что король Англии содержится в крепости под охраной СС, — это позор для вермахта, — ответил сэр Роберт. — А вот если мы сумеем организовать королю побег, это станет позором для СС и укрепит властные позиции главнокомандующего вермахтом в Британии.

— И не только здесь, — добавил Мэйхью. — Последствия будут ощутимы даже в Берлине. Нас поддерживает генеральный штаб.

Дуглас кивнул, объяснение его вполне удовлетворило. Для британского ума все это могло звучать нелогично, однако Дуглас успел поработать с немцами и составить о них некоторое представление. Обрисованная картина в это представление хорошо вписывалась.

— Я попробую обеспечить вас еще более ценным союзником, — сказал он. — То, что вы намерены предпринять, может прийтись по душе штандартенфюреру Хуту.

— Хуту? — переспросил Мэйхью. — А ему-то какая выгода?

— Сейчас старший по званию офицер СС в стране — Келлерман. Он же возглавляет полицию. В случае побега короля свои позиции Келлерман тут же с позором утратит. Полагаю, Хут не отказался бы занять его место, но суть даже не в этом. Они питают друг к другу страшную ненависть, по сравнению с которой даже карьерные амбиции отходят на второй план.

— Чтоб мне провалиться… — изумленно проговорил сэр Роберт.

— Если такой человек будет готов закрыть глаза на наши действия, — сказал Мэйхью, — это существенно упростит нам задачу.

— Каков наш следующий шаг? — спросил сэр Роберт. — Сможете прощупать своего Хута?

— Он потребует имена, — ответил Дуглас. — Вам нужно выбрать посредника, на которого я мог бы сослаться.

— Это опасно, — возразил Мэйхью. — Мы можем нарваться на западню.

— Неоправданный оптимизм, — заметил Дуглас. — Мы почти наверняка нарвемся на западню.

— Давайте я буду посредником, — предложил Бернард. — Стоит рискнуть. Что нужно делать?

— Ничего. Я просто открою имя представителя группы. Только не торопитесь, подумайте до завтра. Возможно, сэр Роберт и полковник Мэйхью сочтут вас слишком ценной фигурой, чтобы жертвовать вами в подобном гамбите.

Сэр Роберт кивнул.

— Простите, Бернард, но Арчер прав. Я не могу этого позволить.

Воцарилось долгое молчание, обсуждение было завершено.

— Ну что ж, сообщите мне, когда выберете посредника, — сказал Дуглас. — Конечно же, я приложу все усилия, чтобы его защитить.

Мэйхью решительно сгреб карты.

— Пожалуй, на сегодня достаточно.

Дуглас посмотрел на часы.

— Да, мне пора.

— Минуточку, — произнес сэр Роберт. — Эти джентльмены должны нам деньги.

Дуглас получил причитающуюся ему горсть пенни и, пожелав доброй ночи сэру Роберту и Бернарду, направился по темному коридору к выходу. Мэйхью пошел его провожать. Остановившись на площадке лестницы, он промолвил:

— Ну, пора, наверное, и нам прощаться, Арчер.

Однако при этом не сдвинулся с места, будто намеревался сказать что-то еще.

— Вы не попросили меня спустить расследование убийства Питера Томаса на тормозах.

Мэйхью вздрогнул.

— Ну… вы сами понимаете, что это было бы в наших общих интересах.

— То есть в ваших и моих?

— Именно так, в долгосрочной перспективе. — Мэйхью улыбнулся. — Как вы догадались, о чем я вас попрошу?

— Пол-Лондона беспокоится, как бы я, упаси бог, не раскрыл это убийство. Отчего бы вам быть исключением?

Улыбающееся лицо Мэйхью застыло, как дешевая маска из папье-маше.

— Вы все-таки подумайте об этом, Арчер.

— Я уже подумал. Доброй ночи, полковник.

Руки Дуглас протягивать не стал.

Глава 14

Не успел Дуглас разыскать Барбару Баргу в зале и осторожно приобнять за плечи, как через пару минут уже оказался с ней в автомобиле. Она была расслаблена и вальяжна, как кошка, и то и дело улыбалась своим мыслям.

— Чудная вечеринка, правда? — промурлыкала она.

— Я бы сказал, на любителя, — сдержанно ответил Дуглас.

— О, в таком случае я любительница! Даже когда мы уходили, официанты еще вносили «Моэт» ящиками и белужью икру в банках по фунту весом. Хозява умеют кутить со стилем.

— Так вы, глядишь, заявите, что и Аль Капоне был стильный малый.

— Уже заявила! Год назад я написала о нем целый разворот в «Сэтурдэй ивнинг пост». Вышла на двух пивных баронов тех времен в Гэри. Это Индиана, прямо по ту сторону границы штата от Чикаго, где, как вы знаете, раньше заправляли банды… Короче, они мне столько рассказали! И я так и ответила: Аль Капоне был стильный малый! Именно в такой формулировке!

И она подергала Дугласа за рукав, заглядывая ему в глаза, — ей было очень важно донести смысл своих слов, как часто бывает с людьми после пары бокалов.

Дуглас смотрел в окно. Он находил отвратительным то, что Гарен и Шетланд развозили гостей на специально нанятых такси. Он находил отвратительным, что все эти автомобили были снабжены ярлычками «службы первой необходимости» на лобовом стекле, позволявшими нарушать комендантский час. Он находил отвратительным то, что теперь ему следовало изменить свое мнение о Гарене и Шетланде — бессовестных коллаборационистах и мошенниках, — потому что их уважали полковник Мэйхью, сэр Роберт и его старый друг Бернард. Дуглас понимал, что так сразу он отвращение в себе не задавит, на это потребуется время. И восторженное щебетание Барбары лишь усложняло задачу.

— Ну не будьте таким букой! — Барбара протянула к нему руку со своего угла мягкого кожаного сиденья. — Еще не хватало, чтобы между нами встал Аль Капоне.

— Простите.

Дуглас повернулся к ней в ту же секунду, когда она подалась ему навстречу, и они столкнулись носами.

— Ай! — вскрикнула Барбара, потирая носик.

Неожиданное прикосновение застало Дугласа врасплох, и он ощутил ту смесь влечения, неловкости, жара и отчаяния, какой не испытывал с юных школьных лет. Автомобиль ехал в сторону Белгравии.

— Почему мы свернули сюда? «Дорчестер» в другой стороне.

— А вам так необходимо круглые сутки быть копом? Я арендовала маленький домик рядом с Белгрейв-сквер. У друзей — они уехали на три месяца в Миссури, не хотели оставлять его без присмотра. Вот в этом маленьком райончике за последние три месяца случилось четырнадцать краж, представляете?!

— Только не надо вешать на меня все лондонские преступления, — неловко брякнул Дуглас.

В юности так с ним происходило всегда: именно с теми девушками, которые больше всего ему нравились, он ухитрялся выставить себя либо грубияном, либо дураком.

— Я бы пригласила вас выпить, но хозяева просили отпускать водителей сразу по приезде…

Дуглас наклонился и открыл для нее дверь, сделав знак водителю, чтобы тот не выходил.

— Не волнуйтесь, я позвоню в Скотленд-Ярд, и за мной пришлют машину.

— Знаете, мои источники говорят, что возможность вот так вызвать себе машину в этом городе есть только у очень важных птиц, — заметила Барбара, стоя на мостовой и роясь в сумочке в поисках ключей. — Вы, должно быть, не последний человек в Скотленд-Ярде.

— Все пытаются меня в этом убедить, — проговорил Дуглас, оглядываясь.

Домик, который снимала Барбара, располагался на одной из так называемых кучерских улиц. Строения на таких были невысокие, нижние этажи прежде занимали конюшни и каретные сараи, над ними располагались небольшие квартирки, которые считались подходящими лишь для конюхов и шоферов. Теперь же, когда бывшие конюшни стали превращать сперва в гаражи, а потом и в гостиные с высокими потолками, кучерские кварталы стали переходить в ранг фешенебельных. Фасад дома был увит плющом, площадка перед входом выложена камнем.

Войдя внутрь, Барбара стала включать светильники один за другим. Дуглас залюбовался тем, как искусно сработаны декоративные стенные панели, как аккуратно положена краска — все это было сделано с большим мастерством, которое теперь встречалось все реже. В обстановке тоже многое притягивало взгляд, хотя Дуглас и не мог сказать, что общий стиль соответствует его вкусам — огромные китайские вазы, переделанные в настольные лампы, белый ковролин на полу и персидский ковер на стене. Нельзя было не признать, что получилось очень уютно.

— А чем занимаются ваши друзья из Миссури? — спросил он. — Опиумный притон содержат?

— Ох и едкая же вы скотина, — беззлобно отозвалась Барбара.

— Ну тут такая роскошь…

Дуглас снял плащ, Барбара же осталась в пальто и даже подняла меховой воротник.

— Эти кварталы называются «мьюзы». Знаете почему? — И, не дав ему ответить и тем самым испортить все удовольствие, она поспешно выпалила: — Это значит «птичьи клетки»! Для соколов. Раньше тут держали соколов для королевской охоты.

— Надо же, никогда не слыхал.

Барбара заулыбалась, и на миг Дуглас увидел ее маленькой девочкой, которая гордится каждым словом похвалы. И ему очень нравилась и эта девочка, и умная, прекрасная женщина, в которую она выросла. Барбара восхищала его, и впервые он осмелился предположить, что эти чувства взаимны.

Впрочем, слишком долго он тешиться этой мыслью не стал. Отвернулся к книжным полкам и заставил себя читать надписи на корешках, выкинув из головы все остальное. «Энциклопедия Британника», издание четырнадцатое. Четыре путеводителя по Лондону, один с треснувшим переплетом. Ощетинившийся многочисленными закладками каталог магазина «Сирс». Телефонный справочник по Манхэттену. Маленький атлас. Карманный словарь английского языка, рядом такой же немецкий. Дуглас чувствовал на себе взгляд Барбары, но не оборачивался.

На маленьком столике стояла пишущая машинка. Рядом — полпачки писчей бумаги, прижатые камерой «Роллейфлекс», баночка косметического крема и дюжина шпилек. Из мусорной корзины торчали смятые листы. Барбара возилась с камином.

— Спички нужны? — спросил Дуглас, подойдя к ней и опустившись рядом на корточки.

— Вы, британцы, вообще равнодушны к холоду!

Она была так близко, что он почти чувствовал ее дыхание на щеке. И она пристально смотрела ему в лицо, словно удивляясь его холодостойкости.

— В ваших домах нет тепла, — пожаловалась она наконец, вставая и отходя в сторону.

Дуглас понял, что она имеет в виду центральное отопление. Улыбнувшись, он повернул ручку и зажег газ.

— У нас в Америке даже простой рабочий не согласится жить в доме, где нет горячей воды, душ — это уголок с дырой в полу и вот такое «отопление»! — быстро добавила Барбара, отступила еще на шаг и замерла.

Дугласу очень захотелось обнять ее, но она зябко поежилась и вышла в смежную с гостиной кухню.

— Вечеринка была хороша, только ну и жуткий же на ней собрался народец, — донеслось оттуда.

Дуглас решил пойти следом.

— Последствия войны, — сказал он.

— Это уж точно. Я была в Мадриде и в Каталонии. И так повсюду, можете мне поверить. Черные рубашки, красные, коричневые… Везде какие-нибудь мерзавцы пытаются захватить мир. Уж я насмотрелась корыстных политиканов — от Гран-Чако до Аддис-Абебы.

— Ого, а вы немало войн повидали…

— В восемнадцать лет моя газета отправила меня в Парагвай, писать о Чакской войне. С тех пор я успела сделать репортажи из Китая, Эфиопии, Испании, а в прошлом году была в Абвиле, когда подошли немецкие танковые дивизии.

— Странный выбор профессии для женщины.

— Ой, не будьте вы английским сухарем!

Она открыла кран. Трубы взвизгнули и загремели. Наполнив водой кофейник, Барбара достала из буфета нераспечатанную жестяную банку.

— У меня есть настоящий кофе! Что вы на это скажете, инспектор?

— Вы отправились на войну в восемнадцать лет. Что ваш отец на это сказал?

— А он был владельцем газеты.

Барбара улыбнулась и встретила его спокойный взгляд. До этой минуты для нее флирт с галантным англичанином был лишь способом развеяться. Может, она рассчитывала на короткую интрижку, не более того. Не в первый раз она строила глазки влиятельным мужчинам в чужих, раздираемых войной странах, в которые приводила ее работа. Однако теперь все было иначе. Этот человек начинал ей очень нравиться, и она ничего не могла поделать со своим сердцем, хотя опробовала уже все доселе помогавшие тактики — вспоминала эгоистичных иностранных любовников, последние годы развалившегося брака, боль разрыва, унизительную процедуру развода. Все без толку — этот человек был другой.

— Вы с сахаром пьете, инспектор?

А может, ей просто очень грустно и одиноко в этом богом забытом, несчастном городе — так одиноко, как не было еще никогда?

— Дуглас, — ответил он. — Меня теперь все называют Дугласом. В газетах пишут, что это, мол, новые веяния, принесенные войной. Отказ от лишних церемоний.

Он вскрыл и протянул банку кофе. Барбара вздрогнула, когда их пальцы соприкоснулись.

— Дуглас, значит? Ну что ж, лучше так, чем «инспектор».

Она насыпала кофе в кофейник и поставила на плиту. На Дугласа она не смотрела, но спиной чувствовала на себе его взгляд и попыталась скрыть неловкость за болтовней:

— Только не надо устраивать мне допрос с пристрастием, какими махинациями на черном рынке я добыла настоящий кофе.

— Я слышал, что американское посольство выдает своим гражданам по карточкам.

— Я шучу. Разумеется, кофе из посольства.

По-прежнему не глядя на него, она достала свои лучшие чашки и блюдца, сахарницу и серебряные ложечки и принялась устраивать все это на подносе. Открыла жестянку молока, наполнила молочник.

— Вон там бокалы и бренди. Зима здесь меня убивает, приходится греться всеми методами.

— С этим я помогу.

Она направилась с подносом в гостиную. Когда-то эта комната была конюшней, а сам дом — лишь пристройкой к возвышающемуся за ним особняку. И хотя каменные стены изнутри проложили деревянными блоками, это не обеспечивало достаточной теплоизоляции. Барбара поставила поднос на белый ковролин как можно ближе к огню, бросила рядом несколько диванных подушек, и они с Дугласом устроились рядышком. Дуглас разлил бренди по бокалам. Свой он едва успел пригубить, Барбара же выпила залпом.

— Очень замерзла, — пояснила она и в подтверждение своих слов приложила к щеке Дугласа ледяные пальцы.

Дуглас потянулся к настольной лампе и выключил ее.

— Ну да, так гораздо уютнее, — сказала Барбара, сама не зная, много ли в этом замечании сарказма и есть ли он там вообще.

Теперь комнату освещали лишь красные отблески огня, а единственным звуком было шипение и потрескивание воздуха в газовых трубах. Дуглас обнял Барбару за плечи. Она попыталась встать.

— Кофе сбежит.

— Я его выключил.

— А я-то поделилась с тобой последним, что осталось от пайка… — хотела возмутиться она, но возмущение утонуло в поцелуе и порывистых объятиях.

Долгое время они молча сидели, прижавшись друг к другу.

— Я, наверное, слишком легкомысленная, да? — наконец спросила она.

Где-то в уголке ее разума маленький человечек еще отчаянно махал флажком, призывая остановиться.

— Ничего не говори, — прошептал Дуглас.

— Хороший совет от копа. Отдаю себя на милость правосудия.

И они снова начали целоваться, оседая на подушки. В резких красных отсветах камина ее кожа сияла, как расплавленный металл. Волосы у нее растрепались, глаза были закрыты. Дуглас расстегивал крохотные пуговки на корсаже.

— Только не разорви, — предостерегла она. — Кто знает, может, у меня больше в жизни не будет другого парижского платья!

Из кухни донесся треск выкипающего кофе, но они не обратили на это никакого внимания.

Глава 15

Дугласа разбудил рев сирены. Немецкий патрульный автомобиль пронесся в сторону Найтсбриджа. На часах было без четверти четыре. Рядом с ним в кровати спала Барбара, вся их одежда куда-то подевалась, комнату освещало алое зарево газового огня.

— Ты же не собираешься сейчас уходить? — сонно проговорила Барбара, потревоженная его шевелением.

— Мне нужно.

— Домой?

— Ну не на работу же…

— Зачем сердиться? — Она провела ноготком по его плечу. — Я всего лишь пытаюсь выяснить, ждет ли тебя кто-то.

Ей хотелось обнять его и удержать рядом, но она не стала.

— В смысле, другая женщина?! Нет, конечно!

— Сколько жара… Очевидно, у тебя был роман, и он только что закончился.

— Именно так.

— Поцелуй меня.

Дуглас нежно поцеловал ее, затем осторожно высвободился и сходил в гостиную за одеждой.

— Останься хоть ненадолго, — попросила Барбара, наблюдая, как он застегивает рубашку. — Я бы тебе завтрак приготовила. Может, все-таки кофе? На улице жуткий холод.

— Не надо, лучше поспи.

— Тебе бритва нужна?

— А у тебя есть настоящая бритва?

— Не смотри на меня так. Да, тут есть хозяйские бритвенные принадлежности. В ванной на верхней полке.

Дуглас наклонился к ней и снова поцеловал.

— Извини, пора бежать. Мы ведь еще увидимся?

Она боялась, что он не спросит.

— А ты познакомишь меня с сыном? Ему нравится зоопарк? Я в восторге от лондонского зоопарка!

— Да, нравится. Дай мне только день-другой во всем разобраться. Со мной давно не случалось ничего подобного.

Он почти ожидал, что она засмеется, но она лишь кивнула и сказала нечто совсем неожиданное:

— Дуглас, я знаю, с кем ты вчера говорил. С сэром Робертом Бенсоном, полковником Мэйхью и Стейнзом…

— И что?

— Не отказывай им. Говори что хочешь — «да», «может быть», «попробую на той неделе», только не однозначное «нет».

— Почему? — Дуглас шагнул к ней, вглядываясь в ее лицо, но она отвернулась и как будто замерла не дыша. — Почему?

Простыня собралась складками вокруг ее шеи, как елизаветинский воротник, разметавшиеся по лицу волосы напоминали прожилки на розовом мраморе.

— Что ты знаешь об этих людях? Ты с ними как-то связана?

— Это они велели мне прийти в тот день в антикварную лавку Питера Томаса и спросить про пленку.

— И ты сделала все как тебе велели?

— Нет. Они еще хотели, чтобы я опознала тело в морге как Питера Томаса.

— Это было бы серьезным преступлением.

— Я сразу поняла, что ты крепкий орешек, и отступила. Им я ничего не должна.

— Что еще ты можешь про них рассказать?

— Больше ничего. Только мой приятель из «Дэйли ньюс», который пишет о Белом доме, говорит, будто Стейнз встречался с президентом. Трижды за последний месяц. Одна встреча была на президентской яхте и длилась почти два часа!

— В смысле, с президентом Рузвельтом?

— Да, конечно, я не о президенте универмага «Мэйси»! Эти люди затевают что-то очень серьезное, и я прошу тебя им не отказывать.

Дуглас хмыкнул.

— Они тебя убьют.

В подобное сложно было поверить, но в безумные времена нельзя с ходу отметать даже самые безумные предположения.

— С чего ты так решила?

Барбара села на кровати.

— Я военный корреспондент, Дуглас. И таких, как они, я видела очень много. Сам посуди: если выбор встанет между твоей жизнью и возможностью заставить Штаты признать Конолли, задумаются они хоть на секунду?

— А королева тоже в Тауэре? — спросил Дуглас эту женщину, которая, похоже, знала все.

— Нет. Королева и обе принцессы в частной резиденции в Новой Зеландии. У них нет никакого веса в политике.

«Ну это пока жив король», — мелькнуло у Дугласа, хотя озвучивать мысль он не стал.

— Можно отсюда позвонить? Надо вызвать автомобиль.

— Конечно, милый, аппарат в гостиной. — И она свернулась в клубок под одеялом.

— Барбара…

Она подняла голову. Дуглас хотел сказать: «Я люблю тебя», — но воспоминания о том, как он говорил те же слова Сильвии, помешали ему. Ничего. Успеется.

— И мой сын Дугги, и я очень любим зоопарк.

Дуглас набрал «Уайтхолл-1212» и попросил связать его с дежурным офицером уголовного розыска. После того как он назвал свое имя, в трубке раздалась серия щелчков, и наступила тишина. Наконец ему ответил голос Хута.

— Значит, автомобиль понадобился? Где вы, Арчер?

Дуглас беззвучно выругался. Теперь ему придется либо вовлекать во все это Барбару, либо отчаянно врать начальству.

— В телефонной будке на дальнем конце Белгрейв-сквер.

Это почти за углом, можно успеть добежать, если поторопиться.

— Болван! — беззлобно ответил Хут. — Зачем, по-вашему, мы позволяем развозить гостей таких вечеринок?

А, ну конечно… Водители уже все обо всех доложили. Кто куда, кто с кем и кто что ляпнул, перебрав шампанского.

— К этой девице поехали?

— Да, сэр.

Дуглас ожидал, что Хут отпустит какое-нибудь язвительное замечание, но немец лишь распорядился:

— Оставайтесь на месте. Сейчас я кого-нибудь пришлю, чтобы вас ко мне доставили.

— Куда, в Скотленд-Ярд?

Хут не удостоил его ответом и положил трубку.

Дуглас торопливо побрился чужой бритвой и собрался на выход. Барбара уже крепко спала, что он счел признаком чистой совести.

Снаружи его ожидал мотоцикл «БМВ» с коляской, формой напоминающей нос самолета, и двумя задними колесами на одной оси. На такой машине можно было въехать на настоящую гору. На мотоцикле были отличительные знаки лондонского штаба СС и соответствующие номера. Дуглас влез в коляску и кивнул водителю. Мотоцикл затарахтел, как пулемет, и с ревом, способным разбудить пол-Лондона, помчался по Гросвенор-плейс. В воздухе был разлит типичный для Лондона густой и жирный зеленоватый копотный туман, но водитель и не думал сбрасывать из-за этого скорость. Пеший патруль жандармов на площади перед вокзалом Виктория не обратил на них никакого внимания. У реки туман стал еще гуще, здесь в нем уже явно ощущалось зловоние. Проехав Воксхолльский мост, водитель свернул направо и погнал по улице с низкорослыми домами и высокими кирпичными заборами. На досках и афишных тумбах пестрели объявления о призыве добровольцев на немецкие фабрики, сообщения о выдаче пайков и свеженаляпанные афиши грядущей «недели дружбы», влажно блестящие в наполняющей воздух водно-копотной взвеси.

На южной стороне реки водитель остановился у наспех сооруженного контрольно-пропускного пункта, который представлял собой охраняемый часовыми и огороженный колючей проволокой отрезок улицы возле маленького уродливого здания с надписью «Брунсвик-Хаус, Южная железная дорога». Здесь, на открытой местности, туман был еще гуще. Вдоль реки тянулись складские сооружения и хлебные амбары. Со стороны Пула — части Темзы между Лондонским и Тауэрским мостами — слышно было, как корабли в грузовом порту готовятся к приливу, до которого оставалось полчаса. У дверей, недвижные, как два каменных изваяния, и словно невосприимчивые к клубящемуся вокруг туману, стояли два часовых СС — в белых перчатках и белых поясах, положенных для почетного караула. Водитель сопроводил Дугласа к ним и обратился к начальнику смены:

— Инспектор Арчер, направляется к штандартенфюреру Хуту.

Пожилой офицер изучил документы Дугласа и произнес на безупречном английском:

— Вам на дальний конец сортировочного парка. Транспорт берите с собой. Я отправлю с вами человека, он покажет дорогу.

Дорога оказалась недлинная, однако преодолел бы ее не всякий транспорт: мотоцикл переваливался через железнодорожные рельсы, стучал колесами по наполовину врытым в землю деревянным шпалам. Найн-Элмс, одна из самых крупных грузовых станций Европы, ныне пришла в полное запустение. Фонарь мотоцикла выхватывал из темноты обломки всякого хлама: ржавые колеса, разбитые ящики, а иногда, словно атакующий копьеносец, впереди вдруг возникал торчащий стрелочный привод. Кое-как лавируя среди помех, мотоцикл продвигался между длинными товарными составами, лязгающими и стонущими в зеленом тумане.

Впереди забрезжил свет прожекторов и показались фигуры пехотинцев в громоздких овчинных тулупах, которые обычно были у СС в ходу в зонах с более холодным климатом. В будке путевого обходчика устроили пост охраны. У Дугласа снова потребовали документы и после тщательного изучения сообщили куда-то по телефону о его прибытии. Финальные двести метров он преодолел под вооруженным конвоем. По пути несколько раз пришлось перейти через рельсы и поднырнуть между вагонами стоящего товарного состава. Лишь тогда Дуглас понял, куда его ведут. Впереди тянулась, уходя в туман, цепочка сияющих желтым светом прямоугольников. Это поезд. На соседнем пути стоял одинокий пассажирский вагон, из него доносилось гудение кондиционера воздуха и музыка Франца Легара — у расквартированных в нем охранников играл заводной граммофон. Пахло жареным луком.

Дуглас смотрел вперед, на поезд, к которому его вели. Очень длинный, с вагонами-платформами, на которых замерли в полной боевой готовности солдаты в шлемах за тяжелыми пулеметами.

— Что это за поезд? — спросил Дуглас конвоира.

— Почти пришли, — ответил тот. — Курить запрещено.

Вскоре они поднялись в вагон — совсем не обычный вагон. Повсюду в нем была хромированная сталь и кожа. Сиденья и столы складывались так, чтобы вагон можно было использовать как обзорный. Дуглас опустился в одно из кожаных кресел и стал ждать.

Через несколько минут в дальнем конце вагона открылась дверь, и в нее заглянул Хут. Увидев Дугласа, он кивнул и опять скрылся. Дуглас успел разглядеть за его спиной еще одного человека — в одной рубашке, без кителя. Человек стоял к двери затылком, волосы у него были острижены так коротко, что из-под них белела кожа. Он как раз повернулся сказать что-то Хуту, и Дуглас увидел перед собой круглое лицо, короткие усы и пенсне рейхсфюрера Генриха Гиммлера.

Прошло еще минут пять. Наконец, Хут появился. Дуглас был ошеломлен его видом. Если прежде штандартенфюрер своей осанкой и безукоризненной формой напоминал итальянского принца, теперь его сложно было принять за особу голубых кровей. Плечи поникли от усталости, глаза покраснели, и под ними залегли темные тени. Китель помялся и запачкался, сапоги и переброшенный через руку кожаный плащ покрывали грязь и царапины. Пришел он не один. Его сопровождал человек в группенфюрерском кителе с серебристыми нашивками — такие полагались только представителям высших эшелонов СС. Дуглас узнал в этом человеке профессора Шпрингера. В окружении Гиммлера — которое составляли преимущественно вояки, честолюбивые бюрократы, нечистоплотные законники и бывшие полицейские, — Шпрингер был единственным ученым. Однако, несмотря на академическое прошлое, он, как и многие немцы, с легкостью перенял повадки истинного прусского генерала. Долговязый, прямой, как палка, на жестком лице поблескивали очки. Впрочем, их Шпрингер сдернул с переносицы и убрал в карман, как только вышел с совещания у рейхсфюрера. Солдату очки ни к чему, это не мужественно.

— Кто это? — спросил он, бегло глянув на Дугласа.

— Мой ассистент, — ответил Хут. — При нем можно.

Шпрингер развернул бумаги, которые держал в руках. Это оказались те же рисунки, какие Дуглас видел в чемодане у Хута. Магические символы воды и огня, волшебный меч, означающий «всемогущество посвященного».

— Слыхали об атомной бомбе? — спросил Шпрингер Дугласа.

— Да, до войны… В газетах писали, но никто не воспринимал всерьез.

Шпрингер кивнул и отвернулся. У рейхсфюрера он сумел вызвать хоть какой-то интерес к этой теме, только когда подал ее в обертке черной магии, оккультизма и прочей белиберды. Даже сейчас немногие верили его оценке потенциальных разрушений от ядерного взрыва. И лишь единицы были способны вникнуть в расчеты.

Стоя в стороне, Дуглас молча слушал разговор Шпрингера с Хутом. Знания штандартенфюрера явно исчерпывались беглым ознакомлением с теорией и, конечно, быстрым и сметливым приложением ее к практическим вопросам. Но какими бы поверхностными ни были эти знания, Дугласу, с его блестящим немецким, не хватало словарного запаса, чтобы понимать все сказанное. Шпрингер и Хут обсуждали нечто, выходящее далеко за рамки его научных познаний. Он понял только, что эти двое сперва заручились поддержкой личного астролога Гиммлера. Опираясь на составленную им астрологическую карту, они убедили рейхсфюрера, что атомный взрыв был предначертан. Звезды указывали, что с помощью атомного оружия Гиммлер и фюрер поведут Германию к мировому господству. Конечно, сами Шпрингер и Хут не имели никаких иллюзий касательно черной магии. Их волновали вполне прагматические вопросы собственного будущего.

— Известно, насколько армия продвинулась с этой программой? — обратился Шпрингер к Хуту.

— По-видимому, уже запустили реактор. Наверное, произошел перегрев, реакция вышла из-под контроля. Это единственное объяснение ожогов на теле Споуда.

— Армия умеет хранить секреты, — с досадой заметил Шпрингер. — Должно быть, им удалось захватить британские разработки более или менее в целости.

— Я еще надеюсь выяснить, от урана эти ожоги или от плутония.

— Только бы не от плутония… Если они зашли так далеко, не видать нам контроля над программой.

— Вот этот мой офицер расследует убийство Споуда.

Шпрингер посмотрел на Дугласа так, словно впервые его заметил.

— Вы знаете, что такое радиация?

Вид у профессора был до того грозный, что Дуглас не рискнул строить догадки.

— Нет, сэр.

— Это излучение, которое испускают нестабильные атомные ядра — альфа-частицы, нуклоны, гамма-лучи, электроны и так далее. Воздействие радиации на человека может иметь фатальные последствия. Мы называем это лучевой болезнью.

— Эти лучи оставляют ожоги, — кивнул Дуглас. — Как солнечные?

— Да, — ответил Хут и добавил, предвосхищая следующий вопрос: — Доктор Споуд умирал от них.

— Лучевая болезнь заразна?

— Нет, — сказал Хут.

— Мы этого не знаем, — возразил профессор, одарив штандартенфюрера суровым взглядом. — Однако доподлинно известно, что в отсутствие защитных барьеров радиоактивное вещество способно убить неограниченное число людей.

— Следует ли еще раз обыскать квартиру над антикварной лавкой?

— Обыскали уже, — отмахнулся Хут. — Нет там ничего. У меня дежурный отряд с устройством обнаружения радиации наготове в любое время дня и ночи.

Шпрингер одобрительно кивнул.

— Я должен возвращаться к рейхсфюреру, — произнес он, сворачивая свои листы. — По счастью, он осознал возможные последствия. Что это может стать концом для нас всех.

И было неясно, имеет ли он в виду гибель человечества или крах политической карьеры своего господина вместе со всеми приближенными. Шпрингер щелкнул каблуками, коротко, по-военному, отвесил поклон кивком головы и удалился в соседний вагон, где Гиммлер вел совещание над стратегической картой.

— Вы в курсе действующих распоряжений? — злобно прошипел Хут Дугласу. — Весь старший офицерский состав полиции обязан оповещать о своем местонахождении. С точным адресом или номером телефона. Днем и ночью. Вам ясно?

— Да.

— Днем и ночью! — повторил Хут, словно желая вызвать словесную перепалку.

Не дождавшись возражений, он несколько сдулся и хлопнул Дугласа по плечу.

— Поехали. Сейчас я преподам вам урок, инспектор. И вы его у меня не забудете.

Открыв дверь вагона, он спустился на землю. Где-то на дальнем конце сортировочной станции ухнул и зашипел паровой котел, послышался лязг железа — товарный состав, клацая вагонными сцепками, проехал немного вперед. Подойдя к ожидающему мотоциклу, Хут бесцеремонно отпихнул водителя в сторону, перекинул через седло обутую в сапог ногу и стал заводить мотор. Если он и понимал, что разъезжать по темным городским улицам в нацистской форме может быть опасно, его это не волновало.

И они рванули сквозь туман на бешеной скорости. Стискивая руль, Хут мчался вперед, целеустремленный и зловещий, как ведьма на метле. Серебристые галуны фуражки он опустил под подбородок, из кармана кожаного пиджака выудил защитные очки и нацепил на свой птичий клюв. Очевидно, это была не первая его поездка за эту ночь, поскольку на покрытом грязью лице осталось светлое пятно как раз по форме этих очков. На трясущегося в коляске Дугласа он не обращал никакого внимания, словно тут же о нем забыл. Хута гнала вперед какая-то дикая страсть, яростная мотивирующая сила, заставляющая его продолжать функционировать тогда, когда физические силы давно иссякли.

Эту поездку в самом деле сложно было забыть. Зловонный туман колыхался перед фарой, то ослепляя стеной зеленого отраженного света, то вдруг расступаясь и открывая жуткие длинные коридоры между унылых серых стен, ведущие на более широкие, но не менее унылые серые улицы. И все это под оглушительный рев мотора. Четыре цилиндра, не заглушенные и ничем не прикрытые, рычали и выли, озвучивая гнев и презрение Хута.

На самом деле Дуглас всерьез забеспокоился, не сошел ли штандартенфюрер с ума. Как помешанный, он нависал над рулем, вообще не глядя ни вправо, ни влево, и непрестанно выкрикивал во весь голос: «Сейчас увидите!», «Погодите только!» и «Я вам покажу ваших прекрасных друзей!». И хотя слова искажались и терялись в порывах встречного ветра, Дуглас смог разобрать их — потому что Хут повторял одно и то же, как отчаянную молитву.

Они въехали в мрачный новый район на южной стороне Темзы, практически пустырь, безлюдный и безмолвный. Тишину нарушали лишь шаги патрульных отрядов. За Клэпхэмом печать войны на улицах становилась все заметней. Тут и там были видны следы боев, оставшиеся с прошлой зимы. Ящики из-под снарядов, горы щебня на месте домов, огороженные желтой полицейской лентой, давно провисшей, выцветшей и запачканной.

На полпути к Уимблдон-Хай-стрит — на углу, идеально подходящем для засады, — стоял обугленный остов немецкого танка. Памятник неизвестному юнцу с коробком спичек «Суон Веста» и бутылкой из-под пива «Уортингтон», наполненной бензином на соседней заправке. Этот парень вошел в легенды, о нем пели песни — негромко и лишь там, где не слышали фрицы.

На поле заповедника Уимблдон-Коммон до сих пор остались знаки «Achtung Minen!» с черепом и костями. Инженерные войска расставили их за одну ночь, пытаясь дюжиной оставшихся противотанковых мин остановить продвижение врага к укреплениям на верху Патни-Хилл. Почерневшая земля на месте зеленых лужаек явственно свидетельствовала, что блеф не удался. Когда они добрались до района Мотспер-Парк, Дуглас начал понимать, куда направляется Хут. В Чеэм-Виллидж. Туда, где была и закончилась его счастливая жизнь. В маленькое, когда-то уютное местечко, расположенное в окружении парков, полей для гольфа, спортивных площадок и психиатрических лечебниц. Ничем не примечательное — если кто и запоминал его название, то лишь потому, что там был поворот на Саттон. Тем, кто видел этот район лишь с дороги, он представлялся скопищем уродливых новых зданий. Но за этим фасадом скрывались чудесные старые улочки с каркасными домами, снаружи обшитыми досками. Их возвели задолго до того, как подобный способ строительства был запрещен по нормам пожарной безопасности. Вот почему дома так сильно пострадали от того, что в официальных хрониках двадцать девятой моторизованной пехотной дивизии было обозначено просто как Plänkelei, или «перестрелка». Сигнальные ракеты и дымовые шашки, которые применяла пехота, уничтожили на Сикамор-роуд больше домов, чем пять предшествовавших этому налетов «Юнкерсов».

Закрепленный на коляске мотоцикла пулемет ударил Дугласа по голове — это Хут на всей скорости развернул тяжелый мотоцикл и поехал по лужайке и тому, что осталось от соседского дома. Дуглас смотрел вперед, на руины своего собственного. Одна стена полностью рухнула, и были видны обугленные комнаты. Дуглас вылез из коляски. Под ногами захрустел пепел, не смытый долгими месяцами дождей. Пепел и обломки его разбитой жизни. Здесь стоял запах, который ни с чем не возможно спутать. Запах войны. Безумная смесь угля, разложения, пыли от разбитых в крошку старых кирпичей и земли, пропитанной сточными водами. Этот запах остается еще долго после того, как уходит трупная вонь. Дуглас помнил и ее и был благодарен тому, что хотя бы она все же пропала, оставив о себе лишь воспоминания, как полузабытый кошмарный сон.

— Это касается Джилл?

Хут утер грязное лицо рукавом.

— Что?

— Джилл, моей жены. Это как-то ее касается?

— Нет, — ответил Хут и посмотрел туда, где стоял немецкий военный грузовик, медицинский фургон и несколько автомобилей.

Туда, где прежде располагался соседский сад. Впрочем, теперь сложно было разобрать, где проходили границы между участками. Отсюда Дуглас видел место, где стоял следующий ряд домов — до того, как его сровняла с землей британская контрбатарейная артиллерия, бившая по двум немецким зениткам. Их покореженные дула до сих пор торчали вверх.

Здесь, на границе с графством Суррей, туман уже рассеялся, но луну то и дело закрывали быстро пробегающие по небу облака, так что ее тусклый неровный свет постоянно менялся, а иногда и вовсе пропадал.

Хут повернулся к двум инженерам, ковырявшимся с электрическим кабелем, и гаркнул:

— Лестницу! Лестницу мне, живо!

В ответ на его фельдфебельский тон солдаты удвоили усилия. Еще два помощника бежали к ним по ухабистой земле, неся на железном пруте катушку. Кабель тянулся к переносному генератору, над которым колдовала другая группа.

— За мной, — скомандовал Хут, решив не дожидаться лестницы, и стал карабкаться на гору щебня.

Перелезая через торчащие балки, по каменной крошке, пеплу и гипсовой пыли они лезли туда, где раньше был вход с первого этажа на второй. Хут долго кашлял, потом выругался, когда пряжка его расстегнутого плаща зацепилась за торчащую арматуру и отлетела. В гипсовой крошке под ногами виднелись обрывки обоев с плюшевыми медведями — раньше здесь была детская маленького Дугги. Хут несколько раз пнул все это носком сапога, обеспечивая себе упоры для ног, ухватился и перелез через почти не пострадавшие перила лестничной площадки.

Он тяжело дышал и воздержался от попыток помочь Дугласу влезть следом, лишь отступил немного в сторону, оставляя для него место. Не успел Дуглас забраться на площадку, как Хут неосторожно оперся на перила, и раздался треск ломающегося дерева. Дуглас еле успел схватить штандартенфюрера за плечо, удержав его от падения следом за перилами и куском паркета. На секунду они замерли, слушая, как обломки с грохотом скатываются по щебню внизу.

Едва ли Дуглас ожидал от Хута благодарности за свое спасение от переломов или пробитого черепа — хотя подобные ожидания все равно были бы напрасны. Единственной реакцией немца была лишь обычная тень холодной улыбки, да и та продержалась недолго — Хут спешно выхватил из кармана носовой платок и оглушительно чихнул.

— С вами все в порядке, штандартенфюрер? — крикнул из тьмы внизу кто-то из солдат, услышавший стук падающих досок.

— Все в порядке, обыкновенная простуда, — отозвался Хут, сморкаясь в платок.

Внизу негромко засмеялись.

— Продвигайтесь вперед вдоль стены, — велел Хут, осторожно зашагал первым и скрылся в том месте, где раньше стоял бельевой шкаф.

Мимо свисающего на первый этаж до неузнаваемости искореженного водонагревательного котла Дуглас прошел в свою спальню. Здесь, в передней части дома, уцелело достаточное количество несущих балок, чтобы пол выдержал тяжелую кровать — монументальное ложе с кованым медным изголовьем, свадебный подарок родителей Джилл.

— Кабель сюда! — крикнул Хут.

Снизу ему тут же бросили провод. Хут с привычной сноровкой подхватил его, скрутил и подтянул туда, где стоял большой переносной фонарь. Впустую пощелкав выключателем, он снова заорал:

— Свет мне дайте! Ну?!

— Сию минуту, штандартенфюрер, сию минуту! — засуетились внизу, отчаянно пытаясь заверениями выиграть несколько драгоценных секунд.

Глаза Дугласа успели привыкнуть к темноте, и он уже кое-как различал силуэт кровати. Изголовье смялось и погнулось, из матраса торчали пружины, и все это, конечно, не подлежало ремонту, тем не менее какой-то мародер, видимо, примерялся к добыче. Кто-то поставил неподъемную конструкцию на торец и прислонил к краю дыры, где прежде было окно, выходящее на маленький садик и улицу. А потом в просвете стремительно бегущих облаков показалась луна, и Дуглас увидел еще кое-что. В спальне был человек. Некто распростертый на кровати в позе, противоречащей земному притяжению.

— Свет, черт вас всех дери! — рявкнул Хут.

Послышались обрывки фраз на немецком, несколько раз безрезультатно фыркнул генератор, затем последовал громкий хлопок, вскрик и ругань. Ничего не понимающий Дуглас осмелился немного пройти вперед. Отсюда ему было видно, как мечутся внизу фонари солдат. Ветер гудел в телефонных проводах, намотанных вокруг обугленных потолочных балок, остов дома поскрипывал. Наконец, генератор кашлянул, прерывисто зафырчал, взревел и завелся, но света по-прежнему не было — не горел ни фонарь в руках у Хута, ни прожектора, установленные во дворе.

— Вы когда-нибудь слыхали, что немцы — очень сноровистая и практичная раса? — кисло поинтересовался Хут у Дугласа.

— Это вопрос приоритетов, — ответил Дуглас, и тут прожектора вспыхнули.

Ослепительные лучи прорезали тьму, как скальпели. Дуглас был вынужден зажмурить глаза и отвернуться, прежде чем смог осторожно взглянуть на кровать и распростертую на ней фигуру.

С парня содрали всю одежду, кроме изорванного и запятнанного кровью белья, запястья прикрутили к изголовью проволокой. Окровавленная голова свисала на грудь, как у Христа. В общем-то, именно такого сходства они и добивались.

— Джимми Данн! — выдохнул Дуглас.

— Вам не раз приходилось видеть мертвецов, инспектор.

— Господи, бедный Джимми!

— Он выполнял ваше поручение?

— Да, расследовал то самое убийство.

Хут потянулся и какой-то палкой поддел большой кусок картона, прикрученный проволокой у Джимми на груди. «Я был английской ищейкой, которая вынюхивала добычу для немецких охотников», — гласила надпись.

— Бедный малыш Джимми… — повторил Дуглас.

Гарри Вудс оказался прав. Рискованно было привлекать к этому делу необстрелянного парня, и теперь Дуглас чувствовал личную ответственность за его смерть.

— А, доблестные британские патриоты, — проговорил Хут. — Что, гордитесь вы ими, инспектор? Э нет, не сметь! — рявкнул он, увидев, что Дуглас отворачивается.

Он схватил Дугласа за плечи и силой заставил смотреть на залитое светом прожекторов мертвое тело Джимми, на покрывающие его раны и ожоги, хорошо дающие понять, какими были его последние часы. Дуглас оттолкнул его, и некоторое время они с Хутом боролись на куче щебня, пока наконец Дуглас не нанес достаточно чувствительный удар. Хут крякнул от боли и отступил. Высвободившись из его хватки, Дуглас полез вниз.

Хут последовал за ним, никак не унимаясь.

— Надо же, инспектор, я увидел у вас проблеск эмоций! Кто бы мог ожидать!

— Джимми был хорошим копом.

— И это в ваших понятиях, конечно, высшая похвала.

— На задание послал его я.

— А ваши друзья из Сопротивления его убили. — Хут споткнулся. — Но бьете вы почему-то не их, а меня.

— Где-то под этими камнями лежит моя жена, — произнес Дуглас, вроде как оправдываясь за вспыльчивость, хотя ни капли вины в его голосе не было.

— Знаю, знаю.

— Когда это случилось?

Хут спустился по куче щебня и спрыгнул на землю.

— Его обнаружил пеший патруль в двадцать два часа сорок семь минут. Патрули тут регулярные, в точности раз в два часа… Эти безмозглые солдафоны никогда не научатся бороться с партизанами! — Он помолчал и добавил негромко: — Это угроза. Вас намерены убить. Вы понимаете?

— Может, и так, — спокойно ответил Дуглас.

Подошли к машинам.

— Отправьте туда фотографа, — приказал Хут молодому эсэсовцу, который подобострастно ждал распоряжений, застыв с каменным лицом. — И пусть всю эту жуткую конструкцию уберут до рассвета. А вы… — Тут он повернулся к Дугласу. — Вернитесь-ка домой и смените этот клоунский наряд. — Он выразительно посмотрел на смокинг, виднеющийся из-под распахнутого плаща. — Машину возьмите.

Хут осунулся, на щеках и подбородке торчала щетина. Он потер глаза и замер, готовясь чихнуть, но чиха не вышло.

— Едва на ногах стою, — вдруг признался он, хотя не в его правилах было позволять себе проявление человеческих слабостей.

— Вы снимете оттуда Джимми?

— Езжайте домой. Это не Джимми, это уже труп. — И, заметив, куда смотрит Дуглас, Хут добавил: — Мы проверили все дома отсюда и до железнодорожной станции. Можете не волноваться, никто из ваших прежних соседей ничего не видел и не увидит.

У этого немца был какой-то сверхъестественный талант читать мысли. И потому Дуглас ненавидел себя за эти мысли еще сильнее. В конце концов, какая ему разница, видели соседи или нет? За что ему чувствовать вину?

— Ну что, прощупывали вас уже или как? — осведомился Хут. — Задавали вопросы, как вам нравится работать на фрицев?

— Нет! — отрезал Дуглас.

Не хватало еще, чтобы Хут устроил проверку всех гостей и измором заставил бы рассказать о тайной встрече за карточным столом.

— Нет, — повторил он уже спокойнее.

Хут высморкался и проговорил, обращаясь к своему яркому платку:

— Любопытно… Очень любопытно. Вообще-то, должно было уже начаться…

— Поеду домой. Может, там меня дожидается почтовый голубь.

— Свои остроты приберегите для сержанта Вудса, ему положено смеяться над шутками начальства… Это опасные люди, друг мой. Не пытайтесь играть на две стороны.

Дуглас открыл дверцу «Фольксвагена».

— Часом, не знаете какого-нибудь быстрого средства от насморка?

Захваченный врасплох, Дуглас брякнул:

— Может, вам ингалятор? В каждую ноздрю?

Хут улыбнулся.

— Я тут и без ингаляторов увяз по самые ноздри… — И он велел шоферу: — Отвезите инспектора домой.

Ветер разогнал облака, и ночное небо стало темно-синим. Когда автомобиль доехал до центральной части Лондона, восточную часть неба уже прочертили красные полосы рассвета. Дуглас постарался открыть дверную защелку как можно тише, но миссис Шинан все равно услышала шум мотора под окнами.

— Это вы, мистер Арчер?

Дуглас на цыпочках поднялся наверх. Из мастерской на первом этаже приятно пахло свеженаколотыми дровами и парафином.

— Простите, что разбудил вас, миссис Шинан.

— У меня тут чай, хотите?

С тех пор как у нее появились двое жильцов, миссис Шинан переехала в крошечную гостиную над мастерской. Когда Дуглас вошел, она сидела в кровати, плотно завернувшись в толстую вязаную кофту, и пила чай.

— Вы не могли бы достать из буфета чашку с блюдцем?

В этой тесной комнатке были собраны все хрупкие воспоминания о ее жизни с мужем: сувенирные фарфоровые собачки с надписями «Маргит» и «Саутсея», монохромная фотография юной женщины в свадебном платье, стаффордширский фарфоровый чайник с отбитым краем, карманные часы с выгравированными на них именем ее отца и благодарностью от работодателя за двадцать пять лет верной службы, две раскрашенные фотографии мужа и все четыре открытки, присланные им из лагеря военнопленных. Наливая Дугласу чай, миссис Шинан спросила:

— Дождь идет?

— Нет. И туман рассеялся. — Дуглас отпил из чашки и похвалил: — Очень вкусный чай.

— Добавила в эрзац ложку настоящего. Я все время просыпаюсь около четырех и уже толком не засыпаю.

— Вы неважно выглядите, миссис Шинан. Сейчас грипп ходит…

— Как вы думаете, мистер Арчер, я еще когда-нибудь увижу Тома? — спросила она, сосредоточенно мешая в своей чашке. — Сын все время спрашивает о нем, а я даже не знаю, что ответить ребенку…

Дуглас понял, что она только что плакала. Он знал, что родни у нее не осталось, и забота о сыне целиком легла на ее плечи.

— Том обязательно вернется, миссис Шинан.

— Им разрешают отправить весточку раз в два-три месяца. Да и то это просто напечатанная открытка с сообщением, что он жив-здоров.

— Лучше так, чем длинное письмо с сообщением о болезни.

Миссис Шинан выдавила из себя улыбку.

— Конечно. Вы правы.

— Конкретных дат пока не называли, но немцы обещали в ближайшее время отпустить военнопленных.

— Немцам-то велика ли печаль. — Миссис Шинан поджала губы. — Их женщины давно уже дождались своих мужей и сыновей. А до наших им нет никакого дела. Наши для них — дармовая рабочая сила. Ну что наше правительство может предложить им в обмен?

Дугласу нечего было на это ответить. Сейчас объявленный Германией порядок был следующим: за каждый десяток добровольцев, отправившихся на немецкие фабрики, опускали одного пленного. При таком раскладе Тому предстояло ждать освобождения еще долго.

— Не показывайте сыну ваших слез. Для него это будет тяжелее разлуки с отцом.

— У них в школе новый учитель. Заявил, что, мол, и Черчилль, и все наши солдаты были преступниками. Мальчик пришел домой и стал спрашивать меня почему.

— Я поговорю с ним, — пообещал Дуглас. — Объясню ему, что это не так.

— Им велено доносить на родителей, которые спорят с пропагандой.

— У немцев много дурных идей.

Допив чай, он встал.

— Мой сын вас очень уважает, мистер Арчер, — проговорила миссис Шинан. — Я вообще не знаю, что бы мы без вас делали. И, конечно же, я сейчас не про паек и деньги.

Дуглас смутился, а миссис Шинан торопливо добавила:

— Ой, совсем забыла! Тут посылка пришла!

— Какая посылка?

— На ярлыке указано, что из Скотленд-Ярда. Я подумала, может, от Гарри Вудса. Он ведь любит Дугги как родного.

— Адресована вам?

— Да нет же, вашему Дугги! Написано «Дугласу Арчеру-младшему», как в американских фильмах. — Заметив на лице Дугласа страх, она залепетала: — Я отнесла ее к вам в комнату. Не надо было? Что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке, — заверил ее Дуглас и почти бегом поспешил к себе.

Посылку он сперва тщательно осмотрел. На ней был прилеплен ярлык СС и стоял штемпель Скотленд-Ярда — и то, и другое на вид настоящее. Печатный шрифт соответствовал новым машинкам «Адлер», которые недавно установили в немецких кабинетах. Об оплате отправления свидетельствовали не обычные печати, а наклеенные немецкие почтовые марки, которые использовались на всей официальной немецкой почте.

Рискнув приподнять посылку, Дуглас пришел к выводу, что для бомбы она слишком легкая. Честно говоря, он слишком устал, чтобы соблюсти все положенные меры предосторожности, так что он просто перерезал веревку и вскрыл сверток перочинным ножом. Внутри оказалась модель автомобиля нюрнбергской игрушечной фабрики «Шуко» — очень красивая, с рычагом, передачей, миниатюрным рулем и открывающимся капотом, под которым виднелся детально воспроизведенный мотор. На приложенной карточке изящным почерком генерала Келлермана было написано: «Храброму мальчику Дугласу Арчеру в день рождения. С самыми теплыми пожеланиями, Фриц Келлерман».

Дуглас понимал, что сын будет в восторге и от подарка, и от лично подписанной Келлерманом открытки. И все же на душе у него было неспокойно. Он снова аккуратно завернул игрушку в бумагу. До дня рождения Дугги оставалось еще три недели. За это время с миром могло произойти что угодно.

Глава 16

Поспать толком не удалось — Дуглас проснулся в тревожных мыслях о Джимми Данне. Куда делась фотокарточка в буром конверте, по которой он наводил справки? Задавшись этим вопросом, Дуглас резко сел на постели. Сон как рукой сняло. Где бы он сам спрятал конверт с уже надписанным адресом? Лучшее место, конечно же, ближайший почтовый ящик. Пальцем в небо, но проверить надо! Дуглас бросил взгляд на часы. Слишком поздно, чтобы попытаться перехватить конверт на сортировке, по времени он должен быть уже у почтальона.

В улице Мафекинг-роуд сквозило нечто отталкивающее. Ничто не связывало этот мрачный уголок Лондона с грандиозным успехом в англо-бурской войне, кроме громкого названия, зачем-то данного веренице чумазых и низкорослых кирпичных зданий.

Ворота перед домом, где жил младший Споуд, давно сняли и пустили в переплавку. На месте разрушенного бомбежкой соседнего дома кто-то устроил овощные грядки, но урожай был уже собран, и грядки густо заросли сорняками.

Не найдя звонка, Дуглас громко забарабанил по доскам, которыми было заколочено окно первого этажа. Барабанить пришлось долго, однако минут через пять в дверях все же показался жирный небритый тип в грязной нательной майке.

— Ну? Чего вам? — спросил он, зевнув и щелкнув подтяжками.

— Я уже был здесь. У школьного учителя по фамилии Споуд.

— И что теперь?

— Мне нужно войти.

— А давайте-ка вы сперва объясните зачем.

Дуглас толкнул его — ладонь почти провалилась в мягкий живот, прежде чем толстяк все же отступил в сторону.

— Не забивайте свою хорошенькую головку разными глупостями, — посоветовал ему Дуглас. — Ложитесь лучше назад в постельку на бочок.

— Да я давно встал! — возмутился толстяк.

Не обращая на него внимания, Дуглас прошел по коридору и открыл дверь в маленькую теплую норку, из которой этот тип, по-видимому, и вылез. Пахло немытым телом и лежалой капустой. На большом комоде умещались тарелки, чашки и блюдца, неоплаченные счета, полупустой блистер аспирина, разобранные на части карманные часы в стеклянном бокале, консервный нож и целый легион дохлых мух. На полке, прислоненный к стене, стоял засиженный мухами календарь за тридцать седьмой год, открытый на странице октября — с видом на гору Сноудон.

В углу была незаправленная постель — без простыни и с цветной диванной подушкой вместо обычной. На подушке валялся журнал комиксов «Денди», рядом на стуле стоял поднос с остатками довольно внушительного завтрака: перемазанная в желтке тарелка и огрызки от полудюжины ломтей бекона. Единственным углом, в котором царила идеальная чистота, был маленький письменный стол, на котором аккуратно лежали карандаши, перья и лист голубой промокательной бумаги. За телефонным аппаратом виднелась папка с надписью: «Взносы, Мафекинг, 1941». Но главным элементом обстановки был, несомненно, камин, в котором жарко горел уголь — редкая по нелегким временам расточительность.

— Ну и холодина сегодня, а, сержант? — проговорил толстяк.

— Инспектор, — поправил его Дуглас. — Инспектор Арчер, уголовный розыск Скотленд-Ярда.

В углу бубнил радиоприемник, передавая повтор субботней вечерней программы Би-би-си. Дуглас его выключил. Толстяк громко рыгнул и, собрав в себе достаточно энергии, чтобы растереть голые плечи, еще раз подергал дверь, проверяя, нет ли сквозняков.

— Инспектор… ну да, я так и понял…

— Комнату наверху кто-нибудь смотрел? — спросил Дуглас, оглядываясь в поисках утренней почты.

Толстяк этот был одним из так называемых «квартальных надзирателей». Захватив страну, немцы предложили сложившимся во время войны местным отрядам противовоздушной обороны сотрудничество. Многие согласились, и теперь через них немцы распределяли дополнительные продуктовые карточки, почту из лагерей военнопленных, зимнюю помощь и талоны на суп для нуждающихся. Вместе с этим квартальные надзиратели получали власть и влияние, а взамен должны были оказывать содействие в борьбе с «антисоциальными элементами». И в комплекс мер по этому содействию, конечно, входил осмотр соседской почты.

— Ни в коем случае! — воскликнул толстяк. — Комната наверху закрыта, все как приказали в полиции!

— Давайте только без пыли в глаза. — Дуглас раскрыл папку «Взносы». — Тут убийство расследуется.

— Чертов аристократ, щеголял тут своим пижонским акцентом, раздавал приказы, то не так, это не эдак, мусор вовремя не выброшен… — бубнил толстяк, следуя за Дугласом, как привязанный. — Теперь другие времена. Не для аристократов. Не при этой власти. Правильно ведь?

— Не всякий аристократ нынче до отрыжки объедается яичницей с беконом, сидя в натопленной комнате в одном белье, — заметил Дуглас. — И многим аристократам было бы очень интересно, откуда берется такая роскошь.

— А как не топить-то? Дом пострадал от бомбежки, того и гляди отсыреет и плесенью пойдет.

— Почтальон уже был?

Толстяк открыл ящик комода и поднес к глазам будильник.

— Ожидается с минуты на минуту, — сообщил он не без сарказма.

Дуглас тоже подошел к комоду, взял пачку писем и открыток и стал разглядывать. Все они были адресованы другим людям.

— Я марки собираю, — пояснил толстяк. — Мне соседи отдают. Кстати, могу предложить кой-чего, чтоб согреться.

— Норковую шубу?

Толстяк хохотнул.

— А вам палец в рот не клади!

Он выудил из ящика бутылку рома, с хлопком вынул пробку и щедро плеснул себе в чай, налитый в чашку с надписью «Отель Савой». Заключив, что слова инспектора означали отказ, он убрал бутылку и уселся с блаженным вздохом. Несколько минут спустя в почтовом ящике загремело. Толстяк начал вставать, но Дуглас остановил его, положив тяжелую руку ему на плечо.

— Сидите, надзиратель, — велел он. — На сегодня вам хватит физического труда. Я сам схожу.

В коридоре Дуглас снял с крючка ключ от комнаты наверху и полез за почтой.

Его догадка оказалась верна. Перед тем как Джимми взяли, он успел сбросить конверт с надписью «Фото. Не складывать» в почтовый ящик. Дуглас забрал конверт и пошел наверх. Там, в комнате, где они с Джимми нашли протез в ящике кухонного стола, он немного постоял и раскрыл конверт. Внутри была фотография профессора Фрика и его коллег, а также послание от Джимми, нацарапанное карандашом с обратной стороны объявления о выдаче дополнительных карточек на мыло для работников ключевых отраслей. Таких объявлений было полно в любом почтовом отделении — по чьей-то ошибке их распечатали в огромном количестве, надолго обеспечив половину Лондона бумагой для письма, завертывания покупок и подтирания зада.

«Сержанту Вудсу

Поскольку с завтрашнего дня эта задача перейдет к вам, сообщаю список библиотек и архивов, в которые я успел обратиться по телефону и лично. Как видите, времени я зря не терял, но не сидел на месте и тот или те, кто уничтожал все следы деятельности профессора Фрика и его рабочей группы. Я не нашел ни строчки написанного самим профессором, не нашел и документов, которые бы на него ссылались. Все это из архивов изъято.

Предположив, что изъятие было проведено по официальному распоряжению, я сделал запрос в канцелярии Скотленд-Ярда, а также в архивах гестапо и СС. Везде мне ответили, что работы профессора не запрещались цензурой и никаких приказов касаемо его самого и его семьи нет. Возможно, я что-то упустил или совершил какую-то ошибку и буду признателен, если вы мне на нее укажете. Очень надеюсь получить от вас ответ на эту загадку, которая пока является величайшей в моем недолгом опыте сыска.

Также при случае передайте инспектору Арчеру, что я вышел на след того самого протеза. Человек, назвавшийся Споудом, записался на ремонт и замену детали в генеральный лагерь военнопленных Литтл-Уиттенхэм в Беркшире, на семнадцатое ноября в половину четвертого пополудни.

Искренне ваш,

Джеймс Данн».

Впоследствии Дуглас задавался вопросом, что же заставило его подойти с письмом к окну — нехватка ли света, праздное любопытство или дурное предчувствие. Подняв глаза, он заметил на другой стороне улицы лошадь и крытую брезентом повозку. Какой-то человек подтащил к ней добытое где-то кресло, забросил под брезент и влез следом, скрывшись из виду. Ярдах в пятидесяти на углу остановились и завели разговор два велосипедиста. Воротники у обоих были подняты — начинался дождь, и тротуар покрылся темными пятнами.

Дуглас убрал записку и фотографию в портфель. Немного подумал и снова достал. Перечитал записку в третий раз. На протяжении всей карьеры он имел среди коллег репутацию человека, который всегда предельно аккуратен в обращении с вещдоками. Но теперь правила игры изменились. Не без угрызений совести Дуглас разорвал записку на мелкие клочки и смыл в унитаз, проделал то же самое с приложенным списком библиотек и архивов. Подошел к окну. Хозяин телеги, видимо, ушел, привязав поводья к фонарному столбу. Лошадь терпеливо ожидала, стоя под моросящим дождем. Дуглас закрыл портфель и пошел вниз. В коридоре первого этажа было пусто, только лежали собранные в кучки обломки мебели для растопки.

Дуглас щелкнул выключателем, однако свет не загорелся. Пришлось немного подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Свет проникал в коридор лишь через щелочку под дверью толстяка. Оттуда же доносилась музыка — оркестр Гарри Роя, композиция «Кто-то любит меня, не знаю я, кто». Словно в ответ на шаги в коридоре радио зазвучало громче.

— Идите, идите, офицер.

Кое-что стало видно. Неподвижная темная фигура. Незнакомец стоял у самой двери на коврике для вытирания ног.

— Вы кто такой?

— Я «кольт» сорок пятого калибра, нацеленный прямо вам в брюхо, офицер. Так что вы идите, идите.

Юго-западный акцент, вероятно, Девон. Обращение «офицер» к полисмену обычно применяют те, кто хочет быть причисленным к респектабельному среднему классу. Очень медленно Дуглас спустился еще на ступеньку. Человек шагнул навстречу. Когда до низа оставалось три ступеньки, Дуглас перескочил их, швырнув в незнакомца портфель.

Послышался резкий вдох — все-таки портфель был довольно тяжелый, — затем хлопок выстрела из пистолета с глушителем. Зазвенело разбитое стекло, пуля попала в окошко черного входа. А потом Дуглас ринулся в атаку. Он не был в первоклассной физической форме, но, как большинство мужчин, пренебрегающих регулярными упражнениями, мог взять весом. Прыгнув на незнакомца, сбил того с ног, чуть не вынеся его спиной дверь, и закрепил успех хорошим ударом в солнечное сплетение. Незнакомец сложился пополам, хватая ртом воздух. Одной рукой он держался за живот, в другой все еще сжимал пистолет.

Дуглас пинком вышиб пистолет — с таким энтузиазмом, что поцарапал себе ботинок, — и тут же подхватил и навел на своего противника. «Кольт» сорок пятого калибра с громоздким самопальным глушителем, здоровенный, как мушкетон, и очень плохо сбалансированный. Вот почему незнакомец не успел выстрелить вовремя.

— А ну вставай! — велел Дуглас. — Дай-ка посмотрю на тебя.

И он отступил на полшага назад. Не будь этот человек настолько оглушен, он мог бы как-то выдать Дугласу то, что происходит у того за спиной. Но бедняга скорчился на четвереньках, сотрясаясь от рвотных позывов, и даже не поднял голову.

А Дугласа вдруг схватили сзади руками мощными, как стальные канаты, и невозможно было не то что вывернуться — даже пошевелиться. На грязных обоях возник прямоугольник света, музыка Гарри Роя стала оглушительной.

— Какая сволочь тут стреляет?! — заорал толстяк.

— Возвращайся в свою клетку, ты, горилла, — приказал голос у Дугласа над ухом. — Мы тут ненадолго.

В ноздри Дугласа проник густой душный запах, на лицо легла мокрая тряпка, и от ее вони защипало в глазах. Он пробовал хотя бы отвернуться, но кто-то крепко держал его голову. Свет погас, и Дуглас провалился в бездонную, медленно вращающуюся дыру.

Очнулся он на руках у Гарри Вудса. Чей-то голос в стороне произнес:

— Не надо «Скорую», он уже приходит в себя.

Гарри наклонился к самому его лицу.

— Как себя чувствуешь?

— Идиотом, — честно признался Дуглас и закрыл глаза.

— Я на машине. Дойти сможешь? Я тебе помогу.

— Портфель…

— Нету. Я уже искал, сразу подумал, что он у тебя был с собой. Утащили, наверно.

— А квартальный надзиратель?

— Удрал, сволочь!

— Пошли отсюда.

Дуглас не мог не задаваться вопросом, правда ли Гарри не нашел портфель и, самое главное, лежащую внутри фотографию. Он смотрел на своего сержанта, молча обвиняя его во всем, что пошло не так в этом расследовании, однако во взгляде Гарри Вудса не было ни намека на нечистую совесть.

— Ты жжешь свечку с двух сторон, — с укоризной сказал он Дугласу. — Кто угодно наделает ошибок от такой усталости! Я тебя прошу, иди домой, ложись в постель и сутки отоспись.

— Отвези меня в Скотленд-Ярд.

— Дуглас, пожалуйста! — взмолился Гарри. — Я тебе добра желаю. Ты должен отдохнуть.

Как бы разум ни подсказывал Дугласу, что Гарри действует в интересах одной из группировок Сопротивления, сердце верило в его искренность и верность, в преданную дружбу, которая связывала их с сержантом с самого детства Дугласа. Гарри был ему как отец. И пусть теперь между ними пролегла пропасть, эта дружба никуда не делась.

— Мне надо в Скотленд-Ярд, Гарри. Но я уйду домой пораньше и сразу лягу спать.

— Уж будь любезен, — произнес Гарри с напускной строгостью.

Глава 17

Во второй половине дня генерал Келлерман справился, достаточно ли хорошо инспектор Арчер себя чувствует и не зайдет ли к нему «поболтать». Поднявшись в кабинет, Дуглас обнаружил своего генерала в состоянии некоторой послеобеденной эйфории, которую Гарри Вудс обычно характеризовал емким термином «подперепил».

Коллекция туземных одежд вверенной ему территории продолжала пополняться — сегодня Келлерман щеголял в однобортном костюме с жилетом из гладкой ткани в «гусиную лапку», сливочного цвета сорочке с фуляровым галстуком-бабочкой и в брогах. Пожалуй, в глазах иностранцев именно так должен одеваться типичный профессор Оксфордского университета, и, пожалуй, именно с таким прицелом Фриц Келлерман этот костюм и подбирал.

На журнальном столике стоял серебряный поднос, а на нем — кофейник с настоящим кофе, распространяющим аромат на всю комнату. Вокруг расположились чашки, блюдца и прочие принадлежности для кофепития. Келлерман не спеша налил в свою чашку щедрую порцию сливок, посыпал сверху тертым шоколадом.

— Ах, Вена… — мечтательно вздохнул он, вспомнив, что Дуглас пьет кофе без всяких дополнительных ухищрений. — Старомодная, несовременная, обветшавшая, но по-прежнему самая обворожительная. Душою я сын этого прекрасного города, он мне родной!

— В самом деле? — вежливо удивился Дуглас, с удовольствием прихлебывая черный кофе.

Австрийцы, которых он встречал в Лондоне, все как один спешили записаться в немцы. Пожалуй, только обладатели аккуратного золотого значка — символа принадлежности к первой тысяче членов нацистской партии — и очевидного мюнхенского акцента могли позволить себе шутки ради назвать родным австрийский город.

— Конечно! У Вены есть душа! — Даже говоря по-английски, Келлерман ухитрился произнести это с характерной гнусавостью, с какой обычно рассказывают анекдоты про австрийцев. — А у вас синяк, — вдруг заметил он. — И еще наливается. Чертовы гангстеры! Послушайте, может, все-таки вам к врачу? Сходите в больницу Святого Георгия у Гайд-парка.

Из уважения к подчиненному он не использовал действующего названия этой больницы — Центральный госпиталь СС.

— Мне дали аспирин в участке на Кэнон-Роу, — сказал Дуглас и отпил еще кофе. — Кстати, спасибо вам за подарок для моего сына. Передам ему в день рождения, и тогда он напишет вам письмо с благодарностью.

— Все мальчишки любят машины. Я подумал, что игрушку военной тематики вы можете не одобрить.

— Очень разумный выбор, генерал.

— А вы любите рыбалку, инспектор?

— Нет, сэр.

— Жаль… На мой взгляд, весьма полезное увлечение для того, кто служит в полиции. Учит терпению и открывает многое о человеческой природе.

Келлерман подошел к стеклянному ящику на стене. В ящике с презрительной гримасой на морде застыла большая форель.

— Знаете, инспектор, вот эту красотку я ведь сам поймал.

— Правда? — снова вежливо удивился Дуглас, хотя Келлерман уже хвалился ему этим не менее дюжины раз, и обстоятельства кончины бедного создания были выбиты золотом на табличке под ящиком.

— А вот штандартенфюрер Хут у нас чемпион по лыжам.

Келлерман вернулся к столу, но не сел, а поднял кофейник и улыбнулся Дугласу.

— Надо же, я не знал, сэр, — ответил Дуглас, предположив, что от него ожидается реакция.

— Да-да. В тридцать шестом участвовал в Олимпийских играх в Гармиш-Партенкирхене. — В голосе Келлермана слышалась гордость, несмотря на их с Хутом вражду. — Скоростной спуск и слалом. Медаль не выиграл, но сам факт участия в таких соревнованиях делает ему честь, а?

— Да, сэр.

Голова у Дугласа начинала гудеть — видимо, сказывалось воздействие эфира, которым его одурманили.

— Любимый вид спорта многое говорит о человеке. — Келлерман улыбнулся. — Вот штандартенфюрер у нас всегда торопится, мне же спешить некуда. Вы понимаете, инспектор?

— Конечно, понимаю, сэр.

— Разрешите подлить вам кофе.

Келлерман склонился над его чашкой. Дуглас почувствовал запах мятных таблеток для свежести дыхания.

Снаружи, на Уайтхолл-стрит, начиналась репетиция военного оркестра лондонского штаба перед парадом в честь «недели дружбы». Дуглас узнал мелодию «Петербургского марша», который прежде был исключительной прерогативой второй пехотной бригады СС и на мотив которого берлинцы давно сложили похабные куплеты.

— Вы точно не желаете сливок?

Дуглас покачал головой. Келлерман покрепче закрыл окно.

— Рейхсфюрер СС интересовался у меня, как продвигается ваше расследование. Ну того убийства над антикварной лавкой. Пришлось сказать, что я почти ничего не знаю… и, признаюсь, чувствовал я себя при этом довольно глупо… — Келлерман в задумчивости играл кубиками сахара в мисочке.

— Увы, оно почти не продвигается, сэр.

— Я не понимаю, зачем вы сегодня опять пошли в тот дом.

Дуглас отпил из чашки, думая над ответом. Хут велел ему держать любую информацию о расследовании в тайне. Однако Келлерман по-прежнему был его непосредственным начальником — по крайней мере, никаких письменных распоряжений об отмене его полномочий от вышестоящего руководства не поступало.

— Один из моих офицеров, констебль Данн, работал в штатском…

— Тот, которого вчера убили?

— Да, сэр. Мы с ним нашли в доме подозреваемого фотографию. На ней рабочая группа профессора Фрика, снято до войны. Я отправил Данна выяснять, что это за люди. Полагаю, что Данн заметил за собой слежку и сбросил конверт с фотографией в ближайший почтовый ящик. На конверте уже был адрес того дома на Мафекинг-роуд. Данн надеялся, что так рано или поздно конверт попадет ко мне в Скотленд-Ярд.

— И вы решили пойти за ним сами?

— Да, сэр.

— А вам не кажется странным, что люди из Сопротивления — у которого всегда есть способы перехватить корреспонденцию еще по пути — не только пошли добывать конверт по адресу получателя, но еще и опоздали к прибытию почтальона?

— Думаю, что явились они не за конвертом, а именно за мной — по звонку квартального надзирателя. Поскольку он тоже исчез.

— Как и искомая фотография?

— Да, сэр.

— Не удивляйтесь моей осведомленности, инспектор. Ваш констебль звонил с вопросами о профессоре в канцелярию, в центральный архив СС и даже в гестапо. Естественно, об этом сразу доложили мне.

— Естественно, сэр.

Музыка стихла. После короткой паузы оркестр заиграл «Танненбаум» — или, возможно, «Красное знамя», мелодия все равно одна.

— Профессор Фрик мертв, — сказал Келлерман. — Погиб в прошлом году в бою. Его рабочая группа сейчас на особом задании рейха.

— На особом задании? — переспросил Дуглас.

— О, только не думайте, что от вас попросят умерить энтузиазм в расследовании дела. Просто люди профессора в него вовлекаться не должны. — Келлерман зачерпнул ложечкой взбитых сливок из чашки и отправил в рот. — Приказ от имени самого фюрера. То есть даже герр Гиммлер не вправе его проигнорировать. Ясно ли я выразился, инспектор?

— Предельно ясно, сэр.

— Вот молодец! — воскликнул Келлерман, отодвигая в сторону молочник как нечто, утратившее необходимость. Он просиял и тряхнул головой, убирая с лица упавшую на него белоснежную прядь. — Я знал, знал, что вам хоть подмигни, хоть кивни!

— Как и слепой лошади, сэр.

— Все бы вам шутить, инспектор.

После утреннего дождя город залил типичный для лондонской осени пыльный солнечный свет. Дуглас постоял у окна в коридоре, глядя на марширующий оркестр. Зрелище было великолепное — музыканты в парадной форме, сияющие медью инструменты, воистину имперский размах. Немцы мастерски применяли свою военную музыку для приведения порабощенных народов в благоговейный трепет.

Когда Дуглас вернулся в кабинет, играли «Зеленые рукава». Дверь к Хуту была распахнута, у стола штандартенфюрера стоял Гарри Вудс и рылся в стопках документов.

— Ты что там делаешь? — спросил Дуглас, усаживаясь за свой стол и принимаясь за свою собственную кучу неразобранных бумаг.

— Вы, как всегда, вовремя, сэр! — отозвался Гарри Вудс.

— Я уже понял, что ты обращаешься ко мне по всей форме только в качестве шпильки или если что-то задумал.

Гарри улыбнулся. Его короткие волосы всегда топорщились в разные стороны, несмотря на щедрые порции бриллиантина, и это придавало ему комический вид.

— Иди сюда, посмотри. — Он призывно помахал Дугласу розовым листом, на котором был оттиск печатного текста под копирку. — Моего немецкого тут, конечно, не хватает, но ты оценишь.

Дуглас прошел в кабинет Хута.

— Читай! Со смеху умрешь. Давай-давай! Макиавелли еще минут пять не вернется, я веду график его естественных отправлений и могу сказать наверняка.

Дуглас взял розовый лист. На нем значилось следующее:

ЛИЧНОЕ ДОСЬЕ

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Характеристика

Инсп. Дуглас АРЧЕР

1. Превосходное образование и профессиональная подготовка, что выгодно отличает его от общей массы офицеров полиции Большого Лондона, не имеющих зачастую ни того, ни другого.

2. Выдающиеся способности к детективной работе — и это лишний раз доказывает, что трудности на пути в уголовный розыск выпускникам Хэндонского колледжа создаются совершенно напрасно.

3. Происходит из семьи среднего достатка, отец — ничем не примечательный гражданский инженер, убит на Западном фронте. Дед по матери — знаменитый гонщик. Арчер получил среднее образование в небольшой частной школе без пансиона, затем поступил на юридический факультет Оксфордского университета, после его окончания прошел обучение в Хэндонском колледже полиции. Суровое воспитание и особенности образования привели к формированию консервативной, лишенной чувства юмора личности, а также к приверженности устаревшим, неэффективным методам, по сию пору используемым в британской полиции.

4. Хотя ему приписывают невероятную интуицию, на самом деле его блестящим успехам в сыскном деле есть более рациональное объяснение: он старательно изучил научные методы в криминалистике, в том числе труды нашего великого первопроходца доктора Ганса Гросса. Внимательность, дотошность и готовность работать круглыми сутками свидетельствуют о невротическом складе личности. Арчер одержим поимкой преступников. По этой и другим причинам уровень его допуска к секретным материалам настоящим повышен с «Б-а» до «А-а».

5. Следует добавить, что названный офицер пользуется большой любовью и уважением в полиции Большого Лондона, и, несмотря на все вышеизложенное, коллеги считают его острословом и балагуром.

Подпись

Фриц Келлерман, группенфюрер.

— Ну что скажешь? — спросил Гарри. — Тебе как будто готовят место на штабной службе в Хэндоне.

— Что поделать, я действительно консерватор без чувства юмора.

— Ты был нормальный парень, пока не пришли эти мерзавцы, — возразил Гарри, перестав улыбаться. — Кто угодно растеряет чувство юмора, когда в спину дышат фрицы. — Он забрал у Дугласа листок и стал совать другой. — Теперь вот на это посмотри.

— Не хочу.

Снаружи оркестр играл английский марш «Джон Пил» об охотниках на лис.

— А фрицы мастера сыпать соль на рану, — заметил Гарри и, встретив взгляд Дугласа, тут же поправился с невинной улыбкой: — Я говорю, наши немецкие гости знают, как элегантно намекнуть на свое превосходство.

— Возможно, они, наоборот, считают, что народу на улицах будет приятно услышать родные мелодии.

Гарри Вудс изобразил губами неприличный звук.

— Твою позицию разделяют многие, — сказал ему Дуглас. — Но все они держат свои мысли при себе.

— А лучше бы не держали, — парировал Гарри и наклонился к Дугласу совсем близко. — Хочешь, познакомлю тебя кое с какими друзьями? Они тебя заинтересуют.

Дугласу очень захотелось честно признаться, что друзья эти уже вышли на него сами, рассказать о встрече с Мэйхью. С самого детства он доверял Гарри самое сокровенное. Он советовался с Гарри по поводу всех своих карьерных решений, а о намерении жениться сообщил ему раньше, чем матери. Когда Джилл обнаружила, что она беременна, они заехали обрадовать Гарри по пути к тестю с тещей.

Но на этот раз признаваться было нельзя.

— Да, Гарри, ты всегда любил сборища по интересам. Клуб регби, клуб бокса, теперь вот ты секретарь клуба собирателей марок.

— Общества филателистов, — чопорно поправил Гарри.

— Тебе всегда нравились встречи, болтовня и…

— Дружеские попойки? Ты к этому ведешь?

Дуглас вскинул ладони.

— Веду к тому, что ты любишь общаться, и это делает тебя хорошим копом. И поэтому с тобой хорошо и легко работать. Ты всегда берешь на себя задачи, для которых требуется подвешенный язык — расспросить соглядатаев, заставить всяких темных личностей разговориться и запомнить при этом все мельчайшие детали. А я не такой. Я простой служитель закона.

— Поговори с ними, Дуг. Я тебя прошу.

— Гарри, пощади. Я шел сюда с намерением убедить тебя порвать с ними. А ты убеждаешь меня связаться с ними самому.

— Дуг, я тебя прошу.

Это был не более чем шепот, но он шел от чистого сердца, и Дугласу потребовалось все самообладание, чтобы сделать единственно разумную вещь. Отрицательно покачать головой.

Из коридора послышался возглас часового: «Хайль Гитлер!» Дверь распахнулась, и вошел Хут в черной кожаной куртке люфтваффе и солдатских штанах. Единственным, что осталось от стандартной униформы, были рубашка и галстук.

— Кто-то из вас знает тут портного? Мне нужна новая форма, — заявил он с порога, словно не заметив, что подчиненные зачем-то стоят над его столом.

— Есть один на Ламбет-роуд, — тут же отозвался Гарри, который всегда имел наготове ответ на подобного рода вопросы. — Шьет немецкую форму. На Сэвил-Роу многие заказывают у него кители — качество отменное.

— Ну я не на конкурс красоты собрался. Шьет быстро? Мне надо к завтрашнему вечеру.

— Я ему позвоню, босс.

Судя по отсутствию реакции Хута на обращение «босс», это между ними уже стало нормой. Гарри так и не освоил премудрость системы званий СС.

— Гарри, будьте любезны отправить это в фотографический отдел. — Хут выдал ему ту самую фотографию профессора Фрика, которую с утра упустил Дуглас. — Через час мне нужны три дюжины копий и негатив. Мы объявляем этого человека в розыск, надо развесить плакаты. И подготовьте приказ о внесении всех лиц на этом фото в список подлежащих немедленному аресту. На подпись принесете мне.

— Только у генерала Келлермана есть полномочия утверждать эти списки, — возразил Гарри.

— Уже нет, — ответил Хут.

Дуглас встретился взглядом с Гарри, тот приподнял бровь.

Когда Гарри Вудс ушел исполнять поручение, а Дуглас сел работать за свой стол, Хут пришел к нему в кабинет и примостился у подоконника.

— Сержант Вудс хороший работник, — заметил он.

— Да, лучший коп во всей конторе.

— Только от этого не было бы никакого толку, если бы вы постоянно его не прикрывали.

— Это как понимать? — спросил Дуглас, не поднимая глаз от документов.

— Понимать так, что сержант Вудс для вас сейчас обуза, и весьма небезопасная. Сколько, по-вашему, вы сможете защищать его от неизбежного?

— А вы как думаете? — поинтересовался Дуглас с непрошибаемым спокойствием, которое было целиком и полностью напускным.

— Недолго. — Улыбка Хута сверкнула холодно и коротко, как бритва. — Совсем недолго.

Дуглас подвинул к краю стола документ.

— Вот тут нужна ваша подпись.

Хут выудил из нагрудного кармана золотистый карандаш и поставил росчерк не глядя.

— Даже не прочитаете? — уточнил Дуглас.

— Это очередная служебная записка от Келлермана. Сообщает, что очередное совещание переносится на какой-нибудь вторник. Отныне многие решения будут приниматься именно по вторникам. Скоро сами увидите.

Хут достал пачку сигарет «Плейерс» и закурил одну с ловкостью ковбоя из кинофильма. Затянулся и выпустил дым из ноздрей.

— А все потому, что по вторникам меня здесь не будет, — пояснил он. — Генерал Келлерман не хочет, чтобы я своими неуместными замечаниями подпортил его аккуратненькие протоколы совещаний. — Хут убрал пачку, не предлагая закурить Дугласу. — Генерал боится, что кто-то спихнет его с насиженного местечка. И во мне он увидел самого вероятного кандидата на его пост. Довольно лестно, не находите?

— Очень лестно, сэр.

— Арчер, вы правда такой болван?

— В последнее время многие высказывают такое предположение, сэр.

Хут развернулся к окну. На столе у Дугласа зазвонил телефон, прямая линия.

— Инспектор Арчер? Это полковник Мэйхью.

Дуглас бросил беспокойный взгляд на Хута; тот как будто ушел в свои мысли.

— Я вас слушаю, — осторожно проговорил Дуглас.

— Насколько я понял, сегодня вечером вы собираетесь к мисс Барге.

— Да, — тихо ответил Дуглас, прикидывая, слушают ли на коммутаторе этот звонок.

— Тогда и я загляну… Около девяти.

— Хорошо.

Не прощаясь, Дуглас положил трубку на рычаг и покосился на Хута. Штандартенфюрер по-прежнему созерцал пейзаж за окном.

— Следует ли понимать, что вы арестуете всех, кто изображен на фотографии? — уточнил Дуглас.

— Именно так, — ответил Хут, не оборачиваясь.

— За убийство Споуда?

— Нет, для допроса в связи с этим убийством.

— Есть все основания полагать, что его убил младший брат. Он был в тот день на месте преступления.

— Я стараюсь смотреть на вещи непредвзято, — сказал Хут. — И арестовать намерен всех.

— То есть если я кого-то из них найду, мне следует задавать вопросы об этом убийстве?

Скрытность Хута угрожала свести Дугласа с ума.

— Вы не найдете профессора Фрика. И его коллег.

— Почему?

Хут медленно обернулся и посмотрел Дугласу в глаза.

— Потому что все они находятся под защитой немецкой армии.

— Тогда зачем вы велели Гарри напечатать…

— Отличный способ заставить армейских остолопов выдать нам их местонахождение, а то и устроить нам встречу.

— Понятно, — проговорил Дуглас, хотя ему было ничего не понятно.

Может, Хут не видел билета из Брингл-Сэндс, лежавшего в кармане убитого? Вероятно, Гарри его уничтожил… Теперь Дуглас не сомневался, что группа профессора Фрика выполняет какую-то задачу немецкой армии недалеко от Брингл-Сэндс.

— Выясните, где армейские спрятали группу профессора Фрика, и я обеспечу Гарри Вудсу непрошибаемую защиту. — Хут затянулся, глядя Дугласу в глаза. — Работал у меня в Берлине один человек. Гомосексуалист и алкоголик. Иной раз отпускал такие замечания в адрес режима, что даже вы бы побледнели.

— Я вообще легко бледнею, — заметил Дуглас.

Хут пропустил реплику мимо ушей.

— И знаете, что я сделал? Я назначил его провокатором. И должностные инструкции написал. Как за каменной стеной его спрятал. С тех пор он мог ничего не бояться.

— А кого следует бояться Гарри Вудсу?

— Ну уж конечно, не седовласого папашу Фрица Келлермана, прусского джентльмена старой закалки.

Хохотнув, штандартенфюрер надел куртку, взял листок с написанным Гарри адресом портного в Ламбете. Уже на пороге он развернулся и спросил:

— Споуда-младшего вы мне найдете?

— Думаю, да.

— Думайте быстрее, время уходит.

И он скрылся за дверью.

Глава 18

Заметив слежку, Дуглас едва удержался от самодовольной улыбки. Выбор очень в духе Хута, ничего другого и ожидать не стоило. Лет двадцать, возможно, моложе, крепкий румяный молодец с еще не сошедшими юношескими прыщами. В плаще и твидовой шляпе, какие любят носить университетские профессора и всякие шаромыжники, в руках небрежно сложенный зонтик и карта города, в которую парень нырял носом, стоило Дугласу замедлить шаг.

На Хеймаркет Дуглас запрыгнул в отъезжающий автобус. Салон был переполнен, но люди немного посторонились, чтобы Дуглас влез. В заднее стекло он наблюдал, как парень отчаянно работает локтями, пробираясь сквозь толпу закончивших рабочий день конторских служащих, как вытягивает шею, стараясь не упустить автобус из виду. Усилия были, конечно, напрасны, в районе площади Пиккадилли незадачливый преследователь отстал. На середине Риджент-стрит Дуглас вышел и направился на восток, в Сохо.

Заведение Берты еще не открылось. Дуглас поднялся на этаж выше и вернул Чарли Росси взятый напрокат смокинг. Чарли добродушно поворчал насчет пятен, но счел пару сигарет вполне достаточной компенсацией ущерба. Собственный же костюм Дугласа, оставленный у Чарли, дожидался сложенным так аккуратно, как его не складывал, наверное, никто и никогда. Дуглас помнил времена, когда прокатные костюмы от Чарли Росси доставлялись обернутыми в черные и белые листы папиросной бумаги, скрепленными дюжинами булавок и уложенными в прекрасные коробки с монограммой хозяина ателье. Теперь же старик завернул Дугласу костюм в газету и смог выделить всего два листа.

Дуглас заплатил за прокат, не слушая возражений хозяина, тогда тот достал из-под прилавка бутылочку марсалы и две рюмки. Среди своих коллег по ремеслу Чарли Росси мог считаться везунчиком. Итальянское происхождение давало ему особый статус, поскольку Италия была с Германией в союзе. На самом деле все, кто в последние десять лет имел дело с Чарли, были в курсе его едких шуток в адрес режима Муссолини.

Обратно на переполненные людьми улицы Сохо Дуглас вышел уже в сумерках. Несмотря на ограничения использования электричества, над многими заведениями ярко горели вывески, и немцы всех пород в самых разных униформах с удовольствием тратили здесь деньги на всевозможные развлечения. В конце Олд-Комптон-стрит стоял блокпост отряда полевой жандармерии, приписанной к вест-эндскому полицейскому участку. Бригадир узнал Дугласа и провел его мимо очереди, в обход двух офицеров танковой дивизии в черной форме и сопровождающих их девиц. Офицеры начали возмущаться, но бригадир объявил, что Дуглас — сотрудник полиции, и возмущение тут же стихло.

С опаской озираясь по сторонам, Дуглас поспешил дальше. Повернул на юг у развалин Палас-театра, заросших травой и полевыми цветами — говорят, на остатках нитроглицеринового пороха они прекрасно растут. В конце Чаринг-Кросс-роуд остановился, перебирая книги в ларьке у букиниста.

И тут снова увидел его.

Разумеется, Хут отрядил на задание человека опытного. В причинах слежки Дуглас сомневался. Связана ли она со звонком полковника Мэйхью? Хут довольно убедительно сделал вид, что ничего не замечает. Выходит, заметил-таки?.. Дуглас остановился рядом с шарманщиком, стал рассеянно рыться в карманах в поисках мелочи. Преследователь тут же нырнул в свою карту.

Вконец раздосадованный, Дуглас решил удрать от назойливого парня раз и навсегда. Он ускорил шаг и стал быстро продвигаться сквозь толпу, держась близко к стенам домов — так, чтобы можно было неожиданно метнуться вниз по лестнице на станцию метро «Лестер-Сквер» наперерез поднимающимся навстречу людям. Внизу он пробежал через вестибюль мимо касс и киосков, показал контролеру удостоверение и был немедленно пропущен дальше, к длинному эскалатору, доставляющему пассажиров на платформу.

Прыщавый парень наверняка еще возится с мелочью у билетных касс или ругается с контролером на входе, но Дуглас не стал на это рассчитывать. Он нахрапом пролез сквозь толпу и втиснулся в вагон.

На следующей станции, «Площадь Пиккадилли», Дуглас ждал у выхода до последней секунды и выскочил на платформу перед самым закрытием дверей. Отошел на другую сторону, дождался прибытия поезда и, затерявшись среди высыпавших из него пассажиров, направился к туннелям, ведущим на поверхность.

И у подножия эскалаторов опять увидел парня! Тот уже перестал скрывать свои намерения и убрал карту. Обернувшись, Дуглас встретился с ним взглядом. Дуглас шагнул на движущиеся ступени и спокойно поехал наверх. Парень у него за спиной тоже не порывался бежать — обоим было необходимо перевести дух. Так они и стояли — не обращая никакого внимания друг на друга, сосредоточенно изучая проплывающие мимо рекламные щиты и глубоко дыша жарким и душным воздухом подземки. Теперь пошло испытание на выносливость. Оба убедили себя, что надо одержать верх во что бы то ни стало. События последних дней и без того измотали Дугласа, и ему была невыносима мысль, что над ним будет ржать вся полицейская братия, не сумей он стряхнуть с хвоста этого сопляка.

Он снова обернулся, оценивая врага. Ветка Пиккадилли — одна из самых глубоких в столичной подземке, и эскалатор на этой станции тянулся вверх бесконечно. Дуглас осторожно наблюдал за парнем, который все свое внимание уделял зонтику. Что ж, хорошо. Если он решил, что Дуглас смирился с его присутствием, фокус вполне может удаться. На самом верху Дуглас продемонстрировал контролеру удостоверение, но не пошел на выход, а вскочил на эскалатор, ведущий вниз. Через несколько секунд он повстречался со своим преследователем лицом к лицу. Лицо парня исказилось от злобы, он вдруг сунул зонтик за пояс плаща и стал перелезать на соседний эскалатор, к Дугласу. Ухватившись за светильник, он дотянулся ногой до движущегося поручня. Секунду казалось, что падение неизбежно, однако парень с ловкостью и силой прирожденного атлета свободной рукой схватил поручень. Зонтик выскочил из-за пояса и покатился по ступенькам, а следом за ним спрыгнул и владелец. Раздался испуганный женский крик.

Парень тяжело приземлился на согнутые ноги, весь скукожившись, точно его вот-вот стошнит. Но нет, он просто наклонился за выпавшим зонтиком. Когда же он выпрямился, обеими руками держа едва не утерянную собственность, Дуглас увидел, как из бамбуковой рукоятки выскальзывает потайное лезвие. А парень уже ринулся вперед.

Он набросился на Дугласа с отчаянной яростью убийцы — раскинув руки, забыв о риске для собственной жизни, нож воздет в крепко сжатом кулаке. Дуглас в страхе попытался отскочить. Нож рассек ему плечевую лямку плаща и край уха. Женщина кричала и кричала, кто-то громко звал полицию, а парень уже замахивался во второй раз. Он был так близко, что дышал Дугласу в лицо, а взгляд его остановился на груди — в точке, куда он собирался нанести удар.

Опыт и знания говорили Дугласу, что надо сохранять спокойствие и ни в коем случае не превышать законных пределов необходимой самообороны, однако инстинкты кричали: «Дерись за свою жизнь!»

И Дуглас кинулся навстречу. Двинул кулаком по лицу и услышал разъяренный вопль, а потом они едва не полетели вниз по лестнице. Дуглас сумел ухватиться за движущийся поручень, подтянулся к нему и нанес противнику сильный удар в колено. На этот раз вопль был громче.

Ноги противника подкосились, и, беспомощно взмахнув руками, он рухнул вниз лицом. Звук удара о ступени был чудовищным. Парень катился по бесконечной лестнице, как куль тряпья, и наконец страшный удар об пол словно разорвал его на части — ботинки, шляпа и зонтик разлетелись в разные стороны, плащ, лишившись и ремня, и пуговиц, взметнулся и накрыл его с головой.

Когда Дуглас сбежал вниз, вокруг уже собрались зеваки, а через минуту подоспела и станционная полиция. Парень был мертв. Череп раскололся, лицо превратилось в кровавую кашу. Дуглас обшарил его одежду. Внутри пиджака обнаружился специально вшитый карман с небольшой стопкой листовок Сопротивления, насквозь пропитавшихся кровью. В кошельке лежало двести с лишним фунтов пятифунтовыми банкнотами и поддельные документы на право передвижения по городу в комендантский час, которые не обманули бы даже самого близорукого патрульного.

Дуглас дождался, когда заберут труп, поговорил с дежурным офицером Скотленд-Ярда, велев ему доложить обо всем штандартенфюреру Хуту — немедленно и самым подробным образом. От медицинского осмотра и даже перевязки отказался. Он спешил к Барбаре и уже опоздал к условленному времени.

Глава 19

— Нет, по молодости-то я не раз участвовал в потасовках, особенно когда дежурство на субботу попадало. Но там были всего лишь пьяницы, которых тянуло на подвиги. Я и представить себе не мог, каково это — когда сильный молодой парень с ножом твердо намерен тебя убить…

Дуглас сидел в самом мягком кресле в гостиной Барбары и прихлебывал горячий суп.

— И ты думаешь, его подослал не Хут? — спросила Барбара.

— Хуту не нужно прикладывать столько усилий, чтобы от меня избавиться, — резонно заметил Дуглас. — Он теперь уполномочен формировать список лиц, подлежащих немедленному аресту. В любой момент отправит меня в концентрационный лагерь, и поминай как звали.

Барбара поежилась.

— А может, он хотел тебя просто напугать?

— Хут и так меня пугает. Нет никакой необходимости размахивать для этого ножом у меня перед носом.

Барбара подошла к нему, перегнулась через спинку кресла и поцеловала.

— Бедный мой, — проговорила она. — Давай еще супа налью.

— Спасибо, я сыт.

— И все равно я считаю, что тебе совсем не повредит выпить виски. — Она подошла к камину с ломтем хлеба и вилкой для тостов. — У тебя шок.

Дуглас забрал у нее вилку, нацепил ломоть и поднес к шипящему газовому пламени. Руки у него заметно дрожали.

— У нас в Англии поджаривать хлеб — мужское дело, — сказал он, намекая, что с ним не следует обращаться как с инвалидом.

— Это предлог хитрых английских мужчин, чтобы занять место поближе к огню, — ответила Барбара, намекая, что поняла.

— Ты считаешь англичан хитрецами?

— И такие встречаются… Люди сейчас подавлены и напуганы. Они не уверены в завтрашнем дне и потому вынуждены быть изворотливыми. Себе на уме.

Она замолчала, вдруг испугавшись, что обидела его.

— Да мы всегда такими были, — отшутился Дуглас и прибавил: — Но раз ты не доверяешь англичанам, зачем рисковать жизнью из-за…

Он не стал называть имен, Барбара и так поняла: речь о Мэйхью, Бенсоне и Стейнзе.

— Ну надо же, какой ты деликатный. С тобой дама может не беспокоиться о своей репутации.

Хлеб задымился. Дуглас перевернул его и подставил к огню другой стороной.

— Ты не ответила.

— Ну, предположим, я не могу отказать английскому аристократу.

Дуглас прекрасно понимал, что это не причина, но допытываться не стал. Из радиоприемника играла танцевальная музыка из бального зала отеля «Савой» — Кэррол Гиббонс играл на своем знаменитом белом рояле. Некоторое время они молча слушали. Потом Барбара принесла к тосту сливочное масло. Очень светлое, в пятнышках — домашнее и необыкновенно вкусное.

— На самом деле я ни в чем не участвую, — призналась она вдруг. — Просто моя колонка может оказаться полезной для Мэйхью и остальных. Ну, и я считаю, что хороший репортер не упустит такой материал.

— А как ты вообще на них вышла? И с какой стати они тебе поверили?

— Мой бывший муж работает в Вашингтоне. В госдепартаменте.

«Ах, вот в чем дело, бывший муж», — подумал Дуглас.

— Он помогал людям Конолли устроиться в городе.

— И каковы шансы у Конолли?

— Он… — Барбара хотела выдать какую-нибудь остроту, но, встретив серьезный взгляд Дугласа, сказала как есть: — Его шансы невелики. Конгресс не доверяет военным правителям. Успели насмотреться на них в Южной Америке. Если бы в Вашингтоне был Черчилль или хотя бы лорд Галифакс…

Она умолкла, ожидая реакции. Дуглас просто кивнул. Тогда Барбара продолжила:

— Полковник Мэйхью считает, что попытка вызволить короля из немецкого плена стоит любого риска.

— Да, он мне говорил. Но не ты ли предупреждала меня, что слишком опасно связываться с ним и его шайкой?

— Я и сейчас готова это повторить. — Она нежно сжала его руку. — Когда полковник говорит о риске, рисковать он будет не собой. А такими людьми, как ты.

— Тебе не нравится Мэйхью, — заключил Дуглас.

— Он слишком похож на моего бывшего мужа, — ответила Барбара, и оба эти утверждения были для Дугласа бальзамом на душу.

Полковник Мэйхью появился в четверть десятого. Зашел в маленькую тесную гостиную, стряхивая дождевую воду с шерстяного пальто.

— Добрый вечер, Арчер. Из-за проклятого комендантского часа «Будлз и Уайтс» закрывается рано, и человеку вроде меня совершенно некуда деть себя вечерами.

Дуглас и Барбара вежливо улыбнулись. Полковник был не из тех, кто проводит вечера в джентльменских клубах.

— А что с вашей шеей? — спросил Мэйхью.

— Меня пытались зарезать.

— Боже милостивый! И ведь едва не зарезали, как я погляжу. Кто?

— Предполагаю, один из ваших молодцев.

— Нет у меня никаких молодцев, — холодно произнес Мэйхью и вынул из кармана пальто бутылку вина. — Штопор найдется?

Штопор был у Барбары наготове.

— Ах, эти практичные американцы… — Мэйхью с ловкостью заправского официанта снял фольгу, протер пробку и извлек ее, не встряхнув бутылку. — Нет у меня никаких молодцев. — Он посмотрел сквозь вино на свет, проверяя, не поднялся ли осадок. — И убийц я ни к кому не подсылаю.

— Вот это было у него в кармане. — Дуглас протянул ему листовку. — Целая пачка.

Мэйхью брезгливо взял листовку двумя пальцами за самый краешек.

— Это что за пятна? — спросил он, спеша вернуть ее Дугласу.

— Это? Кровь. Парень категорически мертв.

Мэйхью уже разливал кларет, держа бутылку так же бережно, как только что держал окровавленный клочок бумаги.

— Люди хотят сделать хоть что-то, — сказала Барбара. — Пусть это будут хотя бы листовки с антинацистскими лозунгами. Люди хотят продемонстрировать, как они ненавидят оккупантов.

— Я и говорю — американцы! — вздохнул Мэйхью. — Такие пылкие, нетерпеливые, импульсивные…

Он протянул бокал Барбаре, потом Дугласу.

— Ваше здоровье, — произнес Дуглас, и они выпили. — Моя работа — раскрывать преступления. Граждане нашей страны имеют право на защиту своей жизни и имущества. Что я должен сказать родным убитых, жертвам ограблений? Что отказался выполнять свою работу, потому что не хочу иметь ничего общего с немцами?

Дуглас потрогал шею — порез на ней ныл пульсирующей болью.

— Ну-ну, придержите коней, дружище, — примирительно сказал Мэйхью. — Никто не думает критиковать полицию, как никто в здравом уме не станет пенять пожарным за то, что они тушат дома при немецком режиме.

— Еще бы кто-нибудь объяснил это молодому парню, который набросился на меня с ножом.

— Вы особый случай. — Мэйхью поставил бокал, протянул руки к огню и энергично потер ладони друг о друга. — Вокруг вас столько шумихи! Скотленд-ярдский снайпер, о котором пишут в газетах. Конечно, вы этого не поощряете, но… — Он коротко улыбнулся, как кинозвезды улыбаются в объектив фотографа. — Атакам всегда подвергаются те, кто на виду. Ни хор, ни танцовщики, ни музыканты, занятые в представлениях для вермахта в «Палладиуме», не получают писем с угрозами, а вот Морис Шевалье получает, как и другие выдающиеся артисты.

Барбара протянула пустой бокал, Мэйхью подлил ей еще.

— Это все теоретические умопостроения, полковник, — сказала она. — Перед нами же вполне конкретная проблема. Надо сделать так, чтобы никто из Сопротивления больше не пытался убить Дугласа.

— А чего вы от меня хотите, сударыня? Чтобы я пустил в народ слух, будто Дуглас Арчер теперь работает на Сопротивление?

— Господи, полковник! — воскликнула Барбара. — Значит, пускай он будет живой мишенью для всякого полоумного с ножом?!

— Я сделаю все, что инспектор и вы пожелаете. Хотя если вы на секунду задумаетесь, то сами придете к выводу, что слыть участником Сопротивления куда опасней, чем… — Заканчивать фразу он не стал.

— Полковник прав, Барбара. Мне нужно просто быть осторожным.

— Случившееся вообще можно считать большим везением, — заметил Мэйхью. — Судя по всему, никому из свидетелей и в голову не придет сомневаться в том, что нападение не инсценировано. — Он отпил вина. — А значит, немцы будут считать вас одним из самых надежных своих слуг.

— Ну да, а если следующее покушение на мою жизнь будет успешным, немцы мне и вовсе памятник поставят. Вашими бы устами…

Мэйхью улыбнулся — так заразительно, что Дуглас помимо своей воли улыбнулся в ответ.

— Так-то лучше, — одобрил Мэйхью. — Когда мы освободим короля и он подтвердит статус адмирала Конолли, все сразу встанет на места.

— А где укроется король? — спросила Барбара.

— Ха, многие будут разочарованы. Канадцы наверняка ждут, что в Оттаве. Однако с точки зрения политики от него будет больше пользы в Вашингтоне. С другой стороны, Его Величество может изъявить желание воссоединиться с братом на Багамах или вообще отправиться на Бермуды.

— За это я выпью. — Барбара подняла бокал.

— За это и за ваш эксклюзивный материал, — поддержал ее Мэйхью, который никогда не упускал из виду выгоды всех сторон, участвующих в дискуссии.

— Ну я особых надежд не питаю, — заметила Барбара. — Вы считаете, что это вообще осуществимо?

— В настоящий момент мы ведем переговоры с человеком по имени Георг фон Руфф, генерал-майором штаба адмирала Канариса, который возглавляет абвер — немецкую военную разведку и контрразведку. Генерал — член группы убежденных антинацистов. Он намекнул, что они готовят покушение на Гитлера.

— И вы ему верите? — спросил Дуглас.

— Да, я ему верю. Эти люди — выходцы из лучших немецких семей, профессиональные солдаты старой школы. Им надоело терпеть нацистскую партию и эсэсовский сброд.

— У СС и немецкой оккупационной армии действительно много разногласий, — подтвердил Дуглас.

— И мы должны это использовать. Благодарю бога за то, что договариваться все-таки приходится с прусскими генералами, а не с эсэсовскими головорезами.

— А они что-нибудь сделают, эти прусские генералы? — спросила Барбара. — Или так, ведут пустопорожние разговоры?

— Они заинтересованы в нашем успехе. Армия не в восторге от новой идеи, что Великобританией будет управлять рейхскомиссар, а не верховный главнокомандующий. Они хотят сохранить контроль над нашей страной, а для нас, на мой взгляд, вермахт явно лучше СС. Все, что подрывает престиж Келлермана и СС, автоматически идет на пользу армии.

— Освобождение короля из плена выставит эсэсовцев дураками, — сказал Дуглас. — Келлерман наверняка потеряет должность.

— И, как вы говорите, это выгодно вашему Хуту, да? — уточил Мэйхью.

— Выгодно. Но захочет ли он нам помочь и чем именно — вот вопрос.

— Если поставить Хута в известность, он может вас всех сдать, — сказала Барбара.

— А вот эту проблему как раз и вызвался решить инспектор Арчер. Он подаст наш замысел Хуту в качестве слуха и оценит реакцию.

— Да, это я могу.

— Только осторожно, Дуг. — Барбара со страхом посмотрела ему в глаза.

Дуглас ободряюще сжал ее руку.

— Что ж, действуйте. — Мэйхью поднялся на ноги. — Только не надо сразу идти ва-банк. Туманного намека пока вполне достаточно. — Он посмотрелся в настенное зеркало в узорной раме, нахмурил брови, поправил концы галстука-бабочки, поплотнее затягивая узел. — У Симпсонов на Пиккадилли есть небольшой запас мужских трико. Шерсть довоенного качества. Купил себе вчера несколько. Зима обещает быть чертовски холодной.

— На том месте, где я сижу, мало шансов отморозить зад, — пошутил Дуглас. — Скорее наоборот, не подпалить бы.

Мэйхью улыбнулся.

— Ну доброй ночи. Свяжитесь со мной, когда что-нибудь выясните. Полагаю, не нужно объяснять вам, чем мы рискуем в случае неверно понятого ответа.

— Нет, не нужно.

— Тогда будьте паинькой и постарайтесь недельку-другую не попадать в глянцевые журналы.

Дуглас кивнул. Он знал, что полковник Мэйхью любит оставлять за собой последнее слово.

Глава 20

Остатки летнего тепла растворились без следа, небо заволокли низкие облака, и стало очень холодно. Дуглас позавтракал с мальчиками и миссис Шинан и направился в местечко под названием Литтл-Уиттенхэм в Беркшире, где располагался генеральный лагерь военнопленных.

Дугласу удалось выбить себе один из автомобилей «летучего отряда». Путь предстоял неблизкий — через долину Темзы до Уоллингфорда и дальше до лагеря. Модель ему досталась «Рейлтон Спешл», и на шоссе Дуглас выжал из нее все девяносто. До пункта назначения он добрался раньше полудня.

Трудно было найти более подходящее место для концентрационного лагеря. Клочок поля в петле реки, окруженный водой с трех сторон, а с четвертой ограниченный дорогой, связывающей две прибрежные деревеньки. С запада быстро наползали темные тучи, сулящие скорый ливень, а на востоке, где на горизонте виднелись доисторические укрепления на холмах Синодан-Хиллс, сияло холодное яркое солнце.

Лагерь представлял собой печальное зрелище. Тот случай, когда, наверное, даже толика запустения могла бы улучшить общий вид. На унылом поле на милю или больше тянулись одинаковые сборные деревянные бараки, знакомые каждому британскому солдату. Только здесь они были окружены высокими проволочными заборами, отделяющими сам лагерь от рабочих мастерских, где производились искусственные конечности, и от точки выдачи их инвалидам, расположенной в таких же бараках недалеко от местечка Дэйз-Лок.

Комендатура находилась на охраняемой территории и занимала большой старый дом в деревне Лонг-Уиттенхэм. Дугласа приняли с формальной учтивостью, однако были ему совсем не рады и не пытались это скрывать. Комендант лагеря удостоил его лишь кивком и тут же передал сопровождающему офицеру.

Офицер — капитан артиллерии — был молод, долговяз и отличался особенно светлым цветом лица, к какому обычно не пристает загар даже в самом жарком климате. Губы у него были бескровные, волосы до того тонкие и светлые, что брови казались прозрачными, вокруг глубоко посаженных глаз залегли темные тени. И все же он не производил впечатления любителя кутежей, его бледность скорее была сродни болезненной хрупкости, которую так ценили прерафаэлиты.

— После вас, — проговорил он, с преувеличенной учтивостью открывая перед Дугласом дверь.

Держался капитан нервно — как тщеславная хозяйка светского салона, развлекающая влиятельного гостя. Образованная речь и утонченный кельнский акцент выделяли его из общей массы как стрелкового полка, так и всей тридцать пятой пехотной дивизии, мобилизованной из Шварцвальда и размещавшейся в Карлсруэ. Но белой вороной он выглядел не только поэтому — капитан был опытным профессиональным солдатом, успевшим поработать в военном министерстве в Берлине и в штабе дивизии, одним из немногих своих сослуживцев, опробовавшим в бою новейшие самоходные артиллерийские установки. Разумеется, должность помощника коменданта концентрационного лагеря он считал для себя унизительной. И сделал все возможное, чтобы поставить Дугласа об этом в известность.

Внимание привлекали аккуратные дорожки, выложенные одинаковыми, выкрашенными белой краской бордюрами, и до блеска отполированные огнетушители, педантично расставленные в маниакальном порядке, к которому армия всегда стремится привести человека и природу. Переходя в следующий огороженный комплекс, Дуглас обратил внимание на знаки, направляющие посетителей в здание комендатуры. Как выяснилось, лагерь этот был «генеральный» не потому, что главный, а потому, что содержались в нем генералы и прочий офицерский состав военнопленных в ранге от бригадира и выше.

— Здесь они получают работу, — пояснил юный капитан артиллерии. — Каждый день их приводят сюда и направляют на производство и починку протезов для инвалидов войны.

— А что, офицеры тоже привлекаются к принудительному труду?

— Вы сейчас про Женевскую конвенцию? — Капитан поправил на шее серый шелковый шарф и поднял воротник тяжелого форменного пальто. — Ну поначалу с этим были проблемы, но потом наши юристы нашли решение. Мы уволили этих офицеров из британской армии. По факту, они теперь гражданские, содержащиеся в плену.

— В таком случае не должны ли они быть переданы гражданской полиции?

— А вот тут есть хитрый нюанс. Поскольку расследование их действий на армейской службе еще ведется, мы имеем полное право удерживать их в лагере военнопленных.

— Ловко.

— И военный трибунал их судить не может. По международному законодательству военнопленный имеет право быть судимым так, как судили бы солдата захватившей его армии. В немецкой армии бойца судит трибунал из равных ему по званию. А вот теперь представьте. Для каждого из здешних людей пришлось бы собирать трибунал из генералов вермахта. — Капитан сам усмехнулся, озвучив эту нелепицу.

Идти приходилось быстро. Пронизывающий ветер трепал полы плащей и заставлял деревья изгибаться в безумной пляске. У шлагбаума, к которому с двух сторон примыкал забор из колючей проволоки, часовые пропустили их, козырнув. Капитан подвел Дугласа к ближайшему бараку и пригласил внутрь.

— Работа простая. Их кормят и дают крышу над головой. По сравнению с многими гражданскими им еще повезло.

— Вы так думаете, капитан?

Барак не отапливался. Пожилые военнопленные трудились за верстаками: с помощью несложных приспособлений — ручных прессов, сверл и молотков — изготовляли протезы рук и ног. Ни один из них не поднял глаз на вновь прибывших.

— Хотите посмотреть, что они делают? — спросил капитан, перекрикивая стук инструментов и лязг железа.

Дуглас покачал головой. И вдруг заметил лицо, знакомое ему из газет и кинохроник последних дней войны.

— Я бы хотел поговорить вон с тем человеком.

Капитан бесцеремонно ухватил указанного пленного за плечо.

— Ты! — рявкнул он. — Имя, прежнее звание, лагерный номер!

Старик вытянулся во фрунт, как учат в прусских кадетских школах.

— Слушаюсь! Вентворт, генерал-майор, лагерный номер сорок пять восемьдесят три! — громко отрапортовал он, не поднимая взгляда.

— Это вы командовали корпусом «Вент»? — спросил Дуглас.

— Да, я.

Уже в самом конце наспех собранная мобильная бригада Вентворта растянулась вдоль реки Колн. Немецкие танки хотели обойти Колчестер с фланга и атаковать британские силы, защищающие побережье. И хотя победа немцев уже была очевидна, отчаянная смелость бойцов Вентворта позволила выиграть время для вывода британских эсминцев из Хариджа. По слухам, на борту кораблей находились король и Уинстон Черчилль. Некоторые верили в это до сих пор.

— Вы славно сражались, генерал, — проговорил Дуглас.

— Я просто выполнил свою работу.

— Нет, вы сделали больше. Вы вошли в историю.

От этих слов в глазах старика затеплилась жизнь. Он заглянул в лицо Дугласу, надеясь увидеть подтверждение, что король и Черчилль спаслись. Потом коротко кивнул и отвернулся к своим железным деталям, словно вдруг очень ими заинтересовался. Дуглас был рад, что генерал так растрогался. Перестук молотков смолк, пленные будто затаили дыхание. Разговор мог на этом и закончиться, но все замерли, не шевелясь.

— Я был там, — произнес капитан. — Командовал батареей самоходных установок.

— Вы подошли по лондонской дороге около пяти вечера, — ответил ему Вентворт. — Мне доложил о вас начальник артиллерии. Что контрбатарейным огнем вас не возьмешь, вы постоянно двигаетесь.

— Мы поддерживали танкосаперный батальон. Приказ был атаковать оборонительные рубежи у Колчестера и удержать вас там. Потери значения не имеют, так нам сказали.

— К моменту вашего прибытия все было почти кончено. Удивительно, что мои парни вообще протянули так долго. Хорошие были бойцы… — Порыв вера ударил в стекло, и Вентворт от неожиданности вздрогнул. — В семь вечера я велел стрелкам вывести из строя затворы орудий. Командирам подразделений разрешил самим определять дальнейший порядок своих действий. Пехота, окруженная на острове Мерсея, уже выбрасывала белые флаги. И сообщали, что ваши линкоры подходят к Хариджу.

— Могу ли я передать кому-нибудь от вас сообщение? — спросил его Дуглас и посмотрел на капитана, почти ожидая, что тот будет возражать.

Но капитан отошел в сторону и вообще перестал обращать внимание на старого генерала.

— Да. Жене. Передайте, что видели меня и что я здоров и бодр духом.

Вентворт с трудом расстегнул пуговицу форменной рубашки и вытащил из-за пазухи клочок бумаги с адресом и номером телефона. Возможно, он много месяцев таскал эту затрепанную бумажку в надежде, что кто-нибудь сделает ему подобное предложение.

Дуглас взял адрес и последовал за капитаном, который уже выходил в дальнюю дверь. Обернувшись напоследок к Вентворту, он встретил взгляд сразу многих пар глаз. Старые офицеры смотрели на него кто с интересом, кто с презрением, кто с завистью, а кто с явной ненавистью.

— Почему он? — спросил капитан, уже выйдя наружу под ледяной ветер. — Почему вас заинтересовал именно Вентворт?

Вместо ответа Дуглас извлек из верхнего кармана пропуск службы безопасности рейхсфюрера с подписью, которую ни с чем нельзя было спутать. Цепочка странных зигзагов, напоминающая рунические молнии СС. Капитан слабо улыбнулся и кивнул. Никаких вопросов о Вентворте больше не последовало.

— Вы все еще хотите пройти в отдел выдачи? — уточнил он.

— Да, хочу.

И они зашагали вдоль рядов одинаковых бараков, отличающихся только намалеванными на них номерами. Синодан-Хиллс заволокло туманом, темные тучи мчались по небу, как паровозы, — такие же быстрые и угольно-черные. Вот-вот грозил снова полить дождь.

Капитан привел Дугласа к четырем баракам, поставленным встык. Здесь и выдавались протезы. Самое длинное помещение было надвое разделено прилавком. За ним тянулись ряды полок с документами, инструментами и запчастями. Вдоль рядов сновала дюжина пожилых мужчин в бурых рабочих халатах. Перед стойкой ожидали инвалиды, явившиеся по записи.

— Кто получает здесь протезы?

— Отставные британские военные всех рангов. Те, кто зарегистрирован в юго-восточной контрольной зоне. — Тон капитана вновь стал холодным и формальным, от энтузиазма, с которым он описывал свое участие в сражении при Колчестере, ничего не осталось.

— Или те, кто был зарегистрирован в момент оформления заявки?

— Совершенно верно.

— Какие документы необходимы, чтобы пройти в эту дверь?

— Никого не пропустят даже через внешние ворота без солдатской книжки, подтверждающей увольнение из британской армии без трудовой повинности, и документа, подтверждающего, что они не числятся в списках военных преступников. Также нужно действующее удостоверение личности с указанием места жительства. И, разумеется, полученное по почте приглашение со временем записи.

— Вроде система надежная, — заметил Дуглас.

— Она и есть надежная, — отрезал капитан, приглаживая воротник в том месте, где красовался бы Рыцарский крест, будь эта вожделенная награда ему присвоена.

— В теории, — уточнил Дуглас. — Когда вы в последний раз отправляли человека попытаться пройти с неполным набором документов?

Капитан скривился.

— Что, оповестить дежурных?

— Нет, как раз наоборот. Я хочу, чтобы мой человек прошел. — Дуглас бросил взгляд на полки. — Где тут у вас локтевые суставы и шарниры?

— Вы шутите?

— Когда я шучу, я шевелю ушами.

— За той дверью мастерская, там подгоняют детали и выполняют мелкий ремонт.

Оба посмотрели на молодого парня, примеряющего новенькую блестящую ногу. Очевидно, протез он надевал в первый раз. Лицо его выражало всю трагедию разочарования. Бедняга, похоже, надеялся пристегнуть новую конечность и бегом припустить домой. Пожилой человек в буром халате помогал ему идти, придерживая его под плечи и фактически волоча на себе почти весь вес щуплого тела.

— Поначалу всегда тяжело, — мягко увещевал он.

Лоб у парня блестел от пота.

— Пустите меня! — требовал он тихо, но очень твердо. — Пустите!

— Ни у кого не получается с первого раза, — говорил старик.

Голос у него был густой и низкий, голос человека, привыкшего командовать. Все его силы уходили на то, чтобы удержать парня в вертикальном положении.

— Пустите, говорю, смогу я! — настаивал парень тоненьким голосом.

— Упадешь ведь!

От стены с горизонтальными поручнями их отделяла пара шагов, и парень тянул руку к ним. Но старик держал крепко.

— Пустите! — крикнул парень громче и еще выше. — Вы уже не чертов генерал! Пусти, болван старый!

Человек в буром халате словно окаменел, замер и отпустил. Впрочем, рука его все равно осталась приподнятой наготове, словно удерживая невидимую веревку. Парень неловко заковылял вперед, кусая губы от напряжения и цепляясь за воздух. Он уже почти добрался до поручней, но в последний момент искусственная нога под ним подломилась, и парень с жутким грохотом рухнул на пол. Удар вышиб из его легких весь воздух. Несколько секунд он лежал без движения, как мертвый, затем его тело начало сотрясаться от беззвучных конвульсивных рыданий.

Старик ждал, внимательно следя за парнем и не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Затем осторожно, как свойственно людям его возраста, опустился на колени и прошептал:

— Давай еще разочек, ладно?

Парень не ответил, но едва заметно кивнул. Лицо он спрятал в руках, виден был один затылок. Старик взъерошил ему волосы жестом, в котором читались и сочувствие, и упрек.

— Запчасти для протезов рук у нас хранятся здесь, — произнес капитан, указывая на ряды полок до самого потолка.

Крупные детали были разложены по небольшим поддонам, мелкие — по жестянкам с прикрученными к крышкам образцами. Дуглас высмотрел нужную на верхней полке, подставил лестницу и полез. В жестянке лежала такая же деталь, какую он нашел в квартире убитого. Всего одна — видимо, не самая ходовая, — с приклеенным ярлыком, гласившим: «Роберт Джон Споуд, срочно». Дуглас повертел ее в руках. Нет, все-таки не совсем такая же. В шарнире, выпавшем из протеза Споуда, была трубка, делавшая его очень тяжелым и крепким. Новая же деталь представляла собой упрощенную и облегченную версию и трубки такой не имела. Дуглас сунул ее в карман и посмотрел на капитана. Возражений не последовало, лицо капитана осталось таким же бесстрастным.

— Вам ведь еще недолго? — спросил он Дугласа. — Если мы не придем в столовую ровно к часу, обедать придется за общим столом с дежурными офицерами, и поверьте, этот опыт вы не скоро забудете.

— Обедать я не планирую. — Дуглас начал осторожно спускаться. — Я намерен произвести арест.

— Не здесь, — резко бросил капитан.

— В смысле?

— Вы заявили, что хотите поговорить с гражданским. Это пожалуйста. Но вы находитесь на территории вермахта. Здесь ничего не решает ни гражданская полиция, ни СС, ни сам Генрих Гиммлер. Приказы нам поступают из Генерального штаба сухопутных войск через главнокомандующего оккупационной армией. И никаких арестов вы здесь не произведете.

— Я расследую убийство. Британская армия всегда позволяет гражданской полиции…

— Вопросы древней истории меня не интересуют, — отрезал капитан. — Если тут надо кого-то арестовать, это сделает армия. Но мне от вас потребуются все необходимые документы, чтобы арест был обоснован.

— В таком случае я буду ждать у ворот и произведу арест за пределами территории вермахта.

— Блестящая идея. — Хотя лицо капитана было спокойным, его голос так и сочился кислотой. — Однако если вы вооружены и если будет перестрелка, я распоряжусь, чтобы часовые приняли все необходимые меры для защиты себя, лагеря, персонала и заключенных. Дело может принять серьезный оборот. Более того, если арест будет произведен в непосредственной близости к периметру лагеря, я расценю это как провокацию и не премину сообщить об этом в рапорте.

— Я служил в полиции, когда вы еще сидели за школьной партой, — парировал Дуглас. — И ни разу еще для ареста мне не потребовалось открывать стрельбу. Не потребуется и сегодня.

Капитан кивнул и посмотрел на часы, явно в мыслях об обеде.

— В таком случае почему бы вам не устроиться в караулке? — предложил он примирительно. — Так вы увидите своего человека на дороге из Клифтон-Хэмпдена, к нашим воротам другим путем не подойдешь. Тогда и возьмете его — в отдалении от лагеря.

Дуглас согласился. Капитан открыл дверь, и снова под ледяным ветром они направились к караулке.

— Если не возражаете, я пойду в столовую, — сказал капитан. — Пропустил сегодня завтрак.

— Неужто проспали? — поинтересовался Дуглас не без сарказма.

— Нет, посещал церковь, — надменно ответил капитан. — Я пришлю вам сюда поднос. Какие ваши кулинарные предпочтения? Может, есть блюда, которых вы не едите ни при каких обстоятельствах?

— Если раньше такие и были, я их уже не вспомню.

— Ну свиные отбивные у нас всегда съедобные.

— Вы очень любезны.

Капитан приложил пальцы к козырьку, словно отдавая честь, но было в этом жесте что-то издевательское. Глаза его оставались жесткими и недоброжелательными.

— Всегда рад помочь господам из гестапо.

Он открыл дверь в караулку и пропустил Дугласа внутрь.

Деревянное сооружение с большими окнами со всех сторон — вроде будки дежурного на железной дороге — стояло посреди узкой грунтовой дороги. С одной стороны размещалось небольшое задвижное окошко, там посетители предъявляли документы.

Внутри было натоплено, пахло керосином из примуса и только что затушенными в спешке сигаретами. Один караульный сидел у задвижного окошка и тоскливо смотрел на дорогу, ведущую к Оксфорду и всем тамошним радостям жизни. Двое других у стола пытались починить сломанное крыло большой модели самолета. Все они тут же вскочили и вытянулись во фрунт.

— Инспектор Арчер из Скотленд-Ярда, — произнес капитан. — Он проведет здесь примерно час и никак не будет мешать вам исполнять действующие распоряжения. Не будете же, инспектор?

— Ни в коем случае, — заверил Дуглас.

Когда капитан ушел, солдаты облегченно вздохнули и выделили Дугласу местечко у очага. Он уселся так, чтобы видеть в окно как можно больший отрезок дороги. Через некоторое время один из солдат закурил, двое остальных занялись моделью самолета, которую склеивали резко пахнущим клеем.

Наблюдать за дорогой было скучно, и Дуглас обрадовался, когда служитель столовой в белом халате принес ему поднос с едой: бульон в вакуумной упаковке, свиную отбивную с капустой, зеленый салат, терпко пахнущий сыр лимбургер и черный хлеб.

Дуглас еще доедал сыр, когда вернулся капитан. На часах было три пятнадцать. Не дав солдатам команды «вольно», он поставил себе стул и сел напротив.

— Ну что, все нет вашего человека? И долго ждать будете?

— Придет, — ответил Дуглас.

Небо полностью затянули темные тучи, из них сыпался мелкий дождь. Капитан расстегнул мокрый плащ, вытянул ноги в сапогах и издал сытый вздох.

— Мне как-то пришлось руководить транспортировкой восьмисот пленных в Германию паромом из Хариджа. Разумеется, всем им хотелось бежать, в Британии у них оставались жены и семьи. Некоторые почти могли видеть свои дома — это был полк, мобилизованный как раз в тех местах. Я знал, что нужно быть очень бдительным. Ответственный за предыдущую партию пошел под трибунал за то, что упустил двух пленных. — Капитан словно не замечал трех караульных, так и стоящих по стойке «смирно». — И ведь были свидетельства того, что пропавшие утонули, но из офицеров беднягу все равно разжаловали. Не повезло парню.

— Не повезло, — вздохнул Дуглас.

Капитан как будто не заметил сарказма.

— С горцами вашими было сложнее всего, — продолжал он. — Жесткий народ. А у нас их было две группы. И они не слишком хотели отправляться в концентрационный лагерь.

В его тоне и поведении Дугласу вдруг почудилось нечто странное. Капитан словно бы воровато косился в сторону. Дуглас встал, посмотрел в окно за своей спиной. Мимо караулки торопливо шел человек в буром халате, какие раздавали местным работникам. На плече он нес большую картонную коробку, так что лица его караульным видно не было.

Под пристальным взглядом капитана Дуглас направился к двери.

— Стойте! — крикнул капитан.

Дуглас уже выскочил наружу и побежал, хлюпая по размокшей земле. Человек в буром халате его не видел, коробка закрывала ему обзор. Заметив, что Дуглас выхватывает что-то из заднего кармана, капитан заорал:

— Не стрелять! Не то я вас застрелю!

Но Дуглас уже схватил Споуда за локоть и сомкнул наручник на его запястье — тот даже коробку не успел выпустить. Пустой правый рукав халата трепыхался на ветру.

— Ладно, — проговорил Споуд. — Ладно.

И коробка с грохотом упала на землю.

Дуглас обернулся. Капитан застыл на пороге с винтовкой наперевес. То ли собирался выстрелить в Споуда, то ли в Дугласа — в порядке защиты священной территории немецкого концлагеря. Дуглас улыбнулся ему и защелкнул второй наручник на собственном запястье.

— Споуд, вы арестованы.

— За что?

— За убийство. Я из Скотленд-Ярда. Предупреждаю: все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

— Ах, за убийство… — печально вздохнул Споуд.

Дуглас поддел картонную коробку носком ботинка, и она перевернулась. Внутри лежал разобранный протез руки. Дуглас подобрал его, неловко наклонившись — двигаться с пристегнутым арестантом было довольно неудобно.

— Что вы там говорили насчет арестов на территории вермахта? — уточнил он у подошедшего капитана.

Капитан скривился.

— Ну и чего вы от меня ждете, инспектор? Аплодисментов?

Дуглас перехитрил его и все его правила. Теперь капитан мог помешать ему забрать арестованного в Лондон, только задержав его самого, а обыск означал бы нападение на сотрудника полиции при исполнении. Пойти на это капитан был не готов.

— Мне нужно помещение, в котором можно провести допрос.

— Да? А я уж было заволновался, как вы поведете машину, — съязвил капитан. — Ну что ж, вот вам компромисс. Я буду присутствовать на допросе. Если убедите меня, что у вас есть достаточные основания для ареста, я выделю вам шофера и вооруженное сопровождение до Лондона.

— Согласен, — ответил Дуглас.

Арестованный слушал их обсуждение безучастно, словно не понимая по-немецки, но когда Дуглас потянул его вперед, никакой растерянности не выказал. Похоже, он знал, куда его ведут. Домик, где осуществлялась раздача протезов, они прошли насквозь. Жестянка, которую Дуглас оставил на прилавке, так и стояла на прежнем месте, раскрытая и пустая, однако деталь-образец пропала. Очевидно, Споуда здесь ждали и все приготовили к назначенному времени. Иногда Дуглас от души поражался находчивости своих соотечественников.

Капитан остановился у одного из множества одинаковых, пропитанных креозотом деревянных бараков. Когда-то они использовались еще британской армией, и внутри с тех пор мало что изменилось. Тридцать железных кроватей, пятнадцать выщербленных тумбочек, два простых деревянных стола, четыре стула, печка и железный ящик для угля. Вот только британским солдатам до перемирия не пришло бы в голову начищать старый растрескавшийся линолеум и железную печку до зеркального блеска, а деревянные поверхности — до запаха столярной мастерской, и вряд ли они складывали свои одеяла с таким маниакальным педантизмом.

Над каждой кроватью в маленькой деревянной рамочке висела полоска бумаги с именем британского генерала. Капитан прошел в противоположный конец помещения, где находилась комнатка дежурного офицера. На двери из-под слоя краски до сих пор проглядывало имя какого-то забытого британского капрала. Над ним сияла медным блеском табличка с гравировкой готическим шрифтом: «Дитер Шек, унтерфельдфебель, тридцать четвертый стрелковый полк».

— Шек служил у меня в артиллерии, — пояснил капитан. — Он сейчас дома в увольнении.

Комнатка была крошечная, но занимающий ее немец приложил все усилия, чтобы навести в ней уют. На стене висело распятие явно немецкой работы — напряженная, угловатая фигура Христа застыла в агонии. Изголовье железной кровати украшала цветная открытка «Мадонна с младенцем» Джотто. На полке Дуглас увидел биографию Вагнера, томик Уильяма Вордсворта в переводе, Библию, несколько немецких детективных романов, книги по шахматам, убранную в чехол доску, несколько армейских бланков для писем и счет от портного в Оксфорде.

— Подойдет? — спросил капитан.

Дуглас подумал, что места маловато, но выбирать не приходилось.

— Вы останетесь? — спросил он капитана в надежде, что тот передумал.

— Останусь.

Дуглас повернул ключ в замочной скважине и убрал его в карман.

— У вас есть при себе оружие, капитан?

— Нет. А что?

Дугласа просто интересовало, нет ли в комнате заряженного пистолета, однако никаких пояснений он давать не стал, лишь пожал плечами. Он терпеть не мог объяснять каждый свой шаг. Вот с Гарри в этом никогда не было необходимости. Расстегивая наручник на запястье Споуда, он предупредил:

— Только без глупостей, парень.

Споуд улыбнулся. У него было детское лицо — из тех, с каким можно и разменяв четвертый десяток сойти за пятнадцатилетнего. Разве что отсутствие юношеского румянца и густых кудрей выдают в таких людях истинный возраст. Он не обладал ни статью, ни густым голосом, ни правильными чертами лица, и все же невинный вид и безмятежность ребенка наделяли его некоторой харизмой.

— Подтвердите, что ваша фамилия Споуд и вы являетесь братом…

— Давайте не будем тратить время на формальности. — Споуд улыбнулся. — Вы не возражаете, если я…

Он начал стаскивать с плеч промокший халат. Одной рукой это далось ему с трудом, тем не менее он справился и аккуратно повесил халат на спинку стула. Одежда на нем была старая, но недешевая, а рука белая и мягкая, как у ребенка.

— Как вы меня вычислили?

Ни жалоб, ни злости, ни упреков. Дугласу редко приходилось видеть арестованных, с таким смирением принимающих судьбу.

— Нашел в квартире убитого шарнир от вашего протеза. Он закатился под кресло.

— Знал, что рискованно приходить сюда, но без протеза не было уж никакой жизни.

— Не повезло, — сочувственно произнес Дуглас.

— Да уж, — согласился Споуд, несколько приободренный этим замечанием.

— Вы работаете в этом лагере?

— У меня ведь все было в порядке с документами! И я не подлежу обязательной трудовой повинности в Германии, потому как я инвалид. А вы ждали, что я приду по дороге, правда? Я ведь чуть не проскочил, а?

— Чуть не проскочили.

— И удрал от вас в школе на Бич-роуд.

— Да, там я вас прошляпил.

— Я хотел с вами поговорить. Симпатичный паренек ваш сын. Я всего лишь спросил у него, когда вы бываете дома. Заглянуть к вам решил.

— Чтобы сдаться?

— Про вас говорят, что вы из порядочных. И что всегда ловите того, за кем гоняетесь. Так ведь в газетах пишут? Выходит, не врут.

— Вы убили своего брата?

— Да. — Споуд перестал улыбаться.

— За что?

— У вас сигаретки не найдется?

— Найдется, — ответил Дуглас, но капитан уже достал тяжелый портсигар. Такие покупают матери сыновьям в надежде, что толстая жестянка защитит сердце от пули.

— Угощайтесь моими, — предложил он радушно. — Вы, инспектор, какие любите? У меня тут французские, турецкие, американские…

Некоторое время Дуглас молча смотрел на него, потом ответил:

— Давно я не курил французских сигарет.

Капитан передал ему одну и поднес зажигалку.

— Арестанту курить разрешаете?

— Разрешаю.

Споуд сидел на стуле спиной к входной двери. Капитан протянул ему раскрытый портсигар.

— Турецкие слева. Вот эти французские, вечно из них табак сыплется… Справа американские.

Споуд поблагодарил, прикуривая от любезно предложенной зажигалки. Выдохнув облако голубоватого сладкого дыма, он заговорил:

— Я очень любил брата… больше всех на свете. Он хотел, чтобы я стал музыкантом.

Споуд умолк, словно этого факта было достаточно, чтобы убедить Дугласа в своей братской любви.

За окном красный шар закатного солнца опускался в темный вихрь туч.

— Отец в меня совсем не верил. Любил меня, но не верил — ни в меня, ни в бога, ни во что другое. — Споуд рассеянно изучал сигарету в пальцах. — Отца мне жаль. Храни его бог.

Все еще погруженный в свои мысли, он изящно поднес сигарету ко рту и затянулся.

— Так за что вы убили брата? — повторил Дуглас.

Это прозвучало безжалостно. Впрочем, так и было задумано. Но Споуд не поддался на провокацию.

— Я признаюсь, что убил. Разве этого не достаточно? — Он улыбнулся. — Может, надо в письменной форме?

— Да, надо.

Признание Споуд накорябал на той бумаге, что была в комнате, — на армейском почтовом бланке. Кое-как зажав карандаш левой рукой и с трудом придерживая норовящий выскользнуть листок, он вывел: «Я убил брата». И подпись.

— А вы будьте свидетелем, — попросил он, протягивая листок капитану.

Капитан написал свое имя, звание, личный номер и дату.

— Спасибо, — сказал Дуглас, забирая признание. — И все же я хочу знать, почему вы это сделали.

— Ну вы прямо как сыщик из старых детективов, — усмехнулся Споуд. — Мотив, средства и возможность. По такому принципу вас работать учат?

— Нет, по такому принципу остросюжетные романы пишут.

— Роскошная сигарета, сто лет таких не пробовал. А ваша как, инспектор? В тюрьме-то, поди, курить не дают…

Споуд имел совершенно бесхитростный вид, и Дуглас понимал, почему столько людей с готовностью помогали ему скрываться от закона.

— Вы воевали?

— Мы с братом вместе работали в лаборатории. Но когда пришли немцы, я кинул в танк бутылку с бензином. «Коктейль Молотова». Вроде все мне про них объяснили, и так понятно звучало, только вот моя бутылка не загорелась… А вы воевали?

— Нет. Первыми немцами, которых я увидел, были музыканты оркестра, марширующего по Оксфорд-стрит за пару часов до объявления перемирия. — Дуглас совсем не хотел говорить это виноватым тоном, но по-другому не получилось, особенно учитывая, что он арестовал инвалида, отдавшего руку в единоличной схватке с немецким танком.

— Вы ничего не потеряли. Все закончилось, едва начавшись. Только последний дурак мог додуматься сунуть монтировку в гусеницу, надеясь остановить тяжелый танк. Он меня даже не заметил. Проехал мимо и унес с собой мою руку. — Споуд вздохнул и улыбнулся. — Ваше присутствие ничего бы не изменило, инспектор, можете мне поверить.

— И все же…

— Я не пойму, вам признание нужно или отпущение грехов? — пошутил Споуд, все так же улыбаясь.

Капитан снял фуражку и протер кожаный околыш. Он рано начал лысеть, и редкие белесые волосы почти не скрывали бледной кожи черепа. С непокрытой головой он сразу постарел лет на двадцать, потому что взгляд у него был не юношеский. Дуглас снова подумал, что комната совсем не годится для допроса. Споуд, похоже, не воспринимает свой арест всерьез.

— У вашего брата были ожоги от воздействия радиации. Вы знаете, что это?

— Я физик. Конечно, знаю.

— Вы работали с ним вместе?

— Да, в группе профессора Фрика.

— Где?

— В лаборатории.

— Не глупи, парень, — не выдержал Дуглас. — Все равно ты мне скажешь.

— Что такое радиация? — спросил капитан.

— Какое-то излучение нестабильных атомных ядер, — ответил Дуглас. — Смертельно опасное.

— Тогда мы с братом впервые поспорили. Он всегда обо мне заботился. Помогал с уроками, защищал от обидчиков, брал на себя вину за мои проступки. Я восхищался им и очень его любил. Мы никогда не ссорились — до тех пор, пока не влезли в этот чертов эксперимент. Я не хотел делать атомную бомбу. Сразу сказал, что она принесет смерть нам обоим. Так и вышло.

— Смерть вашему брату принесла пуля.

Споуд немного подумал и кивнул.

— А шарнир у вас с собой?

Дуглас вынул шарнир из кармана и протянул ему. Споуд начал рассматривать его с искренним изумлением.

— Вы это в квартире нашли?

— Да.

Споуд вертел в руках шарнир, словно впервые видел подобную диковинку. Дугласа это не удивило — он не раз видел такую реакцию пойманного человека на улику, которая его выдала. А потом вдруг сообразил, что дал Споуду деталь не из того кармана — не тяжелый шарнир, укрепленный изнури трубкой, а облегченную версию, которую ему собирались предложить на замену. Говорить он ничего не стал — в тот момент это показалось ему совсем неважным.

— В квартиру я пришел первым, — продолжил Споуд. — Знал, что он всегда оставляет ключ под ковриком, так что просто открыл дверь и сел ждать.

— С пистолетом?

— Нет, инспектор. Пистолет принес брат. Купил в пабе у Юстонского вокзала. Три фунта отдал.

В комнате стало темнее, по стеклу забарабанил дождь. Тусклый свет из окна падал на блестящую столешницу и распятие на стене.

— Зачем?

— Боль становилась невыносимой. У него было медицинское образование, помимо степени по физике. Он знал, что это конец.

— То есть его смерть была самоубийством?

— Сложно объяснить, — вздохнул Споуд. — Мы оба понимали риски. Нейтронный поток — это ведь такое дело… не успеешь оглянуться, а уже пошла цепная реакция.

— Но вы сказали, что о чем-то поспорили.

— Я был под защитой, а он нет. — Споуд перекрестился. — Мы поспорили, потому что я переживал за него. За его душу.

Капитан надел фуражку.

— Так это убийство, инспектор? — спросил он.

— Убийство совершается с преступным намерением, явным или подразумеваемым.

— Значит, не убийство?

— Суд решит, — сказал Дуглас. — Идем, парень. Одевайся.

Он встал и посмотрел в окно. Снаружи лил дождь.

— Елеазар, — проговорил вдруг Споуд. — Елеазар пожертвовал собою, чтобы спасти свой народ.

— Какой Елеазар?

Обернувшись, Дуглас увидел, что Споуд преклонил колена в молитве, и неловко опустил глаза. Как и многие, он испытывал смущение при виде проявлений истовой веры. Молитва Споуда была почти не слышна, поскольку он закрыл лицо рукой. А потом он вдруг стал оседать вперед, повалился головой Дугласу в колени и тяжело рухнул на бок. Дуглас схватил его за воротник и поднял, сунул пальцы в обвисший рот. И сразу почувствовал запах, который невозможно спутать ни с чем. Резкий запах горького миндаля.

— Цианид! Он принял яд!

Перевернув Споуда на спину, Дуглас стал озираться в поисках воды, чтобы промыть ему рот.

— Вызывайте медиков! Нужны стимуляторы! Еще можно откачать!

Капитан снял трубку с телефонного аппарата.

— Ничего не выйдет, — произнес он флегматично. — Я таких насмотрелся в первые дни перемирия, когда штурмовые бригады брали военных преступников. Тоже капсулы во рту раскусывали. — Он подергал телефонный рычаг. — Ну где они там все?..

Дуглас безуспешно пытался вызвать у Споуда рвоту, но тот не подавал никаких признаков жизни. Глаза у него остекленели, пульс не прощупывался.

Капитан не дождался ответа и положил трубку.

— Бездельники на коммутаторе… — проворчал он. — Как только война закончилась, все распоясались. Только и думают, как бы поскорее на гражданку вернуться…

— Бедный парень… — Дуглас закрыл Споуду глаза.

— Вы ведь не католического вероисповедания, инспектор?

— Нет. Я никакого вероисповедания.

— Тогда вам нет смысла объяснять.

— А вы попробуйте.

Капитан задумчиво посмотрел на Дугласа, потом на труп Споуда.

— Фома Аквинский утверждал, что самоубийство является грехом против общества. Отнимая у себя жизнь, человек отнимает у общества то, что принадлежит ему по праву. Современность оправдывает добровольные жертвы во благо общества. Врачи намеренно рискуют собой во время эпидемий, священнослужители несут свет веры в безбожных государствах… Святые мученицы, которые предпочли смерть, лишь бы не отдать себя на поругание…

— Кто такой Елеазар? Он назвал это имя перед смертью.

— Тот, кто принял смерть, чтобы спасти свой народ. Да, самоубийство не всегда греховно. Суть и красота жертвы всегда была, есть и будет в том, что она дает примирение. И если у нас хватит милосердия заключить, что перед смертью усопший раскаялся, он даже может быть похоронен по церковному обряду.

— Но?

— Он убил родного брата. Никакой католик не захотел бы долго жить с таким грузом на совести.

— Мне следовало его обыскать.

— Какая вам разница? — безмятежно спросил капитан. — Вы получили от него признание и даже писульку вот эту. Теперь дело можно спокойно закрыть, разве нет?

Глава 21

— Вас бы стоило расстрелять, — произнес Хут, как только нажал кнопку шифратора.

Дуглас не ответил.

— Поехали в одиночку, не оставив контактного номера, не оповестив ни меня, ни сержанта Вудса. Вломились на территорию военного объекта. — Хут умолк, словно утратив дар речи от возмущения. — Эти солдафоны только и ждут от нас какой-нибудь промашки, а вы им делаете такой подарок!.. Вы в курсе, что я десять минут извинялся перед каким-то паршивым мелким полковником?! Вы меня бесите, Арчер. Меня бесит ваше глупое лицо. Чего молчите? Язык отсох?

— У меня есть подписанное признание.

— Тупорылый вы хряк! У меня тысяча человек задействована. Ведутся расследования по всей Европе, от завода по производству тяжелой воды в Норвегии до лаборатории Кюри в Париже. И вы считаете, что меня интересует письменное признание в каком-то жалком убийстве? Когда убийца все равно уже мертв?!

— Вы дали приказ найти убийцу, и я его нашел. А остальные девятьсот девяносто девять ваших людей, о которых вы так любите говорить, не нашли. Я не просто нашел его, я взял у него письменное признание. Так какого черта вы недовольны?!

— О, неплохо, — похвалил Хут после короткой паузы. — Норов прорезался. А то я ни разу не слышал, чтобы вы повысили голос.

— Если вам нравится, могу все время орать.

— Короче, слушайте меня, Арчер. Вы напортачили. Мне труп Споуда не нужен. Я хотел побольше выяснить о нем: что он знал, что он делал, с кем говорил по телефону. Я хотел получать его почту, чтобы вычислить остальных из этой шайки. Ясно вам? — И, не дав Дугласу ответить, начал сыпать вопросами: — Вы поняли, как он провернул трюк с капсулой? Откуда взял? Из кармана достал? Или она все это время у него во рту была?

— Какая разница?

— Я вам сейчас объясню, какая разница! — Хут снова начал распаляться. — Если он достал ее из кармана, мне просто нужны другие сотрудники для производства арестов. Люди с мозгами. А вот если его компания научилась вживлять капсулы с ядом в зубы, вот тут нам придется пересмотреть всю технологию задержания. И я хочу, чтобы эта информация пошла по телетайпу еще до утра.

— Из кармана. Он перекрестился и стал молиться. Наверняка тогда в рот и сунул.

— А вы стояли и смотрели, как истукан?

— Да.

— И этот безмозглый капитан артиллерии тоже?

— Тоже.

— И ни один ничего не заметил?

— Нет.

— А капитан мог передать ему капсулу?

— Нет, сэр. Никоим образом.

— «Нет, сэр, никоим образом», — передразнил Хут. — Не пудрите мне мозги! Я уже отправил запрос в Берлин. Вот передо мной телетайп из гестапо. Этот ваш капитан Гессе католик. Вы знали?

— У нас как-то не дошло до теологических диспутов.

— И напрасно. Меж тем Споуд тоже католик. Это вы знали?

— Теперь у меня есть все основания подозревать.

— Давайте без сарказма, Арчер. Я задаю вам простой вопрос и хочу получить честный ответ. После задержания Споуда был ли у этого треклятого капитана хоть малейший шанс передать что-то ему в руки?

— Ни малейшего, сэр.

На том конце провода зашелестела бумага — Хут рылся в своих отчетах. Наконец он распорядился:

— Пока чтоб никаких письменных рапортов. Вообще ничего не записывайте. Все составим вместе под моим руководством. Если мы с вами тут ошибемся, инспектор Арчер, вам светит Дахау. Вы знаете, что такое Дахау?

— Наслышан.

— Так вот, слухи не врут, можете мне поверить. — В голосе Хута Дугласу послышалась неподдельная тревога. — Рейхсфюрер может потребовать от меня личный отчет. Я должен сделать все правильно. Сам напишу сегодня вечером.

— Хорошо, сэр.

Еще одна долгая пауза.

— Ловко вы его вычислили, Арчер, признаю.

— Спасибо, сэр, — ответил Дуглас. В замолкнувшую трубку.

Капитан Гессе предоставил ему кабинет начальника транспортного отдела. Основным транспортом вермахта по-прежнему был гужевой. Из окна тянуло навозом, и виднелись длинные ряды собранных из модулей лошадиных стойл. Уже почти стемнело, но света Дуглас не зажигал. Он сидел и смотрел в окно. Фонари над дверьми бараков отражались в темных лужах, по которым шла рябь от холодного ветра. Тихо было, как в могиле. Даже не верилось, что тут собрано семьсот человек военнопленных и большая часть немецкого тридцать четвертого стрелкового полка, выполняющая теперь функции надзирателей.

В конце концов Дуглас включил настольную лампу и стал рассеянно перебирать стопку прессы: обернутые в почтовую бумагу номера местных газет из Штутгарта и свежий номер журнала «Сигнал». Всю его обложку занимала фотография генерала Фрица Келлермана в полный рост. Генерал стоял под знаком «Скотленд-Ярд», а подпись к фото гласила: «По следам Шерлока Холмса. Генерал немецкой полиции теперь возглавляет лондонский Скотленд-Ярд».

Дуглас раскрыл журнал. Статья о Келлермане занимала три разворота и сопровождалась многочисленными фотографиями. На первой, самой большой, фигурировал Дуглас собственной персоной — вместе с Келлерманом склонился над газетой «Таймс», заголовок которой ретушеры, впрочем, слегка затерли. «Генерал Келлерман дает указания знаменитому Скотленд-ярдскому снайперу, непревзойденному молодому детективу, которого уже называют Шерлоком Холмсом сороковых годов. Как и большинство своих коллег в лондонской полиции, он приветствует передовые методы борьбы с преступностью, привнесенные новым немецким руководителем. Инспектор Арчер и все его коллеги тепло отзываются о генерале и между собой называют его «отцом».

И такая велеречивая муть на все три разворота!.. Дуглас похолодел при мысли, что кто-нибудь из знакомых может воспринять написанное всерьез. Теперь он понял реплику полковника Мэйхью, сперва показавшуюся странной: «Постарайтесь недельку-другую не попадать в глянцевые журналы». Ну конечно! И наверняка именно из-за этой статьи его и попытались зарезать в метро. Дуглас захлопнул журнал и сжал между ладонями, словно надеялся таким образом не дать его содержимому выйти наружу. Проклятый Келлерман… Все это — часть его борьбы с Хутом и службой безопасности рейхсфюрера. Еще один шажок к вожделенной должности рейхскомиссара. Дугласа втянули в подковерные интриги, в которых он не имел ни малейшего желания участвовать, и теперь под угрозой была его жизнь.

Чтоб им всем провалиться! И Скотленд-Ярду, и Гарри Вудсу, и полковнику Мэйхью, и всем остальным. Все они блюдут собственные интересы. Даже Гарри Вудс — этот, похоже, стремится воплотить юношескую мечту стать героем. И провалиться капитану Гессе, обозвавшему Дугласа гестаповцем. Стоило ли его выгораживать перед Хутом? Вот попал бы на допрос в настоящее гестапо, сразу понял бы, что к чему…

И лишь в этот момент Дуглас четко осознал то, о чем в глубине души догадывался с самого начала: яд Споуду передал именно капитан. Дугласу он выдал сигарету из своих рук, а Споуду предложил взять самому из портсигара, добавив что-то про высыпавшийся табак. Не потому ли табак просыпался, что его расковыряли ногтем, обнажая кончик спрятанной капсулы? У капитана вполне мог быть доступ к подобным хитроумным приспособлениям. Он даже сам признал, что имел дело с такими капсулами при арестах. Наверняка одна, а то и несколько уцелели, и офицер, командующий арестом, мог их прикарманить.

Все складывалось. За нервными жалобами на свою непрестижную работу скрывалась тревога из-за неожиданного визита полицейского. Капитан сам вызвался сопровождать его по территории. Пытался предотвратить задержание, апеллируя к тому, что лагерь является военным объектом. Возможно, он же и состряпал Споуду служебный пропуск на территорию.

И уж точно именно он снял прикрученный проволокой образец шарнира и потихоньку передал Споуду, пока Дуглас сидел в караулке и смотрел на дорогу из города — то есть в противоположную сторону. Долгое отсутствие якобы в столовой и сытые вздохи тоже были для отвода глаз; вместо обеда капитан наверняка рыскал по всему лагерю, ища Споуда. Не нашел, вернулся в караулку и попытался отвлечь Дугласа болтовней. И солдат оставил стоять по стойке «смирно» не из прихоти — так у них было меньше шансов что-то заметить. А во время задержания схватил винтовку — может, хотел пристрелить сообщника, пока тот не заговорил?

Циничные высказывания о Женевской конвенции, жесткое обращение с Вентвортом, все это было отвлекающим маневром. А вот разговор о вере — вряд ли. И не зря он предложил для допроса комнату сослуживца-католика — надеялся дать парню утешение в возможности видеть перед собой распятие в последние секунды. И, рассуждая о теологическом оправдании убийства и самоубийства, он думал не столько о Споуде, сколько о себе. Вот почему в голосе у него так явно слышалась тоска — отныне ему придется жить, взяв грех на душу.

Дуглас подошел к окну. Стенки барака были хлипкие и подрагивали от возни лошадей в конюшне на нижнем ярусе. Дождь стих, в разрывах бегущих по небу облаков проглядывали звезды. Теперь Дуглас понимал метания людей религиозных, ибо впервые в жизни он усомнился в своем кредо служителя закона.

С дальней стороны конного двора послышался рев автомобильного мотора. Самой машины видно не было, но, глянув на часы, Дуглас решил, что прибыли наконец медики из Лондона.

Выйдя из кабинета, он обнаружил двух дежурных офицеров транспортного отдела. Один был улыбчивый анемичный клерк с прыщами на юном лице, второй — механик, мощный дед лет шестидесяти с густыми усами и в очках в металлической оправе. На вопрос Дугласа они отрапортовали, что никакие медики еще не доехали. Дуглас сел на посту вместе с ними, спросил, как им нравится Англия, в ответ у него поинтересовались, где он научился так прекрасно говорить по-немецки.

— Я смотрю, вы на «Рейлтоне» прибыли, — с уважением заметил механик-оберфельдфебель. — Зверь машина, не то что здешние колымаги. — Он ткнул желтым от табака пальцем в сторону рядка старых грузовиков «Опель Блиц», конфискованных «Остинов» и новеньких военных «Фольксвагенов», на каждом из которых был изображен значок рыбы, символ дивизии. Дивизия была мобилизована преимущественно из Шварцвальда, и акцент у оберфельдфебеля был соответствующий.

На стене, над обычным для таких заведений стеллажом с папками, Дуглас заметил приказ, подписанный начальником лагеря, — список сотрудников, которым был выделен личный транспорт.

— А я вас знаю! — вдруг выпалил оберфельдфебель.

— Вряд ли, — рассеянно ответил Дуглас, вчитываясь в список.

— Нет, у меня хорошая память на лица. Правда же, Вальтер? Очень хорошая!

— Отменная! — подобострастно закивал юный клерк. — Один раз увидел — всю жизнь помнит!

— Вы… вы из полиции! — Оберфельдфебель радостно заулыбался, довольный собой. — Из Скотленд-Ярда. Это я у вас на машине прочитал, когда заливал горючее. Так-так, сейчас вспомню… только не говорите, дайте минутку!

Клерк улыбался Дугласу с гордостью продавца, демонстрирующего особенно хитроумную механическую игрушку.

— Скотленд-ярдский снайпер! Вы Скотленд-ярдский снайпер, только где же я, черт меня раздери, про вас читал…

Дуглас не стал освежать ему память. Оберфельдфебель тряс головой с восторженным недоверием.

— Вы ж тот самый, который поймал отравителя из Бетнал-Грин! И Роттингденского потрошителя! До войны еще!

Дуглас никак не подтвердил свою причастность к этим подвигам, но оберфельдфебель ничуть не смутился и даже ничуть не замедлил словесный поток.

— Скотленд-ярдский снайпер! Собственной персоной! Да чтоб я сдох! Я ж так люблю всякие загадки — и из газет, и из книжек! У меня дома в Форбахе этого добра целая комната — детективные романы, журналы, газетные вырезки! — Он снял с головы промасленную кепку и поскреб затылок. — Я про вас давно знаю, но вот ведь читал же совсем недавно… только где? Вальтер, где я о нем читал?

— В «Сигнале», — с готовностью подсказал клерк.

— Ну конечно! — Оберфельдфебель ударил кулаком по ладони. — Впервые я услышал про вас, когда читал об убийстве в Кэмдене. Муж отравил жену моллюсками… или крабами? В общем, чуть ведь не ушел, мерзавец, а вы его вычислили! В каком году это было-то? В тридцать восьмом?

— В декабре тридцать седьмого, — поправил Дуглас. — И не в Кэмдене, а в Грейт-Ярмуте.

— Да-да, точно, в Грейт-Ярмуте. Вы узнали, что у покойной была аллергия на дары моря, а сообщила вам об этом ее сестра. Ну надо же! — Оберфельдфебель чуть отступил, окидывая Дугласа взглядом с головы до ног и тряся головой. — Кто бы мог подумать! Скотленд-ярдский снайпер вот тут, прямо рядышком! Кофе хотите?

— С удовольствием.

Оберфельдфебель снял очки, убрал в кожаный футляр и спрятал в карман черного рабочего комбинезона.

— Тащи сюда три чашки кофе, Вальтер. Фельдфебелю скажешь, что для меня, так что пусть не вздумает эрзац налить. И сливок нам, если хочет, чтобы я в очередной раз перебрал его треклятый мотоцикл.

Дуглас глянул на часы.

— Медики должны прибыть с минуты на минуту…

— Да они тоже, небось, сперва кофе сядут пить. Они ведь из СС? Эти себя никогда не обидят, а наша полевая жандармерия при них и пикнуть не смеет. Говорят, они труп забирать едут? Ну да. Вас же сопровождал капитан Гессе. Я мог бы сразу сложить два и два.

— В каком смысле сложить два и два?

— И получить четыре! — Оберфельдфебель хохотнул. — Вы из Скотленд-Ярда и провели весь день в компании офицера абвера.

— Капитан Гессе — сотрудник абвера?

— Ну да ладно вам, не придуривайтесь! Я ж ни одной живой душе! Да про него и так пол-лагеря знает.

Дуглас смотрел на оберфельдфебеля в полном замешательстве. Абвер, внешняя военная разведка…

— Вам наверняка лучше меня это известно. Капитан-то наш на самом деле простой лейтенант, да только им в авбере разрешается нацепить такую форму, какую пожелают. И приезжает он сюда, когда ему заблагорассудится. У него «Хорьх» без всяких опознавательных знаков. — Тут в дверях нарисовался Вальтер с жестяным подносом, и оберфельдфебель повернулся к нему: — А мы тут с инспектором Арчером про капитана Гессе. Какой он у нас отличный парень.

Вальтер улыбнулся, чуя, как приятно оберфельфебелю быть на короткой ноге со знаменитым сыщиком. Он разлил кофе по чашкам, и некоторое время они смаковали напиток в молчании. И все-таки оберфельдфебель не смог долго сдерживать свой восторг.

— Жена и сын небось не поверят, когда я им напишу! Они у меня оба следят за громкими преступлениями. Когда следующий раз поеду в Лондон, сфотографирую для них то место в Пимлико, где нашли труп девчонки — ну той, которую зарезали хлебным ножом. — Приподняв крышку кофейника, он с наслаждением вдохнул аромат. — Кстати говоря, Вальтер. Капитан Гессе полчаса назад звонил. Он сегодня около полуночи берет машину. Так что убедись, чтобы бак был полон и пропуск готов. А то ты знаешь, как он не любит задерживаться… А вы будете дожидаться медиков, инспектор?

— Нет, — ответил Дуглас, повинуясь внезапному импульсу. — Они уже в курсе дела, мое участие не требуется. Так что прямо сейчас и поеду. В кои-то веки вернусь домой пораньше.

Оберфельдфебель проводил его до автомобиля. Беседа свернула на обсуждение пробега «Рейлтона» и какую из него можно выжать скорость. Когда Дуглас сел за руль, оберфельдфебель с нежностью погладил машину по капоту.

— Умели ведь когда-то делать! — похвалил он.

Откуда-то издалека доносились звуки музыки. Оберфельдфебель заметил, что Дуглас прислушивается, и пояснил:

— Наш хор, хор штаба дивизии. Пацаны! Призвали, когда уже бои закончились. Пороху не нюхали. Вот хоть на Вальтера этого глянуть, ну сосунок. Туристы, а не солдаты.

— И у них хор?

Пение теперь слышалось отчетливей — это был рождественский гимн. Пара дюжин молодецких голосов выводили: «Ночь тиха, ночь свята» — впрочем, довольно мелодично.

— Праздник хотят устроить для местных английских ребятишек. Сколько денег собрали, хотя до Рождества еще не одна неделя. — Оберфельдфебель снова погладил машину. — Юнцы приезжают, а мы, старичье, домой вернемся. Скоро бои позабудутся.

— Возможно.

— Ну вряд ли теми, кто в них участвовал, только нас ведь тут скоро не останется.

Дуглас завел мотор.

— Отличный у вас кофе, — сказал он.

Оберфельдфебель наклонился к нему поближе:

— Коли понадобится машину перебрать, заезжайте в любое время. — И постучал себя по носу в знак того, что все останется строго конфиденциально.

— Спасибо и доброй ночи.

Перед шлагбаумом Дуглас остановился. К машине целеустремленным шагом вышел тот самый юный клерк, держа перед собой нечто, в тусклом свете похожее на ружье крупного калибра. Дуло этого ружья он сунул в окно машины, направив его Дугласу прямо в голову. Заметив движение, караульный направил в их сторону прожектор.

— В чем дело? — нервно спросил Дуглас, щурясь от слепящего света.

— Можно ваш автограф?

Дуло ружья при ближайшем рассмотрении оказалось туго свернутым в трубочку номером «Сигнала». Трясущимися руками Дуглас нацарапал подпись в углу обложки.

— Спасибо и удачной охоты, — произнес клерк, приложив руку к козырьку.

И фразу, и жест он явно репетировал.

Дуглас поехал мимо паба «Барли Моу» и дальше по узкому мосту, ведущему к городку Клифтон-Хэмпден. Это был единственный доступный маршрут после наступления темноты. На мосту солдаты проверяли документы. Миновав блокпост, Дуглас заметил ответвление грунтовой дороги, ведущее в сторону близлежащей деревни, свернул туда и выключил фары, приготовившись ожидать капитана Гессе на четырехдверном кабриолете марки «Хорьх» без опознавательных знаков.

Долго ждать не пришлось. Вскоре машина показалась на мосту, свернула направо на Т-образном перекрестке и поехала по дороге, ведущей через Шиллингфорд, Уоллингфорд и на восток к Лондону.

Убывающая луна то и дело скрывалась за облаками. Дуглас, далеко не специалист в тайной слежке, спокойно ехал на хвосте у Гессе, оставаясь незамеченным. В это время суток на дороге был только транспорт с особым разрешением — армейские обозы на конной тяге, небольшая колонна грузовиков люфтваффе, несколько мотокурьеров, гражданский автобус, перевозящий работников ночной смены. То есть, хотя дорога была более или менее свободна, всегда находилось, за чем спрятаться.

На блокпостах солдаты пропускали машины, лишь скользнув взглядом по наклейкам на лобовом стекле. Капитан Гессе неплохо знал Лондон. В районе Шепардс-Буш он свернул на Холланд-роуд и стал петлять по хитросплетению переулков. Дуглас на всякий случай немного отстал, однако Гессе, видимо, хвоста все еще не заметил. Он направлялся на Воксхолл-Бридж-роуд, к скоплению убогих ночлежек и сомнительных пансионов на вестминстерской стороне вокзала Виктория. Район этот и раньше-то не считался особо благонравным, а с приходом немцев превратился в знаменитый на всю Европу оплот разврата. Но не столько женщины привлекали сюда немецких солдат — официальные бордели вермахта были чище, дешевле и привлекательнее для всех, кроме совсем уж явных извращенцев. Нет, гостей этого района больше интересовала местная торговля. Здесь можно было купить все — мужчин, женщин, детей, героин хоть килограммами, пистолет «вальтер» еще в заводской промасленной бумаге, документы поддельные и даже настоящие. Несмотря на регулярные патрули и суровые наказания, немецкие солдаты продолжали сюда ходить. Вероятно, в отсутствие боевых действий им не хватало дозы риска.

Гессе припарковал машину в развалинах театра «Виктория-Палас». Ребенком Дуглас ходил сюда с родителями. Теперь открытая небу оркестровая яма заросла высокой травой и полевыми цветами, а от полукруглого амфитеатра остался единственный ряд торчащих сикось-накось кресел. Гессе вышел из-под арки зрительного зала и направился через дорогу и вокзальную площадь, украшенную гигантскими портретами Гитлера и Сталина. Ветер завывал в трепещущих знаменах. Проходивший мимо патруль не обратил на одинокую фигуру Гессе никакого внимания. Длинное гражданское пальто с меховым воротником, мягкая фетровая шляпа, черные кожаные перчатки и уверенная походка позволяли безошибочно узнать в нем немецкого офицера.

Дав Гессе отойти подальше, Дуглас зашагал следом мимо аляповатых вывесок гостиниц и ярко освещенных окон круглосуточной кофейни. Впереди из подворотни навстречу Гессе скользнул было человек в твидовом пальто, но тут же передумал, спрятал конверт в карман и убрался во тьму — Гессе явно не произвел на него впечатления любителя порнографических фотокарточек. Гессе ускорил шаг и поднял меховой воротник, пряча лицо.

Он здесь не в первый раз, в этом Дуглас не сомневался. Ни разу не глянул ни направо, ни налево и даже не поднял глаз на вручную намалеванную вывеску «Отель Любек», заходя в узкую дверь. Стараясь не скрипеть половицами, Дуглас последовал за ним. Грязный линолеум был усыпан осколками зеленого бутылочного стекла. Не обернувшись, Гессе стал подниматься наверх. Уверенно щелкнул выключателем на темной лестнице, и на втором этаже зажглась тусклая лампочка.

— Ну, приятель, чего ищешь?

Откуда-то из полумрака нарисовался бледный человек в туго затянутом плаще и преградил Дугласу путь.

— Я наверх, — ответил Дуглас очень тихо, чтобы не спугнуть Гессе.

— У нас тут частное заведение. Номера все заняты. Наверх можно только гостям и персоналу.

Почувствовав, что его толкают ладонью в грудь, Дуглас чуть не поддался острому желанию двинуть этого человека по лицу, несмотря на свою репутацию полисмена деликатного и терпеливого.

— К вам сейчас поднялся немецкий офицер.

— И этот факт, друг мой, мне прекрасно известен, — ответил человек издевательски витиеватой формулировкой, как любят делать чиновники и уличные хулиганы. — А вот ты, к сожалению, останешься снаружи.

— Я у капитана шофером. Он забыл распорядиться, во сколько мне его забрать.

Человек окинул Дугласа цепким взглядом.

— Шофер, говоришь…

— Ну да.

Существуют вполне понятные узы товарищества между сутенерами и швейцарами, шоферами и прочей обслугой, доставляющей им клиентов.

— Ладно, давай, только быстро, — буркнул человек в плаще и отошел в сторону.

Дуглас поспешил за Гессе. Тот прошел второй этаж и продолжал подниматься. Зажегся свет на площадке третьего этажа. Гессе почти добрался до нее, как вдруг из раскрывшейся двери выкатился пьяный солдат — огромный, краснолицый, пилотка съехала набок. Застегивая ширинку, он напевал немецкий военный похоронный марш:

— Был у меня товарищ, уж прямо брат родной…[220]

При виде Гессе он выпрямился и начал возиться с пуговицами на гимнастерке. Гессе хотел проскочить мимо, но солдат оперся рукой на перила, преграждая путь, и уставился на него сверху вниз — в снисходительной манере, которая вообще свойственна людям такой комплекции и лишь усилилась от обильных возлияний.

— Вечер добрый, капитан! — поприветствовал он, определив звание по кителю под расстегнутым пальто. — Наверх собрались, а? — Солдата качнуло, и он покрепче ухватился за перекладину. — Хорошо, хорошо… Видать, под крышей у них офицерские девки… А я-то думал, почему нас, простых, туда не пускают.

— Пожалуйста, дайте пройти.

Солдат приосанился.

— Меня в Дувре ранило, капитан. Среди первых на берег высадился. Видали? — Он похлопал себя по «Английскому щиту» на левой стороне груди. — Мало у кого такие есть. В золоте давали только первому десанту. А нас, капитан, совсем немного осталось.

— Дайте пройти, — с раздражением повторил Гессе.

— Вот только не надо мне тут жандармами грозить. — Солдат ткнул Гессе пальцем в грудь. — Все мы тут грешники. А, капитан? Разве нет?

Гессе аккуратно отодвинул его в сторону и протиснулся. Задрав голову, солдат глядел, как он идет наверх.

— Все мы тут грешники, капитан. А? Разве не так?

Не дождавшись ответа, он стал нетвердой походкой спускаться по крутым ступеням. Громко рыгнув, он запел во весь голос:

— Ударили тревогу, с ним дружным шагом, в ногу пошли мы в жаркий бой!

Дуглас отступил в тень. Щелкнуло временное реле, и свет погас. Лестница погрузилась в непроглядную тьму. Солдат тут же оборвал пение.

— Совсем мало нас осталось, капитан, — проговорил он тихо и грустно и пошел вниз, будто протрезвев от воспоминаний.

Дуглас взбежал наверх как раз вовремя, чтобы услышать на верхнем этаже дверной звонок. Два коротких нажатия и одно длинное. Звук доносился откуда-то из глубины мрачного лабиринта. После длительной паузы раздался еле различимый скрип хорошо смазанной щеколды, и Гессе без единого слова впустили внутрь. На краткий миг на лестничную площадку упал прямоугольник света, зашуршали подошвы сапог, вытираемых о коврик, и снова хлопнула дверь.

Дуглас поднялся чуть выше — так, чтобы глаза были на одном уровне с лестничной площадкой. Гессе скрылся за синей дверью, краска на ней потрескалась и облупилась от старости. Брызги той же краски пятнали медную табличку с номером 4-а.

Сработало последнее временное реле, свет потух и на верхней площадке. Дуглас подкрался к двери и стал слушать. Где-то играла пластинка Джуди Гарленд. Кажется, этажом ниже. Поставив палец на кнопку звонка, Дуглас повторил сигнал Гессе. Его не покидало ощущение, что за ним наблюдают.

Снова чуть слышно скрипнула задвижка, и дверь медленно отворилась. Дуглас попятился, не зная, чего ему ожидать. На пороге стоял человек. Лица видно не было, свет падал на него сзади. На человеке был серый кожаный плащ, какие носили офицеры вермахта. Правую руку он держал в кармане.

— Я должен видеть капитана Гессе, — быстро проговорил Дуглас, надеясь выиграть время.

— Инспектор Арчер! — произнес непривычно встревоженный голос полковника Мэйхью. — Входите, живо. Какая нелегкая вас сюда принесла?

Квартирка была убогая и тесная: три комнаты и кухня. Обычная конфигурация для борделя — три девицы работают, одна матрона принимает и провожает клиентов, убирается после них, заваривает бесконечный чай, а заодно следит, чтобы какой-нибудь болван не заигрался с плеткой.

По крайней мере, именно таким образом это помещение использовалось совсем недавно. Теперь же кровати были разобраны и поставлены на попа вдоль стен, треснутое фаянсовое биде заткнуто за стеллаж с папками, на рукомойниках стояли коробки с бумагами. От прежней обстановки остались лишь портьеры — портьеры в публичных домах обычно самые респектабельные.

Гессе стоял у электрического камина, не снимая толстого пальто и форменных кожаных перчаток. На Дугласа он лишь покосился и, вздрагивая, еще ближе приник к теплу.

— Не волнуйтесь, Ганс, это мой человек, — сказал ему Мэйхью.

Гессе кивнул без особого облегчения — как будто это известие лишь отсрочило его участь.

— Что вас сюда привело? — Мэйхью придал голосу почти светскую непринужденность.

— Капитан Гессе и привел. Я ехал за ним от лагеря в Уиттенхеме.

— Да, я все знаю. Он мне звонил.

— И?

— Рано или поздно вас бы все равно поставили в известность.

Дверь в смежную комнату распахнулась. В проеме стоял человек в форме майора немецкой полевой жандармерии.

— Входите, Гессе, — пригласил он.

Гессе вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками и проследовал за майором.

Оставшись один на один с Мэйхью, Дуглас подошел к камину и стал греть руки, давая полковнику возможность подобрать слова.

— Это все люди из абвера, — произнес Мэйхью после некоторой паузы. — Мы несколько месяцев ведем с ними переговоры.

— Переговоры?

— Они готовы помочь нам освободить короля. Немецкая армия считает нынешнюю ситуацию для себя позорной. Король находится под охраной СС. Армейское командование считает, что это — прерогатива вермахта.

— Какая разница, кто его охраняет?

— Для них есть разница. Командование дало абверу тайный приказ содействовать организации побега. Операцию проведут они, от нас требуется замести потом следы.

Дуглас недоверчиво смотрел на Мэйхью, словно надеясь увидеть этого коварного, изворотливого человека насквозь.

— Вы что-то от меня скрываете, полковник.

Мэйхью поджал губы, словно попробовал особенно кислый лимон.

— В научном центре в Брингл-Сэндс, в Девоне, под руководством немцев разрабатывается атомная бомба. Там доктор Споуд и получил ожоги. Он выкрал ключевую часть проделанной работы — математические расчеты, на которые ушли многие годы.

— Те самые бумаги, которые он сжег?

— Да. Младший брат убедил его, что такое оружие не должно попасть к немцам. — Мэйхью протянул руки к камину.

— Хут собрал пепел и пытается хоть что-нибудь из него извлечь, но это бесполезно, — сказал Дуглас.

— Кое-кто из немцев считает, что весь проект — пустая трата денег. А некоторые, в том числе Хут и Шпрингер, понимают: если этот фантастический эксперимент увенчается успехом, Германия установит военное превосходство над всем миром. А те люди, которые этот проект возглавят, получат внутри системы колоссальное влияние.

Мэйхью быстрым нервным движением потер ладони друг о друга и виновато улыбнулся Дугласу, словно признаваясь в потаенной тревоге.

— Но если расчеты уничтожены, захотят ли в вермахте помогать с освобождением короля?

Железные пальцы Мэйхью сомкнулись на предплечье Дугласа.

— Мы можем с уверенностью считать, что существует копия этих расчетов. Доктор Уильям Споуд был достаточно разумным человеком. Он не стал бы носить дело всей своей жизни с собой в портфеле, не предприняв мер к его сохранению.

— Вы полагаете?

Мэйхью бросил взгляд на дверь, за которой скрылся Гессе.

— Мы с вами оба так полагаем, инспектор, — заговорщицки прошептал он. — И будьте добры их в этом не разубеждать. Если они оставят надежду получить расчеты, мы можем оставить надежду увидеть короля живым.

Не успел он договорить, как дверь снова распахнулась.

— Генерал ожидает вас обоих, — сообщил майор.

Хотя комната была подвергнута самой тщательной уборке, все в ней по-прежнему напоминало о крайней бедности — вздыбленные скрипучие половицы, засаленные обои в цветочек, голые электрические лампы без абажуров. Вокруг полированного стола в центре комнаты стояли полдюжины стульев. На исцарапанной столешнице размещались четыре блокнота, свернутые в рулоны карты и карандаши в стеклянной банке, в каких обычно хранят домашнее варенье.

Майор занял место за столом рядом с двумя военными в форме капитанов пехоты и высоким пожилым седовласым человеком в штатском. Последний выглядел весьма респектабельно: серый костюм в тонкую полоску, очки в золотой оправе, жесткий воротник-стойка с отогнутыми углами, галстук с золотой булавкой и аккуратные усы. Дуглас узнал в нем генерал-майора Георга фон Руффа, чье разведывательное подразделение успешно захватило портовые краны и цистерны в Портсмуте, прежде чем британский флот успел их уничтожить. За это генерал-майор был немедленно удостоен Рыцарского креста. Он курил сигарету в мундштуке из слоновой кости и вертел в руках портсигар.

Капитан Гессе, все так же в пальто, сидел поодаль от остальных.

— Так значит, младший Споуд тоже мертв? — спросил майор, пригласивший Дугласа и Мэйхю в комнату.

Он был средних лет, носил очки в роговой оправе и имел привычку нервно постукивать по столу кончиком карандаша.

— Как я понял, да. — Мэйхью стоял, вытянувшись по струнке, словно перед судом.

Фигура генерала фон Руффа внушала благоговейный трепет всем присутствующим. Точнее, всем, кроме инспектора уголовного розыска Дугласа Арчера.

— И ваш полисмен выследил капитана Гессе и явился за ним сюда?

— Именно так я и сделал, — подтвердил Дуглас, взбешенный тем, что о нем говорят в третьем лице.

— Вами я еще займусь, — произнес майор.

Дуглас шагнул вперед, отодвинул для себя стул и уселся без приглашения.

— А теперь послушайте меня, господин майор, — тихо проговорил он. — И генералу своему передайте, чтобы слушал, раз он у вас не обладает даром речи. Я не намерен молча внимать тому, как меня обсуждают. Если вы ищете моего содействия, вам придется приложить усилия — я человек, которому непросто угодить.

Генерал слегка повернул голову на закостенелой шее и посмотрел на Дугласа без всякого выражения. Затем вынул из портсигара очередную сигарету и прикурил от предыдущей.

Майор постучал по столу кончиком карандаша, требуя внимания, и сказал, не повышая голоса:

— Вероятно, вы мните себя революционером, но дерзостью вы ничего не добьетесь. Позвольте мне обрисовать ваше положение…

Дуглас резко наклонился через стол — достаточно, чтобы тронуть руку майора кончиками пальцев. Майор вздрогнул.

— Давайте-ка лучше я обрисую ваше положение, господин майор. Я сотрудник полиции, веду расследование убийства. У меня есть основание подозревать причастность капитана Гессе, именно поэтому я установил за ним слежку и явился сюда, чтобы его допросить. — Он обвел немцев спокойным взглядом. — И вот нахожу его в обстоятельствах, которые можно назвать весьма неожиданными. Если вам угодно дать мне по этому поводу объяснения, я вас внимательно слушаю.

— Вы ведете опасную игру, инспектор, — произнес майор.

— Далеко не такую опасную, как ведете вы. — Дуглас удивился тому, как высоко и сдавленно звучит его собственный голос; все-таки страх и нервное напряжение начинали себя проявлять. — Думаете, верховный главнокомандующий по Великобритании и берлинское руководство поддержат вас, если я отправлю им подробный рапорт о кончине младшего Споуда?

— Чтобы отправить рапорт, вам нужно сначала отсюда выйти, — заметил майор, а генерал сморщился, точно глупость угрозы доставляла ему физическую боль.

— У меня в автомобиле есть радиотелеграф, — заявил Дуглас. — Вы же не думаете, что я отправился в подобный злачный район, не предприняв мер безопасности.

— Что вы успели сказать?

— Ничего такого, что нельзя было бы стереть из памяти.

Воцарилось долгое молчание. Дуглас сжал кулаки. Ладони были мокрые от пота. Мэйхью на протяжении всей дискуссии не проронил ни слова, но ждал наготове — выбирая, к какой стороне ему подключиться. Наконец генерал фон Руфф подался вперед, словно желая поделиться секретом на ушко. Голос у него оказался глухой и сиплый, как у заядлого курильщика с большим стажем.

— Можете ли вы достать расчеты Споуда, инспектор? — спросил он.

— Полагаю, что да, генерал.

— Нам потребуются гарантии, — предупредил майор, постучал карандашом по столу и что-то черкнул в блокноте.

— Разумеется, — ответил Дуглас.

— Капитан Гессе не должен быть упомянут в вашем рапорте начальству.

— В деле он уже проходит как свидетель.

Генерал медленно поднял взгляд на полковника Мэйхью. Полковник растерял всю свою обычную непринужденность и стоял с застывшей улыбкой на каменном лице. Очевидно, напуган он был не меньше Дугласа.

— Я должен знать, как вы намерены распорядиться судьбой Его Величества. — В тоне генерала звучало почтение к пленному монарху. — Его безопасность для нас вопрос чести.

— Мы намерены переправить его за границу самолетом, — ответил Мэйхью. — Со старого аэродрома, который в настоящий момент не используется.

— Вы будете его сопровождать?

— Пока таких приказов относительно меня не поступало, сэр.

Этот ответ генерал встретил с пониманием и одобрением. Он взглянул на Дугласа, надеясь прочесть на его лице такую же готовность следовать приказам, однако надежды были тщетны. Дуглас достал носовой платок и высморкался. Генерал отвел глаза, выдохнул колечко дыма.

— Тогда мы все обсудили. — Он поднялся.

Немецкие офицеры тут же вскочили и вытянулись по стойке «смирно». Один из капитанов помог генералу надеть пальто. Дуглас остался сидеть. Генерал, выходя, даже не посмотрел в его сторону. Лишь когда дверь захлопнулась, немцы позволили себе слегка расслабиться. Майор расстегнул пуговицу на воротнике и шумно выдохнул. К Дугласу он также утратил всякий интерес.

Уже в автомобиле Мэйхью наконец выпустил клокотавший внутри его пар.

— Чокнутый вы ублюдок, Арчер! Я вас столько лет знаю, но и представить себе не мог, что вы способны на такие выходки! — В его тоне не было ни намека на восхищение, только ярость.

— В самом деле? — невозмутимо ответил Дуглас.

Ему было все равно. Дуглас Арчер только что стал другим человеком и наслаждался своей новой личностью.

— Генерал фон Руфф возглавляет абвер в Великобритании. Вы представляете, что это значит?

— Даже думать не желаю. Мне надоело бегать у немцев на посылках.

— Впечатляет. Очень впечатляет. — Эскапада Дугласа явно не вызвала у Мэйхью ничего, кроме сильнейшей злости. — И как прикажете мне разгребать то, что вы сейчас наворотили?

— А что я наворотил?

— Вы убедили фрицев, что у вас есть расчеты атомной бомбы! Ваша ложь дала лишь краткую передышку! Очень скоро они потребуют от нас какую-нибудь страницу в качестве образца! И что мне тогда им отвечать?

— Вы адрес не меняли? Аппер-Брук-стрит?

— Не менял.

— Самолет, значит? С заброшенного летного поля? Это версия для фрицев или вы действительно намерены таким образом переправить короля за границу?

— А у вас есть варианты получше?

— Если то, что вы говорите мне о Франклине Рузвельте, правда, королю достаточно попасть в американское посольство, а дальше его вывезут дипломатической почтой. Я видел целые железнодорожные контейнеры с дипломатическими печатями.

— Высший балл за смекалку, — снисходительно проговорил Мэйхью. — Послом Соединенных Штатов при Сент-Джеймсском дворе является мистер Джозеф Кеннеди. Надо ли напоминать вам его речь перед немецкими промышленниками на минувшей неделе? Этот человек не является ни другом Великобритании, ни монархистом.

Дуглас хмыкнул.

— Вы не искушены в политике, Арчер. Вообразите, в каком свете предстанет Рузвельт, если выяснится, что он помог королю бежать из Великобритании.

— Тогда поддельные документы. Поддельные документы на дипломатический груз.

Мэйхью лишь отмахнулся.

— Еще хуже. Подумайте сами. Бегство королевской семьи будет фигурировать во всех учебниках истории. Это несмываемый позор — короля вывезли из страны, подделав подпись какого-то иностранца. — Мэйхью даже головой затряс. — По тем же причинам король не может делать ничего смехотворного — переодеваться горничной или изображать из себя немецкого мойщика туалетов.

— То есть лучше пусть в учебниках опишут, как он героически погиб?

— Не нарывайтесь, Арчер, — тихо, но весьма угрожающе произнес Мэйхью. — Лучше объясните, как мне разгребать вашу ложь… Что отвечать, когда спросят про копию расчетов?

Дуглас жал на газ. «Рейлтон» на полной скорости с ревом пронесся по Парк-лейн на север, мимо развалин уничтоженного бомбежкой отеля «Дорчестер». И лишь у фешенебельного особняка Мэйхью, когда полковник уже вылезал на мостовую, Дуглас ответил на его вопрос:

— Разгребать ничего не придется. Расчеты у меня. Осталось решить, стоит ли передавать их вашим немецким друзьям.

Мэйхью наклонился к приоткрытой двери автомобиля, вглядываясь в лицо Дугласа.

— Где? — выдохнул он с неприкрытым изумлением и любопытством, которые в других обстоятельствах несомненно счел бы вульгарными. — Где расчеты?

Дуглас захлопнул дверь. Пару раз слегка нажал на педаль, заставляя двигатель взреветь.

— Расчеты при мне, — ответил он с улыбкой. — В жилетном кармане.

И умчался прочь, напоследок полюбовавшись в зеркале изумленной физиономией Мэйхью. Зрелище доставило ему такую детскую радость, что он от души расхохотался.

Глава 22

На следующее утро дети заметили в настроении Дугласа Арчера какую-то перемену, хотя еще не поняли, насколько она глубока и необратима. Дуглас сбросил с себя депрессию, которая тяжелым гнетом лежала на его сердце с тех пор, как страна попала под власть Германии. Он измучился, пытаясь примирить свое призвание защищать закон и необходимость быть при этом винтиком нацистской машины смерти. Теперь он четко знал, что должен сделать, и от этого чувствовал себя счастливым — каким не был со дня гибели жены. За завтраком мальчишки смеялись, перебрасываясь с ним шутками, а миссис Шинан напекла из последнего яйца блинчиков и достала маленькую баночку настоящего меда, который ей прислала кузина из деревни. Словом, день с самого утра был особенным.

Первым делом Дуглас пешком направился в Сохо, на Мур-стрит. Когда-то контора Питера Пайпера располагалась в великолепном георгианском особняке в нескольких кварталах к западу, в районе Мейфэр, а сам «Пип» тогда был блестящим молодым режиссером, гордостью британского кинематографа.

Вероятно, сторонний наблюдатель и тем более турист не заметил бы никакой внешней разницы между особняками в Мейфэре и Сохо. Но стоило войти внутрь, и аспект урезания расходов, на котором много лет назад обогатился какой-то спекулянт, становился очевидным. Водопровод размещался в углу узкой лестницы, мощности его хватало на маленький убогий рукомойник на каждом этаже. Единственный подключенный к канализации ватерклозет был расположен на крошечном заднем дворе.

Пип теперь спал на раскладушке в той же комнате, где проявлял пленку, на самом верху узкого здания. Комната напротив служила ему рабочим кабинетом, приемной для посетителей и фотостудией. По стенам были развешаны многочисленные фотокарточки со съемок. У некоторых из уголков выпали булавки, и глянцевая бумага съежилась, будто от стыда.

— Я проявляю пленку! Кто там? — крикнул Пип из закрытой комнаты.

— Дуг Арчер.

Судя по плеску воды, Пип наскоро умывался, видимо, разбуженный дверным звонком. Дуглас ждал, разглядывая портреты кинозвезд в контрсвете и вертя в пальцах шарнир из протеза, потерянный Споудом-младшим. То, что он принял за укрепляющую трубку внутри шарнира, оказалось контейнером с пленкой. В этом Дуглас убедился накануне, притормозив у обочины, как только скрылся с глаз полковника Мэйхью. Нажав на «трубку», он извлек металлический цилиндр. Судя по ярлыку, это была пленка шириной тридцать пять миллиметров, рассчитанная на тридцать шесть кадров.

— Дуг, старина! Прости, что заставил ждать.

В Сохо многие владельцы заведений были с Дугласом на короткой ноге, но с Пипом его связывала дружба с незапамятных времен — еще с другой жизни, когда Пип катался на серебристом «Роллс-Ройсе», устраивал у себя самые изысканные званые обеды в Лондоне и доставал всем своим приятелям — включая Дугласа — приглашения на роскошные светские рауты с кинозвездами.

— Проявишь мне одну пленку, Пип?

— А ваши фотографы в Скотленд-Ярде что, забастовку устроили?

— Вроде того.

Почуяв, что задал лишний вопрос, Пип тут же постарался замять оплошность.

— Может, чаю с гренками?

Из-за стенки соседей по коридору звучала музыка — там репетировал джазовый оркестр.

— Давай когда забирать приду, хорошо?

— Прекрасно. Готово будет примерно к половине пятого. Есть пожелания? Какая экспозиция, какая зернистость? По сколько кадров режем, по пять, по шесть?

— Никаких пожеланий, главное — не болтать.

Пип кивнул. Это был миниатюрный аккуратный человечек в слишком тесном костюме. Сорочка так сдавливала ему шею, что он то и дело оттягивал пальцем ворот. Волосы у него имели неестественно темный цвет, как водится у мужчин средних лет, ищущих работу. Для их укладки Пип щедро использовал парфюмированное масло, аромат которого почти перекрывал запах фотофиксажа от одежды и виски изо рта.

— Могила, старик! — заверил он. — Даже если твой Гарри Вудс заглянет ко мне за парадным портретом, не скажу о тебе ни слова.

Пип издал короткий бархатный смешок — сама идея, что Гарри может добровольно прийти фотографироваться, была отличной шуткой.

— Значит, ты меня понял.

— Я был шпионом.

Дуглас вздрогнул.

— Что?

— Фотография, на которую ты сейчас смотришь. Это Конрад Фейдт в фильме «Я был шпионом». Великолепная лента. Снималась на студии «Гомон-Бритиш» в Лайм-Гроув… погоди-ка, или это «Гейнсборо-студиос» в Айлингтоне… Черт, Дуг, память уже совсем не та.

Музыканты за стенкой играли вариацию мелодии из фильма «К югу от границы» с Джином Отри — так, что во всем здании дребезжали стекла.

— Соседи у тебя… С ума не сходишь?

— Живи и дай жить другим. — Пип поправил галстук и пригладил волосы — нервная привычка человека, который хочет избавиться от репутации алкоголика. — Фотографии напечатать?

— Нет, мне нужна только пленка.

— Я слышал про твою жену, Дуг. Соболезную.

— Не одна она тогда погибла… Счастье, что сын уцелел.

— Вот это верный подход. Точно чаю не хочешь? Я быстренько заварю. Мне в этом месяце удалось добыть немного сверх пайка.

Дуглас посмотрел на часы.

— Нет, надо бежать. В десять тридцать я должен быть на Хайгейтском кладбище.

— А, церемония немецко-советской дружбы…

— Не смог уклониться, — сказал Дуглас виновато.

— Ну, — вздохнул Пип, — по крайней мере, теперь нам понятно наше положение. Вот красные мерзавцы, вот нацистские мерзавцы… выбирать не приходится.

— Это уж точно.

— Говорят, они собрались перевозить тело Карла Маркса? Ну туда ему и дорога.

Дуглас накрыл ладонью руку Пипа. Это был дружеский жест и в то же время предостережение: следует держать язык за зубами.

В студию вошел немецкий солдат и на ломаном английском попросил фото.

— Присядьте сюда. — Пип включил яркие студийные прожекторы, и Дуглас сощурился от слепящего света. — Плечо чуть-чуть правее…

Солдат развернулся на табурете, чтобы видны были новенькие штабс-ефрейторские нашивки.

Запах нагретой пыли от прожекторов заставил Дугласа кое о чем вспомнить. Ну конечно, настольная лампа с пустым патроном в квартире убитого. Споуд-младший наверняка вкрутил туда фотолампу, когда снимал расчеты, прежде чем бросить их в камин. Именно так все и было, теперь сомнений нет.

— До скорого, Пип.

Пип с всклокоченными волосами вынырнул из-под черного матерчатого покрывала.

— Приходи, Дуг, жду с нетерпением. — Он повернулся к клиенту. — Пожалуйста, смотрите на фотографию Таллулы Бэнкхед, капрал, и чуть выше подбородок…

Глава 23

Хайгейтское кладбище могло вполне сгодиться для киносъемок — заросшее темными деревьями и кустарником, густо оплетенное сорными травами, с узкими дорожками, огибающими покосившиеся могильные камни в пятнах мха и плесени. Отчаянные усилия целого взвода инженеров не смогли уменьшить сходство с декорациями к новой версии «Франкенштейна».

Но все же инженеры постарались. Сегодняшняя церемония была завершающим аккордом недели немецко-советской дружбы и самым торжественным ее моментом, ибо в этот день намечалось ритуальное извлечение останков Карла Маркса из объятий могильной лондонской земли и могильных лондонских червей.

Военный оркестр присутствовал в сокращенном составе, да и то пришлось размещать музыкантов поодаль среди деревьев. Не вся советская делегация получила доступ к могиле — около сотни остались ждать на парадной площади в Хайгейт-Хилл. Чести присутствовать при эксгумации удостоились лишь самые важные персоны. Министр иностранных дел фон Риббентроп в великолепной военной форме беседовал с советским премьер-министром Молотовым, прибывшим самолетом из Москвы. Доктор Йозеф Геббельс, для которого широко освещенная в международной прессе неделя празднеств была личным триумфом, подошел к ним продемонстрировать Молотову серебряную лопатку. Лопаткой предполагалось бросить землю на глыбу мрамора, которая ляжет в опустевшую могилу. Глыба стояла рядом наготове, на ней были выбиты переплетенные свастика, серп и молот над цветистым провозглашением дружбы между народами.

Медикам и пациентам старой больницы на близлежащей улице Дартмут-Парк-Хилл также посчастливилось наблюдать церемонию — люди толпились на верхних этажах, выглядывая из окон. Специально отобранные для этого случая вороные лошади, запряженные в немецкую артиллерийскую установку, нетерпеливо перебирали ногами, цокая копытами по холодной дороге, форейторы похлопывали их по лоснящимся холеным бокам. Пробило одиннадцать, и сопровождающие кавалеристы натянули удила. Командующий почетным караулом полковник пятого кавалерийского полка чуть не свалился с заплясавшей под ним арабской гнедой, когда мимо с ревом проехал строй мотоциклистов в блестящих сталью шлемах. Оркестр играл торжественную музыку, распорядители провожали на места последних прибывших официальных лиц: марионеточного британского премьер-министра и свеженазначенного немецкого уполномоченного при Банке Англии. В идущем следом за ними Дуглас опознал профессора Макса Шпрингера из службы безопасности рейхсфюрера. Начальник Хута был старшим по званию членом СС на этой церемонии, а также выступал в качестве личного представителя Гиммлера.

Шесть человек — по одному от армии, флота, воздушных сил, СС, нацистской партии и штурмовых отрядов — стояли у могилы, готовые принять в свои руки гроб. На их плечах останки Карла Маркса должны были начать первый этап своего пути, а окончить его на Красной площади, где уже было готово место в Мавзолее рядом с Лениным. На следующей неделе, в годовщину революции, новую гробницу планировали открыть для широкой публики.

У Дугласа был не самый лучший обзор. Могила располагалась на возвышении, а они с Келлерманом стояли чуть ниже по склону, со стороны больницы. Оркестр играл мрачный военный марш. Келлерман задал какой-то незначительный вопрос, Дуглас повернулся к нему, чтобы ответить, и тут взрывная волна ударила его в лицо, как мощный кулак в боксерской перчатке. Он увидел, как земля на вершине холма вздрогнула, на ней вырос бугор и разлетелся во все стороны облаком дыма, клочьями дерна и почвы. А потом все это накрыло Дугласа, как морская волна, сбив с ног и засыпав с головой.

С трудом поднявшись, Дуглас увидел, что Келлерман лежит придавленный большим надгробием. Генерал открывал и закрывал рот, не издавая ни звука. Вокруг стояла полная тишина. Какой-то офицер впереди молча пытался выпутаться из окровавленного флага. Когда это ему наконец удалось, выяснилось, что вместо руки у него торчит короткий обрубок. Из обрубка фонтаном ударила кровь, офицер сделал несколько шагов, шатаясь, как пьяный, и рухнул замертво. А потом шум стал таким, что смог пробиться даже через контузию. Со всех сторон кричали от боли и ужаса, гудели машины, выли сирены, медики пытались добраться до раненых, минуя перепуганных лошадей из погребального кортежа. Арабская гнедая полковника из почетного караула рванула прочь, не разбирая дороги. Полковник стойко держался в седле, пока она грациозно перепрыгивала через надгробия, а потом ударился о низкий сук и упал, сломав позвоночник.

У ворот со стороны Реткар-стрит музыканты пытались вытащить истекающих кровью товарищей из кучи искореженной меди и разбитых барабанов. Повсюду валялись трупы, и не только тех, кто погиб сейчас, — жуткую картину завершали полуистлевшие останки мертвецов, которые вырвались из старых могил, будто услышав трубы Судного дня.

Келлерман меж тем отделался порванным сухожилием. Он уже сам выполз из-под надгробия. Дуглас помог ему встать и кое-как довел до двух ординарцев, которые доставили генерала в карету «Скорой помощи» на руках. Еще накануне Келлерман с необыкновенной прозорливостью распорядился, чтобы у кладбища дежурила бригада госпиталя СС. Обычно эти бригады оказывали помощь в первую очередь членам СС вне зависимости от серьезности полученных ими повреждений. И вот Келлерман сам к ним угодил.

Неделю церемоний организовывал штаб группы армий «Л» (лондонский район) без особой оглядки на немецкую военную администрацию, британское марионеточное правительство или на полицию и СС в лице Келлермана. Приглашения на лучшие места достались в первую очередь советским военным и политическим чинам. Именно они и понесли самые тяжелые потери — наряду с почетным караулом, оркестром и хором Красной армии, который должен был исполнить новую версию песни Хорста Весселя.

Наиболее сильный удар пришелся по съемочной группе роты пропаганды вермахта. Они как раз снимали надпись на мраморной глыбе крупным планом с крыши специально укрепленного «Штайра». Взрыв распотрошил тяжелый автомобиль, и его детали вместе с клочьями тел дождем просыпались на соседний парк Уотерлоу. При этом «Штайр» закрыл собой Геббельса, Молотова и фон Риббентропа; их общие потери ограничились парой разорванных барабанных перепонок, одной вывихнутой лодыжкой и несколькими счетами за химчистку.

Штандартенфюрер Хут в свойственной ему манере занял место как можно ближе к выходу и в момент взрыва стоял у ворот со стороны Суэйнс-лэйн. По словам очевидцев, он даже не вздрогнул. Гарри Вудс еще приукрасил эту историю — мол, Хут невозмутимо заткнул уши секунд за тридцать до взрыва. Шутка облетела весь Скотленд-Ярд, смеялся даже Келлерман. Опасная шутка, на грани клеветы, но немецкая армия публично опростоволосилась — и Хут, и Келлерман с трудом скрывали свое удовлетворение по этому поводу.

Впрочем, армия собралась с силами очень быстро. Через пятнадцать минут после взрыва в мобильном командном центре — шеститонной десятиколесной штабной автомашине концерна «Крупп», которую пригнали для управления уличным движением, — началось совещание на высшем уровне. Присутствовали адъютант главнокомандующего группой армий «Л», полковник полевой жандармерии, офицер тайной военной полиции в штатском, два военных советника по безопасности из военной администрации и два сотрудника абвера.

Штабная машина стояла перед странным готическим сооружением у ворот кладбища на Суэйнс-лэйн. Там, в кольце вооруженных часовых, солдаты репетировали ответы, которые будут давать на допросах. На допросах, после которых неминуемо полетят головы, не исключено, что в буквальном смысле.

Хут посмотрел на машину, на силуэты перепуганных солдат за матовыми стеклами, улыбнулся Дугласу, попробовал отряхнуть китель, с отвращением взглянул на грязную ладонь.

— Поехали отсюда. Хочу как можно скорее смыть с себя бренные останки Карла Маркса.

Вокруг суетились медики — накладывали турникеты, останавливая кровь, перекладывали на носилки пострадавших, разрезали на них одежду, чтобы обработать раны. Отовсюду неслись крики и стоны. Военный капеллан соборовал адмирала, который в момент взрыва стоял совсем рядом с Дугласом.

— Взрывчатка была заложена прямо в могилу, как вы считаете? — спросил Хут.

— Несомненно.

— Думаю, этой ночью. Достали беднягу Карла из уютного деревянного костюмчика и нашпиговали взрывчаткой. Наверняка военные не выставили здесь охраны.

Хут потянул носом воздух и состроил гримасу: из потревоженной кладбищенской земли поднимался отчетливый трупный запах.

Они стали протискиваться к выходу. У ворот наткнулись на раненого музыканта — молодой парень спокойно стоял, задрав вверх рассеченную руку, и затягивал на плече жгут, чтобы остановить кровь. Китель у него был весь в красных пятнах, и Хут инстинктивно шарахнулся в сторону, не желая испачкаться. Потом, словно устыдившись своего поведения, сказал:

— Шли бы вы к медикам. Руку ведь потеряете.

— Мне велели оставаться на месте, — ответил парень.

Хут пожал плечами и с чистой совестью зашагал дальше. За воротами в уголке был припаркован его любимый транспорт — мотоцикл «БМВ» с коляской. Штандартенфюрер наверняка укрыл его там в надежде как-нибудь улизнуть до завершения нудной церемонии. К мотоциклу был приставлен охранник в форме СС. Завидев начальство, он стер пыль с седла рукавом.

Насморк у Хута от пыли и травы в воздухе заметно ухудшился. Он утер платком слезящиеся глаза и громко высморкался.

— Вам известен некий полковник Мэйхью? — спросил он Дугласа, шмыгая носом.

— Мэйхью? Его всякий полисмен в Лондоне знает. Лучший полузащитник в команде Скотленд-Ярда по регби.

Хут уставился на Дугласа, будто подозревая его в уклонении от прямого ответа.

— А всякий полисмен видел этого человека на прошлой неделе?

— Наверняка. Во всяком случае, лично я видел.

— Вы хорошо его знаете? — Хут прижал пальцы ко лбу. — У вас бывали синуситы, инспектор?

— Нет, бог миловал! Э-э, в смысле, полковника я хорошо знаю, а синуситов не бывало.

— Иногда я вас вообще не понимаю. — Хут вынул из кармана пачку каких-то бумаг, порылся в них и передал Дугласу маленькую фотокарточку. — Вы видите здесь полковника Мэйхью?

На первый взгляд фото было крайне низкого качества, но Дуглас был в курсе проблем, сопряженных с применением длиннофокусного объектива: любое движение может смазать результат. Понимал он и то, что фототехник рискнул увеличить выдержку. Словом, перед ним была очень хорошая фотография.

— Да, похоже, это полковник Мэйхью. А вот этот, который смотрит прямо в камеру… это ведь генерал-майор фон Руфф?

— Он заметил автомобиль, в котором сидел мой фотограф. Ушлая старая свинья… Ну а третий, как вы уже догадались, профессор Фрик.

Все-таки Хут имел талант к драматическим эффектам, которому позавидовал бы любой комедиант в ночном клубе — а то бы и попытался перенять пару фокусов.

— Профессор Фрик! — воскликнул Дуглас в искреннем изумлении. — Я думал, он мертв! Погиб год назад на фронте!

— Восстал из гроба. А теперь скажите мне, что общего у этой троицы? Ну помимо желания скрыться от фотографа.

— Атомная бомба?

— О, вам бы в полиции работать! Впрочем, вы можете дать ответ и поточнее. Думайте! Генерал-майор фон Руфф возглавляет абвер в Великобритании. За спиной у него стоит полковник управления вооружений сухопутных сил, на фото в тени его не видно. Очевидно, им от старины Фрика нужна супербомба. Но что тут делает Мэйхью?

— Не знаю.

— Очевидно же, что заключает сделку, что еще ему с ними делать?

Некоторое время они с Хутом смотрели друг другу в глаза.

— Вы полагаете, что Мэйхью продает им какие-то данные? — спросил Дуглас наконец.

— Не какие-то, а машинописные копии тех самых расчетов, которые сгорели в камине Питера Томаса. Голову даю на отсечение.

— Зачем? Ради денег?

— Вы мне скажите, Арчер, чего полковник Мэйхью желает более всего на свете? Ну вы англичанин, вы знаете ответ.

— Вы имеете в виду спасение короля?

Хут снисходительно похлопал Дугласа по плечу и завел мотоцикл.

— Что я должен сделать? — крикнул Дуглас сквозь рев мотора.

— Передайте Мэйхью, что мне нужны эти расчеты.

— А что насчет остального?

— Чего остального?

Дуглас оглянулся по сторонам. Хут приглушил мотор, так что его звук стал похож на далекий стук барабанов.

— Что насчет короля? — спросил Дуглас тихо.

Хут забрал у него фотографию, спрятал в общую кучу конвертов, бумажек и записок, которые таскал в кармане, а взамен вынул из кучи бурого цвета бланк, сложенный пополам. Сложил еще раз и сунул Дугласу в нагрудный карман. Бесстрастно улыбнулся, привстал с седла и взглянул на хаос, царящий на кладбище.

— Полюбуйтесь, Арчер. Русские обвинят во всем нас, завтра вы увидите эту картину на первой страницы «Правды».

Больше всего раненых и убитых было на вершине холма. Именно там стояли все сливки советской делегации — в сопровождении жен, дочерей и любовниц, по документам проходящих как секретарши. Шелка с Бонд-стрит, роскошная шерсть с Сэвил-Роу кровавыми клочьями валялись на сугробах мраморного крошева. Многим из лежащих там фигур уже не суждено подняться на ноги.

Однако Хут ошибался, никакие фотографии в газеты не попадут — ни в «Правду», ни в «Фелькишер Беобахтер», ни в «Таймс», ни в «Трибьюн», никуда. Кладбище оцепила полевая жандармерия и обыскивала на выходе всех, кто прошел по журналистским пропускам. На земле клубком гадюк извивалась на ветру засвеченная фотопленка, изъятая из камер, кассет и даже запечатанных новых упаковок.

Уехать Хут не успел. К нему подбежал офицер СС.

— Там группенфюрер Шпрингер, сэр! Вызывает срочно!

Оставшись один, Дуглас вытащил из кармана сложенный бланк — впрочем, уже зная, что это такое. Ордер на арест по новой, упрощенной форме: фамилия, имя, адрес и невнятная причина — защитный арест. Именно с такой формулировкой нацисты навсегда увозили взрослых и детей в неизвестном направлении. Был какой-то особый цинизм в том, что Хут поставил под этим почти нечитаемую подпись карандашом. Убирая бланк в бумажник, Дуглас вздрогнул от душераздирающего вопля. За оградой группа военных инженеров лебедкой поднимала с кого-то огромный камень. Пострадавший уже умирал.

Дуглас почти бегом пересек парк Уотерлоу и нашел на Хайгейт-Хилл телефонную будку. Трубку взял личный слуга полковника. Дуглас его знал. Отставной констебль полиции, два года подряд побеждавший в чемпионате по боксу в тяжелом весе и упустивший победу в третий раз по обидной случайности. Он тут же позвал к телефону Мэйхью.

— Инспектор полиции Арчер, — произнес Дуглас формальным тоном. — У меня в руках ордер на ваш арест.

— Говорить можете?

— Я звоню из будки. Штандартефюрер Хут только что выдал мне ордер. Подписан им лично. Обвинения нет, это защитный арест.

— Что теперь?

— На дорогах ужасные заторы.

— Да, я слышал официальное заявление в новостях. Вот немцы теперь локти кусают, что дали Би-би-си разрешение на прямую трансляцию… Ну что ж, полагаю, добираться вам досюда не меньше часа.

— Не меньше.

— Спасибо, Арчер. Подниму связи, может, что и получится. В любом случае увидимся в гостях у вашей дамы.

Дуглас заподозрил, что Мэйхью не осознает серьезности нависшей над ним угрозы. Не исключено, что он верит пропаганде, изображающей концентрационные лагеря эдакими спартанскими заведениями, где самое неприятное — это жесткая постель, отсутствие горячей воды и необходимость физических упражнений. В таком случае его мог ожидать кошмарный сюрприз.

— Полковник, вполне возможно, что кому-то еще выдали такие же ордера на всю вашу семью.

— Понимаю, понимаю. — Мэйхью остался невозмутим. — Не могу сказать, что я удивлен. Но все равно большое вам спасибо.

— Удачи, полковник, — проговорил Дуглас и повесил трубку.

Его визит в особняк полковника Джорджа Мэйхью в Мейфэре, на углу Аппер-Брук-стрит и Гросвенор-сквер, был чистейшей формальностью. Слуга Мэйхью, как положено отставному констеблю, назубок знал все правильные ответы. Он провел Дугласа по всем комнатам и даже открыл все шкафы.

— Когда полковник вернется, немедленно позвоните мне, — распорядился Дуглас.

— Всенепременно, — заверил его слуга.

И, улыбнувшись друг другу, они распрощались.

А потом, в темной комнате, где Питер Пайпер проявлял фотопленку, Дуглас получил подтверждение своей гипотезы. Вставив пленку в фотоувеличитель, он увидел подробные расчеты мелким шрифтом, с исправлениями и приписками от руки. Пока Дуглас рассматривал их, Пип стоял на почтительном расстоянии.

— Что ты об этом думаешь, Пип?

— Ну слегка пересвечены, конечно, но для копии очень неплохо. С чтением проблем не будет. Тебе лупу дать?

Дуглас взял лупу и вгляделся в негатив. Цифры и символы были в фокусе, все прекрасно читалось.

— Я в этом ничего не понимаю, — признался он.

Пип покачал головой.

— На меня не смотри. Я никогда не был силен в математике.

— Хорошо, что эти ваши джазмены за стенкой наконец угомонились, — сказал Дуглас для поддержания разговора.

Однако думал он совсем о другом. Почему Хут до сих пор не догадался, что существуют негативы? Почему он ищет машинописные копии? Это же целый портфель бумаги!.. Потом он вспомнил. Люди Хута не нашли ничего, что намекало бы на использование фотоаппарата. В квартире убитого на эту мысль наводило только расположение настольного светильника с выкрученной лампочкой. Но и светильник, и лампочку Дуглас вернул на место до прихода команды Хута. Видимо, Споуд-младший использовал фотолампу, которую унес с собой. Что же касается его жилища, фотоаппарат и принадлежности к нему он успел забрать до того, как в квартиру нагрянули с официальным обыском.

Они с Пипом вышли из темной комнаты. На улице снова лило. Стоя у окна, Дуглас глядел на горбатые крыши и покосившиеся дымовые трубы. Порыв ветра принес облако черного дыма, и глаза заслезились от сажи.

— У тебя все в порядке? — спросил Пип.

— Да, все хорошо.

Погруженный в свои мысли, Дуглас вертел в пальцах шарнир из протеза. Очевидно, что младший Споуд был чьим-то курьером. Места внутри шарнира как раз хватало на кассету пленки шириной тридцать пять миллиметров. Правда, пришлось укоротить винт, удерживающий шарнир на месте. И дополнительной нагрузки он не выдержал — то ли когда Споуд стрелял, то ли когда переворачивал и фотографировал многочисленные листы бумаги. Что ж, даже самый хитроумный замысел может дать осечку.

— Слушай, Пип… Там был фотоаппарат «Лейка» и такое приспособление на четырех тонких ножках…

— Фоторепродукционный станок. Самый удобный способ. Ножки вкручиваются в тяжелое кольцо, и к этой конструкции стыкуется объектив. Так фотоаппарат фиксируется строго на нужном расстоянии от предмета съемки. На малых расстояниях критическое значение имеет фокусировка.

Дуглас положил руку ему на плечо, останавливая слишком подробные объяснения.

— Если бы ты увидел такое приспособление, ты бы сразу понял, что это? Или его можно использовать и в других целях?

— Нет. Никакого другого применения ему не найдешь. Только снятие копий.

— Ясно. — Дуглас отвернулся к окну.

Закипел электрический чайник. Пип заварил чай в маленьком заварнике с красной эмалью — крепкий, Дуглас очень давно такого не пил.

— У тебя точно все в порядке, Дуг?

— Да, а что?

Тяжелые капли барабанили по мокрой черепице. Отсюда сверху было видно только небо и чужие крыши, и от этого возникало странное чувство изоляции. Пожалуй, Дугласу оно нравилось, давало возможность перевести дух. Все-таки в чем-то старина Пип удачливей его.

— Ну очевидно, что ты тут не по делу полиции, иначе бы проявил пленку в Скотленд-Ярде. Ты не работаешь на банды, я слишком хорошо тебя знаю. Остается одно.

— И что же?

Дуглас обнимал чашку ладонями, согревая руки. Он вдруг затосковал об отце. Мысли о нем накатили внезапно, как всегда случалось в тяжелые периоды жизни.

— Ты копаешь под фрицев, — тихо сказал Пип.

— Улицы в дыму… Народ жжет в печах всякий хлам, лишь бы согреться.

— А табак! — подхватил Пип. — Раньше курили только мужчины, теперь же все подряд — и бабульки, и юнцы желторотые. Причем, замечу, при безумных ценах на сигареты.

— Люди ищут утешения. Живя в холоде, сырости и несчастье, хочешь порадовать себя хотя бы табаком.

С табаком были связаны немногие воспоминания об отце — крупном, чуть нескладном человеке с раскатистым смехом, чья одежда всегда пахла трубочным табаком.

— И фрицы туда же. У каждого второго в зубах сигара, да какая!

— Солдат жестко наказывают за пьянство, вместо выпивки они тратят деньги на сигары.

За разговором на избитые темы Дуглас не прекращал размышлять над занимающим его сейчас вопросом: почему немцы не ищут пленку?

— Так я прав? Ты что-то против фрицев затеял?

Дуглас, вытянув шею, молча наблюдал, как далеко внизу угольщик медленно ссыпает содержимое мешка через круглое отверстие в мостовой в угольный подвал. Вскоре обзор ему заслонило очередное облако черного дыма.

— Ну как знаешь, — вздохнул Пип. — Я бы никому не выдал.

Дуглас покачал головой.

— Все могут выдать, так или иначе.

Почему не знает Хут, вполне понятно. Но Гессе и абвер! Если камера и фоторепродукционный станок попали к ним, почему они до сих пор не поняли, что Споуд сфотографировал расчеты? Почему требуют с Мэйхью машинописные копии?

— Лучше тебе ничего не знать, Пип. В худшем случае ты скажешь им, что проявил для меня какую-то пленку с непонятным содержимым. Не надо будет врать и путаться в отговорках.

— А чего мне путаться, скажу, что пьян был.

И тут Дугласа осенило. Конечно, абвер все знает, они столь же хитры и коварны, как и остальная их братия. Они в курсе, что есть негативы, — и лишь поэтому еще ведут переговоры с Мэйхью, — просто, держа свою осведомленность в секрете, они проверяют, насколько британским контрагентам можно доверять. Именно поэтому они и говорят о бумагах, ожидая, когда вторая сторона произнесет волшебные слова «фотопленка шириной тридцать пять миллиметров».

Дуглас залпом осушил чашку, скрутил просохшую пленку в кассету и сунул в карман.

— Эй, поцарапаешь! — возмутился Пип.

— Ну я не собираюсь выставлять это на выставку Королевского фотографического общества, — ответил ему Дуглас его же излюбленными словами и поставил чашку на подоконник. — Спасибо тебе за все, Пип.

Внизу на улице угольщик носком сапога закинул последние крошки угля в круглое отверстие, прежде чем закрыть его тяжелой чугунной крышкой.

Глава 24

А дальше последовало то, что лондонцы нарекли «ночью автобусов», хотя на самом деле массовые аресты и выборочные задержания продолжались более двух суток. Кроме того, определенным категориям граждан было велено явиться в ближайший полицейский участок. Об этом сообщали расклеенные повсюду плакаты и объявления в газетах, занимающие целый разворот. Очень многие действительно явились добровольно.

В западной части Лондона сборным пунктом служил стадион «Уэмбли», арестованных с восточной части свозили в здание выставочного центра «Эрлс Корт» и в Альберт-холл. Жителей огромного многоквартирного комплекса «Долфин-сквер» в Пимлико выставили на улицу, дав на сборы два часа, а в квартирах стали проводить допросы, сотни допросов одновременно.

Для их проведения тоже требовались люди, которых тоже сгоняли отовсюду. Наряду с профессионалами из тайной полиции, службы безопасности рейхсфюрера, гестапо, сотрудниками центрального штаба абвера на Эксибишен-роуд допросы вели и те, кто не имел для этого никакой квалификации, кроме знания английского, — в том числе официанты из клуба офицеров люфтваффе, два капеллана, флейтист лондонского отделения симфонического оркестра вермахта, семь телефонистов и флотский зубной врач.

— Оставьте мальчиков сегодня дома, — сказал Дуглас миссис Шинан на следующее утро после взрыва.

Она кивнула и подложила ему на тарелку еще ломтик поджаренного хлеба. Черствый хлеб был намазан топленым салом и потому представлял собой роскошное угощение. Дуглас убедился, что всем достанется по такому же, и лишь тогда откусил.

Миссис Шинан налила всем еще чаю.

— Вы слышали ночью грузовики? Приехали за кем-то из дома напротив. Такой ужас, я думала, будут дверь ломать.

— Это самая масштабная серия арестов в моей практике, — сказал Дуглас. — Возможно, самая масштабная в современной истории.

Миссис Шинан вскинула на него глаза, и Дуглас неловко добавил:

— Я не восхищаюсь, я просто констатирую факт. Будут арестованы тысячи. И как немцы с такими толпами разберутся, одному богу известно…

— Я не понимаю, как это поможет найти заложившего бомбу.

Дуглас разделял ее непонимание, но озвучивать этого стал.

— Если бы вы с мальчиками просто оказались не на той улице не в то время, вас бы тоже могли арестовать. И кто знает, куда бы вы тогда попали.

— Известно куда, в Германию, — ответила миссис Шинан. — Доедайте хлеб, дети, мы ничего не выбрасываем.

— Да, в Германию, — подтвердил Дуглас.

Именно в Германию угнали мужа миссис Шинан.

— Вы тоже будете арестовывать людей? — спросил Боб.

— Не смей говорить так с мистером Арчером! — одернула его миссис Шинан. — И не болтай с полным ртом, сколько раз тебе повторять!

Она легонько шлепнула сына по руке. Удар был совсем не сильным, но подобное действие со стороны мягкой и кроткой миссис Шинан ошеломило всех. У Боба навернулись слезы, он подтянул колени к груди и спрятал в них лицо.

— Нет, я в арестах не задействован. К счастью, отдел уголовного розыска к этому не привлекли. — Дуглас был рад откреститься от любой своей причастности к происходящему. — Может, мне дать вам какую-нибудь записку, миссис Шинан? Никакого официального документа я выдать не смогу, но если написать что-то вроде охранной грамоты на бумаге Скотленд-Ярда…

Миссис Шинан покачала головой. Похоже, она сама уже это обдумывала.

— Пей чай, Бобби, мой хороший. — Она поцеловала сына в макушку. — Сахара теперь до следующей недели не будет. — И, повернувшись к Дугласу, вежливо произнесла: — Ну что мне толку от какой-то бумаги? Если, упаси бог, она понадобится, все равно будет поздно. А вдруг увидит кто? Еще подумают, что я… — она осеклась, чуть не ляпнув «стукачка», и тут же поправилась: — Что я как-то связана с немцами.

— Да, вы правы, — сухо ответил Дуглас.

— О, не обижайтесь, мистер Арчер! Вы же полисмен, вам приходится иметь с ними дело. Да мы бы без вас вообще пропали! Я всем так и говорю: что бы мы делали без нашего полисмена…

Дуглас вдруг понял, зачем она действительно это всем повторяет — пытается объяснить окружающим, зачем взяла к себе жильца, который работает на фрицев. Он положил на стол салфетку и встал.

— Постарайтесь не выходить пока за покупками. Молочник сам придет, из хлебной лавки тоже. Остальное лучше отложить до выходных. К концу недели все должно поутихнуть. Места для новых арестантов уже не будет хватать.

Миссис Шинан кивнула, явно обрадованная тем, что он не обиделся. Открыв ящик буфета, она вытащила новый белый пуловер с косами и полосками в цветах крикетного клуба полиции по вороту. Пуловер был завернут в довоенную папиросную бумагу.

— Там холодно, — проговорила миссис Шинан. — Совсем зима наступила.

Дуглас замялся. Ему было неловко брать пуловер, который она вязала для мужа. До войны он хорошо играл в крикет.

— На почте теперь не принимают посылки с едой и одеждой, — пояснила миссис Шинан, видя его замешательство. — Новые правила. И ведь в каждую посылку заглядывают… — Она с гордостью развернула перед Дугласом свою работу. — Мы с Бобби хотим, чтобы вы его носили. А как наш папа вернется, отдадите ему.

— Тогда я прямо сейчас и надену, — ответил Дуглас. — Спасибо.

— Никогда бы не подумал, что вы играете в крикет, — саркастично заметил Хут при виде Дугласа.

В кабинете царил полумрак. Небо с самого утра затянули свинцовые тучи, и свет почти не проникал через грязные окна. Серый китель Хута висел на спинке стула, а сам он, небритый и взъерошенный, сидел в мятой коричневой форменной рубашке, расстегнутой у ворота. Очевидно, проторчал за рабочим столом всю ночь. Перед ним стояла пустая бутылка из-под виски, пахло сигарным дымом.

— Да закройте вы чертову дверь!

Дуглас повиновался.

— Наливайте себе виски.

Похоже, от усталости Хут утратил представление о времени.

— Нет, спасибо.

— Наливайте, это приказ.

— Бутылка пуста.

— В шкафу полно.

Дуглас еще не видел Хута в таком настроении. Положа руку на сердце, даже не предполагал, что немец на такое способен. Он вынул непочатую бутылку из картонной коробки с надписью «розлито специально для вермахта», откупорил, налил в стакан, который Хут достал для него из ящика стола.

— Воды? — спросил Хут.

Он подвинул к Дугласу графин — достаточно резко и неловко, чтобы расплескать через край прямо на кучу бумаг. Хут двумя пальцами взял из кучи какую-то распечатку с телетайпа, приподнял и стал смотреть, как струйка воды сбегает с угла, — все это с большим интересом, с каким смотрят на мир маленькие дети и пьяные.

— Списки погибших, — пояснил он. — Все умирают и умирают…

— Жертвы взрыва?

Хут помахал мокрым листом с бесчисленными именами мелким шрифтом.

— Да, именно, жертвы взрыва! Ну если уж решили выкопать старину Карла после полувекового отдыха в богатой фосфором лондонской почве, не удивляйтесь, когда он пернет вам в глаза! Так ведь?

Дуглас не ответил. Он успел разобрать несколько имен на листке. Телетайп пришел из госпиталя СС у Гайд-парка.

ШПРИНГЕР МАКС, ПРОФЕССОР. ГРУППЕНФЮРЕР СС. НОМЕР 4099

ШТАБ РЕЙХСФЮРЕРА СС. УМЕР ОТ РАН 02.33.

— Все умирают и умирают, — повторил Хут.

— Значит, профессор Шпрингер тоже погиб.

— Мы с вами потеряли хорошего друга, инспектор.

Хут налил себе виски, разбавил водой из графина с преувеличенным старанием, словно актер, изображающий пьяного на сцене.

— Мы с вами?

— Шпрингер был наш друг при дворе короля Генриха. Рейхсфюрер СС поручил ему найти способ отобрать ядерные эксперименты у военных — и дал ему в этом полную свободу действий. — Хут сжал кулаки. — Моя власть шла от Шпрингера. Я нашел ему хорошее место на задних рядах, рядом со штабом флота, так ведь болвану оттуда было плохо видно! Он пролез поближе к могиле. Камнем придавило.

— То есть расследование может быть приостановлено? — Дуглас поднял стакан, но виски едва пригубил.

— Ни в коем случае. Расследование продолжится.

Хут погрузился в раздумья, уставившись на свои штаны. Штаны были покрыты слоем грязи и разорваны на одном колене. Очевидно, Хут лично помогал извлекать Шпрингера из-под камня.

— Вы с профессором давно знакомы?

— Я бы мог вам такое рассказать, Арчер, у вас бы глаза на лоб полезли! Я был с ним рядом в тот день, когда мы убили предводителя коричневорубашечников. Встречал его в Темпельхофе, когда он спецрейсом доставил Карла Эрнста из Бремена. Карл Эрнст был правой рукой Рема, депутата рейхстага и государственного советника. Шпрингер арестовал Эрнста утром в гостиничном номере, и Эрнст даже не подумал оказывать сопротивление. Пошел, как ягненок на заклание.

Хут отхлебнул виски. Он немного расслабился и только хмурил лоб, словно с некоторым усилием вспоминая «ночь длинных ножей».

— Штурмовики и представить не могли, что фюрер рапорядится их казнить. — Хут улыбнулся. — Эрнст был такой же. Ничего не понимал до последнего. А когда его поставили перед расстрельной командой, расправил плечи и крикнул «Хайль Гитлер!». В следующий миг его изрешетили. — Хут закрыл лицо ладонями и сделал несколько размеренных вдохов и выдохов, как поступают иногда больные астмой. — Смешно, да?

— Не очень, — честно ответил Дуглас.

— Хороший урок. Глядя, как этот болван испускает дух, я поклялся никогда больше не попадаться на дешевый треп политиков.

— И как, получилось?

— Я похож на идеалиста, Арчер?

Дуглас молча покачал головой, боясь прервать внезапно напавшую на Хута разговорчивость. Он уже видел таких людей: молчат, молчат, а потом вдруг обнаруживают многословное красноречие и признаются в чудовищных преступлениях. И все они, как и Хут, говорят о себе с удивительной отстраненностью.

— Несложно было догадаться, что победят нацисты. Только у них хватало мозгов и решимости. И дисциплины. Мне нравятся победители, Арчер. Моему отцу тоже нравятся победители. Мой отец — хладнокровная скотина, как же, господи, я его до сих пор ненавижу. Чтобы добиться его расположения, нужно было стать первым в классе, и я приложил к этому все усилия. Победят нацисты, Арчер, так что не поддавайтесь желанию им противостоять. На следующей неделе я лечу в Берлин. Буду говорить с рейхсфюрером СС и, возможно, самим фюрером. Им придется поставить меня на место Шпрингера, потому что полная информация есть только у меня. — Хут постучал себя пальцем по голове. — Рано или поздно я и звание Шпрингера получу. Так что выше нос, Арчер! Дни Келлермана сочтены. Избавимся от него к концу следующего месяца. Он у меня будет отвечать на множество неудобных вопросов про свой счет в швейцарском банке и про взятки с подрядчиков, строящих новые тюрьмы.

Дуглас смотрел на него с изумлением. А Хут продожал:

— На Келлермана досье вот такой толщины. Отчего, по-вашему, он так рвется сунуть нос в мои документы? Плевать ему на ядерную программу, он шкуру свою спасает. — Хут налил себе воды и выпил. — Хотите остаться со мной, Арчер?

— У вас в штате?

— Людей Шпрингера я намерен разогнать. Почти всех. Если останетесь со мной, дойдете до самого верха. Я вам обеспечу немецкое гражданство и устрою в службу безопасности. И тогда больше никаких пайковых карточек, ограничений передвижения и контроля над финансами.

Он смотрел на Дугласа, ожидая ответа.

— Вы же говорите, вам нравятся только победители.

— Не в качестве личных помощников, — уточнил Хут, сухо улыбнувшись.

Возможно, он делал предложение от чистого сердца. Дуглас не мог понять, в какой степени это была спонтанная и неуклюжая тевтонская попытка обаять, а в какой — трезвый расчет. Хут встал и подошел к окну.

— С Мэйхью вчера не поговорили? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, но я его найду.

Дуглас видел его темный силуэт на фоне окна, видел, как нервно вздрагивают пальцы — будто пытаются стряхнуть не то грязь, не то память о чем-то.

— Мэйхью человек образованный, — проговорил Хут, словно обращаясь к самому себе. — Культурный и рациональный.

— Да, конечно, — подтвердил Дуглас.

— У него ведь нет со мной никаких личных счетов, правда? Чего он ищет? Он ищет статуса и уважения. Все нормальные люди к этому стремятся. Значит, мы можем достичь договоренности. Так, чтобы в результате повысился статус нас обоих. Так ему от меня и передайте.

Это был ошеломляющий цинизм даже по меркам Хута.

— А какие у меня гарантии? — спросил Дуглас.

— У вас прекрасная отговорка: вы всего лишь выполняли приказы. Будьте за это благодарны, друг мой.

— Хорошо, я буду вашим контактом. Но не информатором.

Произнеся это, Дуглас сразу опознал в собственных словах попытку оправдаться. Он слышал подобное множество раз от людей, которых использовал — и которых презирал.

В дверь постучали.

— Войдите! — гаркнул Хут.

В кабинете появился рассыльный с ведром угля и принялся разводить огонь в камине. Хут кивнул Дугласу в знак, что тот может быть свободен.

Дуглас встал, благодаря небеса за то, что у Хута нет обыкновения заканчивать встречи обязательным «Хайль Гитлер!». Проделать этот ритуал на глазах у старика рассыльного было бы выше его сил.

У себя на столе он обнаружил кипу неразобранных бумаг. Гари Вудс опаздывал, и Дуглас мысленно обругал его последними словами. Сегодня ему особенно нужна была помощь. В ежедневнике у Гарри значилось совещание у начальника криминального департамента в половину десятого. Дуглас позвонил в департамент и сообщил клерку, что Гарри нездоров. Клерк отпустил шутку по этому поводу — обыкновение Гарри опаздывать было широко известно.

Дуглас отправил человека поискать Гарри в кафе «У Джо». Для «Красного льва» было определенно рановато. Позвонил в участок на Сэвил-Роу — Гарри мог забежать туда посплетничать.

Получив отовсюду ответ, что Гарри сегодня не видели, Дуглас позвонил клерку в приемной Келлермана и попросил дать ему адрес сборного пункта, куда сгоняли арестованных из Айлингтона — там Гарри жил. Клерк разыскивал адрес четверть часа. Сначала пункт находился в товарных складах на Йорк-уэй, но к вечеру был заполнен, и с половины одиннадцатого начали использовать здание скотного рынка на Каледониан-роуд.

Дуглас набрал номер Хута.

— Штандартенфюрер, я предполагаю, что Гарри забрали в ходе арестов.

Трубка молчала.

— Он не пришел на работу, хотя сегодня у него важное совещание.

Снова молчание.

— Сэр, вы меня слышите?

На этот раз Хут ответил:

— Я удивлен тому, как долго Вудсу удавалось оставаться на свободе. Вам нужен новый помощник. Есть кто на примете? Надо, чтобы немецкий знал.

— Я пойду искать Гарри.

— Как вам угодно. Но чтоб завтра в восемь утра за его столом кто-то сидел. Нам необходим полный штат, работы по горло.

— Да, сэр, — ответил Дуглас и повесил трубку.

Глава 25

Гарри жил на Ливерпуль-роуд. Раньше они с женой занимали весь дом; теперь в их распоряжении остался только первый этаж, два верхних снимала другая семья. Обедали Гарри и Джоан в подвальной кухоньке. Там Джоан и налила Дугласу чаю.

Дуглас понял, что его опасения не напрасны, как только она открыла ему дверь — непричесанная, в халате, с покрасневшими от слез глазами. Она была гораздо моложе Гарри. Самая хорошенькая машинистка в канцелярии завода, где Гарри расследовал хищение. Теперь ее белокурые волосы выцвели, лицо покраснело от холода. С неловкой улыбкой она пододвинула к Дугласу чашку прозрачного несладкого чаю, пригладила всклокоченные волосы и поплотнее запахнула халат у горла.

За Гарри пришли в три часа ночи. Немецкий офицер в сопровождении двенадцати солдат и какой-то очень юный констебль из пригородного отделения, который никогда раньше не слыхал о Гарри.

— Я думаю, он и о Скотленд-Ярде не слыхал, — добавила Джоан с презрением.

— А удостоверение Гарри им разве не показал?

— Показал. Офицер глянул, поблагодарил и убрал к себе в карман. Хотя вообще был довольно вежлив. Выражал сожаление… Но по-английски почти не говорил, а у Гарри совсем плохо с немецким, мистер Арчер. Жаль, что вас рядом не было. Вот вы умеете с ними объясниться, Гарри всегда это повторял.

— Вам следовало позвонить в Скотленд-Ярд, Джоан.

— Телефонные будки были все под охраной. Солдат поставили. Разрешали только официальные звонки. Я видела, как соседка пыталась, ушла ни с чем. Я много часов ждала его в полицейском участке. Потом разыскала тамошнего сержанта, он старый друг Гарри, и я знакома с его женой. Он мне сказал, что это какая-то ошибка и мне лучше вернуться домой и лечь спать. Может, Гарри будет дома раньше меня. — Она пожала плечами. — Но его, конечно, тут не было…

— Немцы задержали сотни людей. Возможно, тысячи. Идет расследование взрыва на Хайгейтском кладбище. Поиски Гарри среди них могут занять пару дней. И еще день на оформление документов. Но его освободят. Это какая-то ошибка.

— Вы всегда были добры к нам, мистер Арчер.

По правде говоря, Дуглас всегда был с Джоан в натянутых отношениях. Ее раздражала его аристократическая речь и манеры, а также то, что университетское образование позволило Дугласу сразу продвинуться по карьерной лестнице, а Гарри на всю жизнь застрял в звании сержанта сыскной полиции.

— Мы с Гарри напарники, — сказал Дуглас.

— Знаете, он плакал, когда узнал, что вы спасли его брата от депортации. Он и не подозревал, что это вы. Он в Сиде души не чает. Плакал, честное слово, не сойти мне с этого места.

— Благодарите полицейского хирурга, Джоан. Он подробно расписал, какое у Сида слабое здоровье, и дал заключение, что к физическому труду он непригоден. — Дуглас поднялся на ноги. — Ну пойду искать Гарри. Но если сегодня он еще не вернется, не впадайте в панику. Дело долгое.

— Гарри не преступник, мистер Арчер.

— Я знаю, Джоан.

Снаружи за подвальным оком были видны только беленые ступени каменного крыльца; на каждой стоял горшок с пожухшим от холода растением. Порыв ветра смел с крыльца сухие листья с шорохом, напоминающим шум воды.

— Какая стужа… — простонала Джоан, дыша на ладони.

Дуглас подумал об арестантах, мерзнущих сейчас под открытым небом на стадионах и в загонах для скота.

— Не унывайте, Джоан, — проговорил он.

Ответом ему была тень улыбки. Разговор между ними никогда не клеился. У них не было ничего общего, кроме Гарри.

Глава 26

Начал Дуглас с рынка на Каледониан-роуд. Весь Лондон приезжал сюда по воскресеньям покупать все на свете — от старой одежды до антикварного серебра. Мальчишкой Дуглас бродил по рынку со своим дядей Алексом, изнывая от скуки, пока тот ковырялся в радиотехнических деталях, сломанных пишущих машинках и кучах старых книг.

Он не ожидал, что арестантов будет так много. Кое-где внутренняя проволочная ограда порвалась под напором толпы. Бесконечное море голов колыхалось непрерывно, как набегающие на берег волны, и от пустынной дороги его отделяла внешняя ограда и патрули вооруженных солдат. На столбах были пришпилены таблички с цифрами — сперва арестантов делили на группы по времени прибытия, но потом их стало так много, что группы перемешались. На глазах у Дугласа какая-то девчушка содрала с курточки желтую звезду, перелезла через невысокое ограждение, служившее когда-то загоном для скота, и влилась в другую группу. На Маркет-роуд стоили пять красных автобусов с наклейками Im Dienst der Deutschen Wehrmacht[221]. Дуглас предположил, что большинство попавших сюда евреев без всяких допросов отправится прямиком в Венлок-Эдж. В печально известный концентрационный лагерь.

По своему пропуску Дуглас сумел пройти через внешнее кольцо охраны и добраться до будки у платформенных весов. В будке орала друг на друга дюжина нервных клерков. Спрашивать у них о ком-то по фамилии Вудс не имело никакого смысла — предметом их ругани было несовпадение цифр в утренних списках: куда-то делись девяносто человек. Дуглас помахал пропуском и прошел за внутреннее заграждение.

Вероятно, так и выглядит ад — склочная толпа мятущихся душ. Кто-то ругается, кто-то спит, кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то пишет или рисует на клочках бумаги, кто-то обсуждает, что говорить на допросе. А большинство просто смотрит в одну точку, словно прозревая грядущее. Часа два Дуглас протискивался сквозь них в поисках Гарри и в конце концов ошалел не меньше арестантов. Пусть он искал систематически, но все равно мог пройти в двух шагах от Гарри и не заметить его. Толпа непрерывно двигалась, он то и дело натыкался на одни и те же лица, успел здорово проголодаться, стереть ноги и уже много раз подумать, не бросить ли все. Однако Гарри на его месте искал бы до последнего, и эта мысль не позволяла Дугласу сдаться.

— Потеряли кого?

Дуглас привалился к ограде скотного загона, переводя дух.

— Потерял. Крупного мужчину за пятьдесят, седеющие волосы, одет в темный костюм и белую сорочку. Арестован в три часа ночи на Ливерпуль-роуд.

Он успел повторить это столько раз, что описание внешности Гарри Вудса срывалось с языка, как зазубренная наизусть молитва из уст неверующего.

— Вот они тут устроили, да? — Собеседник Дугласа был худой, нервный маленький человечек в дорогой одежде, очках в массивной оправе и с форменным галстуком Королевского полка артиллерии. — Сам я с Хайбери-Кресент.

Дуглас понял, что человечек пропустил все его слова мимо ушей, ему просто хотелось поболтать.

— Тут собрали всякий сброд, — доверительно сообщил он Дугласу, видимо, посчитав его себе равным. — А вы неважно выглядите. Давно ели?

— Давно.

— Ну наверняка у вас есть пара шиллингов в кармане. Пройдите вдоль ограды вон туда и дайте часовым на лапу. Они покупают рыбу с картошкой в забегаловке на углу. Дерут, конечно, втридорога, небось озолотились уже. — Человечек улыбнулся, давая понять, что не осуждает подобные действия. — Эти все думают, что немцы станут их тут кормить.

— А вы так не считаете?

— Посудите сами. — Человечек презрительно скривил рот. — Видал я полевые кухни во время… ну вы поняли. Как они справятся с такой толпой? Что раздадут? Ну кусочек говядины с овощами, может, две ложки картофельного супа нальют. Так что лучше идите добудьте себе поесть через караульных. Посмотрите, старики и кто послабее к завтрашнему утру ноги протянут, если фрицы не пошевелятся… Где, говорите, взяли его? На Ливерпуль-роуд?

— Да, примерно в три часа ночи.

Маленький человечек кивнул. Он не выносил хаоса и уважал тех, кто знает свое дело.

— Значит, сто восемьдесят седьмой отряд. Эти молодцы, соображают. Вежливый молодой офицер. Он должен был дать жене вашего друга желтый билетик с номером и подписью. Какая там была последняя буква?

— «Т».

— Значит, вам туда. Видите «Т» на столбе?

— Я оттуда начал, — устало проговорил Дуглас. — Я знаю эту систему.

— Офицер из сто восемьдесят седьмого по-английски двух слов связать не может. И еще с ними какой-то безмозглый сопляк из полиции, лет девятнадцати, не больше. — Человечек вдруг с сердцем ткнул Дугласа пальцем в грудь. — Вот кто виноват, я считаю. Чертовы легавые. Помогают фрицам грести ни в чем не повинных людей среди ночи. Я бы их всех к стенке приставил, будь моя воля. Никогда не любил копов.

— Мой друг, наверное, попал с вами в один автобус.

— Может быть. Крупный, говорите? Седой? А гвардейский галстук на нем был?

— Очень вероятно.

— Большой пожилой гвардейский. Был такой. Злой как черт, сидел впереди, заложив руки в карманы. Здоровенный, широкоплечий. Я подумал, боксер или вышибала. — Человечек вытянул шею, оглядывая толпу, потом плюнул и влез на ограду загона. — Вон туда идите. К знаку «С». Вроде я его там видел, когда за рыбой с картошкой ходил.

— Спасибо. — Дуглас тут же пошел в указанную сторону.

— Только мой вам совет, поесть не забудьте! — крикнул человечек ему вслед.

Сильвию Дуглас заметил раньше, чем Гарри. Она сидел на ограде загона и жевала хлеб. Дуглас не удивился. Как азартный игрок будет рисковать до тех пор, пока не потеряет и выигрыш, и последние штаны, так и Сильвия будет лезть на рожон, пока не лишится свободы.

— Без тебя обойдемся, — заявила она, едва завидев Дугласа.

— Шеф, ты как меня нашел? — обрадовался Гарри.

— Опросил очевидцев.

— Спасибо, шеф. От всей души.

— Ты бы сделал то же самое.

— Может, поженитесь? — презрительно бросила Сильвия, шмыгнула носом, сунула в рот последний кусок хлеба и спрыгнула на землю.

— У нас все устроится, — сказал Гарри.

— Это как же?

— Друзья Сильвии уладят дела с одним офицером.

На жаргоне лондонской полиции это могло означать только взятку. Сильвия скорчила гримаску, рассерженная, что Гарри болтает.

— Так будет лучше всего, — заверил Гарри.

— Да, возможно, — нехотя согласился Дуглас.

Если Гарри пройдет через процедуру допроса, это отразится в его досье в Скотленд-Ярде. Если Дуглас организует его освобождение без допроса, это отразится в его собственном досье. Купленный охранник — единственный способ избежать бумажного следа.

— Без тебя обойдемся, — повторила Сильвия.

Конечно, Дугласу хотелось бы объяснить себе ее неприязнь разбитым сердцем, любят же в народе повторять присказку про отвергнутых женщин и адовых фурий. Но он видел, что все куда серьезней. Сильвия пребывала в совершенно неуравновешенном, истеричном состоянии. Вероятно, она прочитала тревогу на его лице, поэтому добавила, осклабившись:

— Возвращайся в свой уютный кабинет, Дуглас, без тебя обойдемся.

Сильвия обратилась по имени не в знак дружеского расположения, а просто потому, что не хотела произносить его громкую фамилию.

— Надеюсь, вы знаете, что делаете, — проговорил Дуглас, глядя на Гарри.

— Мы все уладим, шеф, честное слово. — Гарри поскреб подбородок.

— Если что-то понадобится, пусть эти друзья свяжутся со мной, — сказал Дуглас.

Он устал от поисков, был подавлен увиденным и отступил перед ненавистью Сильвии.

— Скажи Джоан, — попросил Гарри.

— Что сказать?

— Скажи, что я скоро вернусь.

— Ладно.

Дуглас был рад наконец покинуть это жуткое место, но едва выйдя за ворота, ощутил угрызения совести. Слишком быстро он поддался уверениям Гарри.

С другой стороны улицы тянуло жареной рыбой, и Дуглас пошел к той самой забегаловке, о которой говорил ему маленький человечек.

Работников в забегаловке было четверо, все они яростно трудились над шкворчащими сковородами, поставляя свою продукцию бесконечной цепочке немецких солдат. Солдаты тут же несли добычу голодным арестантам, следящим за ними из-за колючей проволоки. Над прилавком то и дело мелькали большие белые пятифунтовые купюры, их хватали с той же небрежностью, что и газетные листы, служившие упаковочной бумагой. Дуглас прошел в пустующую зону со столиками и сел.

— Там не обслуживается, — крикнул ему один из работников.

Дуглас подошел к прилавку.

— Хорошо. Где меня обслужат?

— Придется тебе поискать другое заведение, приятель, — ответил работник, утирая взмокший лоб. — Нам сегодня не до гражданских.

— Подайте мне жареной камбалы и картошки, — потребовал Дуглас.

— Или что? — с вызовом бросил работник и наклонился к Дугласу через прилавок.

— Или я сейчас зайду за стойку и макну в масло и тебя, и дружков твоих, — тихо проговорил Дуглас.

— Ах ты… — задохнулся работник и вскинул руку для удара. Дуглас перехватил его кулак, сжал и выкрутил, уложив противника лицом на кипу нарезанных газет. — Ладно, ладно, не психуй!

Немецкий солдат, который был шкурно заинтересован в бесперебойной работе забегаловки, попытался схватить Дугласа за свободную руку, однако был осыпан градом такой отборной немецкой брани, какую слышал лишь на плацу, и по привычке аж во фрунт вытянулся.

— А теперь будьте любезны подать мне хороший кусок жареной камбалы и порцию картошки на четыре пенни, — распорядился он, не ослабляя хватки, — не то я отправлю вас через дорогу, за колючую проволоку. Понятно?

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр.

Дуглас отпустил его. Работник с кислым видом шлепнул на треснутую белую тарелку кусок камбалы, сверху небрежно добавил жареной картошки, частично рассыпав ее на прилавок. Дуглас протянул ему полукрону, получил сдачу, и работник тут же занялся следующим солдатом, ловко заворачивая очередную порцию в газетный кулек. Мелькнула старая передовица «Дэйли телеграф». «Немцы отступают у Эшфорда», «Кентербери выбросил белый флаг, в город входят танки»… «Что они с нами сделали? — думал в тоске Дуглас. — В кого я превратился?» По запотевшему окну забегаловки слезами сбегали капли конденсата, и сквозь оставленные ими дорожки виднелась толпа арестантов. Гул голосов не перекрывало даже шкворчащее на сковородках масло.

Дуглас присолил рыбу, сбрызнул ее уксусом. На протяжении своей карьеры в полиции ему приходилось иметь дело со всеми сортами грязи, нищеты и убожества. Но до сегодняшнего дня он, по крайней мере, чувствовал, что сражается на правой стороне. Хранит закон и порядок. Теперь же, глядя в окно на другую сторону улицы, он совсем не ощущал этой уверенности.

Он думал об отце, которого никогда по-настоящему не знал, о своем счастье с женой, оборвавшемся так внезапно и страшно. Теперь у него не осталось никого, кроме сына. И не было в его жизни места для сложностей, которые неминуемо принесет с собой Барбара Барга. Однако, вопреки всему, он уже полюбил ее. Полицейские не верят в любовь, слишком часто они видят обратную ее сторону — насилие, боль и отчаяние, которые следуют за ней. Поэтому Дуглас убеждал себя, что к Барбаре его тянет желание отвлечься от царящего вокруг безумия. Что влюблен он на самом деле в идею далекой свободной Америки, а Барбара всего лишь является ее олицетворением. Но какой бы ни была правда, Барбару он должен был увидеть. Как можно скорее.

Глава 27

— Кошмарно выглядишь, — сообщила она с лукавой улыбкой. — И рыбой пахнешь. Где вас носило, Дуглас Арчер, хотела бы я знать? Я чуть с ума не сошла.

Она просто шутила, но именно это Дуглас и хотел услышать. Они крепко обнялись, она нежно погладила его щеку ладонью.

— Можно мне выпить?

— Конечно, милый!

Жена никогда не называла его «милый». Честно говоря, прежде Дуглас сомневался, что кто-то вообще использует это обращение вне киноэкрана. И большинство его знакомых просто не поверили бы, что Дуглас Арчер может с порога объявить о желании выпить.

Барбара прошла на кухню, достала кубики льда из морозилки, бросила в два бокала. Дуглас тем временем рассказывал ей, как искал Гарри в толпе на скотном рынке, умолчав, впрочем, про Сильвию.

— Телеграф пропускает только официальные сообщения нацистов, — сказала Барбара, передавая ему виски. — У меня готова отличная статья с фотографиями, но я не могу ничего передать. Сотни людей арестованы. Чтобы увидеть все своими глазами, достаточно просто взять кэб до центра. В Америке это уже было бы во всех газетах.

— Мы не в Америке, — напомнил Дуглас. — И арестованы не сотни, а тысячи.

Внезапно выглянувшее солнце осветило белые стены кухни.

— Полковник Мэйхью звонил, хочет тебя видеть. Зайдет сегодня около восьми.

— У меня ордер на его арест. Хут пытается запугать его, чтобы пошел на сделку.

— Какую сделку?

— Мэйхью получает короля и увозит его в Америку. Хут получает кипу расчетов для атомных экспериментов. Немцы пытаются сделать супербомбу.

Барбару известие ничуть не удивило.

— Да, я слышала. Тебе подлить?

Дуглас накрыл бокал ладонью.

— Они оба сумасшедшие, — сказал он.

— Почему?

— Потому что, как только король попадет в Штаты, о Мэйхью все забудут. Как только Хут достанет для нацистов эти расчеты, в нем самом отпадет всякая необходимость. Он не ученый, он юрист. Его знания ограничиваются конспектами из немецких научных журналов и энциклопедий да еще двумя докладами профессора Шпрингера. Я все это прочитал и теперь ориентируюсь в предмете не хуже его.

— Может, они и не гонятся за признанием?

— Барбара, — вздохнул Дуглас с невеселой улыбкой, — я еще не встречал двух людей, настолько похожих друг на друга в своей готовности идти по головам.

В этот момент Барбара вдруг увидела в нем огромную силу — не физическую силу, силу мускулов, которой мужчины часто пользуются для устрашения окружающих, а другую — добрую, простую и скромную.

Они перешли в гостиную и сели на уродливый маленький диван. Потертую и вытянувшуюся обивку украшал рисунок в виде крупных зеленых листьев, отчего диван смахивал на огромное хищное растение.

— Ты вспоминаешь жену? — спросила Барбара, сосредоточенно играя кубиком льда в своем бокале.

— Иногда. Мы с ней были друзьями детства.

— Это очень тяжело…

— Ну, по крайней мере, со мной сын.

Барбара придвинулась поближе, и он обнял ее за плечи.

— Я тоже с тобой, — сказала она.

— Ты со мной?

Дуглас вскинул на нее глаза, но она отвернулась. Вздрогнула, когда он коснулся ее спины.

— Ты со мной? — повторил он.

— Сам знаешь, что да, — прошептала она в бокал.

— Я люблю тебя, Барбара.

— Я тоже тебя люблю, Дуг. Хотя, видит бог, это в мои планы совсем не входило.

Облака свовь закрыли солнце, золотистый свет погас, и комната погрузилась в полумрак. Барбара зажгла настольную лампу.

— Жуткий диван, правда?

— Правда, — согласился Дуглас. — Самый жуткий диван на свете. Выйдешь за меня замуж?

— Я хотела отдать его в покраску, а потом задумалась, вдруг хозяевам он дорог… — Барбара водила пальцем по контуру ядовито-зеленого листа.

— Я получаю в год не больше, чем ты за одну хорошую статью, — признался Дуглас.

— Давай поженимся как можно скорее.

— И у меня ребенок, ты помнишь?

— Я помню.

— Ну что за слезы, Барбара?

— Я помню, что у тебя сын. Я беру обоих. Иначе не согласна, понятно тебе?

Голос прервался, и она заплакала. Дуглас сгреб ее в охапку и стал целовать.

Глава 28

Полковник Мэйхью прибыл в восемь часов ровно. Дуглас с Барбарой встретили его в гостиной, с ребяческим восторгом сделав вид, что удивлены, — хотя издалека заметили его на улице, поджидая у окна спальни.

Мэйхью небрежно сунул плотно свернутый зонтик в медную подставку на внутренней стороне двери и повесил пальто и шляпу на вешалку с видом частого гостя. Его улыбка напоминала нервную гримасу.

— Полагаю, насчет Гарри вы уже в курсе.

— Гарри Вудса? — уточнил Дуглас.

— Он задержан.

— Да, я знаю. Все в порядке. Я был сегодня на сборном пункте и отыскал его…

— Ясно, вы не в курсе. — Мэйхью перевел взгляд с Дугласа на Барбару и зябко потер ладони. — По нему открыли стрельбу. Сегодня под вечер. Говорят, он ранен. Девица, которая была с ним — эта Сильвия Мэннинг, ваша бывшая секретарша, — погибла.

— Господи… — выдохнул Дуглас.

Под ложечкой засосало от чувства вины и горя — он и предположить не мог, что известие о смерти Сильвии так на него подействует.

— Они пролезли через колючую проволоку. Охрана утверждает, что пытались бежать. Похоже на правду.

— Я был там почти до четырех часов. Они заверили меня, что подкупили охрану, что их вот-вот отпустят…

Мэйхью кивнул.

— Ну да, не хотел вас втягивать. — Мэйхью шмыгнул носом. — Хороший человек Гарри. Он о вас заботился.

— Но они оба уверяли, что охрана подкуплена! — в отчаянии повторил Дуглас.

— Оттуда уже сбежала пара десятков. Гарри просто не повезло. Надо было раньше, а тут охрана стала нервная. Может, старшина устроил им головомойку, вот палец на спусковом крючке и зачесался. Сами знаете, как оно бывает.

— Значит, Сильвию застрелили?

— Она за ним вернулась, пыталась его вытащить. За такие поступки на поле боя парням дают офицерское звание, а то и крест Виктории. Отважная была девица… Почти сбежала ведь. Если бы не вернулась, не достали бы. Молодая! Бегала шустрее Гарри, да и у солдат, может, рука дрогнула стрелять в женщину. И тут она взяла и назад побежала… — Мэйхью скорчил гримасу.

— Так Гарри ранен?

— Гестапо требует его выдачи. Поскольку он работает в полиции, военные не вправе его задерживать.

Барбара тронула Дугласа за рукав.

— Его будут пытать, чтобы все рассказал?

Мэйхью покачал головой.

— Ему рассказывать нечего, он ничего не знает.

— Гарри был в какой-то группе Сопротивления, — проговорил Дуглас.

— Ну да, в том, что осталось от батальонов ополчения Камден-тауна. Занимаются тем, что подсыпают сахар в бензобаки военных машин, нападают на пьяных немецких солдат и малюют на стенах неприличные надписи о Гитлере.

Дуглас кивнул. Он слышал о «камденских батальонах».

— Гарри Вудс знал только эту девицу и еще двух человек, с которыми они работали. — Тон Мэйхью был сух и бесстрастен.

— Болван… — простонал Дуглас.

Его страх за Гари перерос в гнев — так мать в сердцах бранит ребенка, чуть не убившегося насмерть.

— Какая смелость! — сказала Барбара. — Я бы гордилась соотечественниками, которые вот так противостоят оккупантам.

— Хорошо еще, что у них не было при себе листовок. Если человека берут с полным чемоданом контрабанды или даже с радиодеталями, у него все-таки есть один шанс отболтаться, может, один из миллиона, но шанс. А носить с собой политические листовки — все равно что держать в кармане смертный приговор.

— Какая глупость… — сокрушался Дуглас.

— В общем, еще двое из их ячейки — или, как у них принято это называть, взвода — уже наверняка в курсе ареста Гарри и успели скрыться. Так что Гарри не знает ничего полезного для гестапо. И все-таки штаб гестапо на Норман-Шоу-Норт — это совсем не санаторий, который можно рекомендовать лицам с ослабленным здоровьем.

— Мне надо к нему, — сказал Дуглас.

— Ну-ка стойте. — Тон Мэйхью сразу изменился. — Ни в коем случае. Тогда они еще больше заинтересуются Гарри. Вы сейчас не в том состоянии, чтобы иметь дело с тамошними джентльменами. Если они заподозрят, что вам с Гарри есть что скрывать, вас тут же посадят с ним рядом и для начала выдерут вам ногти.

— Я готов идти на риск.

— Вы, может, и готовы. — Мэйхью заслонил спиной дверь. — А вот наша организация точно нет.

Дуглас остановился. Мэйхью прав. Он не готов вести диалог с гестапо, он не из того теста, что была Сильвия.

Мэйхью дождался, пока он сядет, и вытащил из кармана свернутую газету «Ди энглише цайтунг».

— А теперь глядите. — Он продемонстрировал им передовицу. — Это завтрашний номер.

Главный заголовок содержал в себе единственное слово, набранное огромным готическим шрифтом.

— Что это значит? — спросила Барбара.

— Военное положение, — ответил Дуглас. — Немцы объявили военное положение по всей Великобритании.

— Один из наших на коммутаторе перехватил это до официального объявления, — сказал Мэйхью, — но у него был только маленький карманный словарь, и этого слова он там не нашел.

Дуглас еще читал передовицу в руках Мэйхью.

— Начиная с полуночи сегодня по центральноевропейскому времени…

— Подняты все резервные войска, увольнения отменены, дан приказ всегда иметь при себе личное оружие, — перечислял Мэйхью. — Боевые формирования СС в Великобритании переводятся в состав вермахта и будут использоваться в качестве резерва. Это серьезный удар по Гиммлеру.

— Но зачем военное положение? — спросила Барбара. — Что оно им даст?

— Немецкая армия приняла меры предосторожности на случай, если взрыв на кладбище был началом серии вооруженных восстаний по всей стране, — объяснил Дуглас. — А потом стала добиваться признания де-юре сложившейся де-факто ситуации. И у нее явно получается.

— Браво, Арчер, вот слова истинного бюрократа. — Мэйхью беззвучно похлопал в ладоши.

— Вам следует знать, полковник, что немцы в первую очередь бюрократы, — бесстрастно ответил ему Дуглас. — Это ключ к пониманию всего, что они говорят и делают… как и того, что не говорят и не делают.

— Вы правы, вы правы… — кивая, согласился Мэйхью с любезной улыбкой, видимо, надеясь этим задобрить Дугласа.

— И не пытайтесь меня убедить, что вы не дожидались именно этого. Наверняка ваши приятели в абвере сейчас открывают шампанское.

— Моим приятелям в абвере чуждо все человеческое, в том числе питие шампанского. Желая что-то отпраздновать, они скорее сделают лишние пятьдесят отжиманий и примут холодный душ.

— А разве армии есть что праздновать? — спросила Барбара.

— Военное положение меняет всю структуру, — ответил Дуглас. — Отныне и Келлерман со всей полицией, и служба безопасности рейхсфюрера, и СС попадают под прямой контроль армии. А цепь инстанций, ведущая к Гиммлеру, годится теперь разве что для жалоб на полученные от военных приказы… разумеется, после неукоснительного их исполнения.

— А списки лиц, подлежащих аресту, тоже теперь у военных?

Вместо ответа Мэйхью вытащил из кармана красно-бело-синюю нарукавную повязку с надписью Im Dienst der Deutschen Wehrmacht на белом поле. Формально такая повязка приравнивала носителя к статусу немецкого солдата.

— Очень умно, — сказал Дуглас.

Значит, ордер на арест полковника не имеет никакой силы.

— Да, теперь всеми арестами будет заниматься армия, — подтвердил Мэйхью. — И я больше не в розыске.

— А что с охраной короля в Тауэре? — спросил Дуглас. — Военные поставят туда своих людей? Или просто будут наблюдать и свалят всю вину на какую-нибудь мелкую сошку из СС?

Мэйхью улыбнулся.

— А налейте-ка мне еще вашего прекрасного виски.

Он проделал весь ритуал с подливанием в бокал воды, вдыханием аромата и неспешным первым глотком. Как будто намеренно тянул время — то ли думая над ответом, то ли для большего драматического эффекта.

— Завтра вечером у нас ожидается гость, — произнес он наконец. — Вы нам понадобитесь, Арчер. Постарайтесь днем немного вздремнуть. И не забудьте надеть теплое белье и прихватить с собой какую-нибудь немецкую бумажку, чтобы при случае ею отмахиваться. — Мэйхью улыбнулся и вытер рот тыльной стороной ладони. — Если Вашингтон даст добро, мы вытащим короля из Тауэра на будущей неделе и в тот же день переправим.

Он раскрыл перед Дугласом кожаный футляр с сигарами.

— На вашем месте я бы не слишком полагался на эту тряпку на рукаве, — предостерег его Дуглас. — В списках вы останетесь еще дней на шесть, не меньше, и не у всякого патрульного офицера найдется время вычеркивать из них лишние фамилии. Затолкают в кузов сразу, а разбираться будут потом.

— А что вас так смутило в сигаре, дружище?

Дуглас поднял глаза от сигары, которую рассеянно вертел в пальцах.

— Ничего. Великолепная сигара. «Ромео и Джульетта». Как раз такую я нашел в кармане у доктора Споуда. Просто в памяти всплыло, вот и все.

— Ну, Арчер, не нужно быть гением сыска, чтобы решить эту загадку. Немцы возят их с Кубы контейнерами, а взамен поставляют машинное оборудование и немецкие автомобили. И всякий, кого немцы считают ценным союзником, получает эти сигары на регулярной основе.

— И вы тоже? — поинтересовалась Барбара.

Как опытный репортер, она умела задавать такие вопросы, не вызывая к себе агрессии.

Мэйхью издал короткий невеселый смешок и натянуто улыбнулся.

— В следующий раз, когда буду говорить с генерал-майором фон Руффом, непременно попрошу у него. В знак искренности моих намерений. — Он помахал рукой, разгоняя дым. — Как дела с расследованием по делу Споуда?

— Брат написал чистосердечное признание, — сообщила Барбара.

— Да неужели? — Мэйхью наклонился через стол передать Дугласу спички.

— Дело еще не закрыто, — произнес Дуглас, и в наступившей тишине чирканье спички прозвучало неестественно громко.

— Ну в таком случае будем надеяться, что вам удастся его закрыть.

Разумеется, полковник не мог не понимать разницы между «закрытием дела» и «раскрытием убийства», так что выбор слов был не случаен.

— Завтра вечером ждите меня дома, Арчер, я за вами заеду.

Мэйхью поднялся и стал надевать пальто. Дуглас, который все это время терзался сомнениями, отдавать или не отдавать ему пленку, вдруг собрался с духом и протянул ее полковнику.

— Тут все документы, которые Споуд сжег в квартире над антикварной лавкой. Вряд ли кто-то знает о существовании этой пленки, но ваши приятели из абвера могли найти устройство для снятия копий и прийти к собственным выводам.

Мэйхью раскрыл бурый картонный цилиндр и вынул пленку.

— Значит, расчеты сфотографированы… — Он долгим взглядом посмотрел Дугласу в глаза и кивнул в знак благодарности. — До завтра.

Глава 29

На следующее утро Дуглас отчитывался перед Келлерманом. Устный доклад генерал выслушал молча, время от времени кивая, письменный сразу отложил, даже не взглянув.

— Как дела у Дугласа-младшего? — поинтересовался он.

— Все хорошо, спасибо, сэр.

— Вы слышали о новой немецкой школе в Хайгейте?

— Да, слышал.

Школа предназначалась для детей членов СС, немецкой администрации и офицеров вермахта.

— Конечно, обучение идет на немецком, однако школа очень хорошая, а вы знаете язык почти безупречно. Будете помогать сыну с уроками. Для юного Дугласа это возможность прекрасного начала будущей карьеры. Я бы попробовал устроить его туда.

— А другие британские дети там будут?

— По моему мнению, должны быть. Я состою в комитете школьной администрации и всячески продвигаю идею, что немецкие дети должны формировать связь со страной, в которой растут. А наличие среди них английских ребятишек очень ценно с точки зрения языка. Наверняка же маленький Дуглас немного знает немецкий?

— Немного. Сейчас во всех школах есть уроки немецкого.

— Хороший был бы старт.

— Я с ним поговорю. Мальчики в этом возрасте тяжело воспринимают разлуку с друзьями.

— Да, обсудите. Он парень благоразумный, сам поймет все преимущества. И сводите его туда — покажете лаборатории, оборудование, спортивные площадки и все такое прочее…

Накануне Дуглас провел большую часть вечера, репетируя, как подвести Келлермана к разговору о Гарри. Но все это не потребовалось, Келлерман поднял вопрос сам.

— А что там за история с вашим замечательным сержантом? Что за слухи о его аресте?

— Да, сержант Вудс арестован, сэр. И содержится тут рядом, в четвертом управлении.

Дуглас давно знал, что «четвертым управлением» иносказательно именуют гестапо.

— Сами знаете, у четвертого управления особые привилегии. Мое влияние на этих джентльменов несколько ограниченно.

— Вот как, сэр…

— Да, все-таки они держат прямую связь с рейхсфюрером СС в Берлине.

— Даже в условиях военного положения?

— Арчер, ну не думайте же, что вы самый умный. — Генерал Келлерман болезненно поморщился. — Я и мои люди подчиняемся военному командованию Великобритании только в вопросах, касающихся поддержания правопорядка. Все, что касается структуры и организации управления, остается неизменным. Четвертое управление по-прежнему подчиняется напрямую Берлину. Так же, как и ваш штандартенфюрер Хут. И так же, как ваш сержант Гарри Вудс. Теперь вы понимаете, каково мое положение?

— Вы не можете вмешаться, сэр?

— Нельзя влезать в семейные склоки. Разве не это внушают начинающим полицейским во всем мире?

— Вряд ли сержант Вудс поставил четвертое управление в известность о том, что получает приказы из Берлина. Штандартенфюрер Хут недвусмысленно дал понять, что наша работа совершенно секретна.

— Вы про эту вашу историю с учеными?

— Да, сэр.

— И правильно. И молодец ваш доктор Хут. Прекрасный молодой офицер. Горжусь тем, что он у меня работает. — Келлерман энергично покивал головой и, объявив таким образом себя не только начальником Хута, но и его доверенной фигурой, чуть приглушил расточаемую в его адрес лесть: — Конечно, иногда он не в меру рьян и уперт, но… все-таки нужно учитывать специфику вверенной ему задачи.

— Конечно, сэр.

— Понимаю, вы очень переживаете за Вудса. Думаю, мне следует отменить поездку в Германию на выходные. Пошлю за штурмбанфюрером Штраусом, пусть он мне все расскажет об аресте. — Келлерман покрутился в кресле, одним из своих брогов отталкиваясь от пола, а другой поставив на подножку; весь его вид демонстрировал погруженность в глубокие размышления. — А какого рода отчеты подавал сержант Вудс?

— Желтые листки с номерами досье в Берлине.

— Да-да, я так и думал. Ну что ж, мне бы в голову не пришло совать нос в ваше сверхсекретное расследование, но вряд ли пара желтых листков с цифрами выдаст кому-то что-то лишнее. Правильно я говорю?

— Правильно, сэр.

«Желтыми листками» называлась тонкая папиросная бумага для пишущих машинок. Отчеты Гарри были чистой формальностью, обоснованием того, что он не зря просиживает штаны на службе. Они не содержали ни имен, ни дат, ни адресов, лишь номера досье, хранящихся где-то в далеком берлинском архиве. И все же Дуглас сразу понял, к чему ведет Келлерман. Эти желтые листки будут для гестапо однозначным свидетельством, что отчеты Вудса — так же, как и отчеты самого Дугласа и Хута — отправляются прямиком в Берлин.

— Тогда принесите мне пару этих желтых листков, чтобы я сунул их под нос Штраусу. А вызову я его… — Келлерман заглянул в ежедневник. — А вот, пожалуй, сегодня в одиннадцать. — Он закашлялся, постучал себя кулаком по груди и пожаловался доверительным тоном: — И ведь все это — очередная попытка копнуть под меня.

— Вот как, сэр?

— Ну да. «Старый болван Келлерман пригрел в главном штабе полиции врагов государства». Так и скажут.

— Я надеюсь, что нет, сэр.

Келлерман вздохнул и с усталой улыбкой поднялся на ноги.

— Ну альтернатива еще хуже. «Старый предатель Келлерман прячет у себя врагов государства». Сами видите, по какой опасной дорожке приходится ступать. — Он подошел к камину и стал глядеть на жарко пылающие угли. — Вы уж простите меня, старика, что докучаю вам жалобами. Просто вы тут один из немногих, кто поймет и посочувствует. И не станет зря об этом болтать.

— Спасибо, сэр.

Дуглас тоже встал, поняв деликатный намек, что ему пора удалиться. Келлерман проводил его к выходу и предупредительно открыл дверь. На прощание он пожал Дугласу руку. Необычный способ завершать рутинную встречу с подчиненным; возможно, Келлерман был уверен, что у англичан так принято.

Дверь в смежный кабинет Хута была распахнута настежь. Штандартенфюрер сидел за столом и читал официальный еженедельник СС «Дас шварце кор» — правда, держал его так, словно только что схватил со стола и открыл где попало.

— И что Келлерман намерен предпринять по поводу сержанта Вудса? — спросил он, едва завидев Дугласа.

— Выяснить подробности у штурмбанфюрера Штрауса.

— Выяснить подробности у штурмбанфюрера Штрауса?! — эхом повторил Хут, ахнув в притворном удивлении. — Так я могу сам изложить вам некоторые подробности, не прибегая для этого к помощи штурмбанфюрера Штрауса. Вот вы знаете, например, что имя сержанта Вудса попало в списки по прямому распоряжению генерала Келлермана?

— Неправда! — выдохнул Дуглас.

— Послушайте, Арчер, за годы работы в полиции вы должны были научиться чуять, когда из вас тянут что-то под давлением.

Дуглас молчал.

— Ну что старый хрыч вам предложил? Загородный дом? Продвижение по службе? Вряд ли женщин, вы не из этой публики…

— Ничего он мне не предлагал.

— Я вам не верю.

— Вы непосредственный начальник Гарри Вудса и единственный, кто может добиться его освобождения, ссылаясь на приказы рейхсфюрера, — холодно произнес Дуглас.

Хут закивал с самым серьезным видом.

— Да-да, и как только я это сделаю, гестапо возьмет и меня — проверить, не являюсь ли я сообщником. Потом они собьют замок с несгораемого шкафа, прочитают все конфиденциальные материалы… Конечно, меня отпустят с миллионом извинений за досаднейшую ошибку, однако все, что я собрал на Келлермана, пропадет без следа.

— Но Келлерман говорит, что гестапо управляется напрямую из Берлина.

— Слушайте… — Хут перегнулся через стол. — Откройте мне секрет, вы до сих пор на Рождество носок под елочку вешаете? — Он нервно сплел пальцы и хрустнул костяшками. — Генерал Келлерман арестовал вашего друга, чтобы заставить вас предать меня. Чем быстрее вы это поймете, тем быстрее мы сможем объединить усилия и сбросить старого хрыча.

— Почему вы просто не передадите ваши материалы по Келлерману кому-нибудь на хранение?

— А кому я могу доверять?

Дуглас не нашелся с ответом. Теперь он понимал, что имеет дело с вендеттой, которую не готова прекратить ни одна из сторон.

— Лет пять-шесть назад Келлерман был никем! — клокотал Хут, объясняя то ли ненависть свою, то ли зависть. — Торчал на отшибе Лейпцига, делил засиженный мухами кабинет с тремя машинистками и следователем. Должность его называлась «оберсекретарь» — низшая форма жизни в немецкой службе криминальной полиции. А потом он вступил в нацистскую партию и СС и вот, пожалуйста, допресмыкался до главы полиции по Великобритании и высшего чина СС в стране. Неплохо, а? И снимите с ушей лапшу, если он пел вам что-то про свои ограниченные полномочия и шаткие позиции в Берлине. Это его любимая песня.

— Я начинаю вам верить…

— Келлерман вращается в лучших британских домах, на каждом шагу всячески подчеркивая, что несет мир и процветание, и великолепно изображая из себя рассеянного старого простачка, который любит теплое пиво, твидовые костюмы, кокер-спаниелей и званые ужины. Такого легко облапошит любой молодой британец, которому хватает ума резво вскакивать на ноги при первых звуках немецкого государственного гимна. — Хут скрутил свою газету в плотный рулон. — А вы-то думали, он просто старый сноб, а? Да, он любит создавать о себе именно такое впечатление. — Газета полетела в мусор с такой силой, что корзина перевернулась, и скомканные бумажки посыпались на пол. — А теперь выкладывайте, чего он от вас хотел! — проорал Хут.

— Желтые листки, — тихо ответил Дуглас.

— Зачем?

— Продемонстрировать Штраусу, что Гарри Вудс выполняет прямые приказы Берлина.

— А! И вы решили, что это ерунда! Подумаешь, номера, что из них можно понять… Так?

— Нет.

— Лжете! На лице все написано!

Дуглас открыл было рот, чтобы объясниться, но Хут махнул рукой.

— Ладно, ладно, — неожиданно смягчился он. — Если бы речь шла о моем друге, я мог бы так же оконфузиться…

— Вы полагаете, что у Келлермана есть свой человек в берлинском архиве? — спросил Дуглас.

— Если Келлерман получит номера дел, у него будет описание всего материала, который я против него собрал.

— Он отменил поездку в Германию на выходные, чтобы помочь Гарри Вудсу.

— Надо же, я сейчас заплачу, — брезгливо скривился Хут. — Келлерман приглашен на охоту в Шенхоф. К фон Риббентропу. Он не пропустил бы такого события из-за того, что какой-то жалкий сержант был арестован по его же приказу и загремел в гестапо, совершив попытку удрать.

— Тогда почему он остался?

— События теперь развиваются быстро. Наверняка вы сами это почуяли. Благодаря военному положению вся власть перешла к нашим армейским коллегам. Келлерман должен принять решение: вступать ли с ними в конфронтацию или поскорее начинать заискивать перед военным командованием. С Хайгейтского кладбища он вообще вернулся с гениальной идеей, что взрыв подстроили сами военные. Но потом взглянул на списки погибших и решил не развивать эту мысль.

— А когда вы будете готовы разоблачить его?

— Келлерман пожалеет, что вообще покинул свою нору в Лейпциге, — пообещал Хут. — Мои люди в Швейцарии сообщают, что он припрятал на номерных счетах больше пятнадцати миллионов рейхсмарок. Я сейчас жду копии документов, а когда получу их, сам его арестую от имени службы безопасности рейхсфюрера.

Дуглас кивнул. Раз в неделю в газетах печатали список казненных за махинации на черном рынке, незаконные доходы и мародерство. Оккупационная власть, следовало отдать ей должное, одинаково рьяно карала за эти преступления и местных жителей, и немцев.

— Дайте старому дураку желтые листки за тот день, когда у нас запрашивали сведения о расквартировке сил СС на западе Англии, — вздохнул Хут. — Пока ему пришлют названия дел из Берлина… А там наплетете ему, что такие названия даны намеренно из соображений секретности. Месяц будет распутывать, за это время мы успеем избавиться от него навсегда. Гарантирую вам, Арчер. — Он хотел ударить кулаком по столу, однако лишь воздел палец и погрозил им Дугласу. — Но если дадите ему хоть один настоящий номер, богом клянусь…

Оконные стекла задребезжали от порыва ветра, и на пыльную траву посыпались крупные капли дождя. Темза вдалеке была похожа на полосу застывшего свинца.

— Я не дам ему настоящих номеров.

Дуглас уже выходил, когда Хут его окликнул:

— И вот что еще, Арчер. Не особенно рассчитывайте, что Келлерман вытащит нашего Гарри из гестапо. К завтрашнему дню подберите сюда другого сержанта.

Глава 30

Предсказания штандартефюрера Хута по поводу генерала Келлермана оказались и правдивыми, и ложными. В тот же день Келлерман отправился на ланч с главой британского отделения абвера генералом-майором фон Руффом. Выбор места встречи явственно свидетельствовал, что ни одна из этих важных фигур не начинала свою карьеру на поприще военной разведки и тайной полиции с самых низов. Они сочли вполне достаточным отправиться в рыбный ресторан Уилера на Олд-Комтон-стрит в штатском, хотя любой начинающий детектив из числа их подчиненных мог бы подсказать, что приватная комната, зарезервированная в одном из заведений Сохо на имя «герра Брауна и компании» в первые дни военного положения, неминуемо привлекла бы внимание — даже если бы помощники важных фигур не принесли с собой большие кожаные портфели, давно ставшие отличительным признаком высокопоставленных немецких чиновников. И даже если бы обе важные фигуры не явились на встречу в высоких немецких сапогах.

Действительно, Келлерман поспешил заверить новых хозяев положения в своей полной покорности, все-таки он был человек достаточно гибкий, чтобы склониться под ветром перемен. Но в оценке серьезности его намерений относительно спасения Гарри Вудса Хут ошибся. В три часа пополудни того же дня Дугласу Арчеру позвонил секретарь Келлермана и попросил — если, конечно, это не доставит мистеру Арчеру никаких неудобств и не помешает иным делам — заглянуть на минутку к генералу. И в последний момент, словно запамятовав, добавил, что сержант Гарри Вудс также будет присутствовать.

По стандартам гестапо, отделался Гарри легко, но Дугласа все равно привел в ужас его вид. Лицо Гарри было в синяках, а один глаз заплыл так, что едва приоткрывался. Гарри болезненно морщился, ерзая на стуле. Одну ногу он держал неловко вытянутой, словно у него не гнулось колено.

— Здравствуй, Гарри.

— Добрый день, инспектор, — прошептал Гарри в ответ.

— Присядьте, инспектор Арчер, — распорядился Келлерман.

Штурмбанфюрер Штраус также присутствовал — сидел в углу, сложив руки на тонкой бумажной папке, и молчал. Келлерман подошел к окну, распахнул его.

— Вы повели себя как болван, — произнес он, глядя на серую реку.

— Как скажете, генерал, — неохотно согласился Гарри.

— Именно так и скажу! — Келлерман повернулся к присутствующим. — И то же самое скажет инспектор Арчер и всякий, кто будет с вами честен. С вами плохо обращались?

Гарри не ответил. Келлерман подошел к Штраусу, забрал у него папку и направился к столу за очками. Рапорт об аресте он прочел, держа его под настольной лампой. В безупречной серой форме с нашивками верховного командования СС, с медалями на груди и серебряными дубовыми листьями на воротнике Келлерман выглядел совсем другим человеком. Превосходная серебристо-серая ткань блестела в свете лампы, а начищенные сапоги сияли, как металл. И все-таки было заметно, что в форме генерал чувствует себя неловко. Рука его не раз тянулась к жилету — за часами ли или за авторучкой — и встречала наглухо застегнутый китель. Он то и дело похлопывал себя по карманам, проверяя, все ли пуговицы застегнуты как положено. К тому же устав предписывал офицерам СС в звании оберфюрера и выше носить на сапогах шпоры, и Келлерман, боясь в них запутаться, передвигался большими шагами и несколько враскорячку.

Закончив чтение, он резко захлопнул папку и повторил вопрос:

— С вами плохо обращались? Ну, Вудс?

Ответ Гарри был настолько тих, что Келлерману пришлось поближе к нему наклониться:

— Макали в ледяную воду и не давали спать.

Дуглас с ужасом представил, каково пришлось Гарри — учитывая возраст и не самое хорошее состояние здоровья вследствие избытка сидячей работы и злоупотребления спиртным. Подобного рода пытки выдерживал не всякий молодой и здоровый.

— Значит, холодная вода и недостаток сна… — Келлерман сложил руки на груди и кивнул. — Обычное дело в немецкой армии, тут жаловаться не на что. — Он похлопал себя по животу. — Да, неделька-другая в лагере для новобранцев всем бы нам пошла на пользу.

Он улыбнулся Дугласу, ища одобрения, но Дуглас сидел, заложив ногу на ногу, и внимательно изучал носок своего ботинка.

Келлерману же на месте не сиделось. Он снова прошествовал к Штраусу и помахал бумажной папкой с рапортом у него перед носом.

— Но я все равно не могу понять, с какой стати этот сотрудник полиции у вас содержался.

Штраус вскочил и щелкнул каблуками.

— Герр группенфюрер… — начал он.

В других обстоятельствах зрелище могло быть комичным: штурмбанфюрер гестапо ползает на брюхе и выбирает самое раболепное обращение к вышестоящему, но сейчас никто не засмеялся.

— Заключенного доставили ко мне только этим утром. Дежурный офицер, который…

— На процедуру официального расследования времени у нас нет, — перебил его Келлерман. — Еще успеется. Факты таковы: неясно почему офицер полиции был задержан у себя дома военным отрядом. Так не делается. Конечно, это не извиняет его за последующую глупую попытку бегства, но все же надо держать сей факт в уме. Это во-первых. Во-вторых… — Келлерман загибал пальцы, словно опасался сделать ошибку в счете. — Если этого человека надо судить за попытку бегства из военного лагеря, судить его должна армия.

Штурмбанфюрер не ответил.

— Ну, Штраус? — Келлерман расправил плечи и слегка одернул китель.

— В юридическом департаменте СС заявили, что сержант Вудс пользуется юридической защитой наравне с членами СС. У военных по этому поводу возражений не возникло. Вот дежурный офицер его и принял…

— Проклятые бюрократы! — в сердцах рявкнул Келлерман. — Да вы нас всех перевешать готовы, лишь бы только бумажки свои в порядок привести. Вы сами не понимаете, Штраус, что военные обвели вас вокруг пальца? Вы помогли им прикрыть незаконный арест одного из моих лучших детективов! Сейчас-то хоть поняли?

Штраус неловко закивал, как механический болванчик.

— Да, герр группенфюрер.

— И хватит называть меня «герр группенфюрер».

— Слушаюсь, группенфюрер.

— Сейчас вы отправите этого арестанта в полевую жандармерию. Нет, не так. Вы лично сопроводите его в полевую жандармерию и удостоверитесь, что ему немедленно оформят досудебное освобождение.

— А если в жандармерии решат его не выпускать, группенфюрер?

— Значит, посидите вместе с ним.

Келлерман в очередной раз проверил, застегнуты ли его карманы, хлопнул Штрауса по плечу, и тот немедленно сел. Повернувшись к Дугласу, Келлерман проговорил:

— Прежде чем скрестить оружие с нашими армейскими друзьями, надо бы хорошо понимать, что мы делаем.

Он подошел к Гарри, сунул ему в рот сигарету и поджег. Гарри жадно затянулся, не особенно интересуясь, откуда сигарета к нему попала.

— Видите ли, в настоящий момент мы подчиняемся абверу. — Келлерман улыбнулся, подчеркивая абсурд ситуации. — Сержант Вудс повел себя неосмотрительно, своевольно и необдуманно… Вы записываете, Штраус?

— Да, группенфюрер.

— Нам потребуется от него письменное заявление, что его действия не выходили за рамки необходимого в расследовании деятельности террористического подполья.

— Стоит ли раскрывать военным детали незаконченного расследования? — возразил Дуглас, чуя, к чему все идет.

— Да ради всего святого! — раздраженно бросил Келлерман. — Юная леди все равно уже мертва. Ну сообщим мы что-нибудь о ней. Ничего такого, что следовало бы скрыть. Придумайте сами, она полгода была вашей секретаршей.

— Да, сэр.

Складывалось впечатление, будто генерал Келлерман изыскивает возможность спасти друзей Гарри из Сопротивления, однако поверить в такое Дуглас мог с трудом. Келлерман меж тем зашел к нему за спину — излюбленный трюк для выведения собеседника из равновесия. Дуглас в таких случаях никогда не знал, оборачиваться к нему или нет, и на этот раз не стал.

— Я хочу помочь сержанту Вудсу, — проговорил Келлерман, обдав Дугласа запахом бренди, выпитого за обедом.

— Да, генерал.

— Вы меня слышите, сержант Вудс? Я хочу вам помочь.

Гарри кивнул, не поднимая глаз, и затянулся сигаретой.

— Если ваше расследование стало непосредственным результатом найма в нашу организацию этой дамы, говорите начистоту. Я не прошу вас ничего скрывать, Арчер. Вам следует описать все функции, которые Вудс выполнял у штандартенфюрера Хута.

Келлерман подошел к Гарри и отечески похлопал его по плечу.

— Следует ли поставить в известность штандартенфюрера? — спросил Дуглас.

— Я уже просил штандартенфюрера вмешаться, — ответил Келлерман тихо и скорбно. — К сожалению, пока доктор Хут не изъявил желания обсудить судьбу Гарри Вудса хотя бы по телефону.

И он тяжело вздохнул.

— Заявление будет написано прямо сейчас? — подал голос штурмбанфюрер Штраус, который задавал только вопросы с уже известным ответом.

— Да, на немецком, — ответил Келлерман. — В этом здании половина сотрудников ни слова не понимает по-английски, а в Берлине любую бумагу на английском выбрасывают, не читая. Инспектор Арчер переведет для своего товарища. Правда, инспектор?

— Конечно, сэр, — ответил Дуглас.

И он, и Келлерман прекрасно понимали, что, поставив свою подпись на каждом листе переведенного заявления, Дуглас уже не сможет сказать, что ничего не знал. Фактически это было равноценно заявлению от него самого. Удар точно в цель. Теперь у Дугласа не оставалось выбора: чтобы освободить Гарри, он должен был подставить Хута, а Келлерман по-прежнему выглядел безобидным старым простофилей.

— Где будем писать? — спросил Дуглас. — В комнате для допросов?

— Давайте сядем в кабинете моего секретаря, — предложил Келлерман. — Я тоже помогу составлять текст.

В течение следующего часа они писали заявление, а потом Келлерман позвонил в штаб абвера на Пиккадилли. Документов потребовалось оформить немало, однако к шести часам вечера Гарри Вудс был официально освобожден. В последний момент Келлерман решил, что заявление можно пока не спешить подшивать к делу, и до поры до времени припрятал его в сейф.

Словом, проделано все было мастерски. Теперь Келлерман мог обвинить абвер как в неправомерном аресте Гарри, так и в неправомерном его освобождении — если Гарри выкинет какой-нибудь фортель. Заодно был сделан и реверанс в сторону военных: вернув Гарри в их распоряжение, Келлерман как бы помог им прикрыть ошибку. А заодно обзавелся письменным заявлением от Гарри и Дугласа, которое, при грамотном применении, может подорвать направленную на него атаку Хута. Но если Келлерман так ловко перехитрил абвер — практически всесильный в условиях военного положения, — то как же «делатель королей» Мэйхью и его компания? Быстро ли Келлерман догадается, что сам абвер находится в сговоре с тем самым «террористическим подпольем»? Может, Келлерман действительно просто милый старый чудак, каким представляется? Или, как водится, истина скрыта за пределами всех рассматриваемых альтернатив?

Глава 31

— Я сделал достаточно, — проговорил Гарри, когда Дуглас вез его домой.

— Ты сделал слишком много.

— Нет, правда. С меня достаточно. — И, не дождавшись ответа, Гарри добавил по-немецки: — Ohne mich. Так у фрицев принято? «Без меня». Вот что-то вроде того. Какое-то время Сопротивление обойдется без меня.

Дуглас кивнул. Он слыхал это выражение. Ohne mich. Так говорили немцы, не желающие выполнять какие-нибудь особенно тяжелые, особенно опасные, особенно дорогостоящие требования политики Третьего рейха. Краем глаза он видел, как Гарри ощупывает разбитое лицо, готовясь предстать перед женой.

— А ведь в прошлом феврале это казалось единственно верным решением, — вздохнул Гарри.

— Прошлый февраль был сто лет назад.

— А потом я просто не знал, как соскочить.

Дуглас не стал спорить. Он привык слышать, как люди объясняют себе свои удачи и неудачи. Считаные дни назад Гарри не только не думал покидать Сопротивление, но и Дугласа пытался завербовать.

— А кто все-таки устроил мое освобождение? Келлерман?

— Говорит, будто бы да. А что?

Гарри снова потрогал лицо.

— Ну… может, он не такой и плохой. Я там все думал: а мы бы так же себя вели? Ну если бы выиграли войну и захватили Германию…

Дуглас остановил автомобиль у дома Гарри. Из-под занавесок в подвальной кухоньке лился свет. Стоя на тротуаре, Гарри озирался по сторонам, будто впервые увидев свою улицу. Потом наклонился к приоткрытому окну автомобиля и произнес:

— Я бы очень хотел, чтобы все стало как раньше, Дуг.

На хлещущий с неба дождь он не обращал никакого внимания. Дуглас много раз наблюдал, как выпущенные из тюрьмы узники радуются самой неприятной погоде. Бьющий в лицо ветер, дождь и снег делают вкус свободы еще острей.

— Теперь здесь немцы, Гарри, — проговорил Дуглас, пытаясь скрыть раздражение в голосе.

— Нет, нет. Я не про них. Я про нас с тобой. Я бы очень хотел, чтобы между нами все стало как раньше.

— Все будет как раньше, — пообещал ему Дуглас. — Иди скорей к жене. Она волнуется.

Уезжая по залитой дождем серой улице, Дуглас не удержался и посмотрел в зеркало. Гарри стоял и смотрел ему вслед до тех пор, пока автомобиль не начал сворачивать за угол. И тогда пошел в противоположном от дома направлении. Вероятно, к телефонной будке. Вздохнув, Дуглас сказал себе, что он Гарри не надзиратель, а друг и напарник.

Пришлось объехать перекрытые улицы — так называемые «огневые зоны» вокруг Пентонвильской тюрьмы и вокзалов Кингс-Кросс и Сент-Панкрас. Эти и другие ключевые точки города были оцеплены отрядами пехоты и бронетехникой. Там размещались военно-полевые суды с расстрельными отрядами. Хотя пока сообщений о массовых расстрелах не поступало, один вид этих военно-полевых судов вселял ужас в самые невинные сердца.

Представитель одного из таких судов остановил Дугласа на Тотенхэм-Корт-роуд. «Опель Адмирал» командира патруля, шесть мотоциклов, три крытых брезентом фургона «Даймлер Бенц» для транспортировки солдат, желтые фары подсвечивают стену дождя. С другой стороны железной дороги слышался вой сирены. Фельдфебель, спросивший у Дугласа документы, говорил тихо и мягко, как часто говорят люди, привыкшие к всеобщему повиновению. Он с интересом прочел написанное в удостоверении, сличил Дугласа с фотографией, записал регистрационный номер автомобиля у себя на планшете, щелкнул каблуками и по-военному козырнул, пропуская Дугласа.

То же самое происходило по всей оккупированной Великобритании: немецкая армия демонстрировала гражданскому населению, что власть полностью перешла к ней. Хозяева теперь здесь те, кто носит форму цвета «фельдграу». И все же патрули с таким явным удовольствием проверяли автомобили СС и полиции, что невозможно было не задуматься — а на гражданских ли направлена эта демонстрация силы?

Глава 32

Субботним утром они пошли в зоопарк. Дуглас представил Барбару сыну как свою знакомую с работы. Беспокоился он напрасно, маленький Дугги принял Барбару так, как большинство детей принимают друзей своих родителей — с огромным интересом, который по истечении первых десяти минут сменяется доброжелательным равнодушием. Но Барбара понимала: знакомство с Дугласом-младшим — это экзамен, который она обязана пройти для завоевания сердца Дугласа-старшего, и потому приложила все усилия, чтобы обаять ребенка.

Они катались на слонах и верблюдах. Ходили смотреть аквариум и носорогов. В какой-то момент — не сразу, нет, не сразу — Барбара поддалась на уговоры Дугги все-таки заглянуть в террариум. На выходе Дугги держал ее за руку и уверял, что с ним она может быть совершенно спокойна, он защитит ее от любой змеи, честное слово, не надо так пугаться.

Публика в зоопарке почти отсутствовала. Мало кто из лондонцев был готов потратиться на билет, чтобы посмотреть на поредевшую коллекцию животных в кое-как восстановленных клетках и вольерах. Дуглас и Барбара смотрели, как Дугги кружится на маленькой карусели. Поскольку других детей не было, Дугги раскручивал карусель, запрыгивал на нее и ехал, пока она не замедляла ход, и так снова и снова.

— Надо же, привели его в зоопарк, а ему качели-карусели интереснее зверей, — удивлялся Дуглас.

— Он просто рад быть с тобой, — ответила Барбара. — А где и как, ему все равно.

— Хут ненавидит отца лютой ненавистью.

В ряду скамеек одна была покрашена желтой краской. Табличка гласила: «Место для евреев». Для распространения ненависти не жалели ни сил, ни денег.

— За что?

В небе, кренясь то на один, то на другой бок, кружил маленький «Шторьх». Военные на борту следили, не происходит ли каких нелегальных собраний в Риджентс-парке. С началом военного положения эти легкие самолеты то и дело сновали по небу, наблюдая за парками, площадями и крышами и доставляя небольшие грузы с одного импровизированного аэродрома на другой. В такие аэродромы превратились перекрытые улицы Мэлл, Эджвар-роуд, Уэстерн-авеню, Олд-Кент-роуд и парк Клэпхэм-Коммон.

— Хут желал получать от отца больше одобрения, чем тот был готов ему дать.

Начался дождь. Дуглас и Барбара спрятались под навесом ларька. В витрине торчали засиженные мухами пыльные муляжи шоколадок и сигаретных пачек. Истрепанное и грязное объявление на запертом окошке сообщало: «Сигарет, шоколада, размена денег нет». Оно висело здесь с тех далеких времен, когда об отсутствии сигарет и шоколада еще требовалось кому-то сообщать.

— Ты чем-то рассержен.

— Нет.

— Значит, встревожен.

— Нет, — солгал Дуглас.

На самом деле он чувствовал себя так, словно ему приказали выкопать собственную могилу.

— Послушай, ты говорила, что это Мэйхью отправил тебя к Питеру Томасу искать пленку. Но Мэйхью ни о какой пленке не знал, пока ее не увидел.

Барбара молчала. Дождь немного утих, и маленький Дугги продолжал кататься.

— Я думаю, что ты работаешь на американское правительство. Так же, как и младший Споуд.

— Я не шпионка. К Питеру Томасу меня отправил человек из посольства. Сказал, что нужно просто забрать пленку. Больше я ничего не знала, Дуглас, честно!

Она схватила его за руку, и Дуглас кивнул.

— Невозможно поверить, что Споуд-младший убил своего брата. Причиной семейных ссор может быть супружеская неверность или дележ наследства, но не секретные документы.

— Тогда кто его убил?

— У меня в голове не укладывалось, как можно убить брата и тут же спокойно встать над мертвым телом и фотографировать, а затем методично сжигать несколько сотен страниц математических расчетов.

— То есть убийца не он?

— Я сделал сам собой напрашивающийся вывод, что братья были в квартире вместе. Просто потому, что они братья. Но если на минутку забыть об этом факте, он перестает заслонять собой правду. В кармане у Споуда-старшего лежал железнодорожный билет, однако никаких поездов со стороны Брингл-Сэндс ночью в Лондон не прибывало. Это старший брат ждал младшего в квартире, а вовсе не наоборот. Он приехал, чтобы передать расчеты.

— Но ведь младший Споуд признался в убийстве.

— Он произнес что-то вроде «я был под защитой, а он нет». В тот момент я решил, что он имеет в виду свою веру.

— А на самом деле?

— На самом деле он говорил о щите от радиации. О каких-то мерах предосторожности для тех, кто работает с опасными веществами. Думаю, Споуд-младший допустил ошибку, из-за которой его брат попал под излучение.

После долгого молчания Барбара призналась:

— Да, Споуд-младший фотографировал расчеты для Вашингтона. Он сам вышел на связь с посольством и предложил их отдать. Больше я ничего не знаю, милый.

Дуглас обнял ее за талию. Он хотел сказать, что верит ей, но не знал как. Все приходившие ему на ум варианты звучали неуклюже и снисходительно.

— Но зачем убили старшего Споуда? — спросила она.

— Кто-то впустил его в эту квартиру. В явочную квартиру Сопротивления. Нельзя не заподозрить, что все это делалось с ведома Мэйхью.

— Это не ответ на мой вопрос. Какой у Мэйхью мотив? Зачем убивать лучшего в стране специалиста по ядерной физике, если есть прекрасная возможность забрать все результаты его трудов? Думаешь, Мэйхью работает на немцев?

— Понятия не имею. Допускаю, он мог тайно встречаться с Хутом, однако в роли предателя я его не вижу. Может, коллаборациониста, но не предателя.

— Тогда зачем тот капитан абвера передал младшему Споуду капсулу с ядом?

— Капитан опасался, что полиция безопасности заставит Споуда выложить про военную атомную программу. В том числе могли всплыть некрасивые секреты о сговоре абвера и Сопротивления.

— Бедный Споуд…

— Да, — кивнул Дуглас. — Он мне понравился.

Дождь закончился. Небо прочертили еще несколько самолетов. Держа маленького Дугги за руки, Дуглас и Барбара пошли смотреть львов.

Глава 33

Перед особняком Линден-Мэнор простирается длинная липовая аллея, и это поистине незабываемое зрелище. Сам особняк представляет собой внушительных размеров сооружение из красного кирпича в стиле поздней английской готики, отреставрированное в девятнадцатом веке с большим размахом: к первоначальной постройке были добавлены готическая капелла и башня, вдохновением для которой послужили легенды о короле Артуре. Впрочем, простые обыватели не могли оценить целостность архитектурного ансамбля владений Сидни Гарена и Питера Шетланда, ибо на территорию поместья площадью в двести пятьдесят акров допускались лишь избранные.

Этим вечером колоссальная обеденная зала освещалась мерцающим сиянием трех свечных люстр из цветного стекла работы восемнадцатого века. Огоньки свечей плясали на столовом серебре и выхватывали из темноты произведения голландской морской живописи, развешанные по стенам.

— Самое лучшее мы, разумеется, фрицам не показываем, — с акцентом и слегка гнусавя, пояснял Барбаре Сидни Гарен. — К чему их расстраивать? На таком фоне купленные ими безделушки совсем потерялись бы.

Улыбка полковника Мэйхью была несколько вымученной. Его ничуть не забавляли истории о том, как Сидни облапошивает своих клиентов, пусть даже его клиенты — нувориши, пусть даже нувориши немецкие. Да и беседы об антиквариате его не интересовали, все-таки в любом уважающем себя заведении вроде джентльменского клуба или армейской столовой не принято разглагольствовать о работе и об искусстве. Так что полковник сидел с кислым видом и без особого энтузиазма ковырялся в куропатке по-нормандски. Все-таки одно дело — бить эту птицу на охоте и совсем другое — пытаться ее есть. Особенно приготовленную по французскому рецепту с яблочным бренди и прочей ненужной ерундой.

На другом конце стола тулилась миссис Гарен, явно чувствующая себя неловко в сияющем парчовом платье. Сын Дэвид очень внимательно за ней ухаживал, и оба они почти не вникали в общий разговор.

Дуглас наблюдал за полковником. Этот человек оставался для него загадкой, Дуглас никак не мог утвердиться в своем мнении на его счет. Вроде бы такой уверенный, физически выносливый, остроумный, он производил впечатление человека молодого и сильного. Красивое лицо, крепкие мышцы, темные кудри без намека на седину. И все-таки, если присмотреться, становились заметны морщины, пожелтевшие зубы и нервная напряженность, вынуждающая его то и дело хмурить брови и беспокойно вертеть в руках нож и вилку.

Слуга подлил Дугласу в бокал «Шато-Леовилль». Барбара смеялась какой-то шутке Сидни Гарена. Дуглас смотрел на него и думал, что прежде встречался с Гареном в совсем иных обстоятельствах, как правило, для последнего куда более неприятных. Разглядывал он и Дэвида, красивого юношу с вьющимися волосами и большими темными глазами, очень похожего на отца. Однако прочитать в его лице Дуглас ничего не мог — Дэвид отучился в британской частной школе и умел держать непроницаемый вид.

— И вот в тот день, когда армия врага вторглась в мою страну, — говорил Сидни Гарен Барбаре, касаясь ее руки, — я велел себе: «Сидни, ты должен помочь соотечественникам вышвырнуть наглых оккупантов!»

Мэйхью напряг память, соображая, кто и когда в последнее время вторгался в Армению, и уже решил было, что речь идет о большевиках, когда Гарен воздел серебряный нож, как меч, и провозгласил:

— Да, нас, англичан, так просто не возьмешь! Со времен самого Вильгельма никому не удавалось нас захватить. — Тут Гарен повернулся к Мэйхью и уточнил вполголоса: — А было это, Джордж, в тысяча шестьдесят шестом году.

— Да что вы? — сухо ответил Мэйхью. — Я не силен в истории.

— Я смотрю, вам не по вкусу куропатка, — заметил Гарен, придирчиво разглядывая содержимое его тарелки. — Ну что поделать. У меня тут на той неделе один фриц обедал. Угощал его лучшей белужьей икрой, так он заявил, что соленая! Олух безмозглый, уж простите меня, Барбара, великодушно. — Подняв руку, он подозвал слугу. — Холодного ростбифа полковнику. Не волнуйтесь, Джордж, я знаю, что придется вам по душе.

Мэйхью чувствовал, что над ним потешаются. Или — еще хуже — что он сам выставил себя дураком.

— Нет-нет, спасибо, я сыт, — попытался возразить он.

Но Гарен крикнул вслед слуге:

— И английской горчицы! — Он снисходительно похлопал Мэйхью по плечу. — Ничего, я знаю, что любят господа вашей закалки. Рисовый пудинг, холодное мясо и побольше густой подливы. Так ведь, Джордж? А? — Не дожидаясь ответа, он повернулся к Барбаре. — Смешные люди мы, англичане. Вот и мой Дэвид полностью разделяет эти вкусы. И Питер. Это в нас вбивается в закрытых школах. Пичкаем детей таким вот варевом, лишь бы посытнее. Дай я Питеру волю, он бы каждый день ел пудинг на сале, да только я слежу за его рационом.

— Это вы про вашего партнера? — уточнила Барбара. — Про сэра Питера Шетланда?

— Про лорда Кэмпиона, — поправил Мэйхью, впрочем, скорее Сидни Гарена, чем Барбару.

Еще один слуга надел перчатки и подложил дров в пылающий камин.

— О, я не обращаю большого внимания на титулы, — отмахнулся Гарен. — Знаете, когда я жил в Париже, в очередях к столовым для нуждающихся толклись сплошь графья и бароны.

— Настоящие? — ахнула Барбара.

— А вот тут вы задали очень глубокий вопрос… — Сидни Гарен обвел глазами стол, проверяя, у всех ли наполнены бокалы; заметил, что Дуглас почти разделался со своей куропаткой. — А вот Дуглас, я смотрю, труд моих поваров оценил.

— Да, очень вкусно.

— Еще куропатки, — приказал Гарен слугам. — Ее надо есть сразу, пока горячая. Остынет — и уже совсем не то. — Не притронувшись к своему бокалу с вином, он отпил воды и вернулся к прерванной беседе. — Что значит «настоящий титул»? Если некоего типа зовут герцогом его друзья, то он настоящий герцог, а если он зовет себя герцогом сам, то поддельный?

Вопрос он задал Барбаре, но не удержался от быстрого взгляда на Мэйхью — попался ли он на наживку?

— А в каком часу ожидается этот ваш приятель? — Мэйхью достал из жилетного кармана золотые часы.

— Как жаль, что вы не берете меня с собой, — вздохнула Барбара.

— Как жаль, что это совершенно невозможно, — ответил ей Мэйхью с самой обворожительной улыбкой. — Пусть вы и самая влиятельная журналистка в Британии, другие наши приятели могут счесть ваше присутствие нарушением мер безопасности.

— Да и кто поверит, что вы влиятельная журналистка? — подхватил Гарен. — При виде такого ослепительного юного создания все скажут: «Очередное пополнение в гареме Сидни!»

Он расхохотался и подмигнул жене, которая отреагировала на его реплику кротким взглядом и вежливой улыбкой.

Мэйхью перестал улыбаться и повернулся к Гарену.

— И все-таки во сколько он ожидается?

Слуга поставил перед ним тарелку с нарезанным холодным ростбифом, однако Мэйхью не удостоил блюдо взглядом. Гарен положил руку ему на плечо.

— Спокойствие, Джордж. Мои люди зажгут костры, как только услышат шум двигателя. И пилот обязательно сделает пару кругов, прежде чем высаживать пассажира. У вас полно времени и на ростбиф, и на сигару с бренди, и пять минут с поднятыми ногами посидеть успеете.

Мэйхью, видимо, распирало желание ответить какой-нибудь резкостью, и он поспешил отпить вина из бокала.

А Гарен никак не унимался.

— Если бы вы относились ко всему спокойней, Джордж, вам бы не приходилось носить с собой пилюли от несварения. Кстати, очень изящная серебряная таблетница торчит у вас из жилетного кармана…

— Все-таки наш гость прибывает издалека, — проговорил Мэйхью. — Я хотел бы встретить его как следует. Лично проверить, что костры расположены в нужном порядке и хорошо видны с воздуха. Мы не можем позволить себе допустить ошибку.

— Дорогой мой Джордж, — ласково сказал ему Гарен. — Я всю свою жизнь так или иначе провел в бегах. Поверьте моему опыту: если я рекомендую сбавить обороты, лучше так и сделать. Живите моментом, умейте наслаждаться маленькими радостями жизни — обществом прекрасных женщин, хорошим кларетом, вкусной едой. Мы не победим немцев к ближайшему уикенду. Путь предстоит долгий и изнурительный. Так что не торопитесь.

— Во сколько заходит луна? — спросил Мэйхью.

Гарен вздохнул.

— Ладно, Джордж. Допивайте кларет, и пойдем одеваться.

В небе этой ночью были и другие самолеты. Три грузовых «Юнкерса» прошли с пятиминутным интервалом на восток, в сторону Голландии и Германии. Гарен предложил Мэйхью и Дугласу фляжку с бренди, но оба отказались. Гарен убрал нетронутую фляжку в чехол.

— Вы правы, — сказал он. — Ожидание может затянуться.

— А ваши люди на том конце этих десяти акров знают, что не должны зажигать костры раньше нас?

— Да успокойтесь вы, Джордж, ради всего святого! И прекратите шагать взад-вперед, из-за вас и у меня уже шалят нервы.

Вскоре они услышали еще один самолет. В небе показался тяжелый биплан. Дэвид поджег пропитанные бензином тряпки, и взвилось желтое пламя костра. Люди в точке высадки ничего не знали о летном деле и следовали радиограммам с указаниями. Основной костер отмечал точку высадки, два других — место захода на снижение. Все три точки тщательно рассчитывались и перепроверялись, отталкиваясь от направления ветра.

Биплан снижался над залитым светом луны полем. Пилот сбавил обороты двигателя и проверял наземные ориентиры — озерцо необычной формы и уродливую башню, в прошлом столетии служившую обсерваторией. Сделав один круг, он попытался зайти на посадку, но тут огни пропали у него из виду. Пилот резко дернул рычаг, и биплан вновь стал набирать высоту, пугающе медленно, с отчаянным усилием. Едва не чиркнув крылом по верхушкам деревьев, пилот выровнял биплан и пошел на второй круг.

— В чем дело? — выкрикнул Мэйхью.

— Он не может попасть на поле, — ответил Дуглас.

— Деревья! — воскликнул Сидни Гарен. — Деревья слишком высокие?

— В радиограмме не было ничего о допустимой высоте деревьев! — Мэйхью пришел в ярость. — Пусть садится как хочет, чтоб его черти взяли!

— Думаю, он еще опасается, что потом не взлетит, — предположил Дуглас. — Шел дождь, земля раскисла.

— Нельзя, чтоб он кружил тут слишком долго, заметят!

Сидни Гарен молчал, глядя в небо. Самолет приближался. На этот раз пилот даже не уменьшал оборотов двигателя, он просто решил еще раз убедиться в правильности свой оценки. Пройдя над полосой, он задрал нос вверх и стал набирать высоту по спирали, будто мотылек, летящий на свет луны.

Когда биплан превратился в маленькую точку на фоне сгущающихся туч, под ним раскрылся парашют. Шелковый купол вздымался в ночном небе, словно вторая луна. Он быстро рос в размерах, приближаясь к земле. Работники Гарена принялись тушить костры, крича, что парашютист упадет прямо в озеро.

— Нет, — спокойно ответил Гарен. — Его несет к нижнему пастбищу. Только бы шума не наделал.

— Думаете, услышат немцы?

— Да черт с немцами, у меня там кобыла жеребая! — Гарен повернулся к сыну и велел: — Присмотри, чтобы Красотку не пугали.

— Хорошо, пап!

И Дэвид припустил через поле. Дуглас и Мэйхью хотели было последовать за ним, но Гарен резко крикнул:

— А вы куда собрались?! Мои ребята знают, что насчет всякого падающего с самолетов добра надо помалкивать. Хотя вряд ли они будут держать язык за зубами, если у них на глазах пижон в смокинге свалится в канаву. Нельзя требовать от людей невозможного!

И он засмеялся, всхрюкнув. Смех у него был некрасивый, но очень заразительный, так что Мэйхью и Дуглас тоже не сдержали улыбки.

Сидни Гарен обещал, что «его ребята» доставят парашютиста в особняк «через полчаса в лучшем виде», однако времени на поиски ушло гораздо больше. Ветер унес его на дальний край пастбища, к тому же он подвернул лодыжку, приземлившись на илистый берег реки, и лежал в кустах, на всякий случай не подавая голоса. Искали бы, наверное, до утра, если бы маленькая дворняжка младшего конюха его не учуяла.

— Ее мамаша всегда бегала за гончими, — с гордостью сообщил владелец дворняжки, когда парашютиста наконец доставили в особняк целых два часа спустя.

Все это время Мэйхью, Гарен и Дуглас, снедаемые тревогой, ожидали в гостиной — там же, где встретились перед ужином. Как и тогда, шелковые портьеры были задернуты, так же пылал в камине огонь, и все-таки гостиная воспринималась иначе — как меняются все дома по ночам. Звуки стали резче и четче, в тишине было отчетливо слышно, как ухает где-то сова, как шумят на ветру деревья, как мерно тикают часы, как оседают прогорающие в камине угли. Комнату наполнял ароматный дым кубинских сигар Мэйхью. Наконец из коридора донеслись шаги.

— Ваш гость, сэр, — объявил дворецкий.

Парашютист, хромая, вошел в гостиную. Американец, уже не молодой, однако, как и большинство его соотечественников, по-юношески энергичный. Он постоянно двигался, но в этой живости не было ничего похожего на невротичную суетливость, одолевшую этим вечером Мэйхью. Она читалась скорее как сдерживаемая сила и нетерпение атлета перед началом состязаний. Прямоугольное лицо его было красивым и загорелым, тонкие светлые лучики морщин вокруг глаз выдавали привычку щуриться — то ли он проводил много времени под жарким солнцем прерий, то ли в шезлонге на пляже или у бассейна. Волосы у него были светлые и подстриженные очень коротко, на одинаковую длину по всей голове. Дуглас слыхал об этой странной новой моде, но видеть такие прически своими глазами ему еще не приходилось.

Словно почуяв, какой эффект производит его стрижка, американец пригладил волосы пятерней. Руки всегда выдают все секреты. Кисти у него были мягкие, белые, лишенные мозолей, с видимыми под кожей жилками и ухоженными ногтями. Кисти состоятельного человека, не занимающегося физическим трудом и ведущего сидячий образ жизни. Давно разменявшего четвертый десяток и достаточно тщеславного, чтобы регулярно тратить время на маникюр.

Здоровенный ирландский волкодав Гарена поднял голову, окинул гостя взглядом, зевнул и снова задремал. Гарен вручил гостю пустой бокал, поднес открытую бутылку виски и глянул вопросительно. Американец кивнул, и Гарен налил ему щедрую порцию. Еще один слуга внес портативный радиопередатчик из снаряжения американца. Брезентовый чехол был сделан так, чтобы передатчик напоминал аккордеон. Хотя много ли шансов у такого холеного человека выдать себя за странствующего музыканта?

— Мы уж боялись, что ветер унесет вас в темный лес Эссекса, — сказал Мэйхью.

— Да, я почти слышал тамтамы из джунглей, — улыбнулся американец и отпил виски. — М-м! Три недели ни капли спиртного во рту не было.

— Ну да, на ваших военных кораблях сухой закон, — покивал Мэйхью. — Мне говорили.

— Корабль британский, — поправил американец. — Торговый корабль водоизмещением пятнадцать тысяч тонн. Это важно запомнить. Мы закрасили все опознавательные знаки на самолете, а пилота ваши зачислили в королевскую армию — на всякий случай.

— Избави бог от этих случаев… — вздохнул Мэйхью.

Американец поднял бокал, намереваясь за это выпить, сморщился от боли и потер спину.

— Стартовали с катапульты, которую сняли со старого британского линейного крейсера. Я думал, у меня голова оторвется…

— Пилот ваш занервничал, — сказал Мэйхью.

— Вы «Юнкерсы» видели?

— Немцы доставляют по воздуху очередную пехотную дивизию. «Юнкерсы» шли пустые, только что разгрузились.

— На вашем поле было мало места для нормальной посадки, — ответил американец. — Как-то не хотелось оставлять вам тут обломки самолета. Потом объясни немцам, как они сюда попали!

— Вы очень предупредительны, — сказал Гарен. — Есть хотите?

— Нет, съел стейк перед вылетом. Виски будет более чем достаточно.

Американец опустил глаза и посмотрел на свой ботинок. Ботинок прыжок с парашютом не пережил — подметка наполовину оторвалась. Американец поддел ею ковер, оценивая ущерб.

— Со своими в Вашингтоне поговорили? Как мы поступим?

— Поговорил. Ох, как я поговорил…

— И?

— Категорическое «нет».

Мэйхью уставился на него в полном недоумении.

— Нет? Что значит нет?

— Я даже у президента был. Полчаса его убеждал! Все это время министр труда сидел в приемной и дожидался своей очереди.

Адреналин понемногу отпускал американца, и стало заметно, насколько он на самом деле вымотан. Он опустился на диван и бессильно обмяк, уложив голову на спинку в попытках расслабить мышцы шеи.

— Я говорил и с президентом, и с хорошими знакомыми в госдепартаменте, и с особым комитетом в Сенате, созданным специально для переговоров с Великобританией…

— …и с армией, и с флотом, — продолжил за него Мэйхью.

— И с армией, и с флотом, — подтвердил американец.

— Видит бог, американские евреи должны понимать, что противостоять Гитлеру необходимо, — вмешался Гарен.

— У нас не так много евреев во власти, — сухо произнес американец. — Ваш король для нашей страны — слишком большая обуза. Думаете, Рузвельт хочет войти в учебники истории как человек, пригласивший в Штаты короля ненавистной когда-то метрополии? Нет, господа! И куда они, по-вашему, его денут? Один адмирал спросил меня: ему как, хватит комнаты в Белом доме или придется дворец строить?

— Уверен, что президент ничего подобного не говорил, — возразил Мэйхью.

— Напрасно вы считаете Рузвельта фанатичным англофилом. Он политик. В нашей терминологии это означает человека коварного и расчетливого.

— Разумеется, с точки зрения политики вопрос деликатен… — начал было Мэйхью.

Американец перебил:

— Поправочка, дружище. С точки зрения политики это самоубийство. Каждый политик обещает, что наши парни не отправятся воевать в чужой войне. Ваш король сейчас — центральная точка всего европейского конфликта. Сами понимаете, никто не хочет приглашать его к себе.

— Европейской войны, — ледяным тоном процедил Мэйхью. — То, что для вас «конфликт», для нас война.

— Называйте как хотите, но у меня дома об этом говорят уже в прошедшем времени. Война окончена, и последнее слово осталось за фрицами.

— Мы попросили от вас слишком многого, — произнес Мэйхью. — Возможно, следовало отправить в Вашингтон сэра Роберта Бенсона.

Американец прикрыл глаза — не то от усталости, не то от разочарования, не то считал до десяти, чтобы не вспылить.

— Мы это уже обсуждали, давно и много раз, — тихо сказал он. — Именно вы настояли, чтобы переговоры вел я. Утверждали, что у информированного гражданина Америки, сочувствующего Британии, шансов на успех больше. — Он накрыл ладонью бокал, когда Гарен подошел к нему с бутылкой виски. — Не думайте, что я не старался. И не думайте, что Америка не в курсе происходящего в мире. Конгресс выделил шесть миллиардов долларов на создание боеспособной армии и закупку военных самолетов. Но у нас свой гитлер — желтолицый и косоглазый, подписывающий свою почту именем Тодзио.

Мэйхью положил руку на каминную доску и стал глядеть в огонь.

— Надо оповестить короля… — мрачно произнес он. — Что ему придется отправиться в Канаду, и все прочее…

Американец сколупнул с штанины кусок засохшей грязи, бросил в камин и поднял глаза на Мэйхью.

— Очевидно, смысл моих слов до вас не доходит. Наверное, в акценте дело?

— Прошу прощения? — Мэйхью резко обернулся.

— Я пытаюсь донести до вас, что британского короля не примут на всем североамериканском континенте. То есть на всей территории севернее сорок девятой параллели.

— Вашингтон не может запретить Канаде дать убежище своему суверену!

— Вашингтон никому ничего не запрещает. Канадцы сами против. Я был в Оттаве, пытался убедить. У них те же политические трудности, что и у нас. Если они примут к себе императора, авторитет их собственного премьер-министра тут же приблизится к нулю.

— Король не станет вмешиваться в политическую жизнь Канады!

— Канадцы много лет жили под твердой отеческой рукой Лондона, полковник. И только у них наконец появилась какая-то независимость, как вы предлагаете им поселить у себя короля. Ни один политик не осмелится поддержать такой шаг, оппозиция его с землей сровняет.

— У них вся наша казна! Шестьсот тридцать семь миллионов в старых фунтах стерлингов! А когда линкор «Ривендж» взял первый груз, туда пошло еще больше ста миллионов фунтов в ценных бумагах!

— Спокойствие, — ответил американец. — Ценные бумаги находятся в страховой компании «Сан-Лайф» в Оттаве, золото — в Монреале, в полной сохранности. Никто не собирается грабить короля.

— Это деньги не короля! — воскликнул Мэйхью и в гневе отвернулся — якобы стряхнуть сигарный пепел в камин.

Американец, извиняясь, развел руками. Сидел он в позе, весьма характерной для своих соотечественников — непринужденно развалившись и заложив лодыжку одной ноги на колено другой, — и при этом машинально поглаживал рваный ботинок, как раненую маленькую зверушку.

— Крышка вашим штиблетам, — констатировал Дуглас, понимая, впрочем, что среди людей, шьющих себе пальто из армейских одеял и платья из занавесок, человек в рваной обуви выделяться не будет.

— Ничего. — Американец отвлекся от ботинка и посмотрел на ссаженные о стропы и щедро залитые йодом ладони. — Через неделю я вернусь на корабль.

— То есть вас ждет корабль?

— Вторая эскадра эсминцев, «Моффет» и компания. Проводим осенние учения атлантического флота.

— Так близко от берегов Великобритании?

— В открытом море, мистер. Ближе чем на три мили к берегу мы не подходим.

Дуглас посмотрел на остальных. Мэйхью созерцал огонь в камине, Гарен сосредоточенно вскрывал новую коробку сигар ножичком из слоновой кости.

— Вы слышали об атомной бомбе? — спросил Дуглас.

Ответа не последовало.

— Любопытно, что ваша осторожная страна сочла возможным провести эскадру эсминцев через зону военного конфликта и неделю держать в провокационной близости от территориальных вод Великобритании, пока вы любуетесь красотами Лондона, — продолжил Дуглас. — Зачем бы?

Мэйхью выпрямился и поправил манжеты. Американец молчал.

— Думаю, полковник, этот человек намерен заключить с вами сделку. — Дуглас обращался к Мэйхью, не сводя при этом глаз с американца. — И для того, чтобы выбить себе наилучшие условия, он начинает торги с категорического отказа.

— Но какой в этом резон? — Полковник недоуменно переводил взгляд с одного на другого.

— Ему нужны расчеты. Те самые, которые сжег Споуд.

Американец не мигая смотрел на Дугласа. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Дуглас заметил, что в подошву ботинка он вцепился так, будто хотел ее оторвать.

— Атомная бомба в трюме корабля. Единственный вид оружия, который мог бы позволить европейской державе захватить Америку. — Дуглас подошел к американцу ближе и обращался лично к нему, словно больше никто в разговоре не участвовал. — Если в распоряжение Гитлера попадет такая бомба, он применит ее именно против вас, можете не сомневаться.

— Да знаю я, — огрызнулся американец и вытащил здоровенный автоматический пистолет «кольт». — А можно у меня это забрать? Дыру уже мне в кармане продрал…

Сидни Гарен взял у него пистолет и спрятал в верхний ящик небольшого антикварного комода, предварительно рассмотрев под лампой.

Американец устал. Дуглас не раз видел такое выражение лица. Оно означает, что у человека не осталось ни сил, ни желания цепляться за свой блеф. То есть самое время его дожимать.

— Никто в Вашингтоне об этом вам не говорил? О профессоре Фрике? О ядерной физике? Об опытах, которые проводят в Кларендонской лаборатории в Оксфорде, о ливерпульском циклотроне, о Чедвике, об опытах Резерфорда в Кавендишской лаборатории?

Американец вдруг заулыбался, словно услышал очень хорошую шутку.

— Поверьте, никто в Вашингтоне не говорит о ядерной физике.

Такое лаконичное отрицание убедить Дугласа, конечно, не могло.

— То есть вы у них вроде мальчишки-посыльного? Только зачем отправлять через океан вас, если хватило бы телеграммы со словом «нет»? — Дуглас отхлебнул виски, почти не ощущая вкуса. — А если бы я сказал вам, что другие государства также интересуются этими расчетами?

— Кто? Русские?

— Пока наилучшее предложение поступило от немцев.

— И что же они предлагают?

— Переписать мирный договор, — выпалил Дуглас, импровизируя на ходу. — Позволить нам иметь собственную армию, небольшой прибрежный флот и настоящее гражданское правительство вместо нынешнего марионеточного режима. Собственные министерства иностранных дел и обороны. Оккупированная зона будет занимать лишь полоску земли вдоль берега, мы будем контролировать весь основной импорт, а также иметь торговый флот. Будет пересмотрен валютный паритет фунта стерлингов и рейхсмарки, а также значительно уменьшены репарации.

— И все это за несколько страниц расчетов? — с сомнением уточнил американец.

— За многие годы труда, тысячи часов работы вычислительных машин и добровольное содействие наших лучших физиков. Вы в курсе, что немецкая армия уже запустила реактор? До плутония им остался один шаг, и еще пара шагов — до создания атомной бомбы.

— Эту идею у нас рассматривал особый комитет Конгресса, — признался американец, отбросив свой блеф. — Обсуждали вопрос с Эйнштейном. Но когда стали прикидывать стоимость проекта, счет пошел на миллиарды, и ведь нет никакой гарантии успеха…

— Вы недооцениваете важность отрицательного результата. Несколько миллиардов — не слишком высокая плата за уверенность в том, что нацисты не смогут в одночасье стереть Нью-Йорк с лица Земли.

По лицу американца медленно расползлась улыбка.

— А я понял, кто вы такой. Тот самый инспектор полиции! Тот самый скотленд-ярдский хрен, о котором мне прожужжали все уши.

— Какая разница, кто я? — Дуглас был удивлен и раздосадован. — Есть ли у вас полномочия, чтобы вести переговоры о судьбе короля?

— А знаете что? Лихой вы малый. Вы мне нравитесь. Барб уверяла, что мы бы с вами спелись, и, черт меня дери, так и есть! Впервые после нашей свадьбы она не ошиблась с выбором. Или вообще впервые.

— Вы Дэнни Барга!

— Капитан-лейтенант Дэниэл Альберт Барга собственной персоной.

— То есть вас определили во флот, — произнес Мэйхью, изучая пепел на кончике сигары.

— Госдепартамент настоял.

Мэйхью кивнул. Засунуть человека в военную форму — все равно что записать в армию бастующих рабочих. Способ обеспечить повиновение, обычная практика.

В комнату вбежал слуга и начал шептать что-то Сидни Гарену. Гарен слушал, и его лицо все больше мрачнело. Отпустив слугу, он сообщил:

— Боюсь, немцы обнаружили парашют нашего друга.

Дэнни Барга вскочил.

— С дерева его пришлось срезать. На ветках остались куски строп.

— Вас могли заметить еще на спуске. Целый взвод пехоты сейчас строем ходит по моему поместью, обыскивая поля.

— А сюда они придут? — быстро спросил Мэйхью.

— Разумеется, — спокойно ответил Гарен. — Солдаты — народ методичный. Немецкие солдаты — особенно. Они обыщут все окрестные дома, включая этот.

Он безуспешно попытался улыбнуться.

Джордж Мэйхью торопливо затушил сигару, словно мальчишка, боящийся попасться за курением.

— Надо решать, что будем говорить.

— Я в их треклятом арестном списке, — простонал Дэнни Барга.

— А других документов вам что, не сделали? — изумился Гарен.

— Документы ждут в Лондоне. Вашингтонские подделки вечно оказываются просрочены.

— Спрятать его можно? — спросил Мэйхью Гарена.

Ответить Гарен уже не успел. Из коридора донесся шум, дверь распахнулась, и в комнату головой вперед, как атакующий бык, влетел слуга. Он чуть не угодил в горящий камин, лишь в последний момент сумев восстановить равновесие, и развернулся к человеку, так грубо втолкнувшему его в комнату.

— Меня зовут доктор Оскар Хут, — представился человек на пороге. — Штандартенфюрер.

Он обвел взглядом присутствующих.

— А, инспектор Арчер… не удивлен. И полковник Мэйхью, и мистер Гарен… Знакомые лица из моих секретных папок.

Никто не ответил. Слуга потирал запястье, которое Хут чуть ему не вывихнул.

— У вас тут поблизости нашли парашют, мистер Гарен. — Хут прохаживался по комнате, но никто не смел обернуться, чтобы посмотреть ему в лицо. — Вы об этом слышали?

Гарен молчал. Тогда Хут гаркнул, как фельдфебель на плацу:

— Вы слышали о парашюте?

— Да, слуги мне доложили, — тихо произнес Гарен.

— И вы ничего не сделали?

Гарен пожал плечами.

— А что я мог сделать?

— Ну а вы, полковник Мэйхью? Тоже не стали проявлять любопытство? Ох уж мне эта знаменитая британская сдержанность!

В дверь заглянул эсэсовец в форме шарфюрера.

— Тут все в порядке, — сказал ему Хут. — Убедитесь, что никто из слуг не остался в хозяйственных постройках, и соберите всех в общей комнате прислуги.

Щелкнув каблуками, шарфюрер скрылся в коридоре.

— А вы кто такой? — Хут подошел вплотную к Дэнни Барга.

— Я американский гражданин.

— Сядьте, американский гражданин.

Хут с силой нажал ему на плечо, и Дэнни — от неожиданности и, видимо, от боли в подвернутой лодыжке — рухнул в кресло.

Прошествовав к камину, Хут обратился ко всему собранию:

— Я вам не верю. Ни одному из вас. По глазам вижу, что-то скрываете.

— Да как вы смеете врываться сюда и… — начал полковник Мэйхью.

Но Хут оборвал его:

— Молчать. Вы все арестованы. И не вздумайте со мной спорить, полковник.

Он посмотрел на маятник часов на стене. Все застыли без движения, ветер снаружи стих, и громкое тиканье было единственным звуком, нарушающим тишину. Дуглас быстро шагнул к комоду, раскрыл ящик и выхватил «кольт» сорок пятого калибра, который убрал туда Гарен.

— Нет, штандартенфюрер, — произнес он, наставляя на Хута пистолет.

Хут улыбнулся ему так, словно Дуглас только что самым непростительным образом оскандалился.

— Не глупите, Арчер. Со мной целая пехотная рота.

— Передайте глушитель, мистер Гарен, — попросил Дуглас, взял глушитель и прикрутил к пистолету.

— Уберите оружие, и мы забудем об этом инциденте, — предложил Хут.

— Не делайте резких движений, — посоветовал Дуглас, — не то пристрелю.

— Духу не хватит, — парировал Хут, однако от резких движений и правда воздержался.

— Заберите у штандартенфюрера оружие, полковник, — приказал Дуглас. — Только не подходите вплотную.

— Вы уверены в своих действиях, старина? — спросил Мэйхью.

— Как никогда, — ответил Дуглас, хотя кровь оглушительно стучала у него в висках и все внутренности узлом скрутило от страха.

Сомневаться было поздно. Мэйхью уже расстегнул на Хуте кобуру и вытаскивал пистолет.

— Больно смотреть, как вы сами подписываете себе смертный приговор, — сказал Хут.

— Сколько машин? — спросил Дуглас слугу, не сводя глаз с Хута.

— Пять грузовиков и мотоцикл с коляской.

Дуглас кивнул. Похоже на правду.

— Возьмите телефон и позвоните на первый этаж, — велел он. — Отдайте своему шарфюреру распоряжение собрать людей по машинам и готовиться выезжать.

— Что будет со мной?

— Делате, как вам говорят. — Дуглас протянул ему трубку.

— Не надо, — вмешался вдруг Мэйхью.

Дуглас замер с телефонным аппаратом в одной руке и «кольтом» в другой.

— Полагаю, мы с штандартенфюрером можем прийти к соглашению, — проговорил Мэйхью. — Штандартенфюрер, вы не возражаете, если мы с вами перемолвимся парой слов без свидетелей?

— Как я могу отказаться?

Мэйхью посмотрел на Дугласа. Тот кивнул.

Вдвоем они удалились и отсутствовали около получаса. Вернувшись, Хут обвел всех взглядом и произнес:

— Хорошо. Полковник Мэйхью дал объяснение происходящему. Пока я не стану предпринимать никаких мер. — Он взял со стола свой пистолет и убрал в кобуру. — Но предупреждаю… — Он посмотрел в глаза Мэйхью. — Предупреждаю, что я намерен получить с вас обещанное.

Уже взявшись за ручку двери, он добавил:

— Полковник убедил меня, что в этом доме никто не имеет отношения к найденному нами парашюту. Пожалуйста, распространите эту информацию в своих кругах: ни один самолет в любую погоду не пройдет мимо люфтваффе, потому что наше радиолокацонное оборудование работает днем и ночью.

Когда все пять грузовиков и мотоцикл с коляской скрылись в конце липовой аллеи, Мэйхью произнес:

— Про ситуацию с «кольтом» он обещал забыть. Я ему верю, Арчер.

— А вы что ему пообещали? — спросил Дуглас.

— Все, включая жареную луну, — уклончиво ответил Мэйхью. — Что угодно в обмен на время. Теперь мы должны вырвать короля из лап немцев. — Он посмотрел на Дэнни Барга. — А также продемонстрировать нашему американскому другу, что президент, располагающий атомной бомбой, может переизбраться на следующий срок, даже если даст убежище британскому монарху.

Глава 34

В мюзик-холле на Эджвер-роуд было тепло, шумно и густо накурено. Публика битком набилась в зал, желая посмотреть на дуэт Флэнагана и Аллена и послушать пение Веры Линн.

К лету сорок первого ее песни стали отражением грусти, поселившейся в сердцах жителей оккупированной Британии. «Мечты — это сны, что приходят наяву», — пела она. Тысячи людей тосковали в разлуке с близкими, попавшими в лагеря военнопленных, и слова «Да, день придет, снова встреча нас ждет» были обещанием, которое они лелеяли в душе.

В конце первого отделения Линн вышла на сцену в простом белом платье, какое любая девчонка-продавщица самого скромного достатка могла бы сшить себе сама. Из-за бури оваций оркестру пришлось несколько раз повторить вступительные аккорды в ожидании, когда аплодисменты чуть поутихнут. Затем на сцену вышли Флэнаган и Аллен и вместе со всей труппой запели: «Снова птицы закружат над скалами Дувра — уже скоро, ты только жди. Будут смех и объятья, снова встретятся братья, завтра вместе будем и мы». Публика внимала не дыша. А потом началось веселье — певцы и музыканты бросали в зал серпантин, дурачились в смешных шляпах и хлопали воздушные шары из огромной плетеной корзины, опрокинутой под потолком.

Ко второму отделению зрители пребывали в такой эйфории, что настроение им не испортил даже «Профессор Зинго». А это о многом говорит, ведь трудно придумать зрелище более изнурительное, чем потуги фокусника, еще не достаточно поднаторевшего в черной магии.

Сборные концерты — не самый любимый жанр среди театральных уборщиков. По окончании в зале остаются кучи всякой мишуры, которую нужно аккуратно собрать и привести в божеский вид для повторного использования. Разноцветные бумажные ленты паутиной опутывали грудастых кариатид, несколько уцелевших шариков прыгали между рядов зрительного зала. Пожалуй, театральный бар был единственным местом, которое не затронул весь этот балаган. Большие стеклянные окна открывали посетителям прекрасный обзор сцены, но музыка доносилась лишь тогда, когда кто-нибудь открывал дверь. Словом, клиенты могли наслаждаться лучшим, что есть по обе стороны рампы: видеть ножки кордебалета и слышать собственный голос.

— А если не придет? — Гарри прикончил пинту разбавленного эля и знаком потребовал у бармена еще одну.

— Придет, — ответил Дуглас.

Он от предложения долить отказался. Две пинты этого пойла были бы слишком большим испытанием для мочевого пузыря, к тому же он давно взял за правило не увлекаться алкоголем при исполнении.

Гарри обратился к бармену:

— Скажи-ка, Перси, а фрицы к тебе часто заходят?

Бармен вытирал прилавок. Он выжал тряпку в ведро за стойкой, расправил, встряхнул и разложил сушиться на пивном бочонке.

— Нет. У них свои концерты. Большие звезды прилетают из Германии, и билеты им обходятся в шесть пенсов. А у нас за шесть пенсов сядешь только в раек. Да и все равно они по-английски не поймут ничего.

Гарри закурил и протянул пачку бармену. Тот с благодарностью взял сигарету.

— А вам кто-то из немцев нужен?

Дуглас наблюдал за тем, как Профессор Зинго вытягивает бесконечные цветные платки из вроде бы совершенно пустой трубки, однако на самом деле его внимание было приковано к Гарри. Он ждал, как напарник себя поведет и не сболтнет ли чего-нибудь лишнего.

— Да встречаемся тут с одним. С офицером армейской почтовой службы. Надо обсудить кражи из посылок.

— А… — сказал бармен.

— Важное, между прочим, дело, — заверил его Гарри, словно ему не терпелось поделиться.

— Не сомневаюсь.

Бармен отошел к раковине и принялся мыть грязные стаканы, утратив к встрече полисменов с немцем всякий интерес.

Профессор Зинго меж тем под пиццикато скрипок и виолончелей демонстрировал, как открывается и закрывается большая черная лаковая коробка. Он красноречиво взглянул на зрителей, на свою прелестную ассистентку и на большую циркулярную пилу. Постучал по лезвию, показывая, что пила не бутафорская.

Послышалась музыка Чайковского — дверь бара открыл капитан Ганс Гессе. К счастью, на этот раз не в пальто с каракулевым воротником, иначе его бы тут уже окружили с просьбами дать автограф.

— Что сегодня пьешь, Ганс? — спросил Гарри, словно они с немцем давно на короткой ноге.

— Пиво.

Гессе снял широкополую черную шляпу и аккуратно разместил на полке. Закон воспрещал угощать выпивкой членов оккупационной армии, а питейные заведения не имели права их обслуживать. Однако стакан пива немедленно возник на стойке. Гессе отхлебнул, поморщился и с улыбкой поставил стакан.

— Завтра утром, — произнес он. — Сможете?

Ассистентка уже залезла в коробку. Профессор Зинго приоткрыл дверцы, демонстрируя, где именно пила рассечет ее надвое.

— Вы про синий бушлат? — уточнил Гарри.

Таково было кодовое именование короля Георга Шестого, короля-моряка.

— Да, я про синий бушлат. У вас все готово?

Взглянув на Дугласа, Гессе тоже повернулся к сцене. Фокусник стоял в свете прожектора, пила яростно крутилась, подцвеченная красными огнями рампы. Лицо хорошенькой ассистентки исказила гримаса ужаса. Гессе со скучающим видом отвел глаза.

— Все будет готово, — произнес Дуглас, не отвлекаясь от сцены.

— Девушка подтягивает ноги к груди. — Гессе хлебнул теплого разбавленного английского пива. — И пила проходит на безопасном расстоянии.

— Мы заберем его из Тауэра, — сказал Дуглас.

Мэйхью уже посвятил его во все детали.

— Там будет мой человек. Невысокий, в очках, в форме офицера ветеринарной службы. Все его распоряжения выполнять сразу и без вопросов. Вам понятно?

— Понятно.

Внизу во тьме у оркестровой ямы открылся прямоугольник запасного выхода. Двое солдат пошли вдоль рядов. В красноватых отсветах рампы Дуглас разглядел висящие у них на шеях большие железные бляхи. Такие полагалось носить военным полицейским при исполнении. Очень медленно эти двое шли через зал, методично вглядываясь в лица сидящих в каждом ряду.

Гарри посмотрел на Гессе и кивнул на них.

— Ваши.

— Полевая жандармерия, — спокойно ответил Гессе. — Рядовая проверка.

Барабанную дробь они услышали даже через стекло. Циркулярная пила опустилась и ужасающе быстро прошла через лаковую коробку. Двое с железными бляхами ни на миг не отвлеклись от своего занятия, их головы неспешно поворачивались вправо-влево, как у зрителей, наблюдающих какой-то замедленный теннисный матч.

Торчащая из коробки голова девушки запрокинулась, словно от жуткой боли.

— Господи! — выдохнул Гарри.

— Да притворяется она, — отмахнулся Гессе, достал свою шляпу и надел так, чтобы скрыть полями одну половину лица.

— Мы подъедем в медицинском фургоне, — сказал Гарри. — Ваши потребовали, чтобы это был медицинский фургон.

— Какой номер?

— Никакого. Номера просто снимут. Фальшивые решили не ставить. Никто не будет тормозить «неотложку» из-за того, что у нее номеров нет. И в случае чего отсутствие номеров поможет нам выиграть драгоценные минуты.

— Вы правы. — Гессе вдруг улыбнулся, и его лицо озарилось отраженным светом вспыхнувших над сценой прожекторов. — Вот, полюбуйтесь. Девушка жива и здорова.

— Синий бушлат ведь без наручников? — уточнил Гарри.

— Немцы не варвары, мистер Вудс, — с улыбкой произнес Гессе. — С чего бы нам заковывать его в кандалы?

Зал взорвался аплодисментами. Профессор Зинго галантно подал ассистентке руку, помогая выбраться из коробки.

— Это хорошо, а то в нашей группе нет специалиста по взлому замков.

Опираясь на красное дерево барной стойки, капитан Гессе хлопал в ладоши и сквозь сигаретный дым пристально вглядывался в происходящее на сцене.

В бар вошли жандармы, закончившие осмотр зрительного зала. «Цепные псы», как их называли в народе. Железные бляхи ошейников так и сверкали в электрическом свете. Гессе, Дуглас и Гарри, увлеченные представлением, их как будто не заметили.

— Солдаты тут есть? — крикнул один из них бармену.

Чувствовалось, что английского он не знает, а фразу зазубрил, как попугай.

— Не-а, — отозвался бармен и выставил на стойку два бокала и бутылку виски.

«Псы» еще раз оценивающе смерили глазами троицу в углу стойки, переглянулись и подошли налить себе выпить. Дуглас украдкой покосился на них и обнаружил, что это даже не настоящие жандармы, а рядовые пехотинцы, которым выдали бляхи и отправили на полицейское дежурство.

Бармен отошел от них на почтительное расстояние и встал у стекла.

— Видите? — сказал он Дугласу и остальным, когда фокусник и девушка вышли на очередной поклон. — Вот и в понедельник на премьере так же было. Хромает. Вон, кровь на ноге. Если она не подтягивает колени к самой шее, пила ее задевает.

Действительно, балетная туфелька была разорвана на самом кончике пальцев, и по белой материи расплывалось кровавое пятно.

— Так в этом деле всегда, — вздохнул бармен. — Репетируй сколько хочешь, и все равно есть риск оступиться.

Трое за стойкой отхлебнули пива и ничего не ответили.

Глава 35

Привкус тумана ощущался даже во рту. Сажа проникала в ноздри и коркой запекалась на губах. Десять утра, а видимость не превышала нескольких ярдов. Вдоль реки медицинский фургон тащился со скоростью улитки. Блокпост на Тауэр-Хилл был вынужден зажечь сигнальные огни, чтобы обозначить свое местонахождение. Получился желтый коридор в клубящейся зеленой мгле. Тауэр возвышался в ней бесформенной серой глыбой.

Лишь когда ветер пробежал над рекой, стали различимы желтые огоньки легкого крейсера «Эмден», стоящего на якоре у дальнего конца моста.

— Хороший день выбрали, — констатировал Гарри Вудс. — Наверняка выяснили прогноз, прежде чем отправлять к нам Гессе.

Они подъехали ко второму блокпосту. Гарри опустил стекло. Из караулки, прижимая к лицу платок, им навстречу выбежал офицер. Вскочив на подножку, он чихнул и простонал:

— Что за мерзкая страна! Нельзя человеку жить в таких условиях!

На погонах у него были лейтенантские звезды и змеи, символ принадлежности к ветеринарной службе.

— Езжайте прямо, — велел он. — По мосту и дальше через башни. Если нас попытаются остановить, говорю только я.

Ориентируясь по фонарям, Дуглас провел фургон по Внешнему двору, в объезд Уэйкфильдской башни, мимо Кровавой башни и дальше во Внутренний двор, где огромным утесом возвышалась обезглавленная туманом Белая башня. Фургон вспугнул пару воронов, и они заметались над дорогой, как пьяные, громко хлопая крыльями. Офицер ветеринарной службы так и ехал на подножке, держась за зеркало.

— Здесь остановите, — вдруг приказал он, спрыгнул с подножки и скрылся в тумане.

Впрочем, за его перемещениями несложно было следить по звуку — он кашлял и чихал на протяжении всего пути через лужайку Тауэр-Грин, а потом чуть не сшиб знак «По траве не ходить».

Густой туман принес с собой неестественную тишину. Ветра, которые с самого начала военного положения дули непрестанно, внезапно стихли. Воздушное патрулирование приостановили из-за нулевой видимости. По мосту, глухо урча, медленно проехал тяжелый грузовик, и опять стало тихо, как в могиле.

— Прямо мурашки, а? — Гарри поежился.

Дуглас молча кивнул. Он смотрел на табличку, где краской по-немецки было выведено: «Королевские покои. Здесь Анна Болейн провела ночь перед казнью и допрашивали Гая Фокса перед последующим судом в Вестминстерском дворце».

Со стороны Белой башни послышались шаги. Кто-то с густым силезским акцентом отметил, что денек холодный. Другой человек засмеялся этому, будто какой-то остроте.

— Вот они, — сказал Гарри.

Белый медицинский фургон едва виднелся в тумане, и вновь прибывшие в него чуть не врезались. Их было пятеро. Впереди гремели сапогами два лейтенанта кавалерии. За ними, с двух сторон сопровождаемый улыбающимися ассистентами, шагал заместитель гауляйтера Германского трудового фронта — то есть нацистского эквивалента профсоюзного движения.

Портной попытался скрыть его круглый живот и тяжелый зад под великолепным пальто с цветными нашивками и золотыми значками, однако он ничего не мог сделать с расхлябанной невоенной походкой, хриплым смехом и удалой манерой изъясняться.

— Лопни мои глаза, «неотложку» притаранили! И куда мне? В кабину или на носилки? — Заместитель гауляйтера расхохотался, зашелся кашлем и сплюнул. — Треклятый туман прямо в глотку лезет…

Ассистенты имели неосторожность разинуть рты, смеясь его шутке, и вскоре тоже кашляли и жаловались на туман.

— Ваш автомобиль здесь, сэр, — холодно произнес один из лейтенантов.

Заместитель гауляйтера повернулся ко второму.

— Вот вы у нас знаете историю, лейтенант. Все эти басни про сэра Уолтера Рэли и про леди Джейн Грей. Вас послушаешь, и они как живые перед глазами! — Он похлопал лейтенанта по груди. — А сэр Томас Мор всегда был моим героем!

— Да, сэр, — ответил лейтенант.

Из кабины фургона Дуглас и Гарри наблюдали, как представителей Германского трудового фронта увозят в «Роллс-Ройсе» для особо важных гостей. Один из лейтенантов, не подозревая, что его слышат, процедил сквозь зубы:

— Чиновники из министерства сельского хозяйства, комиссар по здравоохранению, заместитель главы женской лиги, глава администрации немецкой спортивной лиги… а теперь еще свиньи из трудового фронта. Это особо охраняемая тюрьма английского короля или цирк?

Второй лейтенант говорил тише, расслышать его было гораздо сложнее.

— Спокойствие, Клаус. Я знаю способ, как со всем этим справиться.

— Какой способ?

— У меня в казарме бутылочка шнапса припрятана. Как насчет разок нарушить свои принципы и хлопнуть рюмочку до обеда?

— И о чем вообще болтала эта нацистская сволочь? Сэр Томас Мор был его героем? Томас Мор был ученым, отвергавшим тиранию!

— Успокойся, Клаус. Нам приказано вернуться в казармы к половине одиннадцатого. Остались считаные минуты.

— А зачем нам приказано вернуться в казармы?

— Кто с доблестью дружен, тем довод не нужен. По первому знаку на пушки в атаку мчатся и мчатся шестьсот[222], — произнес офицер с потугой на британский прононс, однако безбожно переврав цитату.

— «Вот вы у нас знаете историю, лейтенант, — передразнил второй, изображая тягучий силезский акцент. — Вас послушаешь, и они как живые перед глазами!»

В десять сорок появился очкастый лейтенант ветеринарной службы. Перед собой он катил инвалидное кресло, в котором восседала безмолвная и неподвижная фигура. Плечи человека в кресле были сгорблены, голова поникла, смотрел он лишь на свои затянутые в перчатки руки. На нем был дешевый халат в шотландскую клетку, из-под которого выглядывали коричневый свитер, серые фланелевые брюки и потертые ботинки, а голову обхватывал защитного цвета вязаный шлем, какие приобрели популярность у британских солдат в первую зиму «сидячей войны».

Гарри Вудс распахнул дверцы фургона, Дуглас откинул ступеньку и приготовился подать монарху руку, но лейтенант ветеринарной службы произнес:

— Сам он не встанет.

Король молча поднял взгляд на Гарри и Дугласа — одни глаза, голова едва шевельнулась.

Гарри наклонился и подхватил короля на руки, как мать подхватывает малое дитя. Внеся короля в фургон, Гарри уложил его на носилки.

— Пристегивайте, — велел лейтенант ветеринарной службы. — Он обессилен. Кому-то надо ехать с ним в кузове.

— Я поеду, — сказал Гарри.

— С вами все в порядке, сэр? — нервно спросил Дуглас.

Он не знал, следует ли говорить «Ваше Величество».

Король ответил едва различимым кивком и шевельнул губами, но не вымолвил ни слова. Дуглас кивнул Гарри, и тот захлопнул двери фургона.

— Я доеду с вами до внешнего периметра, — сообщил лейтенант ветеринарной службы. — Дальше сами.

— Хорошо, — ответил Дуглас.

Лейтенант шумно высморкался.

— Он чем-то одурманен? — спросил Дуглас.

— Да болен он! Сильно болен.

На Лоуэр-Тэмс-стрит лейтенант просто соскочил с подножки, лишь хмыкнув на прощанье.

Первые неприятности начались, когда они ехали по Ломбард-стрит в сторону Чипсайд. Гарри сунул голову в окошко в перегородке между кузовом и кабиной водителя и спросил:

— Дуг, хочешь, я поведу?

— Да тут с зажиганием проблемы. Жму на газ, и мотор глохнет.

Фургон медленно полз мимо Банка Англии. Сквозь туман были видны стоящие у него вооруженные часовые. Светофор не работал, и движением управлял регулировщик — темная фигура, заметная лишь благодаря горящему рядом сигнальному огню. Регулировщик жестом дал им команду проезжать. Не успели они достичь собора Святого Павла, как мотор заглох опять и завелся лишь с третего раза.

— Нам бы только до Барнета добраться, — бодрился Гарри. — А там будет другой транспорт.

— Ты в моторах что-нибудь понимаешь?

— Можем поискать автомастерскую.

Во дворе собора были брошены в тумане четыре легковых автомобиля и грузовик. К медицинскому фургону подошел дежурный констебль.

— Здесь ставить нельзя, сэр, — произнес он в грубоватой манере, свойственной начинающим полицейским. — Это скоростная улица. Парковка и остановки не разрешаются ни при каких обстоятельствах.

Он глянул на номер лицензии на лобовом стекле и, шмыгнув носом, на Дугласа.

— У меня что-то с зажиганием. Вы не подскажете, где ближайшая автомастерская?

В кузове закашлялся король.

— Сегодня ничего не работает. Неужели не понятно? Такой туман! — Он провел пальцем по запотевшему лобовому стеклу. — Просите своих, чтоб механика прислали.

— Я могу оставить машину и сбегать позвонить?

— Вы мне дурачком не прикидывайтесь. — К этому моменту констебль успел придти к выводу, что ни к чему миндальничать с водителем «неотложки». — Я все объяснил и повторять не стану, сразу в участок заберу. Живо двигайте отсюда!

Подавив в себе гнев, Дуглас кивнул и стал заводить мотор.

— Вот ведь мерзкий сопляк, — тихо проговорил Гарри, когда они все же тронулись.

— Никогда не любил легавых, — ответил Дуглас. — Как там…

Он осекся, так и не определившись с приличествующей формой обращения к королю.

— По-прежнему, — ответил Гарри, всегда понимавший с полуслова. — Молчит. Задремал, наверное.

— Ты до такси его донесешь?

— Таксисты в такую погоду по домам сидят. Все равно клиентов не найти.

— Позвоню Барбаре.

Они нашли телефонную будку на Флит-стрит. Барбары не было дома. Трубку взял мойщик окон, спросил, не нужно ли что передать; Дуглас ответил, что перезвонит позже.

Следом он набрал штаб генерального коммисара административного управления и юстиции. Теперь этот орган заменял министерство внутренних дел. Сэра Роберта Бенсона не оказалось на месте, но его личный помощник, едва услышав фамилию звонящего, с большим рвением выразил готовность помочь. Дуглас подчеркнул, что дело срочное. После секундного колебания помощник доверительно сообщил, что сэр Роберт обедает в клубе «Реформ».

— Едем туда, — принял решение Дуглас, вернувшись к фургону. — Как-нибудь дотяну эту колымагу до Пэлл-Мэлл.

— Туман становится гуще, — сказал Гарри. — Он может и неделю продержаться.

— Ты точно не знаешь имен тех, кто ждет в Барнете?

— Точно.

Дуглас влез в фургон. Король сидел на носилках, завернувшись в тонкое серое одеяло.

— Как вы себя чувствуете, Ваше Величество?

Король безучастно взглянул на Дугласа.

— Небось, все из-за той бомбы, — прошептал Гарри. — Которая попала по дворцу в самом конце. Помнишь, слухи ходили, что король тяжело ранен?

— Думаешь, он все это время находился в таком состоянии?

— Да уж я контуженных насмотрелся… Взрывная волна может убить, и следа на теле не оставив. Или так мозги перетряхнуть, что ничего соображать не будешь.

Дуглас беспокойно покосился на короля, однако тот на замечание Гарри не отреагировал.

— А он может поправиться?

— Да бог его знает, Дуг. Но ты вообрази, каков был бы эффект, если бы он в таком виде попал в Вашингтон?

— Я только об этом и думаю, — печально ответил Дуглас.

— Ты правда сможешь дотащиться до Пэлл-Мэлл?

— Попробую.

Словно желая их подбодрить, мотор завелся с первой попытки, и фургон, кое-как пыхтя, покатился по Стрэнд. Исправной работы мотора хватило на несколько минут. Не успели Дуглас и Гарри задуматься о том, чтобы попробовать доехать так до Барнета, фургон снова заглох, и уже окончательно. В ящике для инструментов лежала только промасленная тряпка и пусковая рукоятка. Гарри вылез и попытался завести мотор вручную. После многих безуспешных попыток он вернулся, утирая пот со лба, швырнул рукоятку в ящик и, ругаясь, вытер руки тряпкой.

— Что делать будем? — спросил он, держась за сердце и тяжело дыша.

— Вытаскивай складное кресло из кузова.

— Господи!

— На улице его никто не узнает. Вокруг полно больных и увечных.

У Гарри не было ни альтернативных предложений, ни сил на споры. Вдвоем с Дугласом они кое-как пересадили короля в инвалидное кресло и повезли сквозь туман — через Трафальгарскую площадь к внушительному зданию клуба «Реформ».

В клуб Дуглас пошел один, оставив Гарри с надсадно кашляющим королем у входа. Он попросил служителя доложить сэру Роберту и тут увидел его собственной персоной. Сэр Роберт стоял в середине диковинного внутреннего дворика, который располагался в центре старого здания.

Служитель подвел Дугласа к нему и доложил о посетителе. Прервав разговор, сэр Роберт обернулся.

— О, Арчер. Как мило.

Голос у него был тихий и низкий, нечто среднее между рычанием и шепотом. И приветствие, конечно, звучало очень в его духе: не поймешь, то ли это выражение приязни, то ли ее отсутствия, то ли удивление, то ли похвала за пунктуальность, то ли признание близкой дружбы, то ли шапочного знакомства.

— Простите, что беспокою, сэр Роберт.

— Ничего страшного. Вы ведь знаете Уэбстера? Он назначен моим заместителем.

— Поздравляю вас.

Уэбстер был щуплым человечком с усталыми глазами и слабой улыбкой. Не верилось, что у такого могло хватить целеустремленности для достижения этой карьерной высоты. Все-таки для государственного служащего позиция заместителя какой-нибудь шишки — это все равно что для актера попадание в основной состав.

— Вы учились в Нью-Колледже, Арчер? — поинтересовался сэр Роберт.

— В Крайст-Черче.

— А вот Уэбстер окончил Нью-Колледж.

Все трое улыбнулись. По распространенному убеждению, самые высокие государственные позиции доставались выпускникам оксфордского Нью-Колледжа.

— Не желаете ли шерри? — предложил Уэбстер.

Дуглас был как на иголках. Гарри ждал его с королем прямо на улице. Но Уэбстер праздновал свое повышение, и отказываться было нельзя. Служитель уже стоял наготове, слушая заказ.

— Три сухих шерри, — распорядился Уэбстер.

— Сэр Роберт, я к вам по крайне срочному делу…

— На бокал шерри время найдется всегда, — ответил сэр Роберт и повернулся к Уэбстеру. — Арчер иногда помогает мне с парламентскими запросами.

На самом деле с материалом для парламентского запроса Дуглас помог всего один раз, но это был вполне правдоподобный повод для внезапного появления в клубе.

Уэбстер вежливо согласился дать им возможность обсудить рабочие вопросы наедине:

— Я как раз побеседую с клубным управляющим. Не придется тратить на это время после ланча.

Сэр Роберт улыбался, как будто не замечая нетерпения Дугласа. Принесли шерри, тост за новую должность был поднят, и Уэбстер наконец откланялся. Сэр Роберт подвел Дугласа к обитой кожей скамье у стены.

— Дело касается короля, — прошептал Дуглас, косясь по сторонам.

Сэр Роберт молча смаковал шерри. Его спокойствие ничуть не передавалось Дугласу, наоборот, вселяло странное чувство, что вторжение в закрытый джентльменский клуб неуместно и возмутительно.

— Мы забрали его из Тауэра… как было условлено, — пояснил Дуглас с виноватым видом. — Но у нас заглох мотор. Срочно нужен другой транспорт.

— И теперь? — спокойно произнес сэр Роберт.

— И теперь он здесь.

— В клубе? — Хриплый шепот прозвучал на малую толику громче.

— Нет, снаружи, на улице.

Хмуря кустистые брови, сэр Роберт изучал свой шерри. По янтарной поверхности шла едва заметная рябь. Дуглас отвернулся, разглядывая людей у входа. Свет сквозь стеклянную крышу падал так, что фигуры внизу казались лишенными тени, и все это напоминало какой-то сон.

— Король в инвалидном кресле. Я оставил с ним человека.

— Он болен? — Сэр Роберт поднял глаза. — Как сильно?

— Практически без сознания.

Некоторое время они сидели молча и не шевелясь. Где-то высоко над пеленой тумана прошел самолет. Наконец сэр Роберт промолвил:

— Что ж, это многое объясняет. Немцы спрятали его в Тауэр и сделали все возможное, чтобы скрыть его состояние.

Он нашарил в кармане трубку и стал нервно вертеть ее в руках, ковыряясь в ней пальцем и постукивая по ладони.

— Я не знаю, как доставить его в Барнет, — сказал Дуглас. — Транспорт нам пришлось бросить.

Сэр Роберт кивал. Он явно уже высчитывал в уме все возможные последствия сложившейся ситуации.

— Ему понадобится медицинская помощь, — заключил он и продул трубку.

Трубка издала почти музыкальный свист.

— Да, его надо как можно скорее доставить к доктору, — с жаром согласился Дуглас.

— Какой хитрый гамбит… Дали нам то, чего мы больше всего хотели, и тем самым нанесли роковой удар…

Словно выйдя из оцепенения, сэр Роберт принялся сосредоточенно искать в карманах кисет. Найдя его и раскрыв, он зачерпнул пальцами табак. В ноздри Дугласу ударил резкий запах. С доведенной до автоматизма сноровкой сэр Роберт набил трубку, ногтем обрезал торчащие волокна, чиркнул спичкой и закурил.

— Хитроумные ребята эти немцы. Правда, Арчер?

— Да, сэр Роберт.

В клубе было холодно, и Дуглас поежился.

— Что же вы намерены делать с ним теперь? — поинтересовался сэр Роберт, вынув трубку изо рта и с детским любопытством наблюдая, как тлеет табак.

Дуглас не ответил, лишь отхлебнул шерри. Он ждал. Ему было страшно, страшно до чертей, но торопить этого важного старика не имело никакого смысла.

— Через месяц-другой после прихода немчуры мне удалось наконец обзавестись парой хороших слуг. Муж и жена, немолодые, работящие, оба убежденные трезвенники. Женщина умеет готовить простую английскую еду, а супруг ее служил дворецким у одного пэра от либералов. Сами понимаете, редкостная удача найти таких слуг за то жалованье, которое я мог им предложить. — Сэр Роберт попыхивал трубкой, не сводя с Дугласа пристального взгляда.

Через его плечо Дуглас увидел, что в клуб заходит генерал Георг фон Руфф. Он сбросил на руки служителю пальто с серой шелковой подкладкой и теперь стоял, протирая запотевшие очки в золотой оправе. Его сопровождал немецкий солдат, который первым делом внимательно оглядел весь зал и отошел поговорить со служителем. Дуглас отвернулся. Что за невезение! Всего пара дюжин людей в Лондоне может узнать короля в лицо, и одному из них именно сейчас взбрело в голову явиться в клуб. Хотя… может, капризы Фортуны ни при чем? Наверняка детали королевского побега обговаривались именно между фон Руффом и Бенсоном. Дуглас посмотрел в холодные голубые глаза сэра Роберта, который прибытия генерала как будто не заметил. Так ли на самом деле неожиданно для него известие о состоянии здоровья короля?

— Я не совсем понимаю, при чем тут ваши слуги, сэр Роберт.

Фон Руфф молча прошел мимо, не повернув головы, и стал подниматься наверх. Ну да, конечно. Все переговоры ведутся в отдельных кабинетах с глазу на глаз.

— Не понимаете? — удивился сэр Роберт и посмотел на Дугласа с интересом. — Разумеется, они информаторы. Доносят немцам обо всем, что я делаю, говорю и пишу. Но мы с женой обсудили и пришли к выводу, что пользы от них больше, чем неудобств… — Он пошевелил губами, снимая застрявшее в зубах волоконце табака. — Признаюсь, Арчер, порой меня так и подмывает сделать что-нибудь предосудительное. Чтобы бедняге было что сообщить хозяевам. Даже не знаю, как мы теперь без них обойдемся… Эта женщина гладит мне сорочки лучше, чем в любой прачечной.

— То есть спрятать короля у вас нельзя, — констатировал Дуглас.

Сэр Роберт поплотнее забил табак кончиком карандаша.

— Да… это было бы рискованно, — проговорил он, словно такой вариант лишь теперь пришел ему в голову. — А что полковник Мэйхью?

— Ждет в Барнете. У меня нет возможности с ним связаться. А Бернард Стейнз где-то в Южной Америке.

— А Его Величество, значит, сидит на улице в инвалидной коляске?

— Именно так.

Сэр Роберт почесал трубкой нос.

— В этом есть некий элемент фарса, не находите, Арчер?

— Нет, сэр, не нахожу.

— Что ж, пожалуй, ваше положение чертовски затруднительно.

Дуглас начал понимать, как сэр Роберт достиг таких высот на государственной службе. Он не бросался приказами, а просто ставил людей в положение, когда они вынуждены сделать все как он хочет. И сейчас сэр Роберт Бенсон хотел, чтобы Дуглас укатил кресло с королем в туман и как-нибудь решил проблему сам, не вовлекая ни сэра Роберта, ни кого-либо из его друзей и помощников. И он готов до бесконечности сидеть здесь за шерри, трубкой и беспредметной болтовней, пока Дуглас не уйдет. Холодное безразличие этого человека в глазах Дугласа было страшнее всех махинаций Келлермана и Хута.

— Разрешите, я воспользуюсь телефоном?

— Вы знаете, где здесь аппараты?

— Да, но не дадите ли вы мне монетки, а то у меня ни одной.

— Конечно, конечно.

Сэр Роберт отыскал у себя четыре пенни и протянул Дугласу.

— Нет, вы можете отвезти его в мой дом, если не боитесь рискнуть…

Дуглас кивнул, сжав в ладони холодные монеты. Сэр Роберт всегда выходит сухим из воды. Он ведь предложил монарху свой кров, не боясь, что немцы узнают о предательстве.

— Я передам ваше предложение королю.

Сэр Роберт улыбнулся, словно прочитав его мысли.

— Вы знаете, где здесь телефоны? — еще раз спросил он.

— Знаю.

Дуглас встал и пошел звонить.

— Барбара, это я.

— Милый… — Ее голос был едва громче шепота.

— Я должен сейчас к тебе заехать.

— Давай завтра, любимый.

— Я хочу заехать сейчас.

— Сейчас не получится. Мне надо уйти по делам.

— Барбара, ты меня слышишь? Я тебя еле-еле…

— Меня ждет автомобиль. Такой жуткий туман. Позвони мне завтра.

Дуглас постучал пальцем по трубке, надеясь так улучшить слышимость.

— Барбара, я должен увидеть тебя прямо сейчас.

— Ах, милый, не будь таким настырным. Оставайся на месте, пока туман не рассеется.

— Барбара, я…

— Мне нужно уйти по работе. — Ее голос стал чуть громче. — У меня тоже есть работа, как и у всех. Не надо дуться.

И она резко опустила трубку на рычаг.

Несколько секунд Дуглас тупо смотрел на телефон. Он был совершенно не готов к отказу и чувствовал себя всеми покинутым.

— Все в порядке? — вежливо поинтересовался сэр Роберт, когда Дуглас шел мимо него к выходу.

— В полном порядке, — ответил ему Дуглас, кивнул Уэбстеру и направился к дверям.

Служитель уже держал наготове его плащ. На всякий случай Дуглас спросил у швейцара, нельзя ли взять такси.

— Нет, сэр, за весь день тут не было ни одного кэба. Небывалый случай. Обычно их у выхода всегда полно.

Пока Дуглас стоял на ступенях пышной парадной лестницы и думал, как поступить дальше, швейцар указал на ожидающего внизу Гарри с инвалидной коляской и грустно вздохнул.

— Бедняги. Подумать только, я две войны прошел и вот наблюдаю, как наши воины просят милостыню на Пэлл-Мэлл.

— А они милостыню просят?

— Ну конечно, сами подумайте! Они, понятно, стараются не привлекать внимания, но полисмен их уже гонял.

— Где тебя черти носили? — выпалил Гарри, едва завидев Дугласа. — К нам подходил полисмен, зачитывал закон об уличных собраниях, а потом еще какой-то дерзкий щенок притерся выкрикивать «подайте пенни»!

— Прости, Гарри. Никто не хочет нам помогать.

— Что делаем?

— У меня есть ключ от дома Барбары. Это недалеко, и она уехала по делам. Там хоть сможем собраться с мыслями. — Дуглас присел на корточки рядом с креслом и спросил: — Как вы себя чувствуете?

Король не ответил.

— Джо, — произнес вдруг Гарри, наклонившись к его уху, — сейчас мы отвезем тебя туда, где можно будет немного погреться. — И, встретив ошарашенный взгляд Дугласа, стал оправдываться: — Нет, ну надо же мне как-то с ним говорить? Даже «сэр» звучит слишком подозрительно в разговоре с черт-те во что одетым дедулей в инвалидной коляске!

— Давай я покачу, — предложил Дуглас и взялся за ручки кресла.

Король приподнял руку, и Гарри наклонился, подставляя ухо. Король прошелестел что-то нечленораздельное, Гарри закивал и ободряюще сжал его плечо. Очевидно, между ними уже сложилась некая дружба, в которую Дугласа не включили. Иногда его особенно удручала собственная неуклюжесть во всем, что касалось установления неформальных отношений.

— Вроде он хочет предупредить, что о брошенной на улице «неотложке» сообщат в полицию.

— Знаю, — ответил Дуглас.

— И что сделает Келлерман?

Они шли через Грин-Парк в сторону дома Барбары. Туман под деревьями был такой густой, что дорожка практически терялась во мгле.

— Что сделает… объявит код «восемнадцать» по всем подразделениям.

— Вот так сразу на допрос нас потащит? Это как-то чересчур.

— Разумеется, исключительно от волнения за нашу личную безопасность.

— А чего суетиться-то раньше времени? Может, мы заболели просто!

— Келлерман быстро поймет, что происходит что-то серьезное. Возможно, он уже знает о том, что короля выкрали. И пусть в заговоре участвует абвер, они не колеблясь сдадут и Мэйхью, и нас, если это позволит спасти собственную шкуру.

А про себя Дуглас размышлял: вот и весь заговор. Два полисмена и калека, некогда правивший землей, которая ему больше не принадлежит.

В парке они сбились с пути — слишком сильно забрали влево и вышли к освещенной газовыми фонарями улице Конститьюшен-Хилл, пролегающей между Букингемским дворцом и Гайд-парком. Здесь сквозь туман даже можно было различить то, что осталось от дворца. Дуглас посмотрел на короля, однако не увидел на его лице никаких эмоций. Он все так же горбился, опустив голову над сухими сжатыми руками, слабый, маленький и жалкий. А ведь был совсем другим, когда Дуглас видел его в прошлый раз. В самом начале войны монарх посетил Скотленд-Ярд с официальным визитом и остался в памяти красивым, улыбчивым и располагающим к себе простой и непринужденной манерой держаться. В голове не укладывалось, что в инвалидном кресле сидит тот же человек, но Дуглас все равно дал себе клятву, что будет защищать своего суверена до последней капли крови.

— Под Аркой Веллингтона блокпост, — напомнил Гарри.

В опоре арки всегда была небольшая полицейская будка; теперь военные патрули оборудовали там контрольный пункт. Если Келлерман уже объявил код «восемнадцать», эсэсовцы будут проверять документы.

— Обойдем, — сказал Дуглас. — Срежем переулками к Керзон-стрит, а оттуда по Парк-Лейн и через Гайд-парк.

— Все будет хорошо, — заверил Гарри короля. — Дуг свое дело знает.

Когда Дуглас поворачивал ключ в замке, в доме послышался звонок телефона. Пройдя в гостиную, Дуглас взял трубку.

— Мисс Барга?

— Ее нет дома.

— С кем я говорю?

Дуглас узнал голос.

— Это вы, полковник?

— Арчер! А я вас ищу! Надеялся, что вы звонили мисс Барге.

— Фургон…

— Молчите. Я буду у вас через несколько минут. Вы там все?

— Да, нас трое.

— Хорошо. Открывайте на три коротких звонка.

Дуглас положил трубку и сообщил Гарри:

— Это Мэйхью.

— Слава богу!

Гарри уже возился с газовым камином. Дуглас подкатил короля поближе к теплу и пошел на кухню делать чай. В доме Барбары, в окружении ее вещей он немного воспрял духом. Заметив это, Гарри тоже приободрился.

— Нет ничего лучше чашки чая в холодный денек, — сказал он и обратился к королю: — Вам с сахаром, Ваше Величество?

Вскоре прибыл Мэйхью. Как выяснилось, звонил он из дома на Аппер-Брук-стрит, вернулся туда из Барнета подземкой. В Барнете тумана почти не было.

Оставив короля греться у камина, они втроем вышли на кухню. Дуглас изложил Мэйхью свой разговор с сэром Робертом. Мэйхью слушал его молча, держа руки над плитой и потирая ладони друг о друга. Поведение сэра Роберта он никак не прокомментировал.

— Фургон ваш, видимо, нашли буквально сразу после того, как вы его оставили, — предположил он. — Дежурный констебль доложил в участок, из участка доложили в Скотленд-Ярд, Келлерман тут же пустил информацию по телетайпу. Угон «неотложки», без подробностей — что, где и как. Главное — лондонская полевая жандармерия получила доклад в письменной форме, и теперь тайная полиция и абвер должны озаботиться тем, как прикрыть свой зад.

— Именно это Келлерману и было нужно, — сказал Дуглас.

— Да, — признал Мэйхью. — Очевидно, он понял, что происходит. Блестящая догадка.

— Или блестящий информатор, — заметил Дуглас.

Гарри разливал чай.

— Вы правы, и такого исключить нельзя, — согласился Мэйхью. — Это для меня? Спасибо, Гарри. Его Величество еще дремлет?

— Да он все время как в полусне, — ответил Гарри. — Его бы доктору показать.

Мэйхью кивнул, поднес к губам чашку и перешел к вопросам более насущным, чем королевское здоровье.

— В общем, Келлерман загнал военных в угол. Они не могли не отреагировать на его сообщения по телетайпу.

— И что они сделали?

— Объявили Grossfahndung. Пока это конфиденциально, в известность поставлены лишь участвующие подразделения, но слухи просочатся быстро. Король сбежал, в центре Лондона обнаружен брошенный медицинский фургон без номеров.

— А имена?

— Имен пока никаких.

— Grossfahndung, — неуверенно повторил Гарри. — Это что такое-то?

— Всеобщий розыск, наивысший уровень тревоги. Задействованы все подразделения вооруженных сил, полиция, службы безопасности, вспомогательные полицейские структуры, службы охраны аэропортов, железных дорог и портов, СС, Германский трудовой фронт, Имперская служба труда, гитлерюгенд, все королевская конница и вся королевская рать… То есть сначала объявили Kriegsfahndung, военный розыск, но через час, в половину второго, статус повысили.

— Я меньше часа назад говорил с сэром Робертом в клубе «Реформ».

— Ну что-то заставило их передумать. — Мэйхью залпом допил горячий чай и встал. — Вас отсюда нужно уводить. Рано или поздно они начнут проверять адреса иностранцев, к мисс Барге тоже придут. У меня автомобиль снаружи.

— Дуг, а ничего, если мы возьмем у мисс Барги одеяло для короля? — спросил Гарри.

— Поищи в гостевой спальне наверху.

— Келлерман — это фактор непредсказуемости, — говорил Мэйхью. — Пока он уверен в вашей лояльности. Все-таки Гарри сейчас положено до смерти бояться повторного ареста, а вас, Дуглас, Сопротивление покушалось убить. Только надолго ли хватит его уверенности — неизвестно. Рано или поздно он заподозрит, что вовсе не поручение Хута является причиной вашего отсутствия на рабочем месте.

Слышно было, что Гарри наверху никак не может справиться с дверью спальни. Дуглас хотел крикнуть ему, что замок иногда заедает и его надо потянуть чуть вверх, затем решил не афишировать глубину своих знаний о хозяйкиной спальне. Гарри все-таки справился сам и через некоторое время протащил по полу что-то тяжелое — вероятно, чемодан из шкафа, в котором лежали запасные одеяла. А потом Гарри бегом слетел вниз, чуть не кубарем скатившись с короткой лестницы.

— Полегче, сержант! — Мэйхью подхватил его под руку, не дав упасть.

— Что такое, Гарри?

— Мисс Барга.

Пару секунд Дуглас смотрел на него, прежде чем понял. Тогда он рванулся к лестнице, но Гарри преградил ему путь.

— Стой, Дуг… Не ходи… Послушай ты… — Он стискивал Дугласа обеими лапищами и не позволял себя отодвинуть, пыхтя от напряжения. — Не ходи, говорю… Слышишь…

— Ладно, — сдался Дуглас, он едва мог дышать.

Гарри отпустил его.

— Она там, — произнес он. — Мертвая.

Дуглас почувствовал, что у него земля уходит из-под ног.

— Ну-ка сядьте, Арчер, — приказал Мэйхью.

Дуглас лишь схватился за стену, чтобы не терять равновесия.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Как?..

— Ее сильно избили. Не ходи туда. Похоже, она спугнула грабителя, и он перестарался.

— Избили… Господи, Барбара…

Собственный голос звучал в ушах чужим и далеким. Лица Гарри и Мэйхью застыли перед ним, пристально глядя ему в глаза.

— Надо уходить, — торопил Мэйхью. — Гарри, везите короля.

— Мы тут сидели, чай пили, а она там…

— Арчер, придите в себя! Понимаю, вам тяжело. Но горевать будете потом.

Дуглас высморкался, плеснул в чашку остатки теплого чая, щедро насыпал сахара… господи, сколько раз он в участке вот так отпаивал сладким чаем полумертвых безутешных родственников.

— Да, — кивнул он. — Вы правы.

— Так держать, — одобрил Мэйхью.

— Я беспокоюсь за сына.

— Предоставьте это мне. Что бы ни случилось, будьте уверены, что о вашем сыне позаботятся. Даю слово.

— Мы готовы ехать! — крикнул Гарри из гостиной.

— Мы немного отстаем от графика, — предупредил Мэйхью. — Но нас ждут. Это тщательно отобранные люди. Не будет никаких осечек.

— А когда немцам придется сообщить обо всем публично? — спросил Гарри.

Мэйхью шмыгнул носом и отвел глаза, думая над ответом.

— Официально заявят о побеге короля самое раннее сегодня ночью. Самое позднее — завтра к полудню. Вряд ли они рискнут скрывать дольше, к тому времени слухи поползут уже по всей Британии.

— А как ваши друзья из абвера объяснят, почему сразу не передали информацию через Би-би-си?

— Скажут, что надеялись поймать. — Мэйхью улыбнулся. — До того, как известие попадет в заголовки во всех нейтральных колониях. Теперь Келлерман выпустил кота из мешка, и Берлин потребует козла отпущения.

— И армия предложит на эту роль Келлермана? — сказал Дуглас.

— Так думают в Уайтхолле. Но Келлерман не зря слывет непотопляемым.

— Куда мы должны доставить короля? — спросил Гарри.

— Боюсь, к самому концу пути, — ответил Мэйхью. — Мы опаздываем на шесть часов. У моих людей нет документов, разрешающих несоблюдение комендантского часа, срок документов на пересечение границы истечет в полночь. А вы с полицейскими удостоверениями пройдете.

— Если Келлерман не пустит наши имена по телетайпу, — мрачно уточнил Гарри.

— Сержант Вудс, я вас не узнаю. Разве вы не понимаете? Как только Скотленд-Ярд внесет вас в списки разыскиваемых, меня оповестят немедленно.

— Или Скотленд-Ярд обойдется без телетайпа и оповестит сразу всех через Би-би-си.

— Или так, — бодро согласился Мэйхью. — Давайте-ка сотрем отпечатки с чашек, и на выход. Автомобиль недалеко. В спальне вы отпечатков не оставили, Гарри?

Гарри пошел наверх.

— Там, куда мы едем, будет очень холодно, — предупредил Мэйхью. — Плащик ваш не годится. У меня для вас есть бушлат.

Он глянул на карманные часы.

— Гарри, вы скоро?

— А вы можете предупредить своих людей, что мы опаздываем? — спросил Дуглас.

Мэйхью сухо улыбнулся.

— Это американцы, Арчер. Они специально выбрали ночь, когда прилив в сумерки будет низким при спокойном море и полной луне. Завтра на рассвете они в любом случае уходят — с королем или без.

Глава 36

— Это Брингл-Сэндс.

Акцент однозначо выдавал в говорящем уроженца Бостона, штат Массачусетс. Капитан морской пехоты США постучал пальцем по карте, так что прозрачная защитная пленка вспыхнула в свете желтых ламп.

— Корабли подойдут к берегу в сумерках. Уровень воды будет достаточно низкий для хорошей видимости всех препятствий на дне. Вам предстоит пройти по отмели около трехсот ярдов. — Капитан говорил быстро, пытаясь не дать бойцам возможности задуматься о потенциальной опасности. — Это поможет инженерам проложить и разметить путь. Когда вода начнет подниматься, корабли подойдут совсем близко к берегу, чтобы вас забрать.

Бойцы тесной групой сидели на складных металлических стульях. Вся картина выглядела странно и неуместно на фоне пышного, стилизованного под интерьеры семнадцатого века бело-золотого убранства, характерного для кораблей французской Трансатлантической компании. Капитан морпехов показывал пальцем маршрут на береговой линии Девона, но бойцы не смотрели на карту, а вглядывались ему в лицо, пытаясь уловить настрой, ища предвестники успеха или катастрофы. Устье реки Фрейн, Эксетер, Йоркшир, Тимбукту — не имело для них значения, все это просто забытые названия из школьных учебников. Большинство из этих парней выросли на фермах Среднего Запада и совсем не горели желанием повидать Европу. По настоянию юристов их демобилизовали из морской пехоты США и в качестве граждан Канады приняли на британскую службу. На рукавах у них были нашивки с флагом Великобритании — для пущей убедительности. Однако автоматические винтовки Браунинга руководство все же осмотрительно разрешило им оставить при себе. Англичанин — майор Альберт Доджсон — кивнул вооруженному караульному у двери и вышел, не дослушав инструктаж. Он уже все знал. Более того, лично помог составлять план операции, предоставив описание местности вокруг Брингл-Сэндс. Он провел в этих местах свое детство, совсем рядом находился дом его родителей.

Майор Доджсон был приписан к первой дивизии морской пехоты со штабом в Куантико, штат Виргиния — как раз перед тем, как эту дивизию отправили атаковать французский остров Мартиника, объявивший о своей поддержке пронацистского режима Виши. Когда президент Рузвельт дал распоряжение о вооруженном налете на Брингл-Сэндс, сидящие теперь в зале парни оказались единственными, кто способен выполнить такую задачу. В арсенале у них были специальные десантные корабли и годы тренировки в сражениях на земле и на воде.

Доджсон шел по скудно освещенному коридору. Один из генераторов сломался уже в третий раз. Теперь на корабле обходились мощностью две тысячи киловатт, по максимуму урезав потребление электроэнергии. В коридорах оставили только аварийное освещение, горячую еду для экипажа готовили один раз в день. Хорошо хоть отопление обеспечивалось вспомогательными котлами, и поломка генератора на нем не отразилась.

Они провели в море двенадцать долгих холодных зимних дней. Даже в тридцать первом году, когда этот лайнер только сошел со стапелей, он преодолевал Атлантику за семь дней. Теперь же в носовой части на твиндеке, изначально предназначенном для транспортировки автомобилей и грузов, он нес два больших десантных корабля. Еще два располагались на месте кормового трюма и рефрижератора емкостью двадцать тысяч кубических футов. Внутри каждого десантного корабля пряталась странная гибридная машина, спереди представляющая собой тяжелый грузовик, а сзади танк. Полугусеничные бронетранспортеры М3. Два из них были укомплектованы механизмом, специально разработанным военными инженерами в Куантико и успешно испытанным месяц назад. Так называемая «железная леди» могла вскрыть самый прочный из немецких несгораемых шкафов за десять минут, не повредив хранящиеся внутри бумаги.

Майор Доджсон морпехом не был. Орден «За выдающиеся заслуги» он получил во Франции, воюя в составе Вест-Кентского полка Ее Величества в сороковом году. Море он всегда ненавидел и в этом путешествии лишь укрепился в своем мнении. Не мог привыкнуть к бесконечной качке, к тесноте, к непрекращающемуся стону и лязгу железа в корабельном чреве. Но больше всего Доджсон ненавидел вибрацию. Еще в первый день пути корабль получил небольшое повреждение и словно весь разболтался, его постоянно трясло. Вот и сейчас Доджсон поднимался на верхнюю, «прогулочную» палубу, и пышная мраморная лестница дрожала под ногами.

Наверху он несколько минут вглядывался в горизонт сквозь густую пелену дождя, прежде чем сумел различить темные силуэты других кораблей. Они колыхались на волнах под давящим сверху свинцовым небом, и лишь мерцали во мгле тусклые огоньки стационарного освещения. Остальные американские офицеры тоже собрались у иллюминаторов. Пахло сигарным дымом.

— Что, закончился инструктаж? — спросил капитан Уэйли, который должен был выходить на первом десантном корабле.

Он, как и большинство из них, был офицером регулярной армии. Его призвали из запаса, и он частенько жаловался, что давно мог бы стать майором, если бы повышения раздавались не в алфавитном порядке. Задача Уэйли состояла в том, чтобы с группой бойцов и тремя бронетранспортерами присоединиться к людям британского Сопротивления на берегу, заранее проложенным ими маршрутом дойти до объекта, захватить его и удерживать до появления человека по фамилии Рейсдал — или до гибели последнего бойца. Все, кто знал Уэйли, не сомневались, что приказ он поймет буквально. Каждый солдат его отряда заполнил и подписал специально подготовленный бланк завещания.

— Угостишь сигарой, Джейки? — спросил Доджсон Ходжа, офицера, который всегда имел при себе сигары.

— Конечно, — с готовностью отозвался Ходж.

Доджсон отлично ладил с американцами. Тот факт, что он участвовал в боях с Германией, обеспечил ему уважение, а скромная манера держаться завоевала их дружбу.

— Сдается мне, — начал Ходж с тягучим алабамским выговором, который Доджсон любил передразнивать по пьяной лавочке, — сдатеся мне, что у фрицев в башке ветер гуляет, раз они поставили секретную лабораторию у самого берега.

Ходжу и Доджсону предстояло осуществить отвлекающую атаку и таким маневром увести немецкую охрану от исследовательского центра, чтобы основные силы нанесли по нему удар с другой стороны.

— Только бы мерзавцы нас не перехитрили и не спрятали настоящую лабораторию в другом месте, — сказал Уэйли, озвучивая распространенные в Вашингтоне опасения.

И тогда заговорил последний из группы. Он выглядел старше всех. Маленький, неуклюжий, ничем не напоминающий военного человечек с сильным немецким акцентом.

— Ядерному реактору, который они там строят, нужно много, очень много воды.

— Что, реки не хватило бы? — спросил Доджсон.

— Отработанная вода из реактора содержит радиоактивные вещества. Сбрасывать ее в реку опасно.

Этот человек был единственным, кто понимал причину грядущего неспровоцированного нападения на какую-то британскую лабораторию. По бумагам он проходил как лейтенант Рейсдал, гражданин Канады голландского происхождения; настоящего его имени никто не знал. Между собой все называли его Профессором. Известно было одно: именно он укажет отряду Уэйли, какие именно несгораемые шкафы отправятся в объятия «железной леди», какие документы, какие материалы и каких людей следует засунуть в бронетранспортеры и увезти с собой.

— Профессор, — обратился к нему Уэйли, по-прежнему вглядываясь в заливаемый дождем иллюминатор, — поговаривают, будто Гитлер может нокаутировать Америку кастетом, который мы сейчас попробуем сорвать с его кулака. Это правда?

Никто не повернул головы, но Рейсдал знал, что в ответе на этот вопрос отчаянно нуждались все на корабле.

— Да, друзья мои, это правда.

И даже он, человек, который стоял рядом с великим Отто Ганом в химическом институте Общества кайзера Вильгельма накануне Рождества тридцать восьмого года — в день, когда было расщеплено ядро урана, — даже он едва мог поверить в ту мощь, которую приписывали атомному взрыву. Человек, которого называли Рейсдал, хотел бы заверить этих солдат, что их жизни будут отданы не впустую, но он уже понял, что среди американцев подобные вдохновляющие речи не в почете. Поэтому он просто взял у Ходжа предложенную сигару и спросил:

— Во сколько там будет фильм с Бетти Грейбл?

— В половину третьего, — ответил Уэйли.

Сразу после окончания киноленты планировалось начнать высадку, если, конечно, раньше не появятся немецкие корабли.

Потом все молча курили и глядели в иллюминаторы на второй транспортный корабль. Он тоже когда-то был собственностью французской Трансатлантической компании, вмещал каюты на шестьсот сорок три пассажира и с комфортом перевозил людей из Гавра в Нью-Йорк. Но на нем не было мачтовых кранов, необходимых для погрузки больших десантных кораблей, и потому он вез лишь малые — такие, что их смогли подвесить на обычные трал-балки, предназначенные для спасательных шлюпок. Причем большая часть этих малых десантных кораблей пострадала от высоких атлантических волн, так что обойтись теперь собирались всего двумя. После высадки отряда Уэйли корабли должны были вернуться на транспортник за второй партией людей — теми, кто проведет отвлекающую атаку.

Рейсдал имел ум ученого, а не солдата, и ему сложно было примириться с тем фактом, что во время эвакуации с берега мест на кораблях будет вполовину меньше, чем людей в десантных отрядах.

Глава 37

Местечко Брингл-Сэндс в устье реки Фрейн можно увидеть с нависших над ним высоких утесов. Из-за постоянного ветра с моря кусты и деревья здесь кривые и низкорослые, а стена утесов понемногу крошится и осыпается, и на узкой пешеходной тропке вдоль берега тут и там стоят предупреждающие знаки.

В полумиле от берега проходит железная дорога. Она ведет из Брингла и Брингл-Сэндс в Фрейн-Холт и далее на восток через Эксетер в Лондон.

Но сейчас собравшиеся в будке стрелочника не видели в окнах ничего, кроме отражения блестящих рычагов и разных инструментов да жарко пылающего в печке угля. Король лежал в откидной койке, Гарри Вудс демонстрировал умение спать стоя, Дэнни Барга съежился в углу, обхватив руками колени и уронив на них голову.

— Чаю? — негромко предложил стрелочник Дугласу.

Он уже поставил выщербленный жестяной чайник на огонь.

Дуглас благодарно кивнул и подвинулся, чтобы дать стрелочнику подкинуть еще угля в печку.

— С вагонов падает, а я собираю, — пояснил стрелочник, кивая на ведерко с углем.

Это был маленький щуплый человечек с бледным лицом и прямыми темными волосами. Меж тем он с поразительной для такой тщедушной фигуры силой ворочал железные рычаги почти с него ростом. Как и многие ветераны Первой мировой, он нашил свои орденские ленты на грудь черной саржевой тужурки. Британская военная медаль и медаль Победы. В ношении их теперь была некая отчаянная дерзость.

— Который час-то? — сонным голосом спросил Мэйхью, не имея сил расстегнуть пальто и выудить золотые карманные часы.

Прежде чем кто-то ему ответил, он сам повернулся и глянул на большие часы над окном.

— Поспать бы вам, полковник, — сказал ему стрелочник.

Дуглас подумал было, что они знакомы, но потом сообразил: многие бывшие вояки называют «полковником» всякого незнакомца с правильной речью.

Ответить Мэйхью помешал сигнальный звонок: два коротких, пауза, еще два коротких. Стрелочник передал такой же дальше и улыбнулся.

— Не пугайтесь. Это одиночный локомотив подходит. Старина Боб Суоник. Он вел тот поезд, которым вас сюда доставили.

Чайник на огне начал посвистывать. Стрелочник прогрел старенький коричневый заварник, выплеснул воду за дверь. Снаружи выл ледяной ветер.

— Ну и холодина сегодня, — вздохнул стрелочник.

— Я еще никогда так не мерз, — проговорил Мэйхью, поднимая воротник.

— Это вас с нами в пятнадцатом году не было, — усмехнулся стрелочник. — В Плоегстеере, на второе Рождество войны. Вот где мы чуть не околели.

Звонок тренькнул два раза. Стрелочник повторил сигнал и перевел рычаг в положение «поезд на линии».

— Уже будку Чарли прошел. Если у него на борту кто-то из ваших, он тут остановится.

Мэйхью встал и приник к стеклу, но ничего не увидел.

— Королевские шотландские фузилеры, — произнес ни с того ни с сего стрелочник.

— Прошу прощения? — пробормотал Мэйхью, не оборачиваясь.

— Я говорю, шестой батальон королевских шотландских фузилеров. Между прочим, нами одно время сам Уинни командовал!

Мэйхью неопределенно хмыкнул и приставил к стеклу ладони трубой у лица, пытаясь разглядеть локомотив. Наконец перестук колес стал различим сквозь завывания ветра. Вопреки ожиданиям локомотив пронесся мимо, оставляя за собой сноп искр и едкий запах дыма. Стрелочник передал сигнал на следующий пункт и стал наливать кипяток в заварник.

— Ну а вы?

Мэйхью молча обернулся. Стрелочник глядел на него, помешивая заварку.

— Я говорю, на войне-то вы были?

— О да, — медленно проговорил Мэйхью. — Служил в девяносто девятом вюртембергском полку, а этот мой приятель — у кайзера Вильгельма адьютантом.

Смущенный его едким сарказмом, Дуглас быстро ввернул:

— Спасибо, что делитесь с нами чаем.

— Я и сам люблю пошутить, — заметил стрелочник, видимо, принимая невысказанные извинения Дугласа. — А вас, вюртембергцев треклятых, надо было в восемнадцатом году всех вычистить, сейчас бы никаких бед не знали.

Они с Мэйхью долго смотрели друг на друга, потом Мэйхью рассмеялся и хлопнул стрелочника по плечу.

— Вы правы, старина. Ох как правы.

— Ну что, чайку по-генеральски? — предложил стрелочник. — Побольше молока из банки и сахару так, чтоб ложка стояла?

— Можно мне просто черный, без сахара? — попросил Дуглас.

— Конечно, дружище, — ответил стрелочник мягко, как британцы обычно говорят с приезжими и умалишенными. — Как вам больше нравится.

Он посмотрел на Дугласа в бушлате с чужого плеча и решил, что этот бедолага когда-то служил во флоте. От жара печки бушлат начал распространять странный запах — острый, напоминающий какие-то специи. Дуглас не мог не задаваться вопросом, где этот бушлат хранился и что может так пахнуть.

Заваривание чая и сопутствующие ритуалы заняли минут пять. По ходу дела стрелочник гордо рассказывал о сигналах:

— А кодов у нас разных было раньше пятьдесят, а теперь, при фрицах, стало все семьдесят!

Он протянул Мэйхью свою лучшую фарфоровую кружку.

— То есть еще двадцать прибавилось, — произнес Мэйхью с вежливым интересом.

— Ну да, мы следим, кто поехал, куда поехал, когда идут военные патрули, эшелоны с припасами для прибрежных батарей…

— …поезда с углем, — с хитрой усмешкой продолжил Мэйхью.

Они со стрелочником уже были друзья, два старых солдата, а Дуглас снова остался в стороне.

— А то как же! — Стрелочник ухмыльнулся. — Эти на каждой стрелке тормозят, и парни успевают прихватить ведерко-другое. — Он вручил Дугласу чай в щербатой эмалированной кружке. — Видали бы вы мешки, какие Чарли в деревню таскает!.. Ну как чаек-то?

— Очень вкусный, — ответил Дуглас.

Заскрипели деревянные ступени, из приоткрывшейся двери потянуло сквозняком, и огонь в печке сразу вспыхнул жарче. Мэйхью и Дуглас заметно вздрогнули, а стрелочник рассмеялся.

— Да не пугайтсь вы! Это Сид. Он знает, что в это время я всегда ставлю чай. Ты ведь чаек нюхом чуешь, а, Сид?

Вошел широкоплечий детина с неестественно черными волосами и старательно подстриженными усиками. На нем была остроконечная железнодорожная фуражка и черная форменная тужурка, бережно заплатанная на локте и боку. Он взглянул на лежащего в койке Георга Шестого, на мерно сопящего стоя Гарри, на скорченную в углу фигуру Дэнни и проговорил:

— Да вас тут сегодня много…

Он снял фуражку — видимо, из уважения к гостям — и с подчеркнутой аккуратностью разместил на полке. Обхватил кружку обеими ладонями, грея руки, кивнул Дугласу и Мэйхью и поинтересовался вместо приветствия:

— А вот что вы мне скажете за футбол, сэр? Какое ваше мнение о «Вулверхэмптон Уондерерс»?

Несколько секунд Мэйхью смотрел ему в глаза, затем произнес:

— В смысле, болею ли я за «Вулвортс» или за «Вулверхэмптон Уондерерс»? Удивительный вопрос, уж конечно, «Уондерерс»! Видано ли во всей вселенной, чтобы кто в уме выбрал убогих вахлаков из «Вулли»?

Сид засмеялся. Это была распространенная проверка «свой-чужой»: немцам сложно произнести «Вулверхэмптон Уондерерс», не запутавшись в звуках «в» и «у». Мэйхью же расширил скороговорку и тем самым развеял все опасения. Хотя знай Сид, у скольких немцев в высших эшелонах оккупационной армии подобная скороговорка отлетела бы от зубов, он бы, наверное, пришел в ужас.

Сид устроился с кружкой на ящике и стал неспешно стягивать резиновые сапоги.

— Ну? — нетерпеливо спросил Мэйхью.

— К берегу возле устья подходят и уходят лодки. Не простые лодки… по описаниям, десантные корабли. Стреляют во всякого, кто близко сунется.

Гарри Вудс и Дэнни Барга тут же проснулись и навострили уши. Сид явно наслаждался произведенным эффектом.

— Один из наших путейных слышал пулеметы. Очень много пулеметного огня у немецкого военного лагеря в Брингл-Сэндс.

Мэйхью и Дуглас переглянулись с облегчением. Хорошая новость — значит, американцы добрались.

— Очень много пулеметного огня, — повторил Сид. — Наш парень хотел обойти по большой дороге, так немцы его развернули. Говорят, там какая-то неразовавшаяся бомба.

— Это не немцы, это наши, — ответил Мэйхью. — Один в полицейской форме и два в военной. Перекрыли дорогу, чтоб никто не совался. А стрельба наверняка шла из автоматических винтовок. Гражданский запросто мог спутать по звуку с пулеметом.

— Знаете, если придут немецкие подкрепления, один липовый констебль и пара липовых солдат их не остановят, — заметил Сид, видимо, раздраженный тем, как легко облапошили его товарища.

— Разумеется, нет, — отозвался Мэйхью. — Насчет подкреплений у нас другие планы.

— Народу в Брингле поубивали… — Сид подставил замерзшие ноги к печке. — И женщин, и стариков, и детей… Ну и немчуры тоже.

— А вот такие басни я распространять не советую, — оборвал его Мэйхью. — Вам не хуже меня известно, что в комендантский час все должны по домам сидеть. Это тоже ваш путейный наболтал?

— Он туда на велосипеде ездил.

— Советую позаботиться, чтобы он держал язык за зубами. Не то я начну думать, что он работает на немцев. А что Фрейн-Холт?

— Там американские солдаты. Полдюжины всего. У них какая-то странная броневая машина… Вроде танка с колесами спереди. Видать, на корабле притащили. Несколько солдат идут сюда по путям. Собственно, это я и хотел сказать.

— Гарри, ты за старшего, — распорядился Мэйхью. — Никого не выпускать. Мы с Арчером пойдем говорить с американцами.

Дэнни Барга возмущенно посмотрел на него, но возражать не стал. Все-таки подвернутая лодыжка не давала ему нормально передвигаться.

Солдат они заметили почти сразу, всего несколько минут прошагав по путям.

— Стой, кто идет? — крикнул Мэйхью.

— Мишки Тедди, — крикнул один из солдат в ответ.

На что Мэйхью произнес отзыв:

— Пикник.

Солдат было трое. Самый высокий из них представился:

— Майор Доджсон.

Со стороны Брингл-Сэндс горизонт осветили три вспышки. Секунду спустя прогремели три взрыва.

— Я полковник Мэйхью.

— У нас все почти готово, полковник. Где король?

— В будке стрелочника, пара сотен ярдов в ту сторону.

— Тогда пора выдвигаться.

Мэйхью положил руку ему на плечо.

— Погодите, майор, вам следует кое-что знать. Король не ходячий.

— В каком смысле?

— Его Величество серьезно болен. Нужен транспорт.

— Невозможно. Нам велено доставить его к устью по этому берегу. Там узкая крутая тропинка, никакой транспорт не пройдет.

Еще три вспышки и три взрыва.

— Значит, пусть два самых крепких ваших бойца его несут.

— Да, придется так, — согласился Доджсон.

Издалека донеслись звуки стрельбы, горизонт вновь осветили две вспышки.

— Понесете вы, парни, — сказал Доджсон соповождающим его бойцам. — Похоже, наш основной отряд начал отступление раньше намеченного. Через пятнадцать-двадцать минут оставаться здесь будет очень вредно для здоровья. Пошевеливаемся!

Дугласу не случалось бывать в настоящем сражении, так что он не был готов к последовавшей сумятице. Поначалу обе стороны экономили боеприпасы, но теперь, когда десант уже отступал к кораблям, автоматические винтовки трещали не смолкая, и тьму ночи то и дело озаряли сполохи — это подрывные отряды уничтожали лабораторное оборудование.

Прямо над головами двух бойцов, несущих короля, прошла очередь. Они тут же упали на мягкую землю, чуть подождали, переводя дух, и опять подхватили свою ношу, высматривая впереди клочки изоленты, которыми был размечен маршрут.

Дуглас бежал сразу за ними. Он слышал, как человек на краю утеса кричит:

— Шевелитесь, парни! Корабли ждут! Сюда, сюда!

Дуглас оглянулся в поисках Гарри. Тот нес фонарь, осмотрительно прикрыв его красной бумагой.

— Не так быстро, Дуг, — пропыхтел он. — Я за тобой не успеваю.

— Бросал бы ты курить, — ответил ему Дуглас, хотя сам был очень рад возможности ненадолго остановиться.

Теперь вспышки на горизонте шли одна за другой. Дважды немцы с того берега реки пытались осветить поле боя прожекторами, но всякий раз кто-нибудь пускал по ним очередь. И вот прожектор все-таки моргнул и загорелся. Дуглас не мог не подивиться отчаянному упорству того, кто его включил.

Впереди снова крикнули:

— Шевелитесь, парни!

Ослепительный луч прожектора подползал ближе, озаряя мертвенным светом траву, кусты и корявые стволы деревьев. Впереди слышались выстрелы, однако на бегу по скользкой, размытой дождем тропе не так просто было управляться с тяжелой автоматической винтовкой. Какой-то бедолага с воплем сорвался вниз, покатился по каменистому склону и повис на кустарнике, оглушенный собственной винтовкой и удавленный ее ремнем.

Позади раздался стон Гарри:

— Я ногу подвернул!

Луч прожектора уполз вперед, освещая тропу.

— Шевелитесь, парни!

В этот момент Дуглас наконец сообразил, что голос отчетливо немецкий. И принадлежит не кому-нибудь, а штандартенфюреру Хуту. Но предостеречь он никого не успел, потому что в следующий миг грянул гром оружейного залпа — до боли в ушах, до дрожи раздираемой пулями земли под ногами. Пули свистели во влажном воздухе, летела во все стороны рассеченная листва и ветки. Рев обстрела перекрыл голоса солдат и заполнил собой все. Дуглас различил крик Гарри за спиной:

— Дуг, вернись!

Он увидел, как по королю и несущим его бойцам прошел луч света, затрещал пулемет, и они исчезли в фонтане комьев земли и дерна. Дуглас рванулся вперед, но тут ему как будто подставили подножку, и он рухнул наземь всем телом. Удар вышиб воздух из легких.

Когда он пришел в себя, все было кончено. Склон усеивали трупы. Немцы идеально рассчитали атаку — до моря добралось не более полудюжины солдат. Изломанные тела остальных двух дюжин остались лежать на тропе. И среди них майор Доджсон, Дэнни Барга и король Георг Шестой, император Индии.

Глава 38

С утра на берегу оставался один десантный корабль, искореженный взрывом бронетранспортера в момент погрузки. Мертвые колыхались в залитой нефтью воде, лежали на песке скрюченными силуэтами. Повсюду разметались следы ночного сражения — бесхозные стальные шлемы и спасательные жилеты, обрывки каната, чья-то винтовка. Гильзы сияли медью в розоватых лучах восходящего солнца.

Все три лабораторных здания исследовательского комплекса в Брингл-Сэндс превратились в обугленные руины. Армейские пожарные еще поливали их водой. Штатный медпункт был переполнен, единственный хирург работал без перерыва, «неотложки» сновали туда-сюда, доставляя раненых в немецкий госпиталь в Эксетере.

Местное население настигла быстрая кара. К половине девятого утра двадцать семь человек были расстреляны за пособничество врагу или за недонесение о его перемещениях. Еще сто шестьдесят человек погнали на военную базу недалеко от Ньютон-Эббот — первый этап на пути в немецкие трудовые лагеря.

Американский десант потерял процентов пятнадцать убитыми и еще столько же ранеными. И все же задача была выполнена. К исследовательскому комплексу их привел отряд Сопротивления, знавший местность как свои пять пальцев, и на полный захват объекта потребовалось двадцать пять минут. Под руководством Рейсдала они разрушили все ключевое оборудование и увезли с собой в бронетранспортерах внушительное количество секретных данных.

Теперь немцы извлекали из-под обломков погибших и проверяли руины на предмет радиации. Допрашивать было некого — ни одного пленного взять не удалось, американцы даже тяжело раненных уволокли с собой. Уэйли погиб от минометного удара в самом конце. Майора Доджсона расстреляли люди Хута из ловко организованной засады, но его друг Ходж вышел из всей передряги совершенно невредимым и с тлеющей сигарой в зубах поднялся на борт последнего десантного корабля. Человек, которого называли Рейсдал, с удивлением обнаружил, что сражение не всколыхнуло в нем никаких чувств, даже страха. Он спокойно выполнил все, что от него требовалось, не спеша осмотрел комплекс и также покинул британский берег на последнем корабле. С ним был престарелый профессор Фрик. В прошлом они уже встречались в копенгагенском Институте теоретической физики.

Предрассветные часы Дуглас провел в камере под бараками полевой жандармерии в Брингл-Сэндс. В который раз он мысленно благодарил полковника за тяжелый бушлат — в камере было очень холодно. Из полудремы его вырвал лязг открываемых железных засовов. В камеру вошел Келлерман — в форме СС, двубортном пальто и при сабле. Он жизнерадостно пожелал Дугласу доброго утра и вальяжно прошелся по тесной камере с видом сытой хищной птицы, почесывая свежевыбритый розовый подбородок и распространяя вокруг себя густой запах парфюма.

— Надо сказать, когда мне сообщили о вашем аресте, я — вы уж простите великодушно — я чуть не расхохотался. Дуболомы, говорю, вы арестовали одного из лучших моих офицеров!

— Тем не менее из-под стражи меня не выпустили.

— Нет, конечно. — Келлерман ничуть не смутился отсутствию благодарности. — Им было необходимо, чтобы я лично вас опознал.

— Можно мне что-нибудь поесть?

Келлерман выглянул за дверь и велел караульному, по стойке смирно стоящему в коридоре:

— Кофе и завтрак офицеру.

Караульный притащил поднос так быстро, что Дуглас заподозрил, не организовал ли Келлерман все заранее. Генерал на многое был способен.

— Приятеля вашего, сержанта Вудса, арестовывать не стали.

— Да, он прислал мне сюда весточку.

— Наверное, вам бы следовало поблагодарить его за спасение. — Келлерман наклонился к подносу, понюхал кофе и скорчил гримаску.

— Гарри сбил меня с ног, когда начался обстрел.

Келлерман смерил его долгим взглядом, словно пытаясь прочесть что-то в глазах, и наконец кивнул.

— Да, я именно об этом.

— А вот штандартенфюрер Хут задержан.

— Я смотрю, вы прекрасно осведомлены.

— Я знаю лишь то, что слышал от Гарри, когда он пытался добиться моего освобождения.

— Сердце кровью обливается, когда думаю о его родителях, — ни с того ни с сего вздохнул Келлерман. — Профессор Хут в Берлине — весьма уважаемый ученый.

— О чем вы?

— А, милый мой инспектор, вы так и не поняли… Так и не догадались, к чему все идет. Неудивительно, вы же прекрасный, верный сотрудник, вам и в голову не могло прийти… Но обвинять вас никто не станет — пока я возглавляю полицию, уж точно нет! — Келлерман улыбался, цепко следя, уловил ли Дуглас смысл последнего замечания. — Боюсь, штандартенфюрер Хут вел какую-то безумную личную борьбу против немецкой армии. Полагаю, ему не понравилось то, какую власть она обрела с вводом военного положения.

Келлерман всем своим видом дал понять, что сам он никаких причин для недовольства не видит. Судя по всему, все-таки заключил с военными союз против Хута.

— Да что вы, сэр… И в чем заключалась его странная борьба?

— Он в открытую содействовал вашему другу, полковнику Мэйхью, в похищении короля из Тауэра. А также в организации террористической атаки, трагические последствия которой вы видели своими глазами. И полковника вашего я могу понять и даже одобрить его патриотизм и верность правителю своего отечества. Но вот штандартенфюрер… Его участие в заговоре — это позор, которому нет оправданий.

— Вы уверены, что он действительно участвовал в заговоре?

— Когда происходит нечто подобное… нечто, грозящее позором всему вермахту, принимаются исключительные меры. Полковнику Мэйхью в случае сотрудничества с судом предложили безоговорочное помилование. — Келлерман провел пальцами по блестящему ремню, коснулся эфеса сабли, проверяя, все ли в облачении на своем месте. — Полковник согласился. Разумеется, к этому решению его подтолкнула трагическая гибель короля.

— Ну разумеется, — согласился Дуглас.

Они с Келлерманом улыбнулись друг другу — Дуглас устало и невесело, Келлерман уверенно и спокойно. Получается, Мэйхью купил себе свободу в обмен на согласие помочь вермахту убрать Хута. Или вермахт просто хочет создать такое впечатление.

— Теперь штандартенфюрера будут судить?

— Все уже кончено. — Генерал Келлерман со вздохом похлопал по эфесу, так что сабля звякнула в ножнах. — Полевой трибунал прибыл меньше чем через час. Хута приговорили к смерти. Казнят сегодня утром.

Дугласа замутило. Он плеснул кипятку в остатки кофе и выпил.

— Да вы не волнуйтесь, — ободрил его Келлерман. — Вас тоже судили, заочно. И, конечно же, оправдали. Поверьте, так гораздо лучше. Мало кому предъявляют одно обвинение дважды.

Дуглас заметил, что Келлерман не считает повторный суд абсолютно невозможным.

— Благодарю, сэр.

— Штандартенфюрер желает поговорить с вами, Арчер. Все-таки, несмотря на мое мнение о его действиях, я не могу не посочувствовать бедняге… В общем, ступайте к нему.

— Если позволите.

— Позволю, чего уж там. Вреда не будет.

— Вы намерены подслушать наш разговор?

— Вы же знаете, что говорят о бесплатном сыре, Арчер.

Келлерман улыбнулся — и на этот раз не стал придавать лицу теплое выражение.

Глава 39

Штандартенфюрера поместили в номер, предназначенный для высоких гостей исследовательского комплекса, так что последние часы он провел с комфортом. На столе стояла бутылка бренди и поднос с нетронутым завтраком — серебряные приборы, немецкий фарфор, белый сахар…

— А, Келлерман все-таки разрешил вам прийти…

— Да, штандартенфюрер.

За окном был виден сгоревший лабораторный корпус. В воздухе вились клочки черной бумаги, ветер носил их кругами по обожженной траве, швырял в окна, запутывал в колючей проволоке.

— Вы уже знаете? Армия приняла решение свернуть ядерную программу.

— Вы сами этого хотели.

— Не этого я хотел. В Берлине ядерные исследования не поддерживает никто. Рейхсфюрер не дал СС разрешения продолжить работу в этой сфере. Бомбу сделают американцы… и выиграют войну, которую начнут сами — тогда, когда им будет удобно. Немцы — близорукая нация, Арчер. В вермахте уже начинают думать, что от вчерашнего налета больше пользы, чем вреда.

— Почему?

— Теперь военное положение продлят не меньше чем на год. Бог знает, сколько миллионов рейхсмарок армия получит на меры по предотвращению подобных атак в будущем. Абвер, конечно, в восторге, к тому же ручной Келлерман у них теперь в кармане. — Хут откупорил бренди. — Ну и для Келлермана все сложилось наилучшим образом. Позицию свою он сохранил, от меня избавился и может спокойно продолжать свои финансовые махинации, никто за руку не поймает.

Хут улыбнулся. Он явно знал, что разговор так или иначе фиксируется, и этой своей ремаркой лишил Келлермана возможности использовать запись. Даже если попытаться стереть пассаж про финансовые махинации, эксперты заметят, что в записи что-то подрихтовали, и это будет выглядеть подозрительно.

— Келлерман сделал меня козлом отпущения, — продолжил Хут. — Теперь будет вешать на мое имя все неудачи и нераскрытые преступления. Он уже попытался обвинить меня в причастности к взрыву на Хайгейтском кладбище. Выпьете со мной?

— Благодарю, сэр.

— Да нет больше нужды в этих церемониях! — Хут щедро налил Дугласу бренди. — Мы вели игру с высокими ставками. Келлерман выиграл, Мэйхью тоже. Я не собираюсь ныть по этому поводу.

— Мэйхью?

— Он пообещал мне полное содействие. В своей излюбленной манере, лесть и обещания.

— Да, это его стиль.

— Рассказал мне о намечающемся налете, даже помог спланировать засаду.

— Я ушам не верю…

— Да уж поверьте. Он дал мне все сведения, чтобы перехватить атаку отвлекающей группы. И я попался на удочку. Пока мы сражались с небольшой группой диверсантов, основная сила подошла с суши на бронетранспортерах и разгромила весь комплекс.

— Отвлекающая группа была уничтожена практически полностью! — воскликнул Дуглас, потрясенный коварством Мэйхью.

— Ну полковник хотел, чтобы американцы нюхнули пороха. Потому он и убил доктора Споуда, что тот собрался просто взять и отнести расчеты в американское посольство. Пленку, которую вы ему отдали, он сжег. Он хотел, чтобы американцы добыли расчеты сами, своей кровью, чтобы почувствовали вовлеченность в эту войну. Вот только с королем он допустил ошибку. — Хут пожал плечами и сардонически усмехнулся. — Впрочем, кто из нас их не допускает.

— Король погиб.

— Мэйхью не хватило веры в собственный замысел. Если бы он отправил короля к лаборатории, его бы посадили в бронетранспортер и увезли.

— Да, да, конечно… — машинально ответил Дуглас, с ужасом понимая, что никакой ошибки не было.

Мэйхью намеренно отправил короля туда, где ждала засада. Решил поиграть в бога. Написать страницу в учебниках истории по своему усмотрению. Сделать так, чтобы король доблестно погиб на поле боя плечом к плечу с американскими союзниками. Пусть лучше запомнят его таким, чем жалким калекой на иждивении Вашингтона, мишенью злых карикатур, любимцем сердобольной прислуги и постоянным напоминанием о жалкой, искалеченной стране под гнетом немецкой оккупации. Дуглас начинал понимать, как работает мышление политиков. Он не сомневался, что королева и принцессы уже находятся на пути в Вашингтон.

— Везучий вы человек, Арчер.

— Потому что уцелел?

— Да нет же. Что вы уцелеете, и так было ясно, этот вопрос решили уже давно.

— В смысле, решили? Кто? Когда?

— Когда Гарри Вудс согласился быть осведомителем Келлермана, докладывать ему о каждом вашем действии, каждом слове, каждом человеке в вашей жизни.

— Гарри Вудс? Мой Гарри?

— Вудс сообщил Келлерману о «неотложке», как только вы скрылись в клубе «Реформ». Келлерман тут же припер к стенке абвер, заявив, что знает все. Абвер купился на блеф. Вот так люди Келлермана и оказались здесь сразу после сражения. Обратите внимание, не во время сражения — Келлерман хотел, чтобы налет увенчался успехом. А как только американцы ушли, СС был тут как тут — с полевым трибуналом, с расстрельными отрядами… Сейчас, наверное, завтракают в столовой после трудов праведных. Поди, плечи ноют от такой ударной работы.

— Когда? Когда Гарри на это согласился?

Хут вздохнул.

— Когда был под арестом. Они с Келлерманом договорились. Сами знаете, что несколько часов под стражей могут сделать с человеком.

— Я не верю! Гарри храбрый, как лев!

— Вы же не думаете, что Келлерман сломал его банальным насилием. Наш группенфюрер не настолько примитивен. Он использовал другие рычаги.

— Какие?

— Вас.

— Меня?!

— Арчер, ну какой же вы болван. Вы не понимаете, что Гарри Вудс любит вас как сына, которого у него никогда не было? Не видите, как он гордится всеми вашими действиями? Не знаете, что он и свои успехи спешит приписать вам, всем повторяя, что вы мозг операции?

— Нет, я не знал, — тихо проговорил Дуглас.

— Келлерман пристраивал вашего сына в школу для мальчиков в Богемии. В гитлерюгенд. Разумеется, преподнести это он собирался как бесценную услугу, но Гарри-то сразу унюхал угрозу. Он знал, что это самый лучший способ сделать вас бесконечно несчастным.

— Я не понимаю…

— Гарри согласился быть осведомителем, чтобы вас и вашего ребенка никто не тронул. Что тут непонятного? Вы ни разу не покупали информаторов в обмен на большую услугу? Гарри выполнил задачу, и Келлерман сдержал слово. Сегодня утром вас с ним судили заочно и в пять минут оправдали. Так что будьте благодарны.

— Гарри поступил так ради меня?

— А что еще у него есть в жизни? — безжалостно выплюнул Хут. — Блохастая конура, сварливая жена… Может, будь у него дети, все сложилось бы иначе.

— Гарри любит жену.

— Ну женился-то он по любви, но с тех пор сколько лет прошло. Он больше нежности питал к вашей секретарше. Как ее там? Сильвия? Которая ради него под выстрелы полезла. Но это уж дела Сопротивления.

— Вы знаете все обо всех.

— Да, именно поэтому меня и казнят. — Голос Хута звучал ровно. — Я вижу людей насквозь, Арчер. Это важное умение для полицейского.

— Я не хочу быть таким полицейским.

— О, вы будете таким полицейским, каким вам прикажет Келлерман. Ну то есть пока власть у него. — Хут отхлебнул бренди. — А сколько времени? У меня часы отобрали.

— Почти десять.

— Уже недолго. — Он закурил. — А сын ваш хочет в полицейские?

— Конечно. Особенно если мотоцикл дадут.

Хут улыбнулся.

— Везучий вы человек, Арчер. Нет, пусть уж сын ваш во все это не ввязывается, ничего хорошего.

Дуглас не ответил. За окном он видел блестящий «Роллс-Ройс» Келлермана. Водитель с превеликой осторожностью протирал лобовое стекло.

— Мне жаль, что так вышло с этой дамой. С журналисткой.

— Мне тоже, — сухо ответил Дуглас.

У него не было ни малейшего желания это обсуждать.

— Как только Келлерман узнал о брошенной «неотложке», он отправил к вашей Барбаре пару гестаповских молодцев.

— Я звонил ей, трубку взял какой-то мужчина. Сказал, что он мойщик окон.

— Ну да, они ребята не очень умные.

— Я ему поверил, — признался Дуглас. — Позвонил еще раз, попозже. Ответила она. И говорила очень странно. Резко, почти грубо.

— Предостеречь вас пыталась. Отчаянная. Сильно вас любила, наверное. Может, потому они и разозлились — что она так нагло вас предупредила. Вряд ли им было приказано ее убивать. Смерть американской журналистки надо ведь как-то объяснить посольству, хлопот не оберешься.

— Она говорила очень тихо. Почти шептала.

— И за что они все вас любят, Арчер? За то, что вы на их любовь почти не отвечаете? — Хут покачал головой и не стал продолжать мысль. — Звонок гестаповцы не слышали, они были внизу. Барбара Барга поднялась на второй этаж за пальто. Вероятно, услышала щелчок аппарата перед первым звонком и успела схватить трубку.

— А я подумал, что она не хочет меня видеть…

— К сожалению, мы редко бываем умны с теми, кого любим. Сможете передать весточку моему отцу?

— Да, у меня скоро отпуск и есть разрешение на посещение Германии. Но… я думал, вы его ненавидите.

— Расскажите ему о налете — столько, сколько дозволено. Началась стрельба, я попал под перекрестный огонь. Доблестно сражался, геройски погиб… В общем, сами знаете, что надо плести отцам о сыновьях, а сыновьям об отцах.

В дверь негромко постучали, и молодой офицер СС, отсалютовав по всей форме, сообщил, что штандартенфюрер должен быть готов через пять минут.

— Ну, пора начищать ботинки, укладывать волосы на пробор и отправляться играть свою роль в этой тевтонской опере. В официальном письме будет сказано, что я погиб в бою.

— Я передам ваше сообщение.

— «Попал под перекрестный огонь»… Да, хорошая формулировка.

Хут невесело улыбнулся.

Дуглас взял со спинки стула бушлат Мэйхью и, надевая его, снова почувствовал тот самый резкий запах. И вдруг узнал его — это был запах нюхательного табака. Конечно, это даже не улика. Что он может предъявить, исходя из простреленной банки нюхательного табака и окурка сигары «Ромео и Джульетта»? Однако теперь он ясно понял, что именно Мэйхью привел доктора Споуда в квартиру над антикварной лавкой, убил его и полночи жег бумаги с расчетами. Не хотел, чтобы и Споуд, и его работа сами пришли американцам в руки. Он твердо решил втянуть Америку в войну.

— Попал под перекрестный огонь, — еще раз повторил Хут. — Все мы под него попали…

— Прощайте, штандартенфюрер, — произнес Дуглас, застегивая воротник.

За окном в сторону главных ворот ехал «Роллс-Ройс» Келлермана, и флажки над ним реяли на ветру.

ВТОРАЯ МИРОВАЯ

(ошибки, промахи, потери)

На этом пути нас будут сопровождать смерть и горе; лишения станут нашей одеждой; нашим единственным щитом будут верность и мужество.

Уинстон Черчилль, из обращения к палате общин 8 октября 1940 года

В этом произведении Лен Дейтон предлагает новый взгляд на события Второй мировой войны. Его литературное дарование, талант и скрупулезность исследователя, а также, несомненно, опыт и знания, полученные в ходе работы в спецслужбах Великобритании, позволили создать весьма интересный труд, в котором опираясь на архивные источники и свидетельства очевидцев, он рисует перед читателем масштабное полотно событий, происходивших накануне и во время Второй мировой войны. Он показывает, как просчеты и некомпетентность, нежелание учиться на собственных ошибках политической и военной элиты основных мировых держав привели к развязыванию величайшей бойни в человеческой истории, вовлечению в нее все новых участников и неоправданным потерям.

Факты, приводимые Дейтоном в своей книге, подводят читателя к весьма интересному выводу: оказывается, понятия «авось», «небось» и «как-нибудь», которые всегда считались тремя основными китами русской жизни, в равной мере относятся и к жизни немецкой, американской, японской…

Вступление

Излюбленной чертой британцев является то, что они считают себя небольшой культурной островной нацией миролюбивых людей, берущихся за оружие только перед лицом внешней угрозы, чья ниспосланная свыше миссия — избавлять мир от зла. Они предпочитают смотреть на себя не как на угнетателей и эксплуататоров народов многочисленных заморских колоний, а как на тех, кто принес этим народам освобождение от средневековья и прогресс. Английские школьные учебники истории приглашают нас присоединиться к королю Генриху V, чтобы разгромить имеющую подавляющее численное превосходство французскую армию при Азенкуре, и сыграть вместе с Дрейком партию в шары перед тем, как подняться на корабли и отправиться сокрушать «Непобедимую Армаду», унижая злокозненного католического короля Испании. Британцы также любят почитать своих героев-неудачников. Уничтожение Легкой Бригады считается доблестной жертвой, а не бессмысленной гибелью храбрых солдат, которыми командовали бездарные военачальники. Презиравший технические новшества капитан Скотт достиг Южного полюса вторым и погиб. Вот такие легендарные подвиги были высечены в коллективном сознании британцев, когда в 1939 году неподготовленная, испытывающая нужду страна вступила в войну и вскоре провозгласила хаотическую эвакуацию из Дюнкерка военным триумфом.

Заблуждения очень часто пускают корни в истории, и от них особенно трудно избавиться, когда они становятся общепризнанными и закрытыми для пересмотра. Однако исторические заблуждения не являются уделом одних британцев. Немцы, русские, японцы и американцы также имеют свои мифы и стараются жить в соответствии с ними, что нередко приводит к трагическим последствиям. Однако Япония и Германия, обладавшие системами образования, равных которым в мире не было, уделявшие большое значение науке и технике, потерпели поражение в войне. Поражение всегда является холодным душем, возвращающим к реальности, а в данном случае оно также сопровождалось холодом и голодом и хорошо одетой, сытой оккупационной армией, служившей ежедневным напоминанием о том, что надо трудиться не покладая рук. Победители же писали воспоминания и купались в теплых розовых лучах самодовольства.

Незавершенные планы военного времени, такие, как Организация Объединенных Наций, границы, не удовлетворяющие никого, и вынужденные союзы, вдруг застыли, когда война завершилась взрывом двух атомных бомб. Постоянная угроза полномасштабного ядерного уничтожения заставила великие державы погрузиться во что-то вроде зимней спячки, называвшееся «холодной войной». Разделение мира на два лагеря оп

Однако далеко не все впали в спячку. Бывшие вожди Германии, Италии и Японии, объявленные военными преступниками, покинули политическую сцену, однако другие преступники пришли к власти в странах, разбросанных по всему миру. Холодная война, которая, как казалось, сдерживала насилие в Европе, на самом деле экспортировала его за пределы западного мира. Существование сталинских лагерей отрицалось теми, кому Ленин и Маркс нужны были в качестве героев. Резня коммунистов в Индонезии вызвала меньшее число газетных публикаций, чем кровавое правление Пол Пота в Камбодже, но все это происходило где-то далеко. Средства массовой информации почти не сопротивлялись искусной выборочной подаче новостей, в чем преуспели высокопоставленные преступники и диктаторы. Зубной протезист и парикмахер стали жизненно необходимой составляющей политического успеха.

В послевоенном мире появились реальные угрозы демократическим западным идеалам, за которые погибло столько людей. Не становится ли Европейское Сообщество — так яростно противящееся открыть средствам массовой информации и широкой публике механизм своей работы и принятия решений — той безликой бюрократической машиной, которую начал строить Гитлер? Неужели Тихоокеанский регион уже стал сферой жизненных интересов Японии? Разве мусульманский мир, сосредоточивший контроль над основной частью мировых запасов нефти, принесшей неиссякаемый источник несказанных богатств, уже не создал нечто такое, чего не было со средних веков, — прочный союз государства и религии?

Давняя британская традиция переоценки собственных сил и возможностей ведет к недооценке других государств. В нашем национальном сознании по-прежнему доминирует расцвет викторианской эпохи, а островное расположение неоднократно позволяло нам избежать последствий роковых ошибок наших вождей. Однако подобное везение не может продолжаться вечно, и, возможно, более реалистичный взгляд на недавнее прошлое укажет дорогу в будущее, отличную от «сведения концов с концами».

Безудержная инфляция в Германии в 1923 году породила хаос, способствовавший процветанию нацизма. Сегодня Соединенные Штаты очень близки к тому, что даже всех средств, полученных от взимания подоходного налога, окажется недостаточно для выплат процентов по государственному долгу. В то время как японцы по достоинству оценили то, что у них в стране одна из самых высоких процентных ставок по частным вкладам, американцы знамениты своим нежеланием хранить деньги в банках. Дальше, в Японии, имеющей население вдвое меньше, чем в США, на 70 000 больше ученых и инженеров, в семь раз больше промышленных роботов, и эта страна тратит в полтора раза больше из расчета на душу населения на исследования и разработки в невоенных областях[223].

Ганс Шмидт, выросший в нацистской Германии, вернувшийся на родину в качестве офицера американской армии и ставший профессором истории университета Виргинии, писал в своих воспоминаниях: «Германия научила меня, что некритический взгляд на национальное прошлое порождает такое же подобострастное восприятие настоящего». Трудно понять, что произошло во время Второй мировой войны, не принимая в расчет убеждений и устремлений вождей противоборствующих сторон, а также почвы, на которой они выросли. Поэтому в каждой части этой книги я буду отдалять начало повествования так, чтобы разобраться с некоторыми заблуждениями, затуманивающими как наше представление о войне, так и наш взгляд на современный мир, который, как нам кажется, всегда нас не понимает.

Одной из веских причин снова взглянуть на Вторую мировую войну является напоминание о том, как плохо действовали главы мировых держав и как самоотверженно их поддерживало стойко переносящее лишения население. Прошло полвека, и настала пора развеять мифы и открыть вдохновенное сияние того времени, когда зло шло по восходящей вверх, добро робело и угасало, а британцы — пылкие, неразумные и бесконечно храбрые — оставались единственной надеждой мира.

Часть I

БИТВА ЗА АТЛАНТИКУ

Глава 1

Ибо хлеб, который ты ешь, и печенье, что ты грызешь,

Конфеты, что ты сосешь, и косточки, которые ты обсасываешь, —

Все это каждый день привозим тебе мы, Большие Пароходы,

И если хотя бы один из нас задержится, ты умрешь с голоду!

Редьярд Киплинг. «Большие Пароходы»

БРИТАНИЯ — ВЛАДЫЧИЦА МОРЕЙ

Нет в природе человека стремления бережно хранить память о своих неудачах, искать лишние неприятности и стремиться к бедности. Поэтому создаются мифы для того, чтобы укреплять нашу уверенность во враждебности окружающего мира. Они также скрывают надвигающуюся опасность. Тянувшая время, несмотря на агрессивные действия европейских диктаторов, Великобритания вступила в войну в 1939 году, так и не признав собственное увядание и притворяясь, что одно только существование обширной Британской империи позволит вступить в бой за свободу, не расплачиваясь за это полной катастрофой.

В 1939 году британцы считали себя нацией мореплавателей, а свою страну — великой морской державой, но не всегда одно сопутствует другому. Для того чтобы понять ту трудную роль, которую пришлось сыграть Королевскому флоту в Атлантике во Второй мировой войне, необходимо вернуться в прошлое и отделить действительность от запутанного клубка легенд. Далее в книге похожие краткие исторические экскурсы будут даваться также и в отношении сухопутных войск и военно-воздушных сил как Великобритании, так и остальных главных держав, участвовавших в войне.

После эпохи Возрождения в великие экспедиции к новым землям отправились испанские и португальские моряки, в то время как англичане сосредоточились на защите своих береговых вод, столетиями отделявших их остров от остальной Европы. К середине XVI века Испания и Португалия основали форпосты в Америке, Азии и Африке, их флот плавал по всему земному шару, доставляя войска, колониальных чиновников и товары. Корабли водоизмещением в 2000 тонн строились в Индии из тика и на Кубе из бразильского твердого дерева. Однако когда возникала угроза британским берегам, им навстречу выходили небольшие и слабовооруженные корабли, сделанные из английского дуба и импортированной древесины, управляемые умелыми бесстрашными англичанами, частенько находящимися в неладах с законом. Френсис Дрейк и его моряки, использовав брандеры, а также с помощью штормов и свирепствовавших на испанских кораблях болезней и голода, разгромили «Непобедимую Армаду».

Подобные выдающиеся победы не позволяли в должной мере оценить успехи наших соперников. Пока английские пираты получали из высочайших рук награды за грабеж идущих из Нового света испанских галеонов, голландцы и португальцы сражались в океане за право обладания землями, богатыми золотом и специями.

Голландцы — это нация настоящих мореходов. Они испокон веку господствовали в Северном море, добывая сельдь прямо под боком у Англии, и торговали на Балтике. Голландские торговые корабли развозили товары по всему свету. К началу XVII века, по некоторым оценкам, из 25 000 морских кораблей всех европейских стран по крайней мере 14 000 были голландскими. Английский мореплаватель сэр Уолтер Рейли как-то заметил, что перевозка груза голландским судном водоизмещением 200 тонн обойдется гораздо дешевле, чем английским, «по той причине, что его команда состоит из девяти или десяти человек, в то время как у нас около тридцати моряков».

В 1688 году голландский принц Вильгельм Оранский был приглашен на английский трон. Голландское владычество на морях оказалось подчинено английским адмиралам. К тому времени Англия имела 100 линейных кораблей, Голландия — 66, а Франция — 120. Борьба на море между Англией и Голландией закончилась, и морские силы Франции — основного соперника и потенциального врага Англии — остались в меньшинстве. Французы никогда не были хорошими моряками; Франция — сухопутная держава. Для нее не были жизненно важными заморские колонии и торговля с ними. Впрочем, и для Англии, чья экономика до 80-х годов XVIII века оставалась преимущественно аграрной, экспорт, не превышавший 10 процентов национального дохода, не имел особого значения.

Восхождение голландского короля на английский престол можно считать улыбкой судьбы. Для Англии это был самый подходящий момент. С тех пор Франция в лучшем случае располагала половиной кораблей тогдашнего Королевского военно-морского флота Англии. Вскоре вслед за этим промышленная революция позволила Великобритании делать все, что ей заблагорассудится. Но благосостояние империи зависело от морских сообщений, и флот вынужден был перейти от стратегии нападения на чужие суда к сопровождению и защите собственных торговых кораблей. Роль пастуха далась ему нелегко. По традиции, флот Его Величества уподоблялся волчьей стае: его сильной стороной были внезапные набеги на ничего не ожидающего противника. «Если быть справедливыми, — писал историк военно-морского флота Жак Мордаль, — то, за исключением Трафальгарского сражения, все свои главные победы британский флот одержал, действуя против кораблей, стоящих на якоре». Таковыми являются битвы при Дамме, Слюэ, Хуге, Ниле, Копенгагене, Наварине и Виго-Бей. Так же он действовал против французского флота в 1940 году.

Разгром Наполеона при Ватерлоо привел Королевский военно-морской флот к господству на море. Франция, Голландия и Испания, ослабленные многолетними войнами, вынуждены были согласиться с этим. Великобритания стала первой в истории мировой морской державой. Созданные промышленной революцией машины перерабатывали сырье, доставляемое со всего земного шара, в развозимые по всему миру готовые продукты. Машиностроение и дешевые хлопчатобумажные изделия были главными источниками доходов; за ними следовали кораблестроение, банковское дело, страхование и прочие финансовые услуги, последовавшие за господством Великобритании на море. Британцы предпочитали вкладывать деньги за границу, в то время как промышленная база самой Великобритании старела, страдала от недостатка финансирования и плохого управления, поэтому к середине XIX века британский экспорт все больше и больше начинали теснить соперники. Промышленность приходила в упадок, и к концу столетия самым важным источником доходов Великобритании становится сфера услуг. Потомки неуязвимых стальных чудовищ выродились в банкиров и владельцев страховых фирм.

Цементируя сложившийся в XIX веке Pax Britanica[224], Великобритания отдала Франции и Нидерландам владения в Карибском море, сняла протекционистские тарифы и стала выступать за свободу торговли, даже несмотря на вводимые повсеместно пошлины на британские товары. Королевский военно-морской флот гонялся за пиратами и работорговцами, и основные державы согласились с тем, что Великобритания приняла на себя роль мирового жандарма, особенно в то беспокойное столетие, когда существующим порядкам дома постоянно угрожал революцией недовольный народ.

Британский флот, демонстрировавший свои вымпелы народам империи на пяти континентах, был символом мира и спокойствия. Как прилежные дети зажиточных семей, так и простые рабочие регулярно надевали форму, похожую на форму моряков военно-морского флота. Однако внешность была обманчивой. Королевский военно-морской флот не был готов к сражению с современным врагом.

По мере приближения конца XIX века значение флота снижалось. Рост населения и распространение железных дорог привели к тому, что сухопутные армии стали значить больше, чем военно-морской флот. Новые силы, которые придала другим государствам индустриализация, в основном профинансированная британским капиталом, привели к тому, что эти страны стали все больше и больше проявлять недовольство единолично принятой на себя Великобританией ролью мирового жандарма. В то время как в 1883 году больше половины имевшихся в мире броненосцев входило в состав Британского королевского флота, к 1897 году только два из пяти броненосцев были британскими[225], и такие государства, как Аргентина, Чили, Япония и Соединенные Штаты, уже обладали флотами, бросавшими вызов британскому флоту в прибрежных морях.

Со времен Нельсона затраты на содержание флота возросли настолько, что стали тяжелым бременем для экономики Великобритании. Корабли Нельсона были дешевы в изготовлении и ремонте. Не нуждающиеся в топливе парусники обладали буквально неограниченным радиусом действия, и при пополнении запасов продовольствия из местных источников плавания могли продолжаться многие месяцы и даже годы. Однако появление паровых двигателей, гребных винтов и турбин, а также качественно новая технология артиллерии привели к необходимости наличия разбросанных по всему миру морских баз, обладающих запасами угля и боеприпасов и инструментами и механизмами для экстренного ремонта. Полноценный капитальный ремонт стал уделом специально оборудованных верфей. Более насущной проблемой стала резко растущая стоимость сложных в изготовлении бронированных боевых кораблей. Построенный в 1895 году броненосец «Маджестик» стоил миллион фунтов, построенный в 1910 году линкор «Кинг Джордж» — почти вдвое дороже.

Для Великобритании пришла пора коренным образом пересмотреть свою роль в мире и цели и задачи военно-морского флота. Союз с Японией и понимание того, что вследствие культурных связей с США война с ними немыслима, высвободили корабли с Тихоокеанского театра. Союз с Францией позволил вывести корабли из Средиземного моря, и Королевский военно-морской флот смог сосредоточить практически всю свою мощь у родных берегов, напротив Германии. К тому времени Германия обозначилась как враг номер один, и в пропитанном беспокойством воздухе начали витать слухи о войне.

Германский военно-морской флот

Германия занимала главенствующее положение в Европе. Пруссия, где в 1870 году почти 45 процентов населения было моложе двадцати лет, занимала главенствующее положение в Германии. Отто фон Бисмарк (номинально канцлер, но фактически диктатор), сохраняя дружбу с Россией, одержал для своего монарха быстрые военные победы над Данией и Австро-Венгрией. Затем, к изумлению всего мира, он нанес сокрушительное поражение Франции. Репарации — деньги, которые вынуждена была выплачивать Франция за поражение в войне 1870 года, — сделали Германию богатой; всеобщая воинская обязанность сделала ее армию большой, а несравненные орудия Круппа — могучей. После победы над Францией германский король провозгласил себя императором и, чтобы максимально унизить французов, короновался в Зеркальном зале Версаля. Бисмарк получил все, что хотел. Он стремился к спокойствию и был готов уступить моря Британии.

Но в 1888 году германский трон унаследовал тщеславный и пылкий молодой император. У Вильгельма II Гогенцоллерна были совершенно другие планы. «В стране только один хозяин, и это я». Он выгнал Бисмарка, поссорился с Россией и завел дружбу с Австро-Венгрией, снабжал артиллерией и подстрекал буров, воевавших с британской армией в Южной Африке (позднее эту войну назвали «британским Вьетнамом»), произносил зловещие речи о «мировой политике» и, в атмосфере растущих антибританских настроений, начал строить Кайзеровский флот.

Несмотря на небольшое население собственно Великобритании[226] и упадок ее промышленности, стратегическое использование морей позволило ей создать Британскую империю — самую обширную за всю историю человечества. Однако, хотя под британским флагом проживала существенная часть населения земного шара, Великобритания не обладала ни богатством, ни военной силой, чтобы держать обширные территории, закрашенные на картах красным цветом. Крохотные гарнизоны и горстка чиновников убеждали миллионы местных жителей жить согласно законам, издаваемым живущим далеко за морем монархом. Основной задачей сухопутных сил была защита морских баз, где снабжались продовольствием, углем или мазутом корабли Королевского военно-морского флота. К счастью для Великобритании, многие годы ее военной силе никто не бросал серьезного вызова. Лишь после восстания буров в Южной Африке Британия отчетливо показала, как слабо держит свои колонии.

С другой стороны, Германия снова и снова демонстрировала свою военную мощь, и когда германский флот увидел в 1870 году входившие в Париж торжественным маршем сухопутные войска, у него зачесались руки помериться силами с британцами. Получивший в свое распоряжение практически неограниченные средства контр-адмирал Альфред Тирпиц собрался построить для кайзера такой флот, чтобы можно было бросить вызов Королевскому флоту. В преддверии этого момента офицеры германского флота все чаще и чаще поднимали бокалы за «Der Tag» — час расплаты.

Адмирал Тирпиц утверждал, что не подозревает о том, что его деятельность является подготовкой войны с Великобританией. «Политика — ваша забота, — говорил он министру иностранных дел. — Я строю корабли». Словно в доказательство своей позиции, он отправил своих дочерей в женский колледж в Челтенхэме в Англии.

Великобританию беспокоил растущий германский флот. Еще больше ее тревожил рост внешней торговли Германии, увеличившейся с 365 миллионов фунтов в 1895 году до 610 миллионов в 1904 году, сопровождавшийся увеличением тоннажа германского торгового флота на 234 процента. На самом деле с иностранных рынков сбыта Великобританию вытесняли не столько германские экспортеры, сколько американские, но — не забывшие пробурскую позицию Германии — британцы не любили немцев, в то время как англо-американские отношения как на личном, так и на дипломатическом уровнях оставались великолепными.

В декабре 1904 года новый первый морской лорд Великобритании адмирал Фишер начал разработку нового броненосца, вооруженного только артиллерией большого калибра. Хотя кораблестроители Италии, Америки и Японии предсказывали приход сверхкорабля, однако конструкция этого броненосца содержала столько революционных новшеств, что его название дало имя новому классу боевых кораблей.

Огромный корпус провел на стапелях лишь сто дней, после чего промозглым февральским днем король Эдуард VII спустил «Дредноут» на воду. Король, в парадной форме адмирала флота, которую в подобных случаях надевают британские монархи, ударил о борт бутылку австралийского вина. Бутылка, не разбившись, отскочила от борта, и королю пришлось ударять второй раз. Огромный броненосец под стон и скрип стапелей сполз в воду.

Строительство было завершено в рекордно короткий срок — один год и один день. Использование турбин вместо вертикально движущихся поршней позволило сделать корпус более компактным и, следовательно, лучше защищенным. По свидетельству одного адмирала, в чреве кораблей предыдущих поколений было невыносимо:

«При движении под полными парами броненосца, оснащенного машиной с возвратно-поступательным движением поршней, машинное отделение напоминало настоящее болото, в котором должны водиться бекасы; вода плескалась на полу и стекала отовсюду; офицерам, чтобы не промокнуть насквозь, приходилось носить дождевики. Вода была необходима для охлаждения подшипников. Дальше, грохот стоял просто оглушительный; телефон был совершенно бесполезен, и даже от речевых труб было мало толку… В «Дредноуте», идущем с полной скоростью, определить, что машина работает, а не остановилась, можно было лишь по показаниям приборов. В машинном отделении чисто и сухо, словно корабль стоит на якоре, и не слышно даже тихого шума».

Артиллерийское вооружение тоже изменилось коренным образом. Корабли, вооруженные множеством разнокалиберных орудий небольшого радиуса действия — например, имевший 100 орудий броненосец «Виктория», — не шли ни в какое сравнение с кораблями, способными сделать мощный залп из крупнокалиберных дальнобойных орудий. В полной мере проявилось значение орудий крупного калибра. Когда американцы топили испанские «корабли в Сантьяго и Манильском заливе, когда японцы уничтожали русский флот при Цусиме — крупнокалиберные орудия оказались оружием, решившим исход дела. Дредноуты — так стали называть все броненосцы нового поколения — обладали скоростью, достаточной для того, чтобы навязать противнику бой, а при желании от боя уклониться. Кроме того, дальнобойные орудия значительно снижали опасность торпедной атаки — это грозное оружие, выпускаемое бесстрашными маленькими судами, угрожало будущему могучих дорогостоящих броненосцев.

Появление проекта «Дредноут» ознаменовало собой вызов соперникам Великобритании. Оно свидетельствовало о том, что Британия начала кардинально перестраивать свой флот и борьбу за морское господство смогут вести только те, чья кораблестроительная программа не отстанет ни на шаг. Адмирал Тирпиц буквально за пару недель обнаружил, что его флот из 15 броненосцев полностью устарел. Кайзер откликнулся незамедлительно. Линкор «Нассау», первый германский дредноут, вступил в строй уже в марте 1908 года. На бумаге могло показаться, что германские линкоры уступали дредноутам Королевского флота, — например, «Нассау» был оснащен машинами с возвратно-поступательным движением поршней, на нем были установлены 11-дюймовые орудия, в то время как на «Дредноуте» — 12-дюймовые. Однако орудия «Нассау» имели более высокую начальную скорость снаряда, что позволяло вести огонь по настильной траектории, обеспечивающей большую точность и бронебойность. Отсеки линкора были очень тесные, но корпус был защищен высококачественной броней. Небольшие герметичные «соты»-отсеки делали «Нассау» очень живучим — отличительная особенность большинства германских боевых кораблей.

С появлением новых больших кораблей у берлинских стратегов появилась другая забота. Неотъемлемой частью морской доктрины Германии являлся 98-километровый Кильский канал, позволяющий избежать долгого и опасного пути вокруг Дании и снимающий необходимость наличия самостоятельного Балтийского флота, готового отразить угрозу со стороны России. Однако Кильские шлюзы были построены для кораблей меньшего водоизмещения; корабль размером с «Дредноут» никак нельзя было протащить через канал.

Черчилль — первый лорд адмиралтейства

Когда в 1911 году 36-летний Уинстон Черчилль был назначен первым лордом адмиралтейства (министром, отвечающим за Королевский военно-морской флот), он пришел в ужас, обнаружив свой кабинет в Уайтхолле пустым, и распорядился, чтобы там постоянно находился дежурный офицер. На стене за своим письменным столом Черчилль повесил карту, закрываемую раздвижными дверцами, на которой было указано текущее местонахождение кораблей германского флота. Каждый рабочий день он начинал с изучения этой карты.

Черчилль коренным образом изменил флот. Его главным советником был противоречивый сэр Джон Арбетнот Фишер, предсказавший с поразительной точностью, что война с Германией начнется 21 октября 1914 года (когда должны были завершиться работы по расширению Кильского канала, по которому смогли проходить новейшие германские линкоры). Королевский военно-морской флот отнесся к нововведениям Черчилля холодно. Когда Черчилль захотел создать штаб военно-морских сил, ему ответили, что никому не нужна особая группа офицеров, считающих себя умнее других. Один из историков военно-морского флота так подытожил позицию адмиралов: «Ум — достояние среднего класса и богемы, а машинами пусть занимаются нижние чины».

Черчилль навязал флоту реформы. Он создал Королевскую военно-морскую авиацию. Но что гораздо важнее, он заменил чадящие корабли с машинами, работающими на угле, погрузка которого отнимала массу времени, на суда с двигателями на мазуте — заправка топливом стала осуществляться значительно быстрее, и дальность плавания возросла в среднем на 40 процентов. Поскольку вся промышленность Великобритании держалась на угле и практически не имела дела с нефтью, это потребовало создания нефтяной компании — «Бритиш петролеум» — и строительства нефтехранилищ для хранения импортируемой нефти. Черчилль заказал строительство пяти линкоров: «Куин Элизабет», «Уорспайта», «Бархэма», «Велиэнта» и «Малайи», оснащенных двигателями, работающими на мазуте, и поэтому способных развивать скорость 25 узлов, и впервые в мире вооруженных 15-дюймовыми орудиями. Как правило, сначала изготовлялись опытные образцы таких орудий, которым предстояло пройти испытания, но Черчилль, вместо того чтобы терять целый год или даже больше, распорядился сразу же начать промышленное производство орудий, чтобы корабли вступили в строй как можно раньше.

Нужда в морских союзниках заставила Великобританию заключить соглашение с Францией о том, что в случае нападения на нее Великобритания снаряжает в помощь французским войскам сухопутную армию. Это явилось драматическим переломом в многовековой политике Великобритании держаться в стороне от дел континентальной Европы. Осторожные голоса указывали на то, что, независимо от успехов экспедиционных сил во Франции, Великобритания все равно останется уязвимой перед неприятельским флотом. Небольшое островное государство зависело от поставок продовольствия, морской торговли, а теперь еще и нефти из далеких стран, пришедшей на смену домашнему углю. Огромная Британская империя по-прежнему в значительной степени управлялась бюрократами из Лондона. Побежденная на море, Великобритания окажется отрезанной от империи и, обедневшая и терзаемая голодом, сдастся на милость победителя.

Первая мировая война

До сих пор невозможно точно установить, в какой степени кайзер Вильгельм был настроен начинать в 1914 году войну против Великобритании. Если кто и толкал мир к этой трагедии — ложью, обманом и глупостью, — так это был граф Леопольд «Польди» Берхтольд, австрийский министр иностранных дел. Но германский кайзер твердо поддерживал его и не выказывал нежелания ввязываться в войну.

Памятуя о предостережении Фишера, Королевский военно-морской флот направил свои корабли в Киль на празднование открытия расширенного канала, и как раз в это время пришло известие о покушении в Сараеве. Через несколько недель в Европе полыхала война. Также очень существенно то, что все британские боевые корабли, разбросанные на просторах морей и океанов, получили по беспроволочному телеграфу приказ: «Начать военные действия против Германии».

Германия имела 13 дредноутов (и еще десять находились в стадии постройки); у Великобритании их было 24 (и еще 13, строились из которых пять нового, усовершенствованного класса «Куин Элизабет»). Однако, сравнивая эти цифры, необходимо учитывать протяженность морских сообщений Великобритании и значительно более компактную сферу действия германского флота. Британский адмирал Фишер похвалялся, что Германии никогда не удастся сравниться с Королевским флотом, так как ей потребуется неслыханное количество денег, чтобы расширить Кильский канал и углубить рейды германских портов. Однако германцы пошли на такие жертвы и завершили эту грандиозную работу. С другой стороны, Великобритания отказалась от строительства новых верфей и поэтому не могла построить корабль, корпус которого имел ширину больше 90 футов (30 метров). Сэр Юстас Теннисон-д'Эйнкур (британский директор кораблестроения) позднее был вынужден признать, что корабли с более широким корпусом «при тех же длине и высоте обладали бы лучшими боевыми характеристиками, такими, как бронезащита, вооружение, повышенная живучесть и улучшенная защита подводной части корпуса».

Германцы возводили такие верфи, на которых можно было строить нужные корабли, а не приспосабливали проекты новых кораблей к уже имеющимся верфям. Имеющие более широкий корпус германские корабли были защищены более толстой броней. Далее, решение Германии строить корабли с коротким радиусом действия означало, что таким кораблям требуются меньшие емкости для топлива и меньший экипаж. Германские корабли были оснащены большим количеством водонепроницаемых переборок, и их было очень трудно потопить. Чего, к сожалению, нельзя сказать про корабли Королевского военно-морского флота.

Британские кораблестроители не желали слушать специалистов и экспертов и постоянно отвергали нововведения. В то время как британские компании, занимающиеся производством оптических инструментов, изготовляли особо точные дальномеры (с базой между объективами до 10 метров) для иностранных заказчиков, Королевское адмиралтейство довольствовалось дальномерами с базой 3 метра. Когда специалисты из «Парсонс», компании, основанной изобретателем паровых турбин, предложили перейти на котлы с малыми трубами, так хорошо проявившие себя на германских кораблях, адмиралтейство отвергло их предложение. Трехорудийные башни главного калибра, великолепно зарекомендовавшие себя на русских и итальянских линкорах, на кораблях британского флота появились лишь в 20-е годы.

Германский флот, наоборот, откликался на все новшества. После серьезного пожара на крейсере «Зейдлиц» во время боя у Доггер-банки в 1915 году были срочно разработаны противопожарные двери, чтобы от взрыва снаряда, попавшего в орудийную башню, не детонировал боезапас. На кораблях Королевского флота пороховые заряды в лифте, доставлявшем их из крюйт-камеры в башню, а также находящиеся в камере внизу лифта, оставались незащищенными, а в бою крюйт-камера не закрывалась. Этот недостаток особенно усугублялся тем, что британские корабли были очень уязвимы перед навесным огнем, когда неприятельские снаряды поражали палубу и башни. Как правило, орудийная башня главного калибра имела 9-дюймовую броню по бокам и 3-дюймовую на крыше. Это продолжало оставаться ахиллесовой пятой Королевского флота и во время Второй мировой войны.

Авантюра Черчилля со срочным изготовлением 15-дюймовых орудий оказалась успешной, но германские орудия меньшего калибра обладали преимуществом более высокой начальной скорости снаряда. Британским специалистам было известно, что их бронебойные снаряды не взрываются при столкновении с броней под острым углом, однако к началу Первой мировой войны этот недостаток не был устранен. Лишь восемь кораблей Королевского флота были оснащены системами централизованного управления огнем (в противовес тому, когда каждый артиллерист сам выбирает себе цель), в то время как на германских кораблях такие системы были обязательными. Использование просветленных линз позволило германцам создать более точные дальномеры; германские мины и торпеды были более совершенными и надежными. Королевский военно-морской флот на это оружие не обращал внимания, считая его последней соломинкой слабых флотов. Эта точка зрения была кардинальным образом пересмотрена после того, как новейший дредноут «Одейшес» затонул в самом начале боевых действий, столкнувшись всего с одной германской миной.

По мере того как военное искусство начинало все больше зависеть от новых технологий, становилось все более ощутимым превосходство Германии в химии, металлургии и машиностроении. Германская система образования значительно превосходила британскую. В 1863 году в Англии и Уэльсе в средних школах насчитывалось лишь 11 000 учеников; в Пруссии, имевшей меньшее население, их было 63 000. Кроме того, в Пруссии имелись не только «гимназии», обучавшие гуманитарным наукам, но и «реальные школы», в которых преподавались современные точные науки. Французский ученый и историк Жозеф Эрнст Ренан подвел итог Франко-прусской войны, сказав, что это была победа германского учителя. Высокая образованность как командного, так и рядового состава вкупе с германской склонностью к подробному точному планированию позволили создать мощный военный флот. Используемые им сигнальное оборудование и оборудование для ведения ночного боя превосходили британские, и это превосходство сохранялось до конца войны. Еще в 1914 году Черчилль предостерегал о том, какое опасное заблуждение считать британские корабли лучше германских или даже равными им.

Написанная еще много лет назад американским контр-адмиралом А.Т.Маэном (A.T.Mahan) книга определила то, как должны вестись все войны на море: в сражении больших кораблей определяется, кому принадлежит контроль за морскими коммуникациями. Но Великобритания не желала играть по этим правилам. Изумив многих теоретиков, Королевский флот в 1914 году отказался от генерального сражения и вместо этого занялся блокадой германских портов. Географическое положение Британских островов и огромное количество кораблей убедили адмиралтейство ограничиться созданием барьеров в открытом море посредством минных полей и патрулирования. Германцы ответили менее амбициозной блокадой Великобритании. Германские боевые корабли совершали набеги на морские пути, топя торговые корабли, доставляющие товары на Британские острова.

Подобная стратегия, а также то, что в Германии была создана и усовершенствована торпеда, неизбежно привели к заинтересованности германского флота в подводных лодках. Хотя Германия последней из великих держав приняла на вооружение этот вид кораблей, германцы с интересом следили за работами, которые велись в других странах. Первые изготовленные в Германии подводные лодки предназначались для иностранных покупателей. «Форель», построенная и испытанная в Киле, поступила в Россию и была доставлена по железной дороге во Владивосток.

Германцы отвергли идею использования подводных лодок для береговой обороны и сопровождения флота. Им было нужно наступательное оружие. А это означало необходимость иметь мореходные суда с большим радиусом действия. Так как германцы считали используемые на подводных лодках Королевского флота бензиновые двигатели слишком опасными, на своих первых подводных лодках они устанавливали двигатели, работающие на керосине; но только с появлением дизеля стало возможным практическое использование подводных лодок. Первый промышленный дизель был изготовлен на заводе «М.А.Н». в Аугсбурге в 1897 году, а значительно усовершенствованная версия была опробована в 1913 году в Киле на подводной лодке, изготовленной на верфи «Германиа Уоркс» Круппа. В то время подводные лодки были еще очень примитивными. Во время Первой мировой войны подводные лодки выслеживали добычу, атаковали ее и уходили от преследования в надводном положении, пользуясь тем, что благодаря невысокому силуэту их крайне трудно обнаружить. Под водой они лишь прятались на короткие промежутки времени, но тогда (в мире, лишенном гидролокаторов, эхолотов и радаров) этого было достаточно. Британцы игнорировали опасность подводных лодок для торгового флота, так как по Гаагской конвенции военный корабль не имел права топить идущее без сопровождения торговое судно, предварительно не высадив на него досмотровую группу, которая должна была определить, является ли груз контрабандным.

Однако какую опасность бы ни представляли подводные лодки для торгового флота, последние сомнения в важности оснащенных торпедами подводных судов рассеялись в 1914 году, меньше чем через два месяца после начала войны, когда германская подводная лодка «U-9» под командованием 32-летнего офицера, впервые вышедшего в боевое плавание, поразила торпедой крейсер «Абукир», и он затонул, прежде чем успел спустить на воду спасательные шлюпки. Крейсер «Кресси» спустил шлюпки, чтобы подобрать находящихся в воде людей, но в это время его поразила вторая торпеда. Третья торпеда попала в крейсер «Хог», немедленно затонувший. В одночасье погибло более 1600 моряков. Примерно через три недели эта же весьма примитивная субмарина потопила крейсер Королевских военно-морских сил «Хок».

Развитие беспроволочного телеграфа изменило характер ведения военных действий на море, как и все остальное. Первыми ухватились за это новшество адмиралы, так как радио давало возможность людям, сидящим в уютных кабинетах, управлять находящимися в море кораблями. Специалисты разведслужб поняли, что неприятельский корабль, ведущий радиопереговоры, может быть обнаружен с помощью радиопеленгаторов. Но что гораздо важнее, радиосообщения можно перехватывать и, вскрывая коды, читать.

Перехваченные радиосигналы сыграли важную роль в Ютландском бою 1916 года, когда британский «Большой флот» и германский «Флот открытого моря» столкнулись в единственном сражении современных флотов, происходившем в европейских водах. Отсутствие дверей в крюйт-камере привело к тому, что крейсер «Куин Мери» исчез в огне взрыва. Крейсер «Индефейтигебл» взорвался и затонул, и из всей команды спаслись лишь двое, а крейсер «Лайон» спасло лишь то, что смертельно раненный командир орудийной башни приказал задраить дверь в крюйт-камеру. Потеря Королевским флотом трех линейных и трех броненосных крейсеров обусловлена недостаточной броневой защитой палубы.

Исход Ютландского боя можно было оценивать по-разному, и обе стороны отпраздновали победу всеми возможными наградами и поздравлениями, которые приносит победа высшему командованию. По тоннажу потерянных кораблей и числу погибших Великобритания значительно опередила Германию, но Королевский военно-морской флот был более живучим. Британцы традиционно являются нацией мореплавателей, и плавающие по многу лет британские моряки принимали ужасы морских сражений гораздо спокойнее, чем набранные по обязательной воинской повинности германцы. Британский «Большой флот» отнесся к своим потерям спокойно. Спустя несколько часов после возвращения в Скапа-Флоу и Розит флот доложил, что готов через четыре часа развести пары.

Однако несомненно, что уже в Ютландском бою было очевидно отставание Великобритании в новых технологиях. Когда-то предмет зависти всего мира, британская сталелитейная промышленность спустилась на третье место в мире, пропустив вперед Соединенные Штаты и Германию, и германская сталь была более высокого качества. Любой ознакомившийся с материалами боя вынужден был прийти к выводу, что германские корабли лучше спроектированы и лучше построены, германские орудия более точные, а германские снаряды пробивают британскую броню, в то время как многие снаряды Королевского флота не причиняют противнику никакого вреда.

Большое значение в этом бою сыграло радио. С помощью кодовых книг, захваченных русскими на тонущем германском крейсере, люди, находящиеся в 40-й комнате адмиралтейства, к концу войны читали все три германских шифра. И после окончания войны работа 40-й комнаты держалась в такой строжайшей тайне, что даже официальная история упоминала о ней лишь вскользь.

К концу 1916 года, несмотря на патрулирование самолетов, дирижаблей и тысяч кораблей, германские подводные лодки потопили 1360 судов. Германский подводный флот, нарастив число своих субмарин до 100, лишь четыре из них потерял в результате боевых действий со стороны неприятеля. Адмиралтейство упрямо отказывалось ввести систему конвоев, с помощью вымышленных цифр «доказывая», что конвои приведут к перегрузке портов и причалов. Вероятно, разговоры о конвоях так и остались разговорами, если бы французское правительство не настояло на том, чтобы французские суда, пересекающие пролив Ла-Манш, следовали в сопровождении конвоя. Результат был впечатляющим, но адмиралтейство упорно стояло на своем. Возможно, высшее военно-морское начальство считало сопровождение грязных старых гражданских судов задачей, недостойной доблестных молодых флотских офицеров. Какими бы ни были причины, потребовался ультиматум премьер-министра, чтобы адмиралы переменили свою точку зрения. (Хотя впоследствии они с раздражением заявили, что все равно собирались так поступить.) Когда в мае 1917 года началось движение конвоев, в их состав допускались суда, способные развивать скорость не меньше 7 узлов и не больше 12. Потери сократились больше чем на 90 процентов. Великобритания была близка к тому, чтобы проиграть войну, и прежде чем действенность системы конвоев стала очевидной, нервы первого морского лорда адмирала Джеллико лопнули. 20 июня он заявил на совещании высшего командования, что Великобритания не сможет продолжать войну в 1918 году из-за германских подводных лодок. Как оказалось, он ошибался, и благодаря конвоям кризис миновал.

Германские подводные лодки продолжали топить пассажирские корабли даже после начала мирных переговоров 3 октября 1918 года. На следующий день у берегов Ирландии было потоплено судно «Хирамо Мару», при этом погибли 292 человека из 320, находившихся на борту. Через неделю ирландское почтовое судно «Лейнстер» было торпедировано без предупреждения и вторично торпедировано, пока тонуло: погибли 527 человек. «Варварами они были, варварами и останутся», — заявил британский министр иностранных дел. Президент Вильсон предупредил, что Америка не станет соблюдать перемирие до тех пор, пока Германия будет продолжать подобные «противозаконные и бесчеловечные действия». Парфянские залпы германских подводных лодок не способствовали созданию должного климата для переговоров о долгосрочном мире.

К моменту окончания Первой мировой войны было потоплено всего около 200 субмарин, однако угрозе из-под воды можно было противопоставить только конвои, задействовавшие около 5000 кораблей, сотни миль стальных сетей и миллионы глубинных бомб, мин и снарядов. Однако главный урок войны 1914–1918 годов в Атлантике для тех, кто хотел его усвоить, преподала статистика. За весь период военных действий подводными лодками были потоплены лишь пять кораблей, следующих в сопровождении надводного эскорта и воздушных патрулей, и это при том, что действенного противолодочного оружия, которое могла использовать авиация, еще не существовало.

Глава 2

Бесстрашный человек,

Отправившийся через неизведанные моря к неведомым землям,

Встречает на своем пути множество чудес:

Чего он только не напишет!

Джон Гей. «Слон и книготорговец»

ДНИ ВИНА И РОЗ

К моменту окончания Первой мировой войны Великобритания была истощена, финансово обанкротилась и попала в долговую кабалу к США. Империя, бескорыстно участвовавшая в войне, больше не желала, чтобы ею управляли люди, сидящие в Уайтхолле. Британские вожди, как политики, так и военные, показали свою полную неспособность в этой войне, в которой, не вступи в нее США, Германия могла бы одержать победу.

В 1922 году Великобритания формально признала то, что ее могущество пришло в упадок. Еще со времен Нельсона Британия считала, что должна иметь флот, превосходящий по силам объединенные флоты двух любых ее потенциальных противников. Даже в самом конце XIX века Великобритания тратила на нужды военно-морского флота вдвое больше, чем любая другая держава. Конец этому положил Вашингтонский договор 1922 года. Политики пришли к соглашению, что флоты Великобритании, США и Японии должны соотноситься друг к другу как 5:5:3. Великобритания также согласилась принять ограничения на классы своих линейных кораблей и дала обещание не развивать Гонконг как военную базу, а также полностью вывести свои силы из китайского порта Вейхайвея. Выполняя условия договора, Великобритания пустила на слом 657 боевых кораблей, в том числе 26 линкоров и линейных крейсеров. Один из историков Британской империи по этому поводу заметил: «Так закончилось безраздельное господство Великобритании на море, стержень и в какой-то мере смысл существования империи».

После окончания Первой мировой войны спустивший флаг германский флот пришел в базу Скапа-Флоу, расположенную между Оркнейскими островами и побережьем Шотландии, и там побежденные, бросив вызов победителям, затопили корабли. Это дало Германии возможность начать все заново, отбирая лучшие людские ресурсы и самые современные проекты кораблей, в то время как страны-победительницы латали свое старье, чтобы сэкономить деньги.

По условиям Версальского договора Германия могла иметь очень небольшой военный флот, но в июне 1935 года, не спросив совета ни у друзей, ни у врагов, британское правительство подписало англо-германское морское соглашение, позволяющее Гитлеру построить довольно сильный флот, доходящий до 35 процентов от мощи Королевского военно-морского флота, в том числе линкоры, практически неограниченное количество подводных лодок, а также крейсера и авианосцы.

Эта значительная уступка воинственным настроениям Гитлера подтолкнула его к еще большей дерзости и глубоко обидела ближайшего союзника Великобритании Францию. Это соглашение противоречило всей деятельности Великобритании на международной арене и, грубо нарушая договор, по сути дела, его аннулировала. Первый лорд адмиралтейства заявил: «Военно-морское руководство было удовлетворено и поспешило как можно скорее подписать соглашение».

Прекращение соперничества Великобритании и Германии на море должно было высвободить корабли Королевского флота для использования вдали от родных берегов. Возможно, британские политики — и чины адмиралтейства, дававшие им советы, — верили в то, что жест доброй воли по отношению к нацистам обеспечит долговременный мир. Кроме того, в этом соглашении виден расчет на то, что сильная фашистская Германия сможет сдержать большевистскую Россию.

Переименовав «Рейхсмарине» в «Кригсмарине» («флот рейха» в «военный флот»), Германия сразу же начала строительство новых кораблей. Непосредственным следствием соглашения явилась закладка четырех крупнейших линкоров, «Шарнхорста», «Гнейзенау», «Бисмарка» и «Тирпица», впоследствии доставивших много бессонных ночей Королевскому флоту. В следующем году Германия согласилась — в подписанном 3 сентября 1936 года в Лондоне Протоколе о подводной войне — строго придерживаться международного призового права, обеспечивавшего безопасность пассажиров и экипажа торговых судов в военное время.

В 1937 году было подписано дополнение к соглашению 1935 года. Историк немецкого военно-морского флота Эдвард П. фон дер Портен назвал его «попыткой Германии убедить Великобританию в своей искренности». Германия подтвердила, что не будет строить линкоры водоизмещением свыше 35 000 тонн. «Бисмарк» и «Тирпиц», находившиеся в то время в стадии постройки, имели водоизмещение соответственно 41 700 и 42 900 тонн. Это увеличение водоизмещения, объяснял после войны командующий подводный флотом Карл Дениц, было обусловлено «дополнительными мерами защиты». На самом деле оно было вызвано тем, что Гитлер потребовал заменить 11-дюймовые орудия на 15-дюймовые.

В то время как на германских верфях строились столь внушительные корабли, британское кораблестроение оставалось устаревшим и малоэффективным. Как и все отрасли британской промышленности, оно страдало от забастовок и кризисов. Однако в то время как Королевский военно-морской флот, все еще оставаясь значительным, постепенно приходил в упадок, бюрократы Уайтхола, наоборот, здоровели и набирались жира. В 1914 году, когда в строю находилось 62 крупных боевых корабля, в адмиралтействе работало 2000 чиновников. В 1928 году — когда в строю осталось лишь 20 крупных кораблей и общий численный состав военно-морского флота сократился со 146 000 человек до 100 000 — в адмиралтействе было уже 3569 сотрудников. Хотя по Вашингтонскому морскому договору Великобритания не могла наращивать свои военно-морские силы, к 1935 году на довольствии в адмиралтействе состояло не меньше 8118 служащих[227].

Германия закончила Первую мировую войну, не имея ни флота, ни кораблестроительной промышленности, однако создание больших военно-морского и торгового флотов было намечено задолго до прихода Гитлера к власти. Летом 1929 года эти планы принесли первые плоды, когда германский океанский лайнер «Бремен» отобрал Голубую ленту Атлантики у престарелого британского лайнера «Мавритания». На следующий год однотипная с «Бременом» «Европа» улучшила рекорд. Оба германских лайнера имели водоизмещение около 50 000 тонн и развивали скорость до 27 узлов. Эти достижения германских верфей шумно освещались в нацистской прессе. Германия заявила о своих претензиях на трансатлантические магистрали и желании закрепиться на них.

Оснащаясь к войне

3 сентября 1939 года, в воскресенье, Великобритания объявила войну Германии. Хотя между Великобританией и ее доминионами не существовало никаких военных договоров, Австралия и Новая Зеландия также немедленно объявили войну. Канада объявила войну Германии после Великобритании (однако опередила ее, объявляя войну Японии). Южная Африка последовала их примеру после долгих парламентских дебатов, а вице-король принял такое же решение за всю Индию, ни с кем не посоветовавшись. По сути дела, вся Британская империя и Британское содружество наций, от острова Вознесения до Фолклендских островов, присоединились к своей матери. Недавно получившая независимость Ирландия оставалась нейтральной, и в течение всей войны ее посол в Берлине представлял короля Георга.

За все время военных действий в этих расположенных далеко за морем странах было поставлено под ружье 5 миллионов человек, а Индия выставила крупнейшую за всю историю человечества армию[228]. Но боевых кораблей не хватало. Флот по-прежнему считался основным фактором, объединяющим страны империи и защищающим морские коммуникации. Поэтому для Королевского военно-морского флота война с первого часа боевых действий приняла характер глобальной.

Великобритания вступила в войну с флотом, укомплектованным хорошо обученным, полностью профессиональным личным составом, но в образованности офицеры и матросы значительно уступали морякам других промышленно развитых стран. Большинство из 109 000 матросов пришло на флот шестнадцатилетними мальчишками, а большинство из 10 000 офицеров начало службу кадетами в тринадцать лет. Флот свято чтил старинные традиции. Рядовой состав носил нелепую древнюю форму, которую нельзя было надеть без посторонней помощи. Ежедневно всем морякам полагалась чарка рома, а телесные наказания сохранялись еще долго после того, как были отменены во всех других родах войск.

Когда призванные по мобилизации гражданские люди впервые попали на флот, они взирали на это косное, застрявшее в прошлом общество с благоговейным почтением. Они вошли в него и коренным образом изменили. Вскоре профессиональные моряки с характерными знаками отличия совершенно затерялись среди мобилизованного рядового состава и офицеров резерва с «голубыми кольцами» на обшлагах. К середине 1944 года флот военного времени насчитывал 863 500 человек, из них 73 500 женщин. Моряки, сражавшиеся и победившие в битве за Атлантику, были по большей части гражданскими людьми.

Начало войны адмиралтейство восприняло спокойно и уверенно. Имея пятнадцать линкоров, из которых тринадцать были построены до 1918 года (а из них десять были спроектированы до 1914 года), и шесть авианосцев, из которых один лишь «Арк-Ройял» не был переделан из корпуса других кораблей, адмиралтейство точно знало, какую войну ему предстоит вести. К несчастью, германский военно-морской штаб (Seekriegsleitung) действовал по другим правилам.

Менее скупое британское правительство или обладающий более реалистичным взглядом Королевский флот не исключали бы того, что Германия нарушит соглашения, однако годы между войнами отличались особенным сомозаблуждением, адмиралы были не готовы учиться. Королевский флот с пренебрежением относился к угрозе с воздуха. Многочисленные британские зенитные орудия «пух-пух» были совершенно неэффективными, и только когда война стала неизбежной, было спешно развернуто производство шведских «Бофорсов» и швейцарских «Эрликонов».

На боевой потенциал подводных лодок чины адмиралтейства смотрели с закрытыми глазами. Офицеры Королевского флота с презрительным высокомерием относились к службе на субмаринах, считая ее уделом недоучек. Подводные лодки, участвовавшие в маневрах, неизбежно получали приказ с наступлением темноты покидать зону учений. Каждому осмелившемуся заикнуться о том, что в будущей войне неприятельские подводные лодки будут действовать и ночью, разъяснялось, что с ними справится волшебный прибор «асдик».

«Асдик» (грубый прообраз гидролокатора) впервые появился в конце Первой мировой войны, но так и не применялся в боевых условиях. Установленный под днищем корабля, этот прибор для обнаружения подводных лодок излучал звуковые волны и изучал их отражения. Демонстрируемый исключительно в хорошую погоду обученным персоналом, «асдик» позволил адмиралтейству самоуверенно заявить, что субмарины — оружие прошлого. В 1937 году военно-морской штаб заявил, что «подводные лодки больше никогда не создадут для нас тех проблем, с которыми мы столкнулись в 1917 году». Но даже если адмиралтейство оценивало «асдик» объективно, все равно им было оснащено лишь 220 боевых кораблей, в то время как британский торговый флот насчитывал свыше 3000 океанских кораблей и более тысячи крупных каботажных судов.

Дальность действия «асдика» не превышала одной мили. Он не был способен проникать сквозь слои воды, имеющие другую температуру или другую соленость, что в открытом море весьма распространенное явление. «Асдик» не мог использовать корабль, идущий со скоростью больше 20 узлов, также он был совершенно бесполезен при сильном волнении. Всеми этими недостатками мог воспользоваться опытный командир-подводник; к тому же не следует забывать, что к концу Первой мировой войны самой излюбленной тактикой подводных лодок стала атака в надводном положении.

Адмиралы всего мира предпочитают большие корабли. В Перл-Харборе американцы выстроили свои линкоры по линейке; германские адмиралы даже в самый разгар войны неустанно твердили, что линкоры являются главным морским оружием, и пробивали строительство все новых и новых мастодонтов. Итак, британский флот, как и флот Соединенных Штатов, начал войну, имея предостаточно дорогих линкоров, в которых почти не было необходимости, и испытывая острую нехватку небольших эскортных судов.

Канада хотела внести свой вклад в победу без того, чтобы ее солдаты под командованием британских генералов гибли на каком-то «западном фронте». Она решила сосредоточиться на кораблях, которые можно полностью держать под своим контролем. Канадский флот начал осуществлять кораблестроительную программу, посвященную исключительно конвойным судам — корветам и фрегатам, предназначенным для защиты атлантических коммуникаций. Корветы получились тихоходными, но мореходными, хотя в хорошую волну качка становилась серьезной проверкой вестибулярного аппарата членов команды. Так или иначе, к маю 1942 года Канада имела 300 кораблей — поразительное достижение.

Германские подводные лодки

Со времени Первой мировой войны конструкции подводных лодок претерпели лишь поверхностные изменения, заключающиеся в основном в возросшей прочности корпуса. Это позволяло им погружаться на большие глубины, что спасло множество субмарин, атакованных неприятелем. (В основном из-за ведомственных разногласий Великобритания заметно отстала в строительстве глубоководных субмарин.) Хотя теперь более эффективные электрические батареи позволяли подводным лодкам дольше оставаться под водой, они по-прежнему предпочитали большую часть времени проводить в надводном положении, погружаясь только для того, чтобы избежать ударов с воздуха или укрыться от шторма.

Корпус субмарины того периода состоял из способного выдерживать большие нагрузки цилиндрического корпуса, похожего на канализационную трубу. К этой трубе приваривались нос и корма, и все судно одевалось во внешнюю оболочку, придававшую ему некоторые «мореходные» качества, хотя никакая подводная лодка не могла сравниться в маневренности с надводным кораблем. К этому сооружению добавлялись настланная палуба и боевая рубка — которую немцы называли «центром атаки». Прямо под боевой рубкой находился «капитанский мостик», откуда капитан управлял перископом. Рубка была утеплена изнутри, чтобы хоть как-то защитить от непогоды находящихся в ней, и имела обтекаемую форму для улучшения скоростных характеристик субмарины при движении под водой. Отсек с электрическим двигателем и дизелем с турбо-наддувом мощностью около 3000 лошадиных сил размещался как можно дальше в кормовой части из соображений устойчивости, а также для сокращения времени погружения. Большая часть корпуса субмарины находилась под водой, и посетители удивлялись, насколько же она большая по сравнению с тем, что видно на поверхности. Например, крейсерская подводная лодка типа IXC имела водоизмещение 1178 тонн в подводном положении и 1051 тонну в надводном.

Во время битвы за Атлантику Германия использовала два основных типа подводных лодок: большие крейсерские типа IX и поменьше типа VII — самого распространенного во Второй мировой войне[229]. Субмарина типа VII имела в среднем водоизмещение 626 тонн, ее команда состояла из четырех офицеров и сорока четырех матросов, и она имела около четырнадцати 21-дюймовых торпед. Четыре торпедных аппарата размещались в носовой части и один в кормовой. Все торпедные аппараты постоянно находились в заряженном состоянии, и после выпуска торпеды следовала долгая мучительная процедура перезарядки. В надводном положении дизель позволял лодке пройти 7900 морских миль со скоростью 10 узлов. При увеличении скорости до 12 узлов дальность плавания сокращалась до 6500 миль. В экстренных случаях дизель на короткое время позволял субмарине развить скорость до 17 узлов.

Укомплектованная опытным экипажем лодка типа VII погружалась за 30 секунд. В подводном положении лодка пользовалась электрическим двигателем. Перезаряжаемые аккумуляторы позволяли лодке пройти около 80 миль со скоростью 4 узла. Максимальная скорость под водой составляла около 7,5 узла (в зависимости от орудийной установки, сильно затруднявшей движение сквозь толщу воды). В большинстве справочников приводятся значительно большие цифры, полученные при заводских испытаниях.

Основным предназначением подводной лодки было выпускать торпеды. Эти огромные семиметровые сигары представляли собой устройства не менее сложные, чем сами субмарины, и в чем-то в точности напоминали их. Торпеды требовали крайне бережного обращения. Каждая торпеда поступала на флот с индивидуальным сертификатом, подтверждающим, что ее тонкий механизм был проверен на полигоне. Торпеды перевозились в специальном железнодорожном вагоне, снижающем вероятность встряски или удара. Затем эти «угри» по одному загружались в подводную лодку, обычно подходящую для этой цели к массивному бетонному причалу. И после этого каждая торпеда до возвращения из похода через каждые несколько дней будет подвешиваться на специальных талях, чтобы специалисты смогли проверить заряд аккумуляторов, состояние смазки, исправность детонаторов, гребных винтов, гироскопа, рулей и системы наведения.

Для того чтобы осуществить торпедную атаку, требовалось определить направление на цель и скорость ее движения. Обыкновенно субмарина находилась в надводном положении, и капитан использовал установленную на стальном лафете оптическую систему наведения (UZO, U-Boot-Zieloptik). Это большое стереоскопическое устройство изготовлялось с использованием высококачественной оптики и давало большое разрешение даже в сумерках, что позволяло определить направление на цель, ее курс и скорость. Затем эти данные передавались в специальный вычислитель (Vorhaltrechner). Этот вычислитель передавал данные о цели в торпедный аппарат, Schuss- Empfanger, и непосредственно в торпеду, продолжая непрерывно корректировать их в зависимости от перемещения подводной лодки. Эти устройства обеспечивали то, что в момент пуска торпеды подводной лодке было необязательно двигаться в сторону цели. Система наведения торпеды, работающая на основе гироскопа, вносила необходимые коррективы после выхода торпеды из трубы. Таким образом, можно было выпускать торпеды «веером», каждую чуть с другим курсом, не меняя положения субмарины. Эти устройства вызывали зависть британских подводников, вынужденных наводить свои торпеды на цель, направляя на нее корпус лодки.

Использующая электрические торпеды G7 — не оставляющие следа на воде — подводная лодка при залпе не выдавала свое положение. Небольшие суда обычно топились с помощью палубной артиллерии — обычно 88-миллиметрового орудия. Для того чтобы вести из него огонь и не упасть за борт даже в слабое волнение, требовалась акробатическая ловкость. Попасть из него можно было только в большую цель. В начале войны лодки были оснащены также одним 20 — миллиметровым зенитным орудием, но в ходе боевых действий выяснилась низкая эффективность этих орудий в борьбе против появившихся более совершенных самолетов.

Условия жизни на подводной лодке были очень тяжелые. Внутренний корпус субмарины имел размер и форму пассажирского вагона, но этот «вагон» был забит всевозможным оборудованием, и человеку в нем место нашлось с трудом. Возможности уединиться не было никакой. Даже капитан имел лишь отгороженный занавеской стол, мимо которого протискивались к боевым постам члены экипажа. Вот как описывал это официальный корреспондент германской военной газеты:

«Моя койка находилась в каюте младших офицеров, самом неудобном месте на лодке: через него постоянно протискивается народ. Другой дороги на камбуз, к дизелю или электромотору нет. При каждой смене вахты механики протискиваются из расположенного на корме машинного отделения, а навстречу им со стороны капитанского мостика идет очередная смена: то есть по шесть человек каждый раз. Так же приходится пробираться мимо дежурным по камбузу с полными кастрюлями. На самом деле эта каюта — не более чем узкий коридор с четырьмя койками у правой стены и четырьмя у левой. В середине прохода привинчен к полу стол со складывающейся крышкой. Пространство по обе стороны от него такое узкое, что во время приема пищи матросам приходится сидеть на нижних койках нагнув голову. Ни о каких стульях и думать нечего — слишком тесно. Но больше всего суматохи бывает тогда, когда кому-то нужно пройти из машинного отделения в рубку или, наоборот, во время приема пищи».

Никаких умывальников не было, имелась лишь одна уборная, которой нельзя было пользоваться, когда лодка находилась под водой. Если субмарину атаковал неприятель, бывало, уборная оставалась закрытой больше суток. Никто на борту не брился, и большинство моряков за весь поход не меняло ни одного предмета одежды. К запаху человеческого пота примешивались запахи машинного масла и солярки. Но над всем господствовал запах плесени, ибо во влажном воздухе отсыревало все, от хлеба до судового журнала. Экипаж — в основном молодые парни, ибо только такие могли выдержать подобные условия и постоянный стресс, обильно поливали себя одеколоном, чтобы забить один запах другим.

«Командир сидит на стульчике у перископа в тесном пространстве между колонной перископа и стенами рубки, прижавшись лицом к резиновой маске у окуляра, широко разведя ноги, чтобы обхватить ими колонну. Его ноги находятся на педалях, позволяющих ему бесшумно вращать огромную колонну перископа вместе со своим стульчиком на 360 градусов; его правая рука не отрывается от рычага, управляющего подъемом и опусканием перископа. Тихо жужжит двигатель перископа. Капитан чуть опускает его, стараясь держать объектив над самой поверхностью воды.

Начальник стоит неподвижно позади двух вахтенных, управляющих горизонтальными рулями. Он не отрывает взгляда от указателя крена и его медленно поднимающегося и опускающегося столбика воды. Каждое изменение состояния столбика означает, что с лодкой происходит то же самое.

Никто не говорит ни слова. Жужжание двигателя перископа доносится словно через звукоизолирующую перегородку; двигатель включается, выключается, снова включается, и жужжание возобновляется. Командир поднимает перископ на какую-то долю секунды и тотчас же снова опускает его под воду. Неприятельский эсминец должен быть где-то совсем рядом».

Большую часть времени подводная лодка проводила в надводном положении. В Атлантике это означало непрерывную бортовую и килевую качки. Находящейся на поверхности лодке требовались наблюдатели, замерзавшие и промокавшие до нитки. В северных широтах ледяные волны захлестывали мостик с такой силой, что наблюдатели привязывали себя кожаными ремнями к специальным скобам. В наставлениях требование привязываться обычно сопровождалось списком подводников, смытых волной. Вахтенные надевали поверх бушлатов одежду из кожи или резины и обматывали шею полотенцем и все равно при малейшем волнении промокали до нитки. Практически каждый подводник жаловался на ревматические боли. На лодке команде разрешалось носить любую одежду. Особенно популярными были «счастливые» свитера, связанные любимыми, и британские армейские куртки цвета хаки, поступившие с захваченных во Франции складов. Некоторые капитаны в моменты большой радости или особенно тяжелых испытаний раздавали команде шнапс, на борту других лодок царил сухой закон.

«Сменившаяся вахта, неуклюже ступая по трапу, спустилась вниз. Моряки промокли насквозь. Штурман поднял воротник и опустил поля зюйдвестки на лицо. Все лица красные от беспрерывно хлещущих потоков воды. Моряки молча вешают бинокли на крючки и начинают раздеваться, устало стаскивая с себя промокшие бушлаты и резиновые куртки, а новая смена так же молча начинает одеваться, помогая друг другу натягивать резиновые штаны. Самый молодой из сменившейся вахты забирает в охапку кипу мокрых брезентовых штанов, курток и зюйдвесток и уносит ее на корму. Пространство между двумя электрическими двигателями и по бокам кормового торпедного аппарата — лучшее место для сушки. Спустившиеся сверху люди выпивают залпом по кружке горячего кофе, тщательно протирают стекла биноклей и убирают их».

Когда в мае 1941 года молодой британский офицер во главе отряда захвата высадился на борт захваченной в море германской подводной лодки, он был больше всего поражен лакированным деревом на камбузе и многочисленными ящичками, запирающимися на ключ. Ему запомнилась царящая повсюду чистота. Во время обыска он обнаружил и другие свидетельства высокого уровня жизни германских подводников: среди личных вещей было несколько фотоаппаратов и даже одна кинокамера. По его утверждению, секстанты были гораздо лучшего качества, чем те, что использовались британским адмиралтейством, а таких хороших биноклей ему никогда не доводилось видеть. Один из биноклей он оставил себе.

В тактику военных действий на море, так же как действий на суше и в воздухе, существенные изменения внесло радио. Улучшенные радиоприемники с большой дальностью действия позволили передавать подводным лодкам приказы искать врага в отдаленных квадратах или совместно действовать против одной цели. Главным специалистом подводного флота фашистской Германии был адмирал Карл Дениц. Все его мысли были сосредоточены на войне против Великобритании. Задолго до начала боевых действий он пришел к выводу, что грядущая подводная война будет всепогодной и (так как «асдик» не был способен обнаруживать небольшие надводные цели) основной упор надо делать на ночные атаки находящихся в надводном положении субмарин. Эту точку зрения Дениц изложил в опубликованной перед войной книге. Как выяснилось, эта тактика оказалась самой действенной.

Королевский флот тешил себя надеждой, что с неприятельскими подводными лодками прекрасно справятся «поисковые отряды» боевых кораблей. Это убеждение как нельзя лучше подходило к тому образу флота, которое сложилось о себе у него самого. Однако еще во время Первой мировой войны эта тактика была опробована и показала свою полную несостоятельность. Опыт показал, что на бескрайних просторах океана подводная лодка может затеряться без труда. Именно такой поисковый отряд — авианосец в сопровождении эсминцев — был атакован ночью подлодкой «U-29» всего через две недели после объявления войны. Авианосец «Корейджес» был потоплен с большими человеческими жертвами.

То, как безответственно был поставлен под угрозу «Корейджес», является доказательством уверенности адмиралтейства в том, что «асдик» и глубинные бомбы обеспечивают надежную защиту от подводных лодок. Однако постепенно отношение к «поисковым отрядам», отнимающим корабли, так необходимые для сопровождения конвоев, стало меняться. Лучший способ уничтожать подводные лодки — это охрана торговых судов. Тогда субмарины сами придут к тебе.

Глава 3

Мы ни за что не прекратим наши исследования. И в конце концов придем туда, откуда вышли, и впервые по-настоящему увидим это место.

Т. С. Элиот. «Маленькие несуразности»

ОБМЕН СЕКРЕТАМИ

После войны Черчилль признался, что успехи германских подводных лодок были единственным, что пугало его, и существует широко распространенное мнение, что Гитлер начал войну, прекрасно понимая потенциал субмарин. Однако в действительности германский флот был совершенно не готов к войне. К началу военных действий у Германии было 56 подводных лодок[230], из них несколько типа II, имеющих небольшой радиус действия и редко использовавшихся за пределами Северного моря. Кораблестроительная программа обеспечивала флот двумя или тремя подводными лодками в месяц (иногда лишь одной), и на строительство и испытание каждой субмарины требовалось около года. После войны адмирал Дениц сказал: «Реалистичная политика требовала, чтобы Германия имела тысячу подводных лодок еще к началу войны». Можно только согласиться с ним, с дрожью думая о том, что было бы с Великобританией в этом случае.

Один из крупнейших историков военно-морского флота С. Э. Морисон сказал, что Гитлер думал только о сухопутной войне и, как и Наполеон, верил в то, что обладание «сердцем» Европы позволит поставить Англию на колени. Уинстон Черчилль, как и президент Рузвельт, понимал, что выживание Великобритании зависит от морских коммуникаций, ибо без морских поставок нельзя продолжать военные действия.

Дениц и Редер: германские флотоводцы

Среди высшего военного командования Германии был лишь один моряк, 63-летний гросс-адмирал Эрих Редер, главнокомандующий военно-морским флотом. Это был нелюдимый человек консервативных взглядов, что подтверждают его фотографии в парадном длиннополом сюртуке со стоячим воротником и при шпаге. Хотя Редер был честным исполнительным моряком кайзеровского флота, в своей речи в 1939 году он объявил о полной поддержке «беспощадной и беспрестанной войны против большевизма и международного еврейского заговора, деятельность которого по разрушению нашей нации мы ощутили сполна». На Нюрнбергском процессе Редер был признан виновным в отдании приказов убивать пленных. Его воспоминания, опубликованные спустя десятилетие после окончания войны, свидетельствуют о его вере в Гитлера.

Командовавший подводным флотом Карл Дениц был совершенно другим человеком. Сын инженера завода «Цейсс» в Берлине, он никогда не учился в академии. Командир подводной лодки во время Первой мировой войны, Дениц спасся с потопленной субмарины и попал в плен. Некоторое время он был командиром крейсера, однако его в основном интересовали подлодки. Восстановление подводного флота Германии открыло перед ним новые возможности. Дениц был ярым нацистом, и его речи всегда изобиловали славословиями в адрес Гитлера: «Господь послал нам такого вождя, как фюрер». Гостеприимный и жизнерадостный, он любил общаться со своими подчиненными, называвшими его «львом». Бывавшие на званых обедах и ужинах, устраивавшихся Деницем, вспоминали, что на них царила атмосфера «непринужденности и товарищества». К началу войны Деницу исполнилось 47 лет. Морисон (автор официальной истории американского военно-морского флота) назвал его «одним из самых способных, бесстрашных и разносторонних флотоводцев всех участвовавших в войне стран». Впоследствии в январе 1943 года Дениц сменил Редера в должности главнокомандующего военно-морскими силами Германии, и именно его Гитлер в самые последние дни войны избрал своим преемником в качестве фюрера рушащегося Третьего рейха.

Существует широко распространенное заблуждение по поводу роли Деница в войне на море. Подводный флот не подчинялся ему; им управлял Военно-морской штаб, бывший одновременно штабом и органом управления. В мае 1940 года Де-ниц даже не входил в тридцатку самых высокопоставленных военно-морских офицеров. С ним даже не консультировались по таким вопросам, как обучение экипажа, разработка планов подводных лодок, сроки строительства, и по техническим вопросам, например вооружению — минам и торпедам. На это сделал особый упор его начальник адмирал Редер в меморандуме, датированном ноябрем 1940 года: «Главнокомандующий подводным флотом должен посвящать свое время проведению морских сражений и не отвлекаться на технические проблемы». Очень показательным для понятия неуклюжей бюрократической машины режима диктатуры является то обстоятельство, что в случае нехватки торпед Дениц отправлялся к Редеру и просил его убедить Гитлера увеличить производство.

В первые недели войны флоты противоборствующих сторон выявляли слабые места противника, а также свои собственные. Разочарованное существенными ограничениями возможностей «асдика», командование Королевского флота затем обнаружило, что некоторые недостатки прибора можно преодолеть, если с ним будет обращаться опытный оператор. Германский флот, как и флоты других государств, приходил к выводу, что в суровых боевых условиях торпеда становится капризным механизмом.

Обыкновенно каждая торпеда оснащается двумя взрывателями, один из которых может быть быстро взведен непосредственно перед пуском. Более грубый ударный взрыватель мог привести к тому, что торпеда пробила бы дыру в обшивке корабля, но на пробоину можно было поставить заплату и спасти корабль. Магнитный взрыватель приводился в действие магнитным полем корпуса корабля, поэтому торпеда могла взорваться внутри корпуса, и корабль переломился бы пополам. Германские магнитные взрыватели доставляли столько хлопот подводникам, что те перешли на ударные, также оказавшиеся ненадежными. Боек спускового механизма был слишком коротким: торпеда ударялась о борт и отскакивала от него, так и не касаясь его бойком. Наводящие устройства торпед, использовавшихся на подводных лодках, также оказались несовершенными. Постоянные изменения давления внутри подводных лодок приводили к выходу из строя устройств контроля за глубиной.

Хотя официально многие неудачи объяснялись тем, что на магнитные взрыватели оказывало воздействие локальное изменение магнитного поля Земли, вызванное находящимися под морским дном залежами железной руды или вулканических пород, мне кажется самым вероятным то, что процедура размагничивания, распространенная на британском флоте и призванная защищать корабли от магнитных мин, защищала их и от магнитных торпед. Так или иначе, проблемы с магнитными взрывателями продолжались в течение всего периода боевых действий, и окончательный диагноз им был вынесен только после завершения войны[231].

Понятно, что Дениц обратился с жалобой в Торпедный департамент, вспомнив, что сам сталкивался с теми же проблемами в 1914 году, но тогда Торпедная инспекция знала, как работают эти примитивные механизмы! Специалисты по торпедам — в первую военную зиму все испытательные полигоны замерзли — на критику в основном отвечали тем, что во всем обвиняли подводников. Послевоенные исследования позволяют оценить среднюю вероятность сбоя торпеды в 30 процентов. В одном боевом походе у субмарины «U-32» в половине случаев происходил отказ торпед. Расследование показало, что взрыватели ударного типа перед войной испытывались лишь дважды, и оба раза с отрицательными результатами. Стало ясно, что о проблемах с торпедами было известно еще с декабря 1936 года, но по докладным запискам никто не принимал никаких мер. С началом военных действий и дальше не обращать внимания на эти проблемы стало невозможно, и Редер потребовал действий. Один из контр-адмиралов был предан военному трибуналу, признавшему его виновным, одного вице-адмирала сняли с должности. Этот скандал потряс весь флот и значительно повлиял на боевой дух подводников, а также обнажил царившую в Третьем рейхе бюрократическую неразбериху, в которой преданность нацизму ставилась выше профессионализма.

Неограниченная подводная война

Статья 22 Лондонского морского договора, подписанного Германией, гласила, что торговые суда не могут быть потоплены до тех пор, пока пассажиры, экипаж и судовые документы не окажутся в безопасном месте, при этом шлюпки таковым не считаются, кроме тех случаев, когда рядом земля или другое судно и хорошие погодные условия. Всем тем, кто надеялся, что Германия будет соблюдать условия договора, потребовалось ждать лишь двенадцать часов. Подводная лодка «U-30» под командованием капитан-лейтенанта Фрица-Юлиуса Лемпа обнаружила в 200 милях от северного побережья Ирландии следующий без сопровождения пассажирское судно «Атения». Он вышел из Ливерпуля в 4 часа пополудни за день до объявления войны. Среди пассажиров (а судно было заполнено до отказа) находилось 316 американских граждан, торопившихся вернуться домой до того, как их настигла бы война.

Лемп обнаружил «Атению» в 7.30 вечера. Уже начинало темнеть, и он не предпринял никаких попыток установить, что перед ним — пассажирское судно или вспомогательный крейсер, что было бы законной целью. Лемп дал залп торпед, одна из которых попала в корпус между котлами. По словам одной из пассажирок:

«Я стояла на верхней палубе, когда внезапно прогремел ужасный взрыв. Наверное, я родилась под счастливой звездой, ибо, придя в себя, я обнаружила, что несколько человек лежат на палубе мертвые».

Взрыв повредил трапы, и пассажиры туристского и третьего классов оказались заперты в трюме. «Атения» накренилась и стала погружаться. Приблизительно через полчаса подводная лодка Лемпа всплыла и открыла огонь по погибающей жертве из палубного орудия. Теперь уже не могло быть никаких сомнений, что перед ним пассажирский лайнер, торпедирование которого строго запрещалось призовыми законами Гаагской конвенции. Не вступив в контакт с тонущим судном и не предложив помощь, Лемп погрузился и покинул место гибели «Атении».

Лайнер потонул: погибло 112 человек, в том числе много женщин и детей. Германское адмиралтейство немедленно опровергло факт торпедирования «Атении» и приказало Лемпу заменить в судовом журнале страницы, внеся в них ложные данные[232]. Все знавшие правду о гибели «Атении» дали клятву хранить строгое молчание, а министерство пропаганды Третьего рейха распространило заявление о том, что на борту лайнера по распоряжению Уинстона Черчилля была заложена бомба.

Потопление «Атении» произошло как раз тогда, когда президент Рузвельт попросил Конгресс принять поправки к Закону о нейтралитете, позволяющие Великобритании и Франции покупать сырье для военной промышленности. Увидев, что противозаконное потопление «Атении» подтолкнет Конгресс проголосовать за принятие поправки, германская пропагандистская машина ввела в действие все свои силы. Одного спасенного американца убедили сказать, что на борту корабля находились орудия береговой обороны, предназначавшиеся для Канады. Вымысел о том, что Черчилль подложил на борт лайнера бомбу в надежде втянуть в войну Америку, постоянно повторялся по радио, в газетах и письмах, рассылаемых влиятельным американцам. Штаб германского флота издал специальное предостережение о том, что и на борту других американских судов могут быть заложены бомбы. Бомбардировка ложью прошла не зря. Опрос службы «Гэллапа» показал, что 40 процентов американцев верит немцам. Голосование в сенате отразило приблизительно такой же расклад сил: поправка Рузвельта была принята 63 голосами против 31. Палата представителей также проголосовала в пользу Великобритании и Франции большинством в 61 голос.

Перед Рождеством 1939 года Берлин издал приказ топить без предупреждения все корабли, кроме полностью освещенных, следующих под флагом Италии, Японии, России, Испании и Португалии (Американский закон о нейтралитете запрещал судоходство кораблей Соединенных Штатов в «военной зоне»). Командирам подводных лодок было предписано фальсифицировать записи в судовых журналах, описывая неосвещенные торговые суда как боевые корабли или вспомогательные крейсеры.

На тот случай, если возникнут какие-то недопонимания, Постоянный приказ-инструкция номер 154 за подписью Деница прямо предписывал командирам подводных лодок: «Никого не спасать и не брать на борт. Не беспокоиться насчет спасательных шлюпок. Погодные условия и удаленность от берега в расчет не принимать».

Однако имелась и более героическая сторона деятельности германских подводных лодок. 14 октября 1939 года была осуществлена бесстрашная операция, спланированная самим Деницем. По словам одного историка, капитан-лейтенант Гюнтер Прин, командир «U-47», перед войной бывал в Скапа-Флоу в качестве туриста и лично изучал главную базу Королевского военно-морского флота. Так это или нет, но Прин продемонстрировал поразительное мастерство, проведя свою субмарину через заградительные рубежи прямо к главной якорной стоянке. Две торпеды поразили линкор «Ройял Оак». Затем последовали новые взрывы, линкор перевернулся и затонул. Пролив Керк-Саунд, через который провел свою подводную лодку Прин, имеет в ширину 170 метров при глубине всего семь метров. Это было такое невероятное достижение, что даже после того, как в результате проведенного британским адмиралтейством расследования были обнаружены и идентифицированы обломки германских торпед, многие в Великобритании продолжали верить, что причиной трагедии был саботаж. Еще одна не подкрепленная никакими доказательствами история гласит, что германский шпион расставил на берегу световые указатели, позволившие субмарине благополучно пройти через Керк-Саунд. На самом же деле потопление «Ройял Оака» явилось лишь еще одним свидетельством неподготовленности Королевского флота к войне.

Великобритания потеряла только старый линкор, но мировая общественность подвергала широкой критике неограниченную подводную войну, и германское министерство пропаганды увидело открывшуюся перед ним возможность. Команда «U-47» стала героической, ей были посвящены заголовки всех мировых газет. В Берлине подводников лично поздравил с победой Адольф Гитлер. Прин был награжден Рыцарским крестом[233], а Дениц был произведен в адмиралы и назначен главнокомандующим подводного флота. Все германские подводники по праву радовались бесспорному свидетельству того, что Королевский военно-морской флот не может защитить свои корабли даже на главной стоянке.

Умудренные опытом Первой мировой войны, англичане стали организовывать конвои с самого начала войны. Это окупило себя: за период с сентября 1939 года до мая следующего года германские подводные лодки потопили 229 кораблей, из них лишь двенадцать шли в составе конвоев. Организация конвоев успешно осуществлялась, несмотря на сложности взаимодействия капитанов гражданских судов с военными моряками; для судов с различными возможностями организовывались быстрые и медленные конвои. Непрофессионал склонен думать, что безопасность судов, следующих в составе конвоя, обеспечивают корабли сопровождения, но это не так. Истинную причину приводит Уинстон Черчилль:

«Океан настолько огромен, что разница между размером конвоя и размером одного корабля по сравнению с океаном становится совершенно незначительной. Поэтому конвой из следующих тесным порядком сорока кораблей имеет столько же шансов проскочить незамеченным мимо патрулирующих неприятельских подводных лодок, сколько и одинокое судно; но в первом случае благополучно дойдет до места назначения не одно судно, а сорок».

Предложенная Деницем тактика состояла в том, что находящиеся в надводном положении субмарины патрулировали основные морские пути до тех пор, пока одна из них не обнаруживала конвой. Деницу помогала расставлять «гребенки» из подводных лодок германская служба радиоперехватов, вскрывшая секретный шифр торгового флота. Первая засекшая конвой субмарина посылала высокочастотный радиосигнал в центр на берегу и подавала сообщения в среднем диапазоне частот находящимся поблизости подводным лодкам, наводя их на конвой.

Ночью находящиеся в надводном положении субмарины атаковали торговые суда поодиночке, и часто с небольшого расстояния. С наступлением рассвета они двигались дальше, сосредоточиваясь для атаки в следующую ночь, так как скорость субмарины в надводном положении гораздо больше, чем в погруженном.

Боевые действия крейсера «Адмирал граф Шпее»

Угроза морским коммуникациям Великобритании исходила не только со стороны подводных лодок. Крейсера «Адмирал граф Шпее» и «Дейчланд» вышли в море за несколько дней до начала войны. Строительство этих крейсеров началось до прихода Гитлера к власти, когда по мирному договору Германии запрещалось иметь корабли водоизмещением свыше 10 000 тонн. Возможно, вследствие того что Королевский военно-морской флот потерял три линейных крейсера в Ютландском бою в результате всего одного точного попадания в каждый, эти Panzerschiffe («броненосные корабли») были защищены толстой броней и вооружены большими орудиями. Газеты называли их «карманными линкорами», но назначением этих крейсеров были набеги на торговые пути. В числе новшеств их конструкции были сваренные электрической сваркой корпуса. Для сварного шва необходимо, чтобы металл был равномерно нагрет до одной температуры; по этой причине сварка толстых стальных листов неизмеримо сложнее, чем сварка легких авиационных сплавов. Новые корабли имели очень низкий корпус, разделенный многочисленными водонепроницаемыми переборками, снижающими опасность поражения торпедой. Мощная бронированная палуба защищала их от атаки с воздуха, а 11-дюймовые орудия имели дальность выстрела 20 миль. Корабли приводились в движение дизелями — которые до того в судах такого класса использовались лишь в качестве вспомогательных двигателей — и развивали скорость до 26 узлов, весьма невыразительной цифры для крейсера, но достаточной для рейдера. Каждый крейсер имел в своем распоряжении по танкеру.

«Дейчланд» был отправлен в Северную Атлантику. Он потопил два судна и захватил третье («Сити оф Флинт», шедший под американским флагом), после чего вернулся в Германию, умело воспользовавшись длинными ноябрьскими ночами, чтобы ускользнуть от Королевского флота, блокировавшего побережье. В результате двухмесячного плавания были уничтожены мелкие суда общим водоизмещением 7000 тонн: невпечатляющий дебют для «карманного линкора». Вскоре после этого крейсер был переименован в «Лютцов», так как Гитлер опасался пропагандистского эффекта неудачных действий корабля с. названием «Германия».

«Адмирал граф Шпее» должен был действовать на морских коммуникациях в Южной Атлантике и Индийском океане. К 7 декабрю 1939 года крейсер, действуя у берегов Южной Америки и Южной Африки, потопил девять торговых судов. Капитан Ганс Лангсдорфф, красивый пятидесятилетний мужчина, придерживался строгих правил в ведении войны. Он топил свои жертвы без гибели людей, с пленными обращался хорошо. За все это время единственной неприятностью, случившейся с крейсером, был отказ двигателя на разведывательном самолете, который нечем было заменить.

После того как «Адмирал граф Шпее» потопил в Южной Атлантике 2 декабря 1939 года «Треваньон», чины адмиралтейства, взглянув на карты, сделали предположение, что рейдер направляется на оживленные пути Южной Америки. Английскому крейсеру «Аякс» был отдан приказ занять позицию у устья реки Ла-Платы, новозеландский крейсер «Ахиллес» патрулировал вдоль побережья напротив Рио-де-Жанейро, а английский крейсер «Эксетер» был направлен в Порт-Стенли на Фолклендские острова. Но следующий сигнал «обнаружен рейдер» поступил от танкера «Африка Шелл», находившегося у берегов Восточной Африки. Если бы капитан «Графа Шпее» отправил сообщение о своем успехе без промедления, возможно, все кончилось бы иначе; определить, направляется ли крейсер в Индийский океан или же собирается вернуться в Южную Атлантику, было бы невозможно. Но Лангсдорфф подождал десять часов, и когда сообщение было наконец отправлено в Берлин, сразу три британские станции Системы пеленгации засекли направление на источник сигнала. Эти данные по экстренным каналам были отправлены в Лондон, но даже в Гидрографическом отделении адмиралтейства не оказалось настолько крупномасштабных карт, чтобы точно провести линии пеленга. К счастью, Мерлин Миншэлл, молодой офицер добровольного резерва, купил себе глобус, имеющий диаметр в четыре фута. По его расчетам, «этот глобус был эквивалентен плоской карте размером не меньше двенадцати футов… За считанные секунды я натянул на глобус три узкие резиновые полоски. Точка их пересечения ясно указывала, что «Граф Шпее» направляется не на север в Индийский океан, а на юг, назад в Атлантику». Дело было в 4 часа утра. Контр-адмирал Том «Большой палец» Филлипс приехал домой к Миншэллу, одетый в пижаму (глобус был слишком большой, чтобы везти его). «Глобус — отличная мысль», — сказал он. (Адмиралу Деницу пришла в голову та же мысль, что и Миншэллу; похожий глобус стоял у него в гостиной.)

По пути «Граф Шпее» продолжал топить торговые суда. Крейсер находился в Южном полушарии, и 13 декабря 1939 года был погожий летний день. Видимость была превосходной, и в 6.14 утра наблюдатели «Графа Шпее» обнаружили тяжелый крейсер Королевского флота «Эксетер» (вооруженный 8-дюймовыми орудиями) в сопровождении двух других кораблей, и крейсер повернул к ним. «Граф Шпее» был вооружен И-дюймовыми орудиями, и Лангсдорфф предположил, что перед ним крупное торговое судно в сопровождении двух эсминцев. Именно такую жертву и искал рейдер, но, лишенный дозорного самолета, Лангсдорфф не имел возможности проверить свое предположение.

На самом деле «Граф Шпее» направлялся к одной из высланных на его поиски «охотничьих групп». Заметив дым «Графа Шпее», «Эксетер» повернул на него. А то, что Лангсдорфф принял за эсминцы, в действительности оказалось легкими крейсерами: британским «Аяксом» и новозеландским «Ахиллесом» (оба имели по восемь 6-дюймовых орудий). Вероятно, его ввело в заблуждение то обстоятельство, что оба корабля имели необычный силуэт: сдвоенные котлы ради экономии веса имели лишь одну дымовую трубу.

Эти три корабля представляли собой три различных ответа, вот уже полвека мучившие военно-морские флоты всех государств: каким должен быть крейсер? Должен ли он быть легким кораблем, развивающим скорость до 32 узлов и вооруженным легкими 6-дюймовыми орудиями, как «Аякс» и «Ахиллес»; должен ли он иметь среднее водоизмещение и 8-дюймовые орудия, как «Эксетер»; или же это должен быть крупный корабль с мощными 11-дюймовыми орудиями, настолько серьезный противник, что его называют «карманным линкором», но неспособный развить скорость выше 26 узлов? Неудивительно, что специалисты по камуфляжу нарисовали на носу «Графа Шпее» огромные белые волны, в действительности он не мог двигаться с такой большой скоростью. И сейчас «Граф Шпее» не смог уклониться от боя.

С «Аякса» — флагмана группы — был выпущен в воздух с помощью катапульты самолет «Сифокс». Сложности запуска и последующего подъема на палубу самолетов кораблями такого класса привели к тому, что это был единственный случай боевого применения авиации надводными кораблями. На большинстве кораблей Королевского флота место, отведенное под самолеты, катапульты и ангары, вскоре заняли радары и зенитные орудия. Увидев в воздухе разведывательный самолет, «Граф Шпее» развернулся и поставил дымовую завесу. Тактические сложности имелись у обеих сторон. В то время как орудия «Графа Шпее» значительно превосходили дальнобойностью орудия его противников, неприятельские корабли находились от него как с правого, так и с левого борта, и капитан германского крейсера долго колебался, выбирая цель.

Наконец «Граф Шпее» открыл огонь с максимального расстояния. Сначала одна башня вела огонь по правому борту, а другая по левому, но затем все шесть орудий главного калибра сосредоточили огонь на «Эксетере», чьи 8-дюймовые орудия представляли основную угрозу. На британских кораблях радаров не было, а тем временем германский радар «Зеетакт» позволил «Графу Шпее» поразить орудийную башню и главный руль «Эксетера». Если бы не то обстоятельство, что некоторые германские снаряды не взорвались, крейсер обязательно бы потонул. После неудачной попытки выпустить торпеды «Эксетер» вышел из боя с креном на правый борт и зарываясь носом в волну. В трюме бушевал пожар, вода от фонтанов, поднимаемых близкими разрывами, привела к замыканию электрических цепей управления последней уцелевшей орудийной башней. Телефонная связь и радиосвязь также вышли из строя. Существовала реальная опасность того, что «Эксетер» потонет.

Возможно, Лангсдорфф сблизился бы с поврежденным кораблем и добил бы его, но тут оба легких крейсера набросились на «Графа Шпее», отвлекая внимание на себя. Они перемещались очень быстро, уклоняясь от смертельных попаданий орудий главного калибра, не способных достаточно быстро менять угол возвышения и направление.

После полуторачасового боя, в течение которого британским кораблям удавалось подойти к «Графу Шпее» настолько близко, чтобы использовать артиллерию вспомогательных калибров, все четыре корабля получили повреждения. Получив два попадания 11-дюймовых снарядов, «Аякс» лишился двух из четырех орудийных башен, а в третьей отказал подъемник. Прощальный залп «Графа Шпее» снес главную мачту. Три орудия главного калибра еще действовали, но «Аякс» израсходовал 80 процентов своего боезапаса. «Ахиллес» пострадал меньше всего, но у него не было радиоуправления системой огня. «Граф Шпее» получил много попаданий, но вся его артиллерия оставалась исправной.

Бой был прерван британским командиром, поставившим дымовую завесу. Несомненно, Лангсдорффу следовало бы добить искалеченную троицу, но он этого не сделал. Впоследствии говорили, что во время боя он был ранен и потерял сознание. Возможно, этого оказалось достаточно, чтобы он принял решение направиться в нейтральный порт.

По некоторым данным, «Эксетер» получил больше сотни прямых попаданий. Пять из шести его орудий главного калибра были выведены из строя, корабль был охвачен огнем и окутан дымом, так что немцы ждали, что он вот-вот взорвется и потонет. Имея на борту 61 погибшего члена экипажа и много раненых, «Эксетер» с трудом добрался до Фолклендских островов, а два легких крейсера проследили за «Графом Шпее» до нейтрального уругвайского порта Монтевидео.

Если бы Германия имела доступ к тем ремонтным службам, которыми заблаговременно обзавелась во всех стратегических точках земного шара Великобритания, «Граф Шпее» смог бы пополнить боезапас и быстро починить незначительные повреждения, способные привести к серьезным последствиям в случае шторма. Но германские корабли были лишены такой возможности в дальних морях. С более решительным капитаном «Граф Шпее», возможно, повернул бы на север, несмотря на полученные в бою повреждения и 36 убитых и 59 раненых из состава команды. Но этого не произошло.

Когда «Граф Шпее» вошел в Монтевидео, многие местные жители, выходцы из Германии, его тепло приветствовали, но дипломаты сразу же начали острый спор о правах нахождения боевого корабля одной из воюющих стран в нейтральном порту. В итоге уругвайское правительство дало Лангсдорффу 72 часа на то, чтобы покинуть Монтевидео — минимальный срок, положенный по международным законам. Этого времени было недостаточно для того, чтобы исправить повреждения. Лангсдорфф пытался нанять самолет, чтобы определить, сколько британских кораблей ждут его в море, — но безуспешно.

Для того чтобы заставить Лангсдорффа отказаться от мысли пробиваться на север силой, британцы всеми способами старались создать впечатление, что в море «Графа Шпее» ожидает крупное соединение. План дезинформации включал в себя радиобюллетени Би-би-си; в нем принял участие британский военно-морской атташе, который, зная, что его телефоны прослушиваются, позвонил послу в Буэнос-Айрес и сообщил ему, что адмиралтейство требует к вечеру доставить 2 тысячи тонн горючего на аргентинскую военную базу Map-дель-Плата для двух крупных британских кораблей. Этого оказалось достаточно, чтобы поползли слухи. Несомненно, Лангсдорфф поверил в то, что при выходе из Монтевидео на него обрушатся значительные силы.

Вечером 17 декабря «Граф Шпее» отошел от причала. За ним следили журналисты и кинооператоры всех стран мира. Солнце скрылось за горизонтом, огромный корабль остановился и, к изумлению большинства наблюдавших, взорвался. Над открытыми лифтами, ведущими к главным снарядным магазинам, были подвешены боевые головки торпед. Запалами служили пропитанные мазутом канаты. Взрыв в носовой части корабля прошел как намечено, но хлынувшая морская вода, загасив запалы, предотвратила взрыв в кормовой части. «Граф Шпее» осел носом в воду. Лангсдорфф застрелился. Команда крейсера была интернирована, но многие моряки бежали в Германию и продолжили службу.

Как выяснилось, конструкторы, говорившие, что создание германских «карманных» линкоров изначально было ошибкой, оказались правы. Рейдеру, совершающему набеги на торговые коммуникации, не нужны И-дюймовые орудия, чтобы топить беззащитные суда. Вооруженный более слабой артиллерией, он получился бы легче и быстроходнее. Рейдер должен уметь нанести быстрый удар и стремительно покинуть место боя.

Однако в настоящее время уже почти не говорится о том вкладе, который внес в этот и другие морские бои германский радар, используемый для наводки артиллерии. В течение всей войны германские морские артиллеристы совершали «удачные попадания», что иначе можно назвать точной наводкой орудий. На британское адмиралтейство произвели настолько сильное впечатление действия «Графа Шпее», что оно предложило правительству Уругвая 14 тысяч фунтов за дымящийся корпус крейсера, чьи палубы оставались над водой. Нахлынувшие британские специалисты по радарам изучили, зарисовали и демонтировали радар «Зеетакт». Вскоре крейсера «Эксетер» и «Аякс» были оснащены британским радаром «Тип 79», применявшимся в противовоздушной обороне, но им можно было пользоваться и для наводки орудий; по своим характеристикам он ненамного уступал «Зеетакту».

В то время как Редер, главнокомандующий германского флота, заявил, что «Графу Шпее» следовало бежать, а не вступать в бой, а Гитлер с трудом перенес гибель крейсера, она их не остановила. В зиму 1940/41 года «Адмирал Шеер», «Гнейзенау» и «Адмирал Хиппер» покинули порты, чтобы совершать набеги на атлантические коммуникации. У чинов из адмиралтейства были причины для беспокойства, так как германский морской код «Энигма» до сих пор оставался невскрытым, а действия «Графа Шпее» показали, сколько неприятностей может доставить надводный рейдер. Драгоценные боевые корабли — в том числе линкоры, крейсеры и авианосцы — все последующие годы гонялись за германскими кораблями-призраками, «замеченными на горизонте» пугливыми торговыми моряками.

Меняющаяся карта Европы

В начале войны единственные оперативно обновляемые карты в Уайтхолле можно было встретить только в Верхней военной комнате адмиралтейства. Эта насчитывающая 300 лет библиотека была увешана картами, положение противоборствующих сторон на которых обновлялось круглосуточно. Карты были выполнены в пастельных тонах (так как Черчилль сказал, что от ярких красок у него болит голова), и булавки показывали положение всех кораблей и конвоев Королевского флота и флотов союзников, а также сведения о германских кораблях, полученные разведкой. Главное внимание уделялось подводной войне, представляемой данными о потопленных кораблях и другими важными цифрами.

Эта комната стала излюбленной достопримечательностью гостей Черчилля, приходивших по вторникам на его званые ужины. В то время Черчилль был первым лордом адмиралтейства[234], его спальные покои находились поблизости, и он частенько появлялся в самые неожиданные часы в своей пестрой пижаме и требовал сообщить последние новости. Доклад о самых последних событиях был в его распорядке дня первым пунктом утром и последним перед сном. Когда в мае 1940 года Черчилль стал премьер-министром, ему пришлось переехать от комнаты с картами, однако в течение всей войны те же самые офицеры продолжали ежедневно докладывать ему о положении дел на морях.

В сентябре 1939 года Германия вступила в войну, испытывая лишь небольшую нужду в морской торговле. Сельское хозяйство, всячески поддерживаемое нацистами, обеспечивало в достатке страну продовольствием; в германских шахтах добывались уголь и железная руда. Если военной промышленности требовались специальные высококачественные руды, под боком была Швеция, всегда готовая их продать. Остальной импорт шел через Швейцарию и Италию. Германии были жизненно необходимы каучук и нефть, но германские ученые уже научились получать в промышленных количествах синтетический каучук, а до нефтяных месторождений Румынии было рукой подать. Далее, у Германии появился новый друг и торговый партнер — СССР, — готовый поделиться своей нефтью. Новые друзья вторглись с двух сторон в Польшу, захватили ее территорию и поделили пополам. Началась прямая торговля через общую границу. Теперь Германия имела к своим услугам всю Азию и могла не беспокоиться о блокаде, объявленной Королевским флотом.

Все это становится очевидным после одного взгляда на карту, но, судя по всему, мало кто из членов британского правительства смотрел на карту. В марте 1940 года премьер-министр Чемберлен назвал блокаду «основным оружием». Британское министерство военной экономики неоднократно заявляло — и свято верило в это, — что германская экономика находится на грани краха. 27 мая 1940 года британские главы штабов предсказывали, что экономический коллапс Германии наступит в конце 1941 года. К сентябрю 1940 года — Гитлеру к этому времени принадлежала вся Европа от Норвегии до испанской границы и исход Битвы за Британию еще не был решен — главы штабов не переменили своей точки зрения. Господствующая точка зрения была такая: неизбежный крах Германии приблизит восстание жителей оккупированных стран. Главы штабов жизнерадостно предсказывали, что задачей британской армии в 1942 году будет лишь поддержание порядка в хаосе, оставшемся в Европе после распада Германии! Нам не следует быть слишком строгими к этим мечтателям: только такие фантазии и позволили Великобритании и доминионам продолжать борьбу в ситуации, которую более трезвомыслящие умы объявили бы безнадежной.

Раздел Польши между Германией и СССР и начавшаяся между двумя странами торговля были не единственной горькой пилюлей, которую пришлось проглотить британским адмиралам летом 1940 года. Адмиралтейство всегда полагало, что в случае войны можно будет воспользоваться портами Ирландии. Заправочные базы в Куинстауне и Берехейвене и военно-морская база в Лох-Суилли на западном побережье позволили бы противолодочным флотилиям далеко выходить в Атлантику. Без этих баз каждому эскортному кораблю пришлось бы пройти лишних 400 миль. Право на использование этих баз в военное время было подтверждено в разговоре ирландского борца за независимость Майкла Коллинза, адмирала Битти и Уинстона Черчилля еще в 1922 году, когда Черчилль, секретарь по делам колоний и доминионов, занимался Ирландской республикой.

История этой неожиданной перемены отношения Ирландии такова, что ее стоит повторить еще раз ко всеобщему удовольствию. В апреле 1938 года правительство Чемберлена отказалось от права использовать ирландские порты, гарантированного договором 1922 года. Черчилль пришел в ужас и заявил, что в такое время ничего более безрассудного нельзя придумать. В речи перед палатой общин он назвал случившееся «добровольной сдачей в плен» и «плачевным и непостижимым». Однако его позиция не встретила поддержки. Буквально все депутаты — как от правящей консервативной партии, так и от оппозиционных Лейбористской (социалистической) и Либеральной партий — поддержали Чемберлена. Однако когда началась война, Ирландия осталась нейтральной, и предостережения Черчилля оказались справедливыми. Ирландское правительство ответило отказом на просьбу Великобритании использовать эти порты, хотя часть сырья, доставлявшегося конвоями, предназначалась нейтральной Ирландии.

Конвои, зажатые у родных берегов в водах, омывающих Ирландию, становились прекрасной добычей для бесстрашных германских подводников. Адмиралтейство никак не могло оправиться от этого потрясения, и тут летом 1940 года на оперативных картах произошли еще более страшные перемены. Германия захватила Данию, открыв таким образом ворота на Балтику, и Норвегию, базы которой открывали путь в Северную Атлантику. Единственным светлым пятном среди этого мрака было то, что норвежский торговый флот — один из крупнейших в мире, — спасаясь от немцев, ушел в Великобританию. Эта огромная прибавка к тоннажу британского торгового флота позволила Великобритании пережить самые черные дни.

Когда летом 1940 года Германия захватила Францию, французский флот не ушел в английские порты, чтобы продолжать сражаться. В Атлантике и Средиземном море Королевскому флоту пришлось взвалить на себя весь тот груз, который прежде он делил с французским флотом. Атлантическое побережье Франции предоставило Германии превосходные базы для подводного флота, находящиеся далеко от аэродромов Королевских ВВС. Из этих портов германские субмарины получили прямой выход в океанские просторы.

Когда адмиралтейство на основе полученных радиоперехватов сделало вывод о том, что германские подводные лодки используют французские порты, министерство иностранных дел заявило, что это невозможно: французы этого не допустят. Лейтенант-волонтер Миншэлл, тот самый молодой офицер, у которого был большой глобус, вызвался лично проверить эти сведения. Одна из субмарин Королевского флота доставила его к побережью Франции, где он на лодке французских рыбаков проплыл в устье Жиронды. Миншэлл провел там пять дней, отмечая перемещения германских субмарин, и собранных им сведений оказалось достаточно даже для того, чтобы убедить людей из министерства иностранных дел в том, что Германия использует французские порты. Он вернулся в Великобританию на парусной шхуне и был награжден «упоминанием в боевых сводках»[235].

Вооруженные силы Великобритании вступили в войну, ожидая, что она окажется такой же, какую им пришлось вести в 1914 году: Британский экспедиционный корпус отправится во Францию, где ему отведут небольшой участок Западного фронта, а тем временем Королевский флот — с помощью французского флота — будет защищать морские коммуникации, ожидая повторения Ютландского боя. Однако картина кардинально изменилась. Германия захватила почти всю Европу, в том числе побережье Ла-Манша, находящееся всего в двадцати одной миле от Британских островов. Италия выступила на стороне Гитлера, так что средиземноморские пути тоже подвергались постоянным нападениям, и британская армия в Египте оказалась под угрозой. К лету 1940 года никто уже больше не оставался в заблуждении, что эта война будет напоминать предыдущую.

Вскрытие военно-морского шифра: «Энигма»

В 1920 году организация, известная в годы Первой мировой войны как «Разведывательный департамент 25» и обычно называвшаяся «Комната 40», сменила свое название на «Школа правительственных кодов и шифров». Название должно было скрыть истинное назначение организации: защиту британских линий связи и перехват иностранных сообщений. Эта организация стала частью Интеллидженс сервис и в 1925 году переехала из здания за вокзалом Черинг-Кросс в дом 54 по Бродвею, поблизости от станции метро «Парк Сент-Джеймс», где в удобной близости от министерства иностранных дел размещалась ее штаб-квартира. За несколько дней до начала войны организация снова сменила название и, став «Штаб-квартирой правительственной связи», перебралась в мило-уродливое, но очень удобно расположенное здание эпохи Тюдоров — готики с викторианской примесью, расположенное в Блетчли-Парке, приблизительно в 50 милях от Лондона. Основной задачей этой организации стало вскрытие германских радиосообщений, зашифрованных с помощью машин «Энигма».

«Энигма» начала свою карьеру в качестве коммерческого шифратора. Она представляла собой что-то вроде пишущей машинки, которая зашифровывала текст с помощью вращающихся зубчатых дисков, через которые проходили электрические сигналы. На приемном конце шифросообщение можно было расшифровывать с помощью идентичной «Энигмы», диски которой поставлены точно в такое же положение, известное только отправителю и получателю. Купив несколько шифраторов, немцы внесли в их конструкцию изменения, направленные на усложнение шифра. В усовершенствованной «Энигме» в каждом диске появились перемычки, меняющие коммутацию электрических цепей. Операторы должны были менять эти перемычки каждые 24 часа в соответствии со специальной ключевой таблицей. Таким образом, общее количество возможных ключей становилось астрономическим.

История вскрытия шифров «Энигмы», можно сказать, началась в октябре 1931 года, в гостинице «Гран-отель» в небольшом бельгийском городке Вервье недалеко от германской границы. Ганс-Тило Шмидт, высокопоставленный сотрудник германского министерства обороны, по собственной инициативе встретился с Родольфом Лемуэном, агентом Второго бюро французской военной разведслужбы. Лемуэн, объездивший весь мир лингвист, родился в Берлине в семье ювелира. Приняв французское подданство, он женился на француженке и, несмотря на успешно идущие дела, стал тайным агентом. Лемуэн быстро нашел общий язык со своим земляком-берлинцем. Отец Шмидта был профессор, а мать — баронесса, однако этот высокообразованный и талантливый ветеран Первой мировой войны с трудом мог существовать на жалованье сотрудника службы распространения ключей. Шмидт предложил продать инструкцию пользователя «Энигмы» и другие справочники и документы. Он также предложил продолжать передавать информацию о вносимых в шифратор усовершенствованиях и сведения о деятельности германского Верховного командования (где старший брат Шмидта Рудольф служил подполковником, начальником штаба корпуса связи). Одно время Рудольф был главой шифровальной службы, где теперь работал Ганс Тило, и именно он принял решение приобрести шифраторы «Энигма», сведения о которых собирался продать врагу его младший брат.

Лемуэн твердо верил, что каждый человек имеет свою цену, и при первой встрече он предложил Гансу Тило сумму, втрое превышающую его жалованье. Руководство Разведывательной службы в Париже одобрило сделку и присвоило Шмидту кодовое имя «НЕ», которое, будучи прочитано по-французски, звучало как немецкое слово «Asche», пепел. Хотя полученный от Ганса Тило материал позволил французам прочесть несколько сообщений, разобраться в сложном устройстве шифратора оказалось делом непростым. Париж, решив, что вскрытие такого шифратора ему не по силам, решил поделиться своими сведениями с Лондоном, но Интеллидженс сервис эта информация не заинтересовала. Тогда французы решили передать все данные полякам.

Успехи французских и британских криптоаналитиков-лингвистов во время Первой мировой войны убедили их начальников махнуть рукой на криптоаналитиков-математиков. Вот почему шифратор «Энигма» победил секретные службы этих стран. В Польше были великолепные математики, много людей, знакомых с немецким языком, и огромное желание справиться с задачей, которую все считали невыполнимой.

В 1933 году поляки получили копию «Энигмы». Они постоянно держали французов в курсе своих успехов, а те исправно пересылали в Варшаву новые шифры и все вносимые в шифратор усовершенствования, о которых сообщал Ганс Тило. Однако за пять лет лишь немногие сообщения попали в руки дешифраторов. Верховное командование Польши хотело, чтобы его люди вскрыли германские шифры без посторонней помощи, поэтому выдавали полученный от Ганса Тило материал по чайной ложечке, лишь тогда, когда дешифровальшики заходили в тупик.

Немцы усовершенствовали свои шифраторы, а поляки тем временем усовершенствовали дешифраторы, создав так называемую «бомбу», вычислитель, состоящий из шести параллельно соединенных «Энигм». В сентябре 1938 года опасения начальников польской разведки оправдались: Ганса Тило перевели в Научно-исследовательский центр Геринга, и передача новых шифров прекратилась. Но к этому времени польские дешифровальщики научились обходиться без их помощи.

24 июля 1939 года, когда до войны оставались считанные недели, поляки пригласили французов и англичан в Варшаву, чтобы подробно продемонстрировать им свои успехи в деле вскрытия германских шифров. Они показали «бомбу», метод использования перекрывающихся перфокарт и математические расчеты коммутаций. Значительную работу проделал Мариан Режевский, молодой математик, признанный одним из лучших криптоаналитиков всех времен.

В качестве «сувенира на прощание» британская и французская делегации получили по «копии» шифратора «Энигма». Хотя немцы перед войной сменили шифры и добавили новый диск, усложнив шифр, все равно это был бесценный подарок. Гюстав Бертран, старший офицер французской разведки, так описывает, как он принес шифратор начальнику британской Интеллидженс сервис:

«16 августа 1939 года я направлялся в Лондон в сопровождении «Дяди Тома» — дипломатического курьера посольства Великобритании в Париже, — который вез в дипломатическом чемодане шифратор «Энигма». На вокзале Виктория нас встретил полковник Мензис, глава СИС, в смокинге с розеткой ордена Почетного легиона в петлице (он должен был быть на званом вечере): какая торжественная встреча! И впоследствии он как-то раз обмолвился, что французская разведка оказала ему «одну очень важную услугу накануне войны».

Учитывая то, как мало точной информации о нацистской Германии смогла собрать перед войной его СИС, то, как бездумно было отвергнуто предложение Франции поделиться сведениями об «Энигме», то, что его служба оказалась совершенно неподготовленной к войне, полковник Мензис ничуть не преувеличил.

Германия вторглась в Польшу, но польские дешифровальщики, опередив наступающие немецкие войска, перебрались во Францию. Затем пала и Франция. Французская команда спаслась от захватчиков и устроилась неподалеку от городка Узе в неоккупированном секторе Франции, где продолжала свою работу, передавая сведения в Лондон (зашифрованные с помощью «Энигмы»!). Впоследствии многие польские и французские криптографы попали в плен, но им удалось убедить следователей, что «Энигма» оказалась им не по зубам. И немцы поверили: такова сила самообмана.

В 1943 году нескольким полякам — членам дешифровальной группы удалось с огромным трудом добраться до Англии. Согласно одному признанному специалисту по истории «Энигмы»: «Полякам довелось пожинать то, чего обычно удостаиваются первопроходцы, результатами чьих трудов пользуются другие: изгнание. Британцы отстранили Режевского и остальных от работ, связанных с «Энигмой», и вместо этого отправили их в Польшу в изгнание, где им пришлось вскрывать простые шифры. Это был далеко не лучший час для Британии».

Блетчли-Парк находится как раз посередине между Оксфордским и Кембриджским университетами, и в городке появлялось все больше и больше просторных деревянных домов по мере того, как сотрудникам «Штаб-квартиры правительственной связи» удавалось набрать новых математиков, в том числе младшего декана математического факультета колледжа Сидни-Суссекс, прибывшего в первый же день войны. В спешном порядке вернулась с Международной шахматной олимпиады в Буэнос-Айресе сборная Великобритании. И таких специалистов прибывало все больше и больше.

Еще никто в мире не предпринимал попыток вскрывать на регулярной основе зашифрованные машиной сообщения, причем в таких количествах, в которых они передаются в военное время. Такие сообщения — со временем получившие название «ультра» — передавались исключительно по радио кодом Морзе. К ним не прилагались ни телетайпные, ни телефонные сообщения, а поскольку основная часть важнейших сведений передавалась именно по радио, большинство секретных сообщений неприятеля вообще не было перехвачено. Иногда на радиосообщение, зашифрованное с помощью «Энигмы», отвечали через телетайп или телефон или наоборот, так что становилась известна только одна сторона диалога. Радиосообщения часто сопровождались помехами, что еще больше усложняло задачу.

Англичане подхватили флаг там, где его выронили поляки. Первый прорыв произошел после анализа незашифрованных префиксов сообщений, в которых на приемный конец передавались ключевые установки шифратора «Энигма». Анализируя электрические цепи дисков и перемычек, математики и специалисты по теории вероятностей вскоре смогли «понизить ставки против нас приблизительно в 200 триллионов раз». Тем не менее вероятность правильной дешифровки сообщения все равно оставалась один к миллиону. Порядок дисков и их начальная установка иногда угадывались с помощью «пачек листов», техники, впервые примененной поляками. Дырки — по одной на каждую букву, — пробитые в больших листах бумаги, позволяли определить приблизительный вид дневного ключа.

Очень помогли также часто повторяющиеся стандартные фразы: особенно официальное обращение к должностным лицам и организациям. Часто дешифровальщики ждали, когда немцы будут передавать описание чего-нибудь уже случившегося, например, результатов бомбардировки или прогноз погоды. Иногда одно и то же сообщение передавалось зашифрованное нестойким шифром — уже вскрытым — и зашифрованное «Энигмой». В этом случае оба сообщения можно было сравнить.

Время от времени в кармане спасенного подводника находили один или два диска. К лету 1941 года в Блетчли-Парке стали использовать гораздо более усовершенствованные «бомбы». Это были электромеханические счетные машины трехметровой высоты. Используя диски наподобие тех, что применялись в «Энигмах», «бомба» быстро перебирала ключи, но не все возможные, а только из узкого числа, указанного оператором. Равномерное «тук-тук» вдруг прекращалось, когда «бомба» останавливалась, найдя шифрограмму, которую искал оператор. В результате получался некоторый набор установок, который можно было опробовать на британских шифровальных машинах, переделанных под «Энигмы». Включалось печатающее устройство, на которое выводился длинный отрывок текста. Если «остановка была не напрасной», это означало, что можно вскрыть сразу целую группу сообщений[236].

Если это сообщение имело отношение к военно-морскому флоту, оно поступало в морское отделение в одном из деревянных домиков, где над ним возились десять, а то и больше человек, разбирая немецкий военный жаргон и получая более или менее понятное сообщение на английском. После этого английская и немецкая версия передавались по телетайпу в Комнату слежения за подводными лодками в Оперативный разведывательный центр адмиралтейства, расположенный неподалеку от Трафальгарской площади в Лондоне.

«Ключ», установка дисков и перемычек, менялся ежедневно, иногда раз в два дня. Это представляло главную трудность, но даже после того, как ключ определялся, дешифрованные сообщения все равно требовалось перевести и сделать понятными. Многие сообщения были длинными и содержали кодовые названия и сложные специфические термины, непонятные гражданскому человеку, — авиационные, морские, метеорологические и так далее. В сообщениях было много новообразований, сокращений и акронимов. Значительная часть перехвата не представляла никакого интереса. И, разумеется, все сообщения были на немецком языке. Для некоторых сообщений задержка в два-три дня делала их вскрытие бесполезным — таковой была постоянно меняющаяся обстановка на море.

Военные поступили мудро, предоставив ученым мужам получать результаты как можно быстрее. Первыми вступали в дело математики; следующим этапом были специалисты по немецкому языку. Один из работавших в Блетчли-Парке заметил:

«Рост значимости переводчиков — их центральное положение в службе было свершившимся фактом уже к зиме 1940/41 года — явился революцией, давшей превосходство конца над началом».

Далее военно-морской, армейский или авиационный эксперт оценивал полученный перевод и снабжал его краткой аннотацией, передающей краткое содержание. Например, он мог добавить ссылки на упоминаемые войсковые соединения, географические названия и имена, для чего в его распоряжении имелась большая карта перекрестных ссылок. Следующим этапом было составление сообщения командующему фронтом. Стиль оригинального сообщения кардинальным образом перерабатывался или «оздоровлялся» на тот случай, если немцы в свою очередь перехватят его — чтобы они не могли определить источник получения этой информации.

Британские армейские станции, расположенные в Чэтеме в устье Темзы, а впоследствии и другие станции прослушивали все германские радиопереговоры, ведущиеся на коротких волнах. Иногда погодные условия, приводившие к тому, что радиоволны отражались от верхних слоев атмосферы, позволяли перехватывать переговоры между двумя германскими подводными лодками, находящимися в противоположной части Атлантического океана.

Шифратор «Энигма» был выдающимся изобретением. Самое поразительное в этой истории то, что все специалисты сходятся во мнении, что несколько простейших изменений в первоначальной версии позволили бы сделать его защищенным от ошибочных действий оператора и практически невскрываемым. В основном сообщения дешифровывались из-за невнимательности и небрежности немецких операторов. По большей части этим грешили «Люфтваффе»; на флоте царили более строгие порядки, так что морские шифры в полном объеме вскрывать не удавалось. Один из людей, стоявших у истоков службы Блетчли-Парка, заметил по этому поводу:

«Незначительные меры по обеспечению безопасности, введенные на любом этапе войны, положили бы нас на обе лопатки».

Так или иначе, даже если сообщение не удавалось дешифровать, полезной оказывалась и информация о местонахождении противника. Служба Высокочастотного определения направления (High Frequency Direction Finding) устанавливала положение подводных лодок и надводных кораблей неприятеля с помощью радиопеленгации. Кроме того, определенные заключения о приготовлениях германских кораблей к предстоящим операциям можно было вывести по количеству, объему и интенсивности радиопереговоров.

Осцилограммы сигналов (отображаемые на экране электронно-лучевой трубки изменения напряжения в зависимости от времени) фотографировались и заносились в картотеку «отпечатков пальцев», по которым можно было достоверно определить, какой корабль или подводная лодка ведет переговоры. Этот «дактилоскопический» метод был также идеей лейтенанта Мерлина Миншэлла. Именно с его помощью был опознан «Бисмарк»[237].

Школа правительственных кодов и шифров по-прежнему находилась в ведении британской разведки, поэтому дешифрованные материалы направлялись в штаб-квартиру на Бродвей, а далее туда, куда их считал нужным передать «К» — полковник Стюарт Мензис. Королевский флот не доверял Службе разведки, поэтому с самого начала его представители находились в Блетчли-Парке совершенно обособленно от представителей армии и ВВС. Разведка перестала устраивать адмиралов с ноября 1939 года, когда Мензис, человек сухопутный, был назначен «К». Флот заявил, что предыдущие главы разведки — капитан Смит-Камминг и адмирал Синклер — установили традицию: эту должность обязан занимать моряк.

Поэтому все материалы, имеющие отношение к военно-морскому флоту, обрабатывались отдельно и направлялись в Оперативный разведывательный центр в Уайтхолле. В начале 1941 года ОРЦ переехал в Цитадель (массивное здание из коричневого гранита, расположенное между Адмиралтейской аркой и Гвардейскими конюшнями; оно существует и поныне, но, к счастью, скрыто густым плющом).

Военно-морская система работала довольно неплохо. К концу июля 1941 года — в основном благодаря захвату дисков к «Энигме» и ключевых установок на февраль, март и май — началось регулярное дешифрование перехваченных сообщений. К этим сообщениям добавлялась вся информация, полученная через дипломатов, из иностранных газет, от зарубежной агентуры, а также добытая в результате допросов пленных подводников и подслушивания их разговоров. Информация анализировалась и суммировалась, и на ее основе в адмиралтействе, в Отделе слежения за подводными лодками пытались предсказать намерения капитанов германских субмарин.

Радиосообщения, передаваемые подводными лодками, перехватывались редко и нерегулярно. В результате пеленгации одной неприятельской субмарины на большой карте лишь появлялся еще один цветной флажок. Определить, куда направляется эта подводная лодка, не представлялось возможным. Возможно, она только что вышла со своей базы с полным боезапасом торпед, а может быть, у нее неполадки с двигателем и она с трудом ковыляет домой. Или же это часть «стаи», притаившейся в засаде на предполагаемом пути конвоя? Отдел слежения за подводными лодками пытался на основе всей имеющейся информации найти ответы на эти вопросы, и часто его предположения оказывались верными. Трансатлантические конвои получали указание изменить курс и обойти места скопления неприятельских субмарин. Изменение маршрутов конвоев стало наиболее эффективным способом противодействия подводным лодкам, и, поскольку в передаваемых указаниях ничего не сообщалось о перемещениях германских подводных лодок, немцы не могли предположить об успехах вскрытия «Энигмы».

К 1941 году в вооруженных силах Германии использовались тысячи шифраторов «Энигма». Одним из недостатков таких аппаратов было то, что их можно было потерять, их могли украсть, и таким образом противнику становилась известна ключевая система: диски и перемычки. После того как по счастливой случайности на борту патрульного корабля VP2623, захваченного у берегов Норвегии еще в апреле 1940 года, были обнаружены ключевые установки, дешифраторы требовали все новых и новых данных.

23 февраля 1941 года во время набега на Лофотенские острова у северного побережья Норвегии британский эсминец «Сомали» отразил самоубийственную атаку крошечного германского траулера «Кребс». Траулер, получив пробоину, выбросился на берег. Офицер-радист с «Сомали» вызвался обыскать крошечное судно. Он обнаружил на «Кребсе» запасные диски для «Энигмы» и ключи на февраль. Это был очень ценный улов, гораздо более важный, чем уничтожение неприятельских кораблей, заводов и нефтехранилищ, что являлось основной целью набега.

Специалистов Блетчли-Парка порадовали не столько диски — они у них уже имелись. Самыми ценными были ключи; с их помощью стало возможным читать без задержки все текущие сообщения. Больше того, с помощью старых ключей были прочитаны давно перехваченные сообщения. Вся ключевая информация печаталась специальной краской, растворяющейся в воде, и кратковременного погружения в морскую воду оказывалось достаточно для того, чтобы полностью ее уничтожить. Ян Флеминг, впоследствии получивший известность как создатель Джеймса Бонда, в то время служил в морской разведке, и он предложил сногсшибательный план получения ключей. Захваченный невредимым германский самолет должен был бы совершить вынужденную посадку в море. Его обнаружил бы (надо надеяться) германский корабль, но после того как спасенные летчики попали бы на борт, они должны были захватить корабль и получить все ключи. О том, в каком отчаянном положении находилась дешифровальная служба, говорит то обстоятельство, что к предложению Флеминга отнеслись серьезно и даже был подготовлен захваченный «Хенкель». К счастью, одному из ученых мужей пришла в голову более трезвая мысль. Обилие дешифрованных февральских сообщений позволило, в частности, установить, что германские метеорологические корабли, находящиеся в Атлантике, также используют «Энигму». Кроме того, удалось выяснить их перемещения. Почему бы не захватить один из таких кораблей? Метеорологические корабли проводят в море по несколько месяцев, так что ключевые таблицы, имеющиеся на них, должны быть большими.

Эсминец «Сомали» был также задействован в намеченной операции, успех которой определялся тем, как быстро удастся захватить небольшие метеорологические суда. От этого зависело, успеет ли неприятель выбросить за борт все ценное. Захват германского метеорологического судна «Мюнхен» прошел согласно плану, и высадившийся на борт отряд обнаружил среди вороха различных бумаг ключи «Энигмы» на июнь.

Специалисты Блетчли-Парка не получили возможности читать все переговоры германского военно-морского флота, так как он использовал много различных ключей. Однако важные переговоры во «внутренних водах» стали доступны для вскрытия. Второе метеорологическое судно, «Лойенберг», было захвачено 28 июня, как раз перед тем, как должны были быть введены в действие ключи на следующий месяц. Теперь появилась возможность читать сообщения до конца июля.

К этому времени в истории «Энигмы» произошел еще один драматический поворот. Ранним утром в пятницу, 9 мая 1941 года, конвой «OB 318», вышедший из Ливерпуля семь дней назад, двигался в сторону американских портов. У британских моряков были все основания полагать, что худшее позади: еще ни одна германская подводная лодка не проникала так далеко на запад. Однако конвой подстерегала субмарина «U-110», одна из крейсерских подводных лодок «Типа IX», обладающая большим радиусом действия. Ею командовал капитан-лейтенант Лемп, потопивший пассажирский лайнер «Атения» в первые часы войны. Теперь его воротник был украшен «Рыцарским крестом» — или, как прозвали этот знак отличия, «оловянным галстуком». Вместе с Лемпом на борту «U-110» находился его двоюродный брат, которого экипаж субмарины считал Ионой, приносящим несчастье, так как две предыдущие подводные лодки, которыми он командовал, потонули.

При свете дня Лемп, находясь в подводном положении, выпустил три торпеды. Были поражены два транспортных судна. Корма одного из них поднялась из воды под таким углом, что находящиеся на палубе контейнеры посыпались в море. Очевидец сказал про это зрелище: «Казалось, ребенок вываливает игрушки из коробки». Один из сопровождавших конвой боевых кораблей, заметив белый бурун, след от перископа, двинулся к нему на полной скорости и сбросил глубинные бомбы. Лемп, увернувшись, тотчас же снова поднялся на перископную глубину и как раз успел увидеть надвигающийся британский эсминец. Вторая партия глубинных бомб разорвалась гораздо ближе. От подводных взрывов вышли из строя электромоторы, открылась течь в топливных баках, и субмарина начала резко погружаться. Лемп приказал продуть балластные цистерны. Это не только остановило погружение, но и выкинуло подводную лодку на поверхность в огромном воздушном пузыре, который сразу же привлек внимание всех трех эсминцев. Пришедший в отчаяние Лемп забыл открыть клапан, выравнивающий давление, поэтому, когда открылся люк, из лодки вырвалось облако пыли. Экипаж, спешно покинув субмарину, попрыгал в воду вслед за капитаном.

Командир эсминца «Бульдог» приказал снарядить поисковый отряд, как только смертельно раненная «U-110» показалась на поверхности моря. Не задумываясь над тем, что немцы могли заминировать брошенную субмарину, 20-летний младший лейтенант подошел к ней на лодке с пятью матросами, взобрался по скользкому корпусу на палубу и спустился в темный трюм. Моряки, образовав живую цепочку, передали наверх шифровальные книги, карты и сам шифратор «Энигма», отвинченный от станины. Обладавший стальными нервами младший лейтенант тщательнейшим образом обследовал все бумаги, имевшиеся на борту подлодки, от навигационных карт до рисунков членов экипажа. Он обыскал брошенные предметы одежды, извлекая все, что может пригодиться разведслужбам, начиная от бумажников и кончая художественной литературой. Потребовалось три-четыре часа, чтобы переправить все ценное на борт «Бульдога».

Находящийся в воде Лемп видел, как британский отряд высадился на борту его корабля. Осознав, что детонаторы не сработали, и понимая, что он отвечал за уничтожение «Энигмы» и всех секретных материалов, Лемп сознательно позволил себе утонуть. (Спасшиеся члены экипажа — по крайней мере, один из них — утверждали, что Лемп вернулся вплавь к «U-110», намереваясь затопить ее, но англичане застрелили его, когда он поднимался на борт; однако я не смог найти никаких доказательств этого заявления.)

Капитан «Бульдога» попытался дотащить поврежденную субмарину до порта, но это не удалось. Проявив изумительную выдержку и здравый смысл, капитан сохранил в тайне выпавший на его долю необычайный успех, чтобы никакие сведения не просочились германской разведке, однако он даже не представлял себе, какое великое дело совершил. Специалистам из Блетчли-Парка еще не доводилось собирать такой богатый урожай: новый шифратор, запасные диски и таблицу установок дисков на время похода лодки — три месяца, а также целые горы полезного материала. Полученная информация позволила им читать большинство зашифрованных на «Энигмах» кодом «Гидра» сообщений до конца войны. Кроме того, она помогла вскрыть общий военно-морской код «Нептун» и средиземноморские коды «Юг» и «Медуза».

Взлеты и падения в борьбе с «Энигмой» приводили к тому, что иногда перехваченные сообщения вскрывались практически немедленно, а иногда над ними приходилось долго биться. Большинство сообщений так и не было прочитано. Используемая в военно-морском флоте «Энигма» была самой сложной для дешифрования, и многими успехами служба Блетчли-Парка обязана захваченным германским ключам. Без этих полезных наводок секретные переговоры германского флота вскрывались крайне редко.

«Энигма» была лишь частью битвы за Атлантику. Решающее значение имела та скорость, с которой на британских и североамериканских верфях строились транспортные и эскортные корабли. Также большую роль играло строительство подводных лодок. Необходимо было учитывать положение на всех театрах военных действий, требующее перемещение боевых кораблей в различные районы земного шара. Свое влияние оказывали и погодные условия. Следует также упомянуть успехи германской «Службы Б», занимавшейся перехватом британских радиопереговоров. Помимо того, на ежемесячные сводки потерь влияло также, сколько самолетов союзники могли выделить для прикрытия конвоев с воздуха, а также разведывательные и боевые действия «Люфтваффе» и рейды надводных германских боевых кораблей. В этой борьбе жизненно важное значение имело правильное распределение продовольствия и топлива. Постоянно совершенствовались средства противолодочной борьбы — в частности, появился бомбомет «еж», улучшилось качество зарядов глубинных бомб. Большую помощь оказывали установленные на кораблях и самолетах радары, но главным, конечно же, были радиоперехваты и пеленгация, позволявшие определить местонахождение неприятеля.

Всю войну немцы не подозревали, что англичане регулярно читают зашифрованные «Энигмой» сообщения. Начальник Службы связи германского ВМФ и глава военно-морской разведки уверяли Деница, что вскрыть такой шифр невозможно. Де-ниц продолжал верить им и после войны. Разумеется, отчасти это утверждение соответствует действительности.

К 23 июня 1941 года англичане настолько глубоко проникли в обмен зашифрованными кодом «Гидра» сообщениями, что Центр оперативной разведки (в состав которого входила Служба слежения за подводными лодками) получил множество вспомогательных данных, в том числе подробности каботажного плавания германских судов и, следовательно, сведения о минировании прибрежных вод, а также сообщения о начале и окончании похода подводных лодок.

Перехваты зашифрованных «Энигмой» сообщений также позволили установить местонахождение пяти танкеров, двух кораблей снабжения и разведывательного судна, призванных обеспечивать рейд «Бисмарка» и «Принца Ойгена». Адмиралтейство, разрабатывая план по уничтожению вспомогательных судов, решило не трогать два из них — танкер «Гедания» и разведывательное судно «Гонценхейм». Уничтожение всех кораблей могло пробудить у немцев подозрения в стойкости «Энигмы». По воле случая на эти два судна наткнулись корабли Королевского ВМФ. Как и опасались чины адмиралтейства, массовое избиение — пять из восьми кораблей были потоплены в течение трех дней — заставило немцев провести исследования стойкости «Энигмы». Вывод был таков, что одновременная гибель такого количества судов является случайностью, однако на всякий случай были введены дополнительные меры безопасности.

Одной из этих мер было предложение установить четвертый диск в «Энигмах», использовавшихся в ВМФ. Такая новая сверкающая заводской краской «Энигма» была обнаружена на борту подводной лодки «U-570», всплывшей на поверхность у берегов Исландии и атакованной самолетом Королевских ВВС. На этой «Энигме» было дополнительное окно для установки четвертого диска. При виде ее специалистов из Блетчли-Парка прошиб холодный пот, ибо, по расчетам математиков, дополнительный диск усложнял их и без того геркулесову задачу в 26 раз! Они оказались правы: в 1942 году на германском флоте появились четырехдисковые шифраторы, и у специалистов, вскрывающих «Энигмы», наступили черные дни. Потери торгового флота возросли с 600 000 тонн во второй половине 1941 года до 2 600 000 тонн во второй половине 1942 года.

Разговор о Блетчли-Парке закончим на не слишком приятной ноте. Широкие возможности сбора разведывательных данных оказались невостребованными, так как Служба разведки перед войной не придавала значения изучению радиосигналов, не являющихся сообщениями. Только в 1940 году были предприняты первые попытки перехвата и анализа радионавигационных сигналов и излучений радаров. Школа правительственных кодов и шифров отвечала не только за криптографию и вскрытие неприятельских сообщений, но и за безопасность британской связи. В первом она преуспела, и о ее блестящих достижениях постоянно трубят, но в роли защитника Школа постоянно терпела жестокие неудачи.

Комната слежения за подводными лодками

Служба слежения за подводными лодками обрабатывала большие объемы поступающей в нее информации. Туда направлялось все, что могло представлять хоть какой-то интерес.

Вероятно, британских адмиралов больше всего смущало то обстоятельство, что в этой службе, ведущей борьбу за само существование Великобритании, в недрах которой принимались решения, передававшиеся затем в виде приказов на боевые корабли, к 1941 году не осталось ни одного кадрового военно-морского офицера.

Заведовал службой Роджер Уинн, 30-летний адвокат с дипломами Кембриджского и Гарвардского университетов. Он попал на эту службу гражданским человеком, добровольно вызвавшись проводить допросы пленных. Уинн ни за что бы не прошел флотскую медицинскую комиссию: перенесенный в детстве полиомиелит превратил его в горбатого хромого калеку. Но даже если бы он попал на флот, в мирное время едва ли его продвижение по службе было бы легким: Уинн не признавал авторитета начальства. Привыкший выступать в суде, он был прекрасным оратором, острым на язык. Имея хорошо оплачиваемую профессию, позволяющую не беспокоиться о будущем, Уинн твердо отстаивал свою точку зрения перед самыми высокими начальниками. Если какой-нибудь адмирал оспаривал его мнение, Уинн вываливал ему на стол кипу донесений, карт, перехваченных сообщений и вежливо просил пересмотреть свое решение.

Когда Уинн впервые появился в Комнате слежения, основной упор делался на отображение текущего состояния Битвы за Атлантику, а не на предсказание будущего. Однако Уинн обладал таким даром проникать в умы германских подводников, что в январе 1941 года его начальника перевели на другую должность, а он был назначен главой Службы слежения и произведен в командующие Добровольным резервом Королевского ВМФ. Подбирая в январе 1942 года себе заместителя, Уинн остановился на другом «штатском», очкастом страховом агенте из компании Ллойда.

Большую часть Комнаты слежения занимал квадратный стол размером два на два метра, изображающий Северную Атлантику. Он был покрыт листами белой бумаги и ярко освещен подвешенной сверху лампой, напоминая бильярдный стол. Одни цветные флажки показывали продвижение конвоев, которым требовалось- две недели, чтобы пересечь океан, другими отмечались вышедшие в месячный поход неприятельские подводные лодки. Все данные о действиях германских субмарин — координаты, полученные в результате радиопеленгации, визуального обнаружения, вскрытия перехваченных сообщений, а также информация о потопленных кораблях — записывались карандашом на покрывавшей стол бумаге. Цветные флажки указывали источник сведений: красный обозначал пеленгацию, белый — визуальное обнаружение, синий — вскрытое сообщение «Энигмы». Красные линии указывали максимальную зону воздушного прикрытия. Россыпь флажков обозначала место, где в настоящий момент конвой подвергся нападению «волчьей стаи».

Другой большой стол занимала трофейная карта, покрытая сеткой координат, используемой германским флотом. Еще на одной карте были нанесены положения радиопеленгаторных станций, засекающих переговоры германских подводных лодок. Точка пересечения натянутых лесок давала местонахождение неприятельской субмарины. «Хороший пеленг» означал круг радиусом 40–50 миль, «очень хороший пеленг» — круг радиусом не больше 10–15 миль. Однажды — это был самый примечательный случай — германская подлодка была обнаружена и потоплена самолетом береговой авиации в трех милях от указанного пеленгаторами места — а с того момента, как она столь неосмотрительно вышла в эфир, прошло не больше 30 минут.

На стенах Комнаты слежения висели таблицы и диаграммы, отображающие количество потопленных вражеских подводных лодок и ориентировочные объемы их производства. Кроме того, стены украшали и картины, и в их числе фотография адмирала Деница. Уинн пытался обставить комнату так, как, по его понятиям, был обставлен центр управления Деница.

Каждый день в полдень информация с «большого стола» переводилась в сводку. Наиболее важные данные использовались для обновления карты, висящей в Боевой комнате Черчилля. Раз в неделю ночью обслуживающий персонал менял листы бумаги, тщательно перенося всю имеющуюся на них текущую информацию. Комната слежения за подводными лодками стала излюбленным местом для показа важным гостям. В целях безопасности для нанесения на «большой стол» данных использовались специальные кодовые обозначения, чтобы посетители не смогли получить полную и точную картину происходящего.

Комната слежения была окружена кабинетами дежурных. Кабинет Уинна был отделен от нее стеклянной стеной, так что он мог постоянно наблюдать за дежурными — гражданскими, отмечавшими прохождение конвоев, и офицерами — добровольцами (тоже одетыми в штатское), следившими за действиями противника. В одном из кабинетов находился телетайп прямой связи с Блетчли-Парком. Дешифрованные перехваченные сообщения «Энигм» доставлялись в Комнату слежения женщиной-офицером, прозванной «дамой с секретами». Одной из задач, стоявших перед Службой слежения за подводными лодками, было составление полного отчета о каждой новой германской субмарине. Обычно начинался такой отчет с перехваченного сообщения, зашифрованного нестойким шифром, которое лодка передавала, находясь на испытаниях в Балтийском море. В дальнейшем в отчет добавлялись имена, список потопленных судов, награды и поощрения экипажа, полученные и устраненные повреждения.

Так как Королевский ВМФ отправлял большую часть офицеров в море в промежутках между кабинетной работой, дежурные за «большим столом», обрабатывая данные p конвоях, часто встречали фамилии своих друзей, еще недавно работавших здесь вместе с ними. В частности, Комната слежения с особой тревогой следила за командором Бойлом, хорошо знакомым всем сотрудникам и женатым на работавшей здесь секретарше. Бойл был назначен командиром эскорта конвоя из одиннадцати танкеров, и его друзья отмечали продвижение этого конвоя, в котором с каждым днем становилось все меньше и меньше кораблей. В конце концов в порт назначения пришло всего одно судно, но Бойл остался жив.

Анализируя всю имеющуюся у него в распоряжении информацию, наблюдая за перемещением флажков на столе, Уинн принимал решения об изменении маршрутов конвоев и даже о привлечении ценных боевых кораблей — если того требовала ситуация. Каждое утро он звонил в штаб ПВО Западного направления в Ливерпуль и говорил с командованием авиации. Когда специалисты по «Энигме» сообщали какую-то информацию, работа Уинна становилась несравненно легче. Иногда он сам звонил ученым мужам в Блетчли-Парк и просил их искать сообщения, содержание которых ему было предположительно известно.

«Служба Б»

Германская криптоаналитическая служба ВМФ, Beobachtungs und Entzifferungs Dienst, размещалась по адресу: Берлин, Тирпицюфер, дом 27. Несомненно, в первые два года войны германский флот, пользовавшийся услугами «Службы Б», был в значительно лучшем положении, чем Королевский военно-морской флот, которому сведения поставляли работающие с «Энигмой» специалисты Блетчли-Парка. Сотрудники «Службы Б» (созданной по подобию «Комнаты 40» Королевского ВМФ) прослушивали переговоры британского флота задолго до начала войны, и они без труда вскрыли шифр, использовавшийся конвоями. Также немцам удавалось дешифровать большое количество переговоров военно-морского флота, и Дениц планировал операции своих субмарин, имея в своем распоряжении богатейший материал, предоставленный «Службой Б».

Британское адмиралтейство упрямо отказывалось от шифраторов. Оно отвергло предложенный аппарат «Тайпекс», аналог «Энигмы». А ведь судя по тому, что подобное устройство использует потенциальный противник, можно было бы понять ценность этого изобретения. Лорд Льюис Маунтбаттен, еще будучи лейтенант-командором, пытался привлечь внимание к тому, насколько слаба вся система шифров, использовавшаяся Королевским ВМФ, но ему было приказано «заниматься своим делом».

Упорное нежелание Королевского флота использовать шифраторы облегчало задачу немцам. Даже обозначения конвоев содержали ценную информацию: ONS (outward-bound slow to Nova Scotia, «тихоходный, плывущий от Великобритании к Новой Шотландии»), НХ (homeward-bound from Halifax; «плывущий к Великобритании из Галифакса»). Уже по одному этому можно было приблизительно определить маршрут следования конвоя. Указывался находящийся на борту кораблей груз: боеприпасы, восемь самолетов на палубе, паровозы на палубе, сырье для химической промышленности, детали станков. Таким образом, до того, как летом 1943 года были сменены шифры, конвои, жизненно важные для снабжения Великобритании, выставлялись напоказ.

И все же стоящая перед командирами германских субмарин задача была непростой. Большую часть плавания конвои сохраняли радиомолчание. В ясную погоду наблюдатель, находящийся на рубке подводной лодки, мог заметить дым конвоя (на фоне неба или облака) на расстоянии около 50 миль. При спокойном море гидрофоны подводной лодки засекали шум идущего конвоя приблизительно на таком же удалении. Однако командующие конвоями вели непримиримую борьбу с дымом, а в Северной Атлантике ясные спокойные дни можно по пальцам пересчитать. Поэтому мы можем считать дальность обнаружения равной 25 милям и даже меньше.

И надо всегда помнить о тех скоростях, с которыми могут двигаться противники. Это очень наглядно показал один историк, предложивший мерить Атлантический океан расстояниями в Европе: дежурящей в Вене подводной лодке приказано атаковать конвой, находящийся в Лондоне. В надводном положении субмарина может двигаться со скоростью велосипеда, а в подводном — примерно со скоростью пешехода. Теперь становится понятным, почему конвои, несмотря на работу «Службы Б», иногда избегали столкновения с противником.

Глава 4

Вы действительно верите в то, что наука смогла бы родиться и окрепнуть, если бы дорогу ей не проторили колдуны, алхимики, астрологи и ведьмы?..

Фридрих Вильгельм Ницше

НАУКА ПРИХОДИТ НА МОРЕ

Одно из первых крупных потрясений, которые испытал Королевский ВМФ в первые дни войны, доставили ему германские магнитные мины. Сущность этого оружия крайне проста, но в нем проявились некоторые любопытные явления законов природы. Магнитные мины лежали на морском дне, но, когда над ними проходил корабль, они всплывали и взрывались, ударяясь о его корпус. Внутри каждой мины находилась «ныряющая иголка», которую опрокидывал вниз «северный магнитный полюс» корпуса проплывающего над ней корабля. Однако такие мины срабатывали только на суда, построенные в Северном полушарии; корпус корабля, построенного к югу от экватора, являлся «южным магнитным полюсом» и лишь раздвигал контакты еще дальше, так что такие корабли благополучно миновали поля магнитных мин.

На самом деле все обстояло значительно сложнее: магнетизм корпуса корабля не является чисто «северным» или «южным». У каждого судна он свой, зависящий от относительного направления на северный магнитный полюс Земли, в котором находился киль корабля при его закладке на верфи. Но еще более удивительно, было обнаружено, что корабли, побывавшие в Южном полушарии и вернувшиеся назад, меняли свою «магнитную полярность». Небольшие суда иногда собирались из двух половин, изготовленных в разных местах; и эти половины обладали различными магнитными характеристиками. Зная характеристики магнитного поля корпуса корабля, его можно размагнитить. Для измерения магнитных полей нужны флаксометры. Внезапно осознав всю опасность магнитных мин, британское адмиралтейство заказало у единственного производителя флаксометров в Великобритании изготовить в спешном порядке 500 штук; до этого за период с 1898 года их было сделано всего двенадцать.

По самой своей природе область применения этих «чувствительных мин» ограничена мелководьем: мины типа «ТМВ» срабатывали на глубинах не больше 25 метров, а мины типа «ТМС» — 35 метров. Мины небольшого размера можно было ставить с помощью торпедных аппаратов подводных лодок: уложенные одна за другой три мины имели общую длину, приблизительно равную длине торпеды. Мины, поставленные германскими подводными лодками и сброшенные на парашютах с летящих на бреющем полете самолетов у причалов, в устьях рек и в районах прибрежного судоходства, привели в ужас британское адмиралтейство. Подорвавшись на магнитных минах, серьезные повреждения получили линкор «Нельсон» и крейсер «Белфаст»; три эсминца и 129 транспортных судов были потоплены. Устье Темзы было так густо усеяно германскими минами, что были даже разговоры о том, что придется закрыть лондонский порт.

Сперва казалось, что эта проблема решается легко, ибо Королевский флот использовал магнитные мины с 1917 года. В межвоенные годы специалисты адмиралтейства проводили исследования магнитных свойств кораблей, но основной упор делался на борьбу с магнитными торпедами. Разрабатывалось устройство, создающее сильное магнитное поле, которое вызывало бы преждевременный взрыв приближающейся торпеды. Однако количество ученых, занимавшихся этой проблемой, было весьма ограниченным, и их работам всячески препятствовали чины адмиралтейства, считавшие мины, как и подводные лодки, уделом нищих морских держав. С началом войны пришлось стряхнуть пыль с результатов прежних работ. Но выяснилось, что магнитные тралы, успешно обезвреживающие британские мины, подрываются на германских. Это приводило к тому, что тралы постоянно уничтожались, и несколько тральщиков получили серьезные повреждения.

Ночь с 22 на 23 ноября 1939 года была темной и безлунной. Между 9 и 10 часами вечера «Хейнкель-111», следуя вдоль устья Темзы, пролетел на бреющем полете над пирсом Саутэнд. Это был прекрасный ориентир; вероятно, пилотам «Люфтваффе» было предписано использовать его. Расположенный на дальней оконечности пирса пулеметный расчет открыл огонь и увидел, что с самолета было сброшено два парашюта. Немцы, напуганные неожиданно ожившей зенитной точкой, сбросили две бомбы на отмель, обнажающуюся при отливе. Избавившись от груза, «Хейнкель» взмыл вверх.

К сообщению о том, что самолет сбросил парашютистов, с самого начала отнеслись скептически. К полуночи Черчиллю доложили, что, вероятно, появилась возможность изучить новое германское оружие. В половине второго ночи два специалиста, проинструктированные Черчиллем, и первый военно-морской лорд выехали на машине в сторону Шоубернесса, где отлив обнажил мины. В четыре часа утра специалисты под проливным дождем вышли на покрытую илом топкую отмель.

В свете мощного переносного сигнального фонаря они увидели черный алюминиевый цилиндр длиной семь футов и диаметром около двух футов. Специалисты успели лишь закрепить мины, после чего они до вечера скрылись под приливной волной.

На следующий день обладающие стальными нервами минеры с учебного тральщика «Верной» разрядили мину. По счастливой случайности механический предохранитель, взводивший мину, когда она ложилась на дно, не сработал. Его задел один из минеров, переворачивая мину, но к этому моменту она уже была разряжена. После того как из мины удалили взрыватели и бризантный заряд, ее доставили в «немагнитную» лабораторию. Через несколько часов сущность нового оружия была установлена: мина приводилась в действие вертикально направленным магнитным полем; для того чтобы сработать, ей требовалось поле напряженностью около 50 миллигауссов. Значит, угроза магнитных мин оставалась.

В субботу вечером контр-адмирал У. Ф. Уэйк Уокер сообщил сотруднику отдела науки при правительстве Фредерику Брандетту о захвате магнитных мин и сказал, что в понедельник к утру ему понадобятся двенадцать специалистов. Брандетт немедленно отправился на южное побережье лично подбирать людей, обладающих необходимыми техническими знаниями и навыками. Один из инженеров, без которого, по мнению Брандетта, нельзя было обойтись, имел жалованье 2000 фунтов в год, и он пообещал ему столько же. «Как выяснилось, директор отдела научных исследований при правительстве в то время получал около 1700 фунтов в год, и в государственном казначействе мне ответили, что я не смогу назначить рядовому сотруднику большее жалованье. Я ответил, что уже сделал это и человек приступил к работе».

Некоторые эксперименты проводили моряки, таскавшие на тросах игрушечные корабли на «озере каноэ», детском гребном канале в Саутси. Различные предложения по обеспечению противоминной защиты незамедлительно воплощались в жизнь. В частности, одним из методов борьбы с магнитными минами была «дегауссизация», нейтрализовавшая вертикальную составляющую магнитного поля корабля. Траление магнитных мин производилось с «помощью погруженного в воду электрического кабеля (с пропущенным по нему током), который тянул за собой размагниченный корабль. Быстрым способом разминирования полей из магнитных мин являлись бреющие полеты самолетов, в фюзеляже которых были установлены мощные электромагниты.

Однако подобные меры не могли полностью решить проблему. Протраленные с помощью самолетов проходы были узкими и никак не отмеченными. Немецкие летчики действовали нагло: один самолет-амфибия сел на воду у причала в Гарвиче, аккуратно поставил все мины, а затем снова взлетел. Действия германской авиации, ставившие минные заграждения с бреющего полета, потребовали создания новых радиолокационных станций, оборудованных радарами, обнаруживающими низколетящие цели. Когда началась Битва за Британию, эти станции сыграли жизненно важную роль в обнаружении низколетящих бомбардировщиков, которых не замечали старые радары.

Процедура размагничивания корпусов, которую прошли все британские боевые корабли, возможно, спасла некоторые из них — в основном во время кампании в Норвегии — от атак магнитных торпед. Тогда немцы все неудачи списали на неисправности в торпедах, однако никто не может сказать точно, что именно происходило в боевых головках.

Немцам пришла в голову мысль ставить смешанные минные поля из магнитных и якорных мин. Траление таких полей представляло большие трудности. Немцы изменяли полярность срабатывания магнитных детонаторов, чтобы обнаруживать «переразмагниченные» корабли. Специальные предохранители с задержкой взводили мины в боевое положение лишь по прошествии некоторого времени после установки; таким образом, траление какой-то акватории еще не означало отсутствие на ней мин.

Затем последовали акустические мины; их траление осуществлялось с помощью издающих громкий шум «погремушек». Появились мины с двойным взрывателем, срабатывающим лишь при одновременном возникновении шума и магнитного поля. Но к лету 1940 года магнитные мины перестали представлять из себя серьезную опасность.

7 мая 1940 года возникла новая угроза. Морская мина усовершенствованной модели ВМ-1000, предназначенная для установки у побережья Клайда, из-за ошибки пилота самолета упала на холмистый берег в районе Дамбартона. Эти изощренные «бомбы-мины» двойного назначения были оснащены инерционными взрывателями фирмы «Рейнметалл», что позволяло использовать их для борьбы с наземными целями. Попадая в воду глубиной не меньше 24 футов, эти устройства работали как магнитные мины; упав на отмели или мелководье, они самоликвидировались. Эти мины также самоуничтожались (это обеспечивал гидростатический клапан) при ослаблении давления окружающей среды, что происходило, например, при поднятии мины на поверхность воды. И верхом немецкой предусмотрительности было то, что, несмотря на все вышеописанные ухищрения, ВМ-1000 была также оснащена самой хитроумной ловушкой из всех когда-либо созданных. Подсоединенные к детонатору фотоэлементы должны были взорвать мину, если внутрь нее попадет свет. Таким образом, мина взорвалась бы, если бы ее вскрыли саперы. По поразительной счастливой случайности в мине, обнаруженной вблизи Дамбартона, произошла неисправность в электрических цепях.

Через несколько месяцев подобные бомбы-мины были широко использованы во время ночных бомбардировок Лондона. Они спускались вниз на парашютах и причиняли большие разрушения, не оставляя воронок. Лондонцы без труда определяли такие бомбы по следам от взрывов и называли их «сухопутными минами».

С угрозой магнитных мин справились ученые, и это очень важное обстоятельство. До войны адмиралы и генералы Уайтхолла не проявляли интереса к науке и технике, однако успехи в борьбе с магнитными минами заставили их изменить свою позицию. Согласно доктору К. Ф. Гудиву, физику, офицеру-добровольцу, «это было первое сражение техники, в котором мы одержали над противником решающую победу; но, что гораздо важнее, с самых первых дней наука была призвана на военную службу».

Пришедшие в Германии к власти нацисты отошли от традиций XIX и начала XX века поддержки науки на государственном уровне, и сотрудничество военных и ученых было минимальным до самого конца 1943 года, когда немецкую науку призвали на помощь во время продолжавшейся Битвы за Атлантику. Но и тогда ученых попросили лишь помочь идентифицировать радио- и радиолокационные сигналы союзников.

Однако недоверие нацистов к науке и чинимые на высшем уровне препятствия научным исследованиям не повлияли на то, что в германской военной промышленности работали люди, знающие, как применить научные знания в практических целях проектирования и изготовления оружия. Магнитные мины являются прекрасным образчиком совершенства немецкой конструкторской мысли. Единственной причиной, помешавшей Германии непоправимо искалечить британское судоходство, было то, что к началу войны на складах имелось всего 1500 магнитных мин. После первых операций по постановке минных заграждений немцам пришлось ждать до марта 1940 года, пока не были произведены новые партии мин. Именно эта задержка позволила англичанам подготовиться и встретить угрозу во всеоружии.

Командный пункт адмирала Деница

С момента создания германского подводного флота его основные базы были в Киле и Вильгельмсхафене, в той низменной пустынной части страны, всегда бывшей вотчиной германского военно-морского флота. Для того чтобы выйти на атлантические коммуникации, немецким субмаринам требовалось преодолеть узкий коридор между берегами Шотландии и Норвегии. Но что гораздо хуже, море у северных берегов Германии мелководное и эти районы легко заминировать. Поэтому сразу же после капитуляции Франции адмирал Дениц перебазировал свой подводный флот на ее западное побережье, выходящее непосредственно на Атлантический океан. Сделано это было весьма оперативно и умело. Капитан Годт, начальник штаба у Деница, по собственной инициативе распорядился выделить рабочих с судостроительных верфей фирмы «Германиа» в Киле и отобрал людей из экипажей подлодок. Поезд с топливом, торпедами, оборудованием для ремонтных работ и документацией отбыл из Вильгельмсхафена во Францию на следующий день после объявления перемирия. Меньше чем через три недели «U-30» под командованием капитан-лейтенанта Лемпа уже принимала на борт торпеды на французской базе Лорпан. Очевидец описывает это так:

«Передовой отряд штаба флотилии субмарин занял префектуру военно-морского ведомства Франции в Лорпане. Там было много добычи — военная форма, обувь, снаряжение, — часть из которой имела клеймо английских и американских фирм и дату изготовления: 1918 год. Горы тропической формы, оружия, снаряжения, продовольственных припасов и еще тысяча и одна вещь — неприятель в спешке ничего не успел уничтожить… А теперь здесь разместилась база флотилии. Тут было все, что только можно пожелать: транспорт, топливо, деньги; лишь санитарные условия оставляли желать лучшего, но это было исправлено в кратчайшие сроки».

После краткого пребывания на бульваре Сюше в Париже Дениц 1 сентября 1940 года перевел свою штаб-квартиру в Керневаль, неподалеку от Лорпана. Он разместился в расположенной на высоком берегу вилле, принадлежавшей торговцу сардинами. Со стороны суши вилла была укрыта деревьями, но из нее открывался отличный вид на Порт-Луи и древний форт у входа в гавань. Отсюда Дениц мог наблюдать за своими подлодками, входившими в гавань и пришвартовывавшимися к деревянному кораблю «Изер», когда-то использовавшемуся для доставки каторжников на остров Дьявола во французской Гвиане. Это было местом первой и последней стоянки всех субмарин, отправлявшихся в боевой поход. Боевые товарищи, женщины-радистки и прочие встречающие собирались на борту «Изера», иногда военный оркестр исполнял патриотические песни и марши. На подводных лодках, уходящих в поход, экипаж в парадной форме выстраивался на палубе; на возвращавшихся домой частенько вывешивались самодельные флажки, обозначавшие тоннаж потопленных судов.

Одна комната на вилле Деница называлась «музеем». Здесь он с помощью таблиц, диаграмм и графиков изучал сам и демонстрировал другим, как проходит подводная война, измеряемая тоннажем союзных судов, потопленных за один день, проведенный субмариной в походе. На картах обозначалось, как противник меняет тактику, время и маршруты следования конвоев. В следующем помещении — «комнате оценки текущей ситуации» — находился стол, покрытый большой картой; подробными картами и диаграммами были увешаны все стены. Цветные флажки отмечали местонахождение подводных лодок, неприятельских конвоев и боевых кораблей, а также — благодаря людям из «Службы Б» — те места, где, по мнению англичан, находились немецкие субмарины. Кроме того, здесь были материалы аэрофотосъемки и агентурные донесения о перемещениях отдельных кораблей и конвоев. На карте было видно, что самолет дальнего радиуса действия «Сандерленд» был замечен все дальше и дальше к западу. Дениц так описывает комнату, в которой провел так много часов:

«В дополнение к картам имелись таблицы, указывающие разницу между местным временем и временем в различных районах боевых действий, схемы приливов и течений, ледовую обстановку, туман в Северной Атлантике… Огромный глобус диаметром больше трех футов давал реалистичную картину просторов Атлантического океана и помогал определять расстояния, что было очень трудно сделать с помощью обычных карт, не учитывающих искривления земной поверхности».

Первого сентября 1940 года таблицы показывали Деницу, что его потери на» текущий момент — 28 субмарин — в точности равнялись количеству подводных лодок, введенных в строй за этот же промежуток времени. Таким образом, число лодок, готовых к боевым действиям, даже уменьшилось по сравнению с началом войны, так как новые субмарины предварительно необходимо было испытать, экипажам требовалось время на подготовку, а старые лодки нуждались в ремонте. Из 27 находившихся в строю лодок в море в среднем находилось семь-восемь субмарин, что было слишком мало для тактики «волчьих стай», о которых мечтал Дениц, хотя иногда удавалось собрать несколько лодок для совместной атаки на конкретную цель.

На таблице, отражающей его успехи, Дениц увидел бы авианосец, линкор, три эсминца, две подводные лодки, пять вспомогательных крейсеров и 440 транспортных судов общим водоизмещением 2 330 000 тонн. Для оценки эффективности действий подводных лодок Дениц пользовался тоннажем судов, потопленных за день пребывания в море. По таким показателям пиком его успехов был октябрь 1940 года, когда каждая субмарина топила в среднем за месяц пять с половиной кораблей. (Более высокие цифры, достигнутые в последующие годы, обусловлены тем, что количество подводных лодок увеличилось, и Дениц остро переживал то обстоятельство, что больше не может приблизиться к рекордным показателям 1940 года.)

Подходы к французским военно-морским базам в Лорпане, Бресте, Сен-Назере и Ла-Рошели были глубоководными, и англичанам было очень трудно их заминировать. Командование бомбардировочной авиации Королевских ВВС слишком поздно отдало приказ нанести удары по этим базам. Ибо в 1941 году по личному распоряжению Гитлера над причалами были возведены железобетонные укрытия, такие толстые и прочные, что английские бомбы не могли их разрушить. Практически неуязвимые, эти укрытия сохранились до наших дней. Французы испытывают к ним какую-то извращенную привязанность и пускают внутрь только своих соотечественников.

Немцы также воспользовались услугами опытных французских ремонтных рабочих. К радости своих новых хозяев — немцев, рабочие французских верфей трудились даже усерднее, чем их коллеги в Германии. Их усилиями удалось сократить время ремонта субмарины в доке в среднем на 22 процента. «До этого на каждую подводную лодку, находящуюся в море, приходилось две с половиной, стоящих в доках; французы же сократили эти показатели до соотношения 1:1,8».

После того как к лету 1940 года германская армия завершила завоевание Франции, Бельгии и Нидерландов, англичанам пришлось держать много эсминцев и других кораблей на базах в готовности отразить возможное вторжение на Британские острова. Конвои стали следовать с ослабленным эскортом, а многим кораблям вообще приходилось пересекать океан без сопровождения. Германские подводные лодки топили в Северной Атлантике транспортные суда в огромном количестве. Командиры. — подводники, в помятых фуражках и белых свитерах, возвращаясь из похода, докладывали о сорока или даже пятидесяти тысячах тонн потопленных судов. Подводные асы стали героями нацистского документального и художественного кинематографа, так же как героями английского кино стали пилоты истребителей «Спитфайр» (зачастую в таких же помятых фуражках и белых свитерах). Подводников холили и лелеяли. Французские курортные гостиницы были превращены в дома отдыха подводников; по желанию, вернувшиеся из похода моряки могли отправиться в Германию на специальном поезде, регулярно курсировавшем в Вильгельмсхафен за оборудованием, снаряжением и боеприпасами. Если же подводники оставались на базах, их высокое жалованье (удвоенное за каждый день, проведенный в Атлантической оперативной зоне) обеспечивало им теплый прием в ресторанах, ночных клубах и борделях, несмотря на то что моряки славились своим буйным поведением.

С баз, расположенных на атлантическом побережье Франции, германские подводные лодки могли наносить удары по кораблям, доставляющим в Великобританию топливо, зерно и вооружение из Соединенных Штатов и Канады и мясопродукты из Южной Америки, а маршруты, по которым доставлялась жизненно необходимая железная руда из Южной Африки и нефть из Нигерии, вообще проходили у немцев буквально под самым носом. Африканские конвои из соображений безопасности отклонялись к западу, а трансатлантические маршруты перемещались все дальше и дальше на север. Следом за ними в ледяные воды устремлялись и германские подводные лодки.

Авиация: пустынное море и небо

До тех пор пока не начались боевые действия, англичане почти не задумывались, какое оружие потребуется самолету, чтобы потопить подводную лодку. «Блекберн Кенгуру», двухмоторный биплан, использовавшийся для борьбы с подводными лодками в самом конце Первой мировой войны, принимал на борт четыре 250-фунтовые бомбы. Двухмоторный «Авро Энсон», из которых в 1939 году более чем наполовину состояли части Берегового командования ВВС, мог взять лишь четыре 100-фунтовые бомбы. Хотя это были бомбы, специально разработанные для борьбы с подводными лодками, их действенность никто толком не проверял. Первая возможность проверить на деле эффективность противолодочных авиабомб предоставилась 5 сентября 1939 года, через два дня после начала войны, когда «Энсон» из 233-й эскадрильи Берегового командования сбросил две 100-фунтовых бомбы на подводную лодку, всплывшую у побережья Шотландии. Бомбы, отскочив от поверхности воды, взорвались в воздухе, нанеся самолету такие повреждения, что он упал в воды залива Сент-Эндрюс-Бей. А подводная лодка, как выяснилось, принадлежала Королевскому флоту.

Через несколько дней, 14 сентября, два пикирующих бомбардировщика «Блекберн Скуа» с авианосца «Арк-Ройял» атаковали германскую субмарину «U-30», всплывшую рядом с грузовым судном «Фенед Хэд» и высадившую на него отряд, который перед тем, как открыть кингстоны, собрал все продовольствие (имевшиеся на борту лодки припасы отсырели). И снова противолодочные бомбы взорвались в воздухе, сбив оба самолета. Экипаж «U-30», которой командовал капитан-лейтенант Лемп, подобрал двух летчиков, и лодка, взяв их на борт, погрузилась. На следующий день еще один «Энсон» был поврежден взрывом собственной бомбы, не причинившей никакого вреда неприятелю. Через год, 25 октября 1940 года, три бомбардировщика «Гудзон» из 233-й эскадрильи одновременно атаковали субмарину «U-46», причем одна из бомб попала прямо в лодку. Прочный корпус уцелел, и лодке удалось вернуться на базу.

Неудивительно, что первая подводная лодка, уничтоженная с воздуха, была потоплена самолетом бомбардировочной авиации, использовавшим обычную 250-фунтовую бомбу общего назначения. «Бристоль Бленхейм», выполнявший разведывательный полет с бомбовой нагрузкой, спустившись опасно низко, атаковал субмарину «U-31», находившуюся на морских испытаниях в Гельголандской бухте. Одна, может быть, две бомбы попали в корпус. Все находившиеся на борту лодки, включая нескольких рабочих верфей, погибли, хотя впоследствии лодка была поднята, отремонтирована и вступила в строй. Еще через месяц взлетевшему с линкора «Уорспайт» самолету «Фейри Содфиш» удалось двумя 100-фунтовыми противолодочными бомбами потопить стоявшую на якоре «U-64».

Ввиду полной неэффективности противолодочных бомб летчики решили сбрасывать на неприятеля единственное другое имевшееся в наличии противолодочное оружие: глубинные бомбы, разработанные во время Первой мировой войны. Этот металлический цилиндр, наполненный взрывчатым веществом, был оснащен устанавливаемым на определенное значение взрывателем, срабатывающим от давления воды. К цилиндру приделали нос и хвост, и получившееся устройство было опробовано довольно успешно на учебных целях. Однако так как глубинная бомба весила 450 фунтов, ее мог брать на борт только большой самолет. Принципиально отличная от обыкновенной бомбы, глубинная бомба должна была упасть в воду рядом с подводной лодкой, а не поразить ее непосредственно (бомбы, попавшие в корпус, взрывались крайне редко), а поскольку взрыв происходил под водой, значительно уменьшалась опасность того, что летчики станут жертвой своего же оружия. Но широкое распространение такие бомбы получили лишь к лету 1940 года.

В 1939 году обе стороны испытывали острую нехватку крупных самолетов с большим радиусом действия. «Люфтваффе» были вынуждены использовать гражданский самолет ФВ-200 C «Кондор», великолепную машину, в 1938 году совершившую беспосадочный перелет из Берлина в Нью-Йорк и обратно со средней скоростью 330 км/ч. Переоборудованные «Кондоры» применялись для дальней морской разведки, однако, как выяснилось, они были плохо приспособлены к тяготам, выпадающим на долю военной авиации.

На вооружении Королевских ВВС состояла другая замечательная машина, летающая лодка «Шорт Сандерленд», четырехмоторный самолет с экипажем, доходящим до 13 человек, на борту которого имелись спальные места и кухня. Хотя внешне он выглядел в точности так же, как и его гражданский собрат, в действительности самолет изготовлялся с учетом военных требований и поэтому гораздо больше подходил для армейской службы, чем «Кондор». «Сандерленд», вынужденный сесть на воду в штормовую погоду (порывы ветра достигали скорости 100 миль, в час), продержался на плаву девять часов, потребовавшихся австралийскому кораблю «Австралия», чтобы добраться до места аварии и снять экипаж.

Через несколько дней после начала войны названиями «Сандерленд» пестрели все газетные заголовки. Два самолета совершили посадку на воду и приняли на борт 34 человека экипажа потопленного подводной лодкой парохода. Любой летающей лодке — не говоря уж о той, которая перегружена толпой неожиданных пассажиров, — очень трудно взлететь с открытой водной поверхности. Пилоты «Сандерлендов» продемонстрировали высокое летное — и мореходное мастерство. Имеющие дальность полета 3000 миль при скорости 134 мили в час, «Сандерленды», несомненно, нанесли бы серьезный урон флотилиям германских подводных лодок, если бы уже в первые дни Битвы за Атлантику Королевские ВВС имели надежное средство борьбы с подводными лодками.

С 1936 года военно-морской флот Соединенных Штатов использовал в качестве разведывательного самолета надежную летающую лодку, которую в Королевских ВВС назвали «Каталина» в честь острова неподалеку от расположенного в окрестностях Сан-Диего завода фирмы «Консолидейтед», на котором, этот самолет выпускался. В 1939 году Королевские ВВС заказали 30 таких машин, и они начали поступать в 1941 году. Именно такая летающая лодка обнаружила 26 мая 1941 года «Бисмарк». Пилот, следивший за германским линкором, на самом деле находился в учебном полете, и рядом с ним сидел американский инструктор[238]. Самолет вылетел с базы Лох-Эрн в Северной Ирландии, куда в то время в обстановке строжайшей секретности уже завозились материалы и оборудование для того, чтобы превратить ее в базу военно-морской авиации США. По-моему, официальный отчет о том, как был обнаружен линкор, лишен некоторых красноречивых подробностей:

«Я был в кресле второго пилота. Вдруг американец, сидевший сзади меня, воскликнул: «Черт побери, а это что такое?» Всмотревшись вдаль, я разглядел сквозь туман на фоне штормового моря нечеткий силуэт. «Похоже на линкор», — продолжал американец. «Давай приблизимся к нему, — предложил я. — Облетим со стороны кормы». У правого крыла появились два черных облачка, и через мгновение самолет уже со всех сторон был окружен черными облачками. По обшивке что-то застучало. В некоторых местах она оказалась пробита… Единственные потери мы понесли на камбузе, где дежурный по кухне, мывший посуду, уронил и разбил две тарелки с клеймом «Королевские ВВС».

Во время слежения за «Бисмарком» «Каталина» поставила рекорд: 27 часов непрерывного нахождения в воздухе. Те, кто летал на ней, особенно запомнили ее отличный автопилот, позволявший выносить длительное пребывание в кабине этой тяжелой машины — разведывательные полеты в среднем продолжались 17 часов — и высвобождавший дополнительную пару глаз для слежения за неприятельскими подводными лодками. Позднее по специальному распоряжению президента Рузвельта к этим летающим лодкам добавился еще один самолет производства фирмы «Консолидейтед» — B-24J «Либерейтор», четырехмоторная машина, оснащенная дополнительными топливными баками. Способные нести антенну, радар, бомбы (в том числе глубинные) и даже прожектор, «Либерейторы» сыграли решающую роль в сужении «незащищенной» зоны в середине Атлантического океана.

Полеты на сверхдальние расстояния пришлось в спешном порядке осваивать молодежи, набранной на гражданке. «Сандерленды» Королевских ВВС день за днем пролетали тысячи миль над просторами Атлантики. После того как Соединенные Штаты вступили в войну, пилоты «Летающих крепостей» «Боинг Б-17», только что окончившие авиашколу, перегоняли свои огромные самолеты в Великобританию. «Каталина», прилетевшая в Австралию, оказалась третьим самолетом за всю историю, пересекшим Тихий океан. В мирное время это событие удостоилось бы первых полос.

Самолетам, осуществлявшим патрулирование над океаном, требовалось обладать очень большим радиусом действия, ибо перед тем, как приступить к работе, им еще требовалось преодолеть огромные расстояния до идущего вдали от берегов конвоя. Но как только они оказывались на месте, их ценность резко возрастала, так как германским подлодкам приходилось или оставаться в подводном положении, или рисковать оказаться под бомбами. А даже еле ползущий медленный конвой, чья скорость равнялась лишь 7 узлам, легко отрывался от находящейся в подводном положении субмарины. Кроме того, такую субмарину можно было обнаружить с помощью «асдика».

Неприятности конвоев начинались тогда, когда одна из расположенных веером субмарин из «волчьей стаи» обнаруживала на горизонте дым и, преследуя конвой на некотором отдалении, передавала сигналы остальным лодкам. Субмарина, вынужденная погрузиться, могла легко потерять контакт с конвоем, кроме того, ей приходилось прекратить передачу сообщений остальным лодкам[239].

Непредвиденном обстоятельством встречи самолета и подводной лодки явилось то, что самолеты наземного базирования не могли подбирать моряков с гибнущего судна с поверхности моря. Самые неожиданные последствия этого случились в августе 1941 года, когда «Локхид Гудзон» атаковал германскую субмарину «U-570», находившуюся в открытом море к югу от Исландии. Эта субмарина принадлежала к лодкам крейсерского типа IXC, знаменитых тем, как им на рубку накатывалась, волна при большой скорости или в шторм. «U-570» получила повреждения, и морская вода, попавшая в аккумуляторные батареи, привела к образованию смертельно ядовитого газа хлора: это вечная головная боль всех подводников. Экипаж с помощью белой рубашки капитана показал, что сдается. «Гудзон» кружил над лодкой, наведя на нее пулеметы: летчики не понимали, что лодка не может погрузиться. Наконец первый пилот предложил второму спуститься на парашюте в качестве призовой команды, но, как он потом говорил в интервью Би-би-си, «тот не был в восторге от этой мысли». Появилась «Каталина», и с «Гудзона» ей сообщили: «Следите за нашей субмариной; она выбросила белый флаг». Корабли, посланные снять экипаж гибнущей лодки, успели прибыть к ней до наступления темноты. Лодку взяли на буксир, но она села на мель у берегов Исландии. Впоследствии она была поднята, восстановлена и вступила в строй Королевского ВМФ под названием «Граф».

Ученые мужи приходят на флот

В 30-е годы ученые в Германии, Франции, США и Великобритании, работая в обстановке строжайшей секретности, независимо друг от друга обнаружили, что с помощью луча очень коротких импульсов, направленного на цель, отраженного от нее и принятого электронно-лучевой трубкой, можно определять расстояние до него и направление, в котором он движется. Едва ли это можно было назвать самой передовой технологией, и уж, конечно же, нельзя сказать, что пальма первенства в этом изобретении принадлежит англичанам. Даже в Красной армии к началу войны имелись радары.

Германский «карманный» линкор «Адмирал граф Шпее» был оснащен великолепной системой артиллерийского наведения, созданной на основе радара; линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», использовавшие радары, уклонились в январе 1941 года от боя с британским кораблем «Наяда». Радар «Тип 279», которым была оснащена «Наяда», имел значительно меньший радиус действия, чем германские радары, поэтому после того, как англичанам на очень короткое время удалось установить визуальный контакт (они так и не видели германские линкоры на экране радара), германским кораблям удалось оторваться от преследования. Во время кампании в Норвегии эти же два линкора застигли врасплох линейный крейсер «Ринаун», использовав радар для наведения орудий, в то время как сами оставались невидимыми в снежном заряде.

На Королевском военно-морском флоте оснащение кораблей радаром «Тип 79» началось в 1939 году, но к началу боевых действий он был установлен лишь на линкоре «Родней» и крейсере «Шеффилд». Эти радары были предназначены для обнаружения неприятельских самолетов, и ими оснащались только крупные корабли и крейсера ПВО, такие, как «Керлю», «Карлайл» и «Каракоа». В мае 1940 года было заказано двести радаров «Тип 284» (50-сантиметровых) для корректировки артиллерийского огня. Новый толчок развитие радаров ' получило в 1941 году, когда в результате боевых действий в Средиземном море выяснилось, что корабли, оснащенные радарами, получают решающее тактическое преимущество. На кораблях флота Соединенных Штатов радары начали устанавливаться с 1940 года, и с августа того же года, задолго до того, как США вступили в войну, американский и британский флоты начали обмениваться технологиями в области радиолокации.

К началу боевых действий германские радары были самыми точными. Первый крупный успех радиолокации в войне датируется 22 декабря 1939 года, когда эскадрилья Королевских ВВС из 22 бомбардировщиков «Виккерс Веллингтон» была обнаружена в 70 милях от побережья Германии. Лишь десять самолетов вернулись на базу.

В то время как британские ученые сосредоточились на создании устройств с как можно большим радиусом действия, немецкие конструкторы стремились к точности и, по возможности, мобильности. Летом 1940 года передовые немецкие отряды, вышедшие на Шербурский полуостров, засекли местонахождение английского эсминца, находящегося у берегов Великобритании, который был затем потоплен самолетами «Люфтваффе».

Первые радары — в Великобритании в то время он назывался «устройством для определения цели с помощью радиоволн» — были громоздкими, и использование в них легкобьющихся стеклянных вакуумных электронно-лучевых трубок делало их очень хрупкими. Считалось, что такие устройства наземного или морского базирования являются средствами противовоздушной обороны и также могут быть использованы для обнаружения кораблей противника. Вероятно, именно англичанам пришла в голову другая мысль. Группа специалистов, работавших под началом доктора Эдварда Боуэна, поставила один из первых телевизионных приемников на старый бомбардировщик «Хэндли-Пейдж Хейфорд», и оказалось, что он с помехами, но принимает сигналы наземного передатчика. На основе этого устройства был создан небольшой прибор, работающий в высокочастотном диапазоне, который начали устанавливать на борту самолетов «Авро Энсон». К 3 сентября 1937 года такие радары могли обнаруживать крупные корабли на расстоянии до пяти миль.

Главным фактором развития британского радара была готовность экспериментировать. После того как радар спас Великобританию от поражения в Битве за Британию, радиолокация получила ведущее место среди всех прочих научных разработок. Нацистская идеология делала упор на сельские традиции и обычаи «древних тевтонцев»; политические вожди Третьего рейха не доверяли современной науке, называя ее «еврейской». Германские ученые не освобождались автоматически от военных обязанностей, а к гражданским ученым, работавшим на нужды армии, относились с недоверием, в отличие от теплого приема, с каким встречали их английских собратьев. В Великобритании была создана технология «оперативных исследований», заключавшаяся в том, что ученые вместо того, чтобы разрабатывать новые виды вооружения, советовали военным, как наилучшим образом использовать уже имеющиеся.

Оперативные исследования показали, что можно удвоить число входящих в конвой судов, практически не увеличивая периметр пространства, занимаемого конвоем; так, периметр пространства, занимаемого конвоем, состоящим из 80 судов, лишь на одну седьмую больше периметра того пространства, что занимает конвой из 40 судов. Таким образом, более крупные конвои позволили эффективнее использовать эскортные корабли. Увеличение числа входящих в конвой судов до 45 и более позволило снизить средний процент потерь с 2,6 до 1,7. Отчасти это определялось также тем, что деятельность «волчьих стай» ограничивалась количеством торпед, временем, необходимым на перезарядку торпедных аппаратов, усталостью экипажа и так далее — обстоятельствами, не зависящими от размеров конвоя.

Оперативные исследования также помогли определить, на какую глубину нужно настраивать срабатывание взрывателей глубинных бомб. Ученые предположили, что если у подводной лодки достаточно времени, чтобы осуществить экстренное погружение, она, очутившись под водой, сразу же изменит курс. Такие цели следует считать упущенными и не пытаться их атаковать. Глубинные бомбы, сбрасываемые с самолетов, должны взрываться у самой поверхности, чтобы поражать наверняка не успевшие скрыться субмарины. Подобные предложения позволили в кратчайшие сроки коренным образом улучшить тактику противолодочной борьбы.

В начале войны Береговое командование имело в своем распоряжении 12 самолетов «Локхид Гудзон», оборудованных радарами «Марк 1» типа «воздух — надводная цель». За ними последовали установки, имеющие более хорошие характеристики. Ими оснастили более тяжелые бомбардировщики «Армстронг Уитли» и летающие лодки «Сандерленд», однако этим замечательным самолетам, вооруженным неэффективными противолодочными бомбами, удавалось крайне редко топить германские субмарины.

Ученых мужей спросили, почему из 77 замеченных с воздуха неприятельских подводных лодок только 13 были предварительно засечены радарами. Те ответили, что изготовленное в спешке оборудование доверяют кому ни попадя. Специально обученные экипажи уверовали в возможности радаров, и к концу 1941 года средства радиолокационного обнаружения подводных лодок с воздуха стали более эффективными. Бипланы «Содфиш» из 812-й эскадрильи морской авиации наглядно продемонстрировали возможности радара, день и ночь патрулируя узкий Гибралтарский пролив, препятствуя прохождению германских субмарин в Средиземное море. Одна подводная лодка была потоплена, а еще пять получили такие серьезные повреждения, что были вынуждены вернуться на базу[240].

Кроме того, крупные надводные корабли Королевского ВМФ в дополнение к противовоздушным радарам получили более точные радиолокационные системы наводки артиллерии, но все же радиус действия британских радаров оставался меньшим, чем дальность визуального обнаружения в ясную погоду. Оставалась насущная проблема создания устройства, которое можно было бы устанавливать на небольшом эскортном корабле, таком, как, например, корвет, и которое могло бы обнаруживать ночью рубку всплывшей подводной лодки.

Доктор С. Е. Э. Лендейл входил в группу специалистов, установивших коротковолновый сантиметровый радар на скалах у Суонэйдж и обнаруживших германскую субмарину на расстоянии семи миль. Он так описал практические трудности, возникающие при попытке установить радар на небольшой корабль: «На борту корвета всюду сырость; в сильное волнение постоянная качка и потоки воды, захлестывающие каюту оператора радара всякий раз, когда открывается дверь, приводили к тому, что прислушивались к сообщениям только очень опытных специалистов». Антенны приходилось оберегать от непогоды. Много проблем создавали бортовая и килевая качки и вибрация корпуса от работы двигателей и орудийных выстрелов.

Но все же к концу 1941 года был разработан радар «Тип 271». Сто изготовленных устройств установили на пятидесяти кораблях. Это был первый в мире изготовленный с использованием магнетрона сантиметровый радар, имеющий практическое применение. Он явился прорывом вперед: выяснилось, что «Тип 271» способен обнаруживать даже перископ. Безнаказанным ночным нападениям находящихся в надводном положении субмарин пришел конец.

Хрупко, но смертельно: субмарины за работой

Но уже в сентябре 1940 года, задолго до того, как новые совершенные технические средства сказали свое слово в Битве за Атлантику, адмирал Дениц, вышедший из себя, заявил своему штабу: «В самом «скором времени весь германский подводный флот будет потоплен прямо у нашего порога». По словам одного из самых добросовестных историков подводной войны Дж. П. М. Шоуэлла, его недовольство было обусловлено двумя обстоятельствами, до сих пор не получившими должного признания. Дениц был расстроен из-за числа подводных лодок, подорвавшихся на минах и потопленных британскими субмаринами во время пересечения Бискайского залива. Воды залива стали настолько опасны для германских подводников, что они прозвали его «Totenallee», «дорогой смерти».

Если оставить в стороне реальную эффективность британских мин и подлодок, проявленное Деницем беспокойство оказало незамедлительное и очень значительное воздействие на подводную войну, ибо он приказал своим экипажам посылать радиосообщение, как только лодки благополучно пересекли Бискайский залив. Это сообщение должно было посылаться, когда субмарина проходила десятый градус западной долготы (позднее пятнадцатый градус). Экипажи германских субмарин с нетерпением ожидали этого момента плавания, так как начиная именно с этого момента увеличивалось их ежедневное жалованье. Служащие Отдела слежения за подводными лодками британского адмиралтейства тоже ждали его, так как с помощью радиопеленгации они получали в дополнение к точной долготе приблизительную широту, на которой находилась субмарина. После такой «засечки» обычно уже можно было с большой долей вероятности предположить, на перехват какого конвоя движется эта лодка.

Имея в наличии меньше 30 субмарин, Дениц очень переживал по поводу того, что не может экспериментировать с тактикой «волчьих стай». Его теория о преимущественно надводном характере боевых действий подтверждалась. Практически три четверти успешных торпедных атак были осуществлены ночью субмаринами, находящимися в надводном положении и не обнаруженными гидролокаторами. В начальном этапе войны во многих районах бескрайней Атлантики самолеты союзников не появлялись, что позволяло немецким подводным лодкам выступать в роли торпедных катеров.

Даже без помощи специалистов «Службы Б» подводникам удавалось приблизительно определить маршрут следования конвоя. Дениц приказывал нескольким из имеющихся в наличии субмаринам выстроиться в линию на предполагаемом пути конвоя и, находясь в надводном положении, искать, не появится ли на горизонте дым. Как только конвой был обнаружен, к этому месту призывались другие лодки. Некоторые оказывались слишком далеко от этого места, другие не могли отыскать место встречи, но, как правило, подводникам удавалось собрать достаточную силу. С наступлением темноты подводные лодки, не погружаясь, прорезали колонны транспортов. Даже в самую темную ночь из верхней части рубки видны вырисовывающиеся на фоне неба силуэты кораблей. С другой стороны, сами субмарины настолько маленькие, что даже при свете дня низкую рубку трудно разглядеть среди серых волн Атлантики.

В октябре 1940 года специалисты «Службы Б» предоставили карту с нанесенным на нее маршрутом следования конвоя SC-7, медленного конвоя из 35 судов, направляющегося из Сиднея, Новая Шотландия, построенного в пять колонн по четыре корабля, а в центре — три колонны по пять кораблей. Кильватерные колонны шли в полумиле друг от друга, и каждое судно находилось в 600 ярдах от идущего перед ним. Построенные в такой характерный, вытянутый в стороны прямоугольник, корабли имели меньший риск потерять друг друга; кроме того, так как германские субмарины предпочитали атаковать с флангов, такое построение представляло цель меньших размеров, чем прямоугольник, вытянутый в длину.

Итак, конвой SC-7 занимал площадь приблизительно пять квадратных миль; его сопровождали два шлюпа и корвет. В налетевшем шторме строй кораблей рассыпался. Четыре парохода с Великих Озер, не предназначенные для плавания в волнах Атлантики, отстали и потеряли конвой (три из них были потоплены подводными лодками). Один шлюп в поисках неприятельских субмарин оторвался от конвоя и так и не смог его найти. Германские подлодки собрались в стаю. Ими командовали Гюнтер Прин, в начале войны прокравшийся в Скапа-Флоу и потопивший «Ройял Оук»; Иоахим Шепке, сделавший весомую прибавку к числящемуся за ним тоннажу потопленных судов; «Молчаливый Отто» Кретчмер, быстро потопивший четыре корабля и прикончивший последний из палубного 88-миллиметрового орудия. Германские субмарины топили и топили транспорты, уничтожив в общей сложности 17 судов; проход конвоя был отмечен шлюпками со спасшимися и трупами погибших, плававших среди разлившегося мазута и обломков. Дело было в октябре, и в северных широтах, куда был вынужден отклониться конвой, постоянно дули пронизывающие ветры, волнение было сильным, а дни стояли короткие. Тридцати минут пребывания в холодной воде оказывалось достаточно для того, чтобы большинство уцелевших погибали. У тех, кто находился в открытых шлюпках, практически не было шансов добраться до земли или быть спасенным другим кораблем.

Германские подлодки, сытые и довольные, повернули навстречу конвою НХ-79 (быстрому конвою из Галифакса). В эту ночь еще 14 кораблей отправились на дно. Однако побоище на этом не закончилось, так как субмарины обнаружили еще один конвой, НХ-79А, и в ту же ночь потопили еще семь судов.

Не успел закончиться октябрь, как Великобритании был нанесен еще один удар на море. «Фокке-вульф» ФВ-20 °C «Кондор», следующий из Бордо на базу в Ставангере, Норвегия, и находящийся над просторами океана далеко от берегов, обнаружил в 70 милях от залива Донегал-Бей на севере Ирландии лайнер «Эмпресс оф Бритн» Канадской тихоокеанской компании. На борту лайнера находились моряки и члены их семей, направлявшиеся домой в Ливерпуль. За штурвалом четырехмоторного самолета находился капитан Бернхард Йопе из группы «И/КГ-40», и это был его первый боевой вылет. От сброшенных с очень небольшой высоты бомб на лайнере вспыхнул пожар, и затем корабль был добит выпущенными с подводной лодки торпедами. Йопе получил «Рыцарский крест». После войны он был пилотом гражданской авиакомпании «Люфтганза».

Гибель «Эмпресс оф Бритн» не была случайной. Авиация приобретала все больший вес в сражениях на морских коммуникациях, и к концу войны не менее 13 процентов кораблей союзников были потоплены самолетами «Люфтваффе». (69 процентов приходилось на долю подводных лодок; 7 процентов было уничтожено надводными рейдерами и погибло на минах; 4 процента погибли из-за погодных условий и неустановленных причин.)

Бомбардировки конвоев побудили Черчилля распорядиться усилить воздушное патрулирование в районе северной части Ирландии, но этих мер оказалось недостаточно. От отчаяния и безысходности на палубах танкеров стали размещать специальную катапульту с истребителем «Хокер Харрикейн». После воздушного боя пилот должен был топить самолет рядом с конвоем и спускаться в воду на парашюте. Первый оснащенный катапультой корабль вышел из Нью-Йорка в мае 1941 года, но он стал жертвой германской подводной лодки. Только в августе «Харрикат» (как их прозвали моряки) записал на свой счет первую победу. За всю войну лишь считанное число немецких самолетов было сбито таким образом. Однако Истребительное подразделение торгового флота было скорее не оружием, а средством устрашения, так как пошли слухи о том, что конвои вооружены «кусающимся чертиком из табакерки» —, и «Кондоры» стали гораздо более осторожными.

Разумеется, далеко не каждый конвой подвергался нападению подводных лодок или с воздуха. Один германский историк считает, что девять из десяти конвоев избегали встречи с неприятелем. Однако немногие из моряков, проведших шесть месяцев в море, не видели по ночам взрывов и пламени, после чего рассвет показывал зияющие бреши в рядах кораблей. Почти никто из моряков, ложась спать, не снимал ботинок — не говоря уж об остальной одежде.

После долгой раскачки в 1941 году программа строительства подводных лодок стала приносить плоды. К концу года под началом Деница уже было 247 субмарин. Его потери росли медленно: 9 лодок в 1939 году, 26 в 1940-м, 38 в 1941-м. Количество лодок, введенных в строй, соответственно составляло 64, 54 и 202.

В первые месяцы 1941 года свои зубы показала германская авиация дальнего действия. В январе самолеты потопили 20 судов, а подводные лодки — 21. В феврале подводные лодки потопили 39 кораблей, авиация добавила еще 27, а надводные рейдеры довели общее количество потопленных судов до сотни (впервые с октября 1940 года общее водоизмещение потопленных кораблей превысило 400 000 тонн). Больше половины потерь за этот период пришлось на суда, отбившиеся от конвоев, одинокие и беззащитные.

Дениц рассчитал, что необходимо довести общий тоннаж потопленных кораблей (в том числе и самолетами «Люфтваффе») до 750 000 тонн, чтобы вынудить Великобританию к сдаче. Сами англичане провели красную черту ниже, на отметке 600 000 тонн. На диаграммах, висящих на стенах штаб-квартиры Деница в Керневале, союзные потери в начале 1941 года ежемесячно исчислялись 400 000 тонн. На самом деле капитаны-подводники, получавшие награды в зависимости от тоннажа потопленных кораблей, были склонны сильно преувеличивать водоизмещение своих жертв. И все же потери были очень большими, особенно с учетом опустошительных набегов надводных рейдеров и авиации (см. таблицу 1).

Таблица 1

Потери союзного флота в мае — ноябре 1941 года (в брутто-регистровых тоннах).

В начале 1941 года Береговое командование Королевских ВВС было переведено под оперативное управление флота и разведывательная эскадрилья была передислоцирована в Исландию. Активизация действий англичан в воздухе, хотя и очень незначительная, убедила Деница, что и он должен обеспечить авиационное прикрытие своих лодок. В его распоряжение поступила бомбардировочная группа «И/КГ-40», имевшая большой опыт боевых действий. Начиная с января 1941 года «Кондоры» стали совершать полеты над Атлантикой, следуя между Бордо и норвежской базой Ставангер. По мере того как союзные корабли стали оснащаться средствами противовоздушной защиты и получили возможность отражать атаки с воздуха, эти тихоходные четырехмоторные самолеты переключились на разведку маршрутов следования конвоев, составление сводок погоды над Атлантическим океаном и взаимодействия с подводными лодками.

К тому же «Кондоров» было слишком мало, чтобы они могли оказать какое-либо существенное влияние на ход борьбы на море; больше того, несмотря на использование радиомаяков, лишь немногие штурманы «Люфтваффе» могли определить координаты конвоя настолько точно, чтобы вывести подводные лодки на расстояние визуального обнаружения. Большую долю смятения вносило также то, что координатная сетка «Люфтваффе» не совпадала с той, что использовалась на морских картах. В то время человек, подавший голос в защиту «поддержки с воздуха» немецких подводных лодок, рисковал выставить себя на всеобщее посмешище. Невидимая глазом ценность авиации в Битве за Атлантику заключалась в моральной поддержке своих моряков и психологическом воздействии на неприятеля, которому становилось не по себе от вида самолетов с чужими опознавательными знаками.

В начале войны конвоям, следовавшим из Великобритании, придавались в поддержку корабли Королевского ВМФ лишь на первую часть пути, приблизительно до 15 градуса западной долготы. Затем эскортные корабли стали сопровождать конвои до 25 градуса, а позднее — с июля 1941 года — конвои стали всю дорогу следовать в сопровождении боевых кораблей. Сменные отряды эскортных кораблей выходили из портов Великобритании, Исландии и Ньюфаундленда. Но боевых кораблей было очень мало, так что даже в конце 1941 года в среднем конвой сопровождало два эскортных корабля.

Эскортные корабли также не имели иммунитета к торпедам. Я не приношу извинения за чрезмерно большой отрывок, взятый из одного из самых красочных описаний Битвы за Атлантику:

«Внезапно небеса превратились в языки пламени, и весь корабль содрогнулся… Прямо впереди я увидел что-то плавающее на поверхности воды, похожее на огромного металлического кита. Этот предмет медленно перевернулся, и я увидел на металлической обшивке наши опознавательные знаки. Я был ошеломлен. Все происходившее выходило за рамки моего понимания. Обежав мостик, я посмотрел назад. Корабль заканчивался машинным отделением — все, что было сзади, словно отрезало. Так что впереди прямо перед нашим кораблем я видел собственную корму. Вся верхняя палуба была в огне. Первый помощник организовывал пожарные отряды. Увидев меня, он крикнул: «Сэр, вы будете покидать корабль?» — «Нет, черт возьми!.. Мы уйдем отсюда только тогда, когда иного выхода не будет».

Однако корабль с оторванной кормой недолго остается на плаву:

«Палуба начала крениться — внезапно и очень резко. Корабль практически лег на борт. Я покатился вниз, хватаясь за что попало. Мой мир перевернулся на девяносто градусов… Я прыгнул на трубу камбуза, протянувшуюся в двух футах над водой параллельно поверхности, и осторожно пошел по ней. Дойдя до конца трубы, я взглянул на лица. Все мои люди смеялись, словно происходящее было каким-то гигантским представлением на арене цирка. Мне закричали:

— Ну же, сэр, прыгайте! Вода просто прекрасная.

— Я жду, когда за мной прилетит «Скайларк», — ответил я.

Но тут труба резко погрузилась в воду, и я поплыл как безумный. Мы старались изо всех сил… Один раз я обернулся, но голов позади меня осталось мало, очень мало. Я продолжал плыть. Прямо на нас шел эсминец из нашего отряда. Мне были видны люди, стоящие на боевых местах. Эсминец атаковал. Он атаковал то, что осталось от нашего «Уорвика»! Я закричал что есть сил. Подводная лодка может быть где угодно, только не здесь. В воздух взлетели фонтаны от сброшенных глубинных бомб. Они так забавно колышутся из стороны в сторону — странно, никогда раньше я этого не замечал. Интересно, когда бомбы взорвутся? Все оказалось не так плохо, как я опасался, — просто словно меня ткнули в грудь. Я продолжал плыть. У меня перед глазами все расплывалось. Мне уже ничего не хотелось. На. меня одна за другой, накатывались волны, и я думал только о том, чтобы они прекратились. Мне уже стало все равно. Вдруг кто-то схватил меня за плечи, и я услышал голос: «Господи, это же наш капитан! Помогите мне втащить его к нам». Меня втащили на спасательный плот, и без того до отказа набитый людьми».

Для того чтобы как можно лучше использовать жалкие крохи эскортных кораблей, командование Королевского флота начало создавать «эскортные группы», на деле обычно означавшие лишь собравшихся вместе капитанов кораблей ВМФ — под началом одного из них, командира эскортной группы, — обменивающихся друг с другом своими мыслями по поводу противолодочной борьбы.

И вот Пятая эскортная группа оказалась в марте 1941 года в том районе, где действовали три самых знаменитых капитана-подводника германского флота: Гюнтер Прин; Иоахим Шепке, отмеченный многочисленными наградами командир «U-100», и Отто Кретчмер, командир «U-99». Все эти капитаны носили в петлицах «Рыцарский крест», украшенный дубовыми листьями, знаменующий 200 000 тонн общего водоизмещения потопленных кораблей. Кретчмер и Шепке были полны решимости стать первыми, добившимися результата 300 000 тонн потопленных союзных кораблей. Кретчмер вышел с базы в Лорьнане, имея на своем счету 282 000 тонн (хотя, как мы видели, эти цифры были, как правило, сильно завышены).

Первым заметил идущий из Великобритании конвой «ОВ-293» командир «U-47» Прин, сразу вызвавший своих товарищей: Кретчмера, Матца на «U-70» и Ганса Эккермана на «UA[241]». Хотя некоторую роль сыграл установленный на английских кораблях радар, данное боевое столкновение не было отмечено изменением тактики обеих сторон. Однако другими стали люди: немцы, опытные профессионалы, находились на вершине самоуверенности, в то время как моряки Королевского военно-морского флота, еще недавно сухопутные люди, лишь по выходным катающиеся на яхтах, обрели новую решимость.

Счет потопленным кораблям открыл Кретчмер. Выпустив торпеды из надводного положения, он поразил танкер, сразу же вспыхнувший как факел, и норвежское китобойное судно «Терье Викен», оставшееся на плаву. Используя ту же тактику, командир «U-70» Матц потопил британский транспорт и танкер «Майадрехт», который с типично голландской решимостью повернул на него и протаранил погружавшуюся субмарину. «UA» была обнаружена, и ей пришлось спешно погружаться. Получив серьезные повреждения от глубинных бомб, германская подлодка была вынуждена вернуться на базу.

Матц на «U-70» осуществил экстренное погружение. Его атаковали сразу два корвета. Германская субмарина нырнула на глубину 650 футов: гораздо глубже, чем она была рассчитана. От повреждений, нанесенных таранившим ее голландским танкером и глубинными бомбами, в корпусе началась течь, и подлодка стала неуправляемой. Несмотря на все усилия экипажа, она всплыла и попала под огонь корветов. Команда сдалась в плен, но подбитая субмарина вдруг осела на корму и, задрав нос, скрылась в пучине, прихватив с собой двадцать подводников.

Даже упрямый Кретчмер вынужден был погрузиться и отсиживаться «в подвале». Выключив двигатели, он затаился, наблюдая за тем, как дрожит свет в лампах и выскакивают заклепки от близких разрывов глубинных бомб. Наконец Кретчмер осторожно удалился, имея на борту половину боезапаса торпед. Конвой, потерявший два корабля потопленными и два поврежденными, продолжил путь.

Прин преследовал конвой и с наступлением предрассветных сумерек, прикрываясь налетающим шквалами проливным дождем, предпринял атаку. Однако в минуты просветления его заметила вахта корвета «Вульверин», и экстренное погружение не спасло субмарину от глубинных бомб, повредивших оси гребных винтов. Вместо того чтобы направиться домой, Прин с наступлением темноты снова всплыл для новой атаки, судя по всему, не сознавая, как отчетливо слышен шум поврежденных винтов на гидролокаторе. На этот раз «Вульверин», терпеливо дожидавшийся поблизости, не промахнулся. Экстренно нырнувшая субмарина взорвалась от прицельно сброшенной глубинной бомбы, образовав под водой жуткое оранжевое зарево. «Герой Скапа-Флоу вышел в свой последний боевой поход», — говорилось в некрологе, продиктованном лично адмиралом Деницем, когда по прошествии 76 дней наконец было решено сообщить общественности о гибели героя. Но после этого еще в течение нескольких месяцев ходили слухи о чудесном спасении Прина.

Несколько дней спустя, 15 марта 1941 года, дежуривший к югу от берегов Исландии Фритц-Юлиус Лемп, произведенный к тому времени в корветтен-капитаны, передал сообщение о приближающемся конвое. Цель была очень заманчивой, но и охранение сильным. Эскортом командовал капитан Королевского ВМФ Макинтайр, которому было суждено стать самым удачливым охотником за подводными лодками. Он находился на старом эсминце времен Первой мировой войны «Уокер». Под его началом были еще четыре старых эсминца и два корвета. Конвой НХ-112, направлявшийся домой, состоял почти из полусотни судов, следовавших десятью колоннами в полумиле друг от друга. Танкеры и транспорты были нагружены под завязку и даже в стоявшую в то время хорошую погоду, что крайне редко для тех мест, не могли развивать скорость больше десяти узлов (18,5 км/ч).

Радиосообщение Лемпа было засечено пеленгационными станциями в Великобритании. Такие координаты всегда бывали весьма приблизительными, но капитана Макинтайра предупредили, что германские подлодки скорее всего собираются атаковать НХ-112. Не дожидаясь остальных субмарин, «U-110» Лемпа с наступлением темноты всплыла и направилась сквозь строй конвоя. Две торпеды из носовых аппаратов не попали в цель, но выпущенная из кормового аппарата торпеда попала в танкер «Эродона», наполненный бензином, и в считанные минуты вокруг него на поверхности воды разлилось пылающее озеро.

На следующий день подоспели и остальные субмарины. Большой элемент случайности, присутствовавший в действиях подводных лодок, наглядно иллюстрируется тем, что «U-74» так и не нашла место сбора, a «U-37», всплывшая в тумане, была протаранена танкером, и ей пришлось возвращаться на базу. Но у деятельного капитана Макинтайра хватило забот и от Шепке («U-100») с Кретчмером («U-99»). Заметив лодку Шепке, эскортные корабли начали ее преследование.

Субмарина была вынуждена оставаться в погруженном положении, и конвой прошел мимо. На этом этапе войны командиры эскортов еще не знали, что немецкие подводники проникают в строй конвоев и открывают огонь в упор. Поиски неприятельских субмарин всегда происходили за пределами зоны следования конвоев. Поэтому погоня за Шепке позволила Кретчмеру проникнуть между колоннами практически беззащитного конвоя, и ровно в 22.00 прогремел первый взрыв, ознаменовавший начало часа, в течение которого Кретчмер поразил шесть кораблей, из них пять затонули. Погоня за «U-100» Шепке прекратилась, и эскортные корабли вернулись к своим подопечным.

Субмарина Шепке, получившая в результате непрекращающихся атак повреждения, вскоре смогла догнать конвой. Хотя лодка, находящаяся в надводном положении, становилась незаметна для гидролокатора, ее мог обнаружить радар. Несмотря на темноту, «U-100» была засечена примитивным радаром «Тип 271», установленном на борту эскортного корабля «Ванок». У обнаруженной радаром субмарины, находящейся в надводном положении, было слишком мало времени, чтобы нырнуть на безопасную глубину. «Ванок» внезапно стремительно рванул вперед на полной скорости. Когда корабль проносился мимо эсминца «Уокер», командир эскорта подал предостерегающий сигнал, предупреждая о слишком большой скорости, но получил ответ: «Протаранил и потопил неприятельскую подводную лодку». К этому времени в тихом ночном воздухе разнесся пронзительный скрежет, издаваемый раздираемой носом эсминца стальной обшивки субмарины. Шепке и вахтенные, находившиеся в рубке, были разорваны в клочья. Кто-то из находящихся в отсеках отдал приказ об экстренном погружении, но от взрывов глубинных бомб корпус лодки раскололся, и из всего экипажа удалось спастись лишь семерым.

Пока «Ванок» исправлял полученные от столкновения повреждения и подбирал немецких подводников, гидролокатор «Уокера» показал присутствие в непосредственной близи субмарины, тотчас же исчезнувшей с экрана. Это была «U-99» Кретчмера, всплывшая и под прикрытием темноты повернувшая домой. Сам Кретчмер находился внизу. В рубке находилась вахта: офицер, младший офицер и два рядовых. Каждому был отведен сектор горизонта, и вахтенные внимательно изучали его в цейссовские бинокли 7x50. Легкие, компактные и стойкие к воздействию воды, эти бинокли были предметом зависти всех союзных моряков. Офицер время от времени обводил взглядом весь горизонт. Внезапно немецкая субмарина наткнулась на эскортные корабли, только что потопившие лодку Шепке. Один из них подбирал спасшихся подводников. Вахтенный на «U-99» увидел отразившийся от орудийной башни отблеск света: это был английский эсминец, находившийся ярдах в ста. Если бы немецкие подводники не предприняли никаких действий, скорее всего им бы удалось благополучно ускользнуть — согласно инструкции, подводная лодка, обнаружившая неприятеля в ночное время, должна была оставаться во всплытом состоянии — но они были очень уставшими. Решив, что лодка обнаружена, вахтенный офицер приказал в нарушение инструкции осуществить экстренное погружение — и именно в этот момент оператор гидролокатора успел на короткое время увидеть «U-99» на экране своего «асдика».

«Уокер» атаковал субмарину противника глубинными бомбами, полагаясь на опыт, мастерство и интуицию. После первых же взрывов поврежденная лодка Кретчмера всплыла. Оба эсминца открыли по ней огонь. «С легкообъяснимым энтузиазмом» спасенные с потопленных транспортов моряки, поднятые на борт «Уокера», спешили поднести снаряды, так что около орудий даже возникла толчея.

Кретчмер не мог и думать о том, чтобы погрузиться. Его лодка расстреляла все торпеды и получила серьезные повреждения, и он понял, что его карьера кончена. Однако на первом месте все же были мысли об общем тоннаже потопленных судов. Кретчмер приказал радисту передать Деницу сообщение о том, что он потопил союзных кораблей еще на 50 000 тонн, а затем был взят в плен. Увидев, что «Уокер» спускает шлюпку на воду, Кретчмер принял это за попытку захватить его субмарину и приказал инженеру-механику заполнить балластные цистерны. Подводная лодка резко клюнула на корму и быстро скрылась в глубинах океана, оставив плавающих на поверхности моряков. Кретчмер, поднявшийся на борт подобравшего его английского корабля, по-прежнему был в фуражке с белым верхом, исключительное право носить которую имели лишь капитаны-подводники, и с биноклем на шее. Из экипажа «U-99» удалось спасти всех, кроме троих, но в числе погибших был и инженер-механик. Капитан Макинтайр, спасший Кретчмера, до конца войны пользовался его биноклем.

Кретчмер, оказавшийся на борту «Уокера», указал инженеру-механику английского эсминца на странное совпадение: на эмблемах корабля и его лодки присутствовали подковы, но только одна из них была перевернута вверх ногами. Ему объяснили, что в Англии подкову, направленную рогами вниз, считают приносящей неудачу. По словам очевидца: «Пленник, услышав это, с горечью рассмеялся».

На эсминце тесно и без моряков, спасенных с потопленных транспортов, и плененного экипажа неприятельской субмарины, и поначалу возникли некоторые трения. Однако Осборн, инженер-механик «Уокера», уговорил капитана и старшего помощника с одного из потопленных транспортов «Дж. Б. Уайт» и Отто Кретчмера, нациста до мозга костей, составить ему партию в бридж. По утверждению Осборна, это единственная приличная партия, которую ему довелось сыграть за всю войну.

Германия потеряла трех асов подводной войны, и министерство пропаганды обнаружило, что превознесение подвигов героев войны — палка о двух концах. Потеря сразу трех «знатоков своего дела» породила у Деница подозрения, что у англичан появилось какое-то новое секретное оружие, но после некоторого размышления он пришел к выводу, что это просто невезение.

Дениц был прав. Эсминец «Ванок» был оснащен примитивной радиолокационной установкой, но уже в этом же месяце, в марте 1941 года были проведены испытания в море нового 10-сантиметрового радара. Использование многорезонансных магнетронов позволило англичанам создать более совершенное устройство и вывело их вперед немцев. Но летом 1941 года он все еще уступал дальности визуального обнаружения в ясный день. В мае 1941 года охота на «Бисмарка» предоставила лучший пример того, какую роль играли радары в морских боях той эпохи.

Глава 5

Лишенные какой-либо действенной помощи,

Мы погибли поодиночке.

Но только я в отличие от него

Скрылся среди штормовых волн и канул в океанских глубинах.

Уильям Каупер. «Потерпевший кораблекрушение»

ВОЙНУ ВЕДЕТ ЭЛЕКТРОННО-ЛУЧЕВАЯ ТРУБКА

При спуске на воду линкора «Бисмарк» в феврале 1939 года присутствовала внучка великого германского канцлера XIX века. Вступивший-в строй в августе 1940 года, вооруженный восемью 15-дюймовыми орудиями в четырех башнях и оснащенный лучшим в мире устройством наведения огня с помощью радара, он стал самым мощным и современным линкором из всех бороздивших морские просторы.

Первоначальный план адмирала Редера состоял в том, чтобы «Бисмарк» и тяжелый крейсер «Принц Ойген» вышли из Балтийского моря, а в Атлантике к ним присоединились бы базирующиеся в Бресте линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Это мощное соединение получило бы возможность атаковать конвои, преодолевая сопротивление любых эскортов, какие только могли встретиться. Операция получила кодовое название «Rheinubung», «Упражнения на Рейне», и Редер видел в ней возможность одержать лелеемую в сердцах «любящих линкоры адмиралов» крупную победу, в то же время продолжая борьбу на морских коммуникациях. Редеру было известно, что Гитлер в скором времени планирует напасть на Россию, так что «Упражнения на Рейне» должны были быть осуществлены до того, как нужды армии на Восточном фронте отодвинут на второй план нужды флота.

Командовать операцией «Упражнения на Рейне» должен был адмирал Гюнтер Лютьенс, худой, коротко остриженный мужчина с постоянно хмурым лицом. Не успев начаться, операция понесла первые потери. Вначале выяснилось, что турбины высокого давления «Шарнхорста» не будут готовы к сроку. Эти двигатели были постоянной головной болью немецкого флота в течение всей войны. Затем «Гнейзенау», стоявший на рейде Бреста, получил повреждение в результате отчаянно дерзкой атаки торпедоносцев из отряда Берегового командования. Но Редер упрямо требовал осуществления операции силами только «Бисмарка» и «Принца Ойгена». Последовала новая задержка, так как «Принц Ойген» подорвался в Балтийском море на английской магнитной мине, в результате чего был потерян целый месяц длинных зимних ночей, когда проскочить мимо Королевского флота было бы гораздо проще.

В мае 1941 года Гитлера уговорили приехать в Готенхафен (так переименовали бывший польский порт Гдыня), чтобы осмотреть новый линкор и обратиться с напутственным словом к экипажу. Вечером Гитлер ужинал со старшими офицерами линкора на борту «Тирпица». Он высказал сомнения по поводу целесообразности намеченной операции, но адмирал Лютьенс напомнил ему про «Операцию Берлин». В первые три месяца войны «Шарнхорст» и «Гнейзенау» под командованием Лютьенса вышли в Атлантику и доставили англичанам немало беспокойства, потопив суда общим водоизмещением 115 600 тонн. Лютьенс заверил Гитлера, что «Бисмарк» непотопляем. «Мой фюрер, с таким кораблем практически ничего не может произойти. На мой взгляд, единственная угроза может исходить от торпедоносцев, которые могут взлететь с борта авианосца». Эта оговорка, оказавшаяся пророческой, была вызвана тем, что «Бисмарк» был построен в старых традициях: защита его подводной части не шла ни в какое сравнение с тем, что считалось обязательным для современных английских и американских кораблей.

Для всех тех, кто уверен, что успехи англичан в дешифровке зашифрованных с помощью «Энигмы» сообщений позволяли им постоянно быть в курсе всех намерений немцев, должен заметить, что специалисты Блетчли-Парка не предоставили никакой информации, свидетельствующей о предстоящем выходе «Бисмарка» в море. И все сообщения, передаваемые с борта линкора, были вскрыты лишь после того, как он был потоплен. В то время для дешифровки сообщений, переданных с помощью «Энигмы», требовалось от трех до семи дней.

Первое предупреждение о передвижении «Бисмарка» было получено от британского военно-морского атташе в Стокгольме, после того как крейсер нейтральной Швеции обнаружил «два крупных боевых корабля», следовавших в сопровождении эсминцев и под прикрытием с воздуха в зоне за пределами обычных маршрутов немецких кораблей. Затем «Спитфайры» Королевских ВВС, оборудованные устройствами для высокоскоростной аэрофотосъемки, обследовали места возможной якорной стоянки и обнаружили два немецких корабля в Грим-стад-фиорде. По фотографиям был опознан «Бисмарк», рядом с которым находился неизвестный крейсер. Это были очень тревожные известия, и командование настойчиво потребовало новой информации. Но вследствие плохих погодных условий английские самолеты вынуждены были оставаться на земле. Правда, один особенно бесстрашный экипаж морской авиации совершил полет на самолете «Мартин Мериленд», использовавшемся для буксировки мишеней и не имеющем навигационных приспособлений и фотокамер. Найдя просвет в облаках, самолет в вечерних сумерках пролетел над Гримстад-фиордом, но не обнаружил никаких крупных кораблей. На всякий случай самолет пролетел над Бергеном, попав под сильный огонь немецких зенитных орудий. Переданное им сообщение гласило: «Линкор и крейсер ушли в неизвестном направлении».

Специалисты адмиралтейства встревоженно взглянули на карты: в море находилось шесть конвоев, следующих в Великобританию, и шесть покинувших ее, в том числе перевозящий подкрепления на Ближний Восток, на котором находилось 20000 человек. Теперь стали понятны перехваченные ранее и дешифрованные послания, переданные с помощью «Энигм» «Люфтваффе», сообщавшие, что «Кондоры» дальней разведки изучали ледовую обстановку в Датском проливе. Корабли Королевского ВМФ — в основном оснащенные радарами — немедленно получили приказ патрулировать воды вокруг Исландии и особенно Датский пролив, где ледовая обстановка, а также английские минные поля настолько осложняли навигацию, что «Бисмарк», если бы он направился туда, обязательно бы заметили.

23 мая в 19.22 вахтенный крейсер «Суффолк» обнаружил «Бисмарк» и «Принц Ойген», вынырнувших из снежного заряда на расстоянии 11 миль, прежде чем их успел засечь радар «Суффолка». Едва оператор крейсера увидел «Бисмарк» на экране своего радара «Тип 284», как немецкий линкор снова скрылся в сгущающейся темноте.

Оба немецких корабля, несомненно, видели «Суффолк» на экранах своих радаров, поэтому они были в полной боевой готовности, когда другой английский крейсер, «Норфолк», приблизился на расстояние визуального обнаружения (и снова вахтенный увидел немецкие корабли прежде, чем они показались на экранах радаров)[242]. «Бисмарк» открыл по нему огонь. «Норфолк», не получив повреждений, поспешил отойти. Радисты «Бисмарка» перехватили сообщение «Норфолка» о том, что он обнаружил немецкие корабли, и без труда дешифровали его. Они продолжали слушать.

В течение десяти часов два английских крейсера следили за своей добычей, дожидаясь, когда прибудут мощные силы из базы Скапа-Флоу на Оркнейских островах. Линейный крейсер «Худ» и линкор «Принс оф Уэльс», находившиеся в Исландии, получили приказ выйти в море в сопровождении отряда эсминцев.

По странной прихоти судьбы для этой задачи был выбран именно «Худ», ибо он в точности соответствовал «Бисмарку» по орудиям главного калибра (восемь 15-дюймовых орудий), по количеству вспомогательных орудий, толщине броневого пояса и броне башен. В 30-е годы «Худ» был гордостью Королевского военно-морского флота: самым быстроходным, самым мощным и, бесспорно, самым красивым из всех кораблей. Крейсер так много времени провел, пронося по всем морям и океанам гордый британский стяг, что все время не находилось возможности осуществить капитальный ремонт, в котором он так нуждался. 15-дюймовые орудия «Худа», на девятнадцать лет старше орудий «Бисмарка», по конструкции ничем не отличались от тех, что использовались во время Первой мировой войны, в то время как вооружение «Бисмарка» было создано по последнему слову артиллерийской инженерной мысли.

«Худ» был старый, но вместе с ним был новейший линкор «Принс оф Уэльс», на борту которого все еще находились гражданские специалисты, завершающие установку оборудования орудийных башен. Главная артиллерия линкора состояла из десяти 14-дюймовых орудий — такой калибр появился на Королевском флоте впервые. Две из трех башен были установлены всего две недели назад, и одно орудие еще не было боеспособно. «Принс оф Уэльс» был оснащен пятью лучшими из имеющихся в наличии радаров, но кораблям было предписано сохранять радио- и радиолокационное молчание, чтобы не выдать себя раньше времени.

Трудно поддерживать радиолокационное наблюдение за кораблем противника, оснащенным великолепным радаром и восемью 15-дюймовыми орудиями и развивающим скорость свыше 30 узлов: приблизившись к нему настолько близко, чтобы обнаружить с помощью своего радара, выясняешь, что он не только уже давно следит за тобой по экрану своего радара, но и готов разнести тебя в клочья. К тому же немцы перехватывали и дешифровывали все сообщения своих преследователей. Поэтому неудивительно, что оба английских крейсера потеряли «Бисмарк» и «Принц Ойген».

В субботу, 24 мая 1941 года, на рассвете в 5.30 англичане заметили «Бисмарк» в 17 милях, и снова зрительно, а не с помощью радаров. Немецкие радары уже давно отчетливо видели английские корабли, и адмирал Лютьенс, должно быть, был очень рад, обнаружив, что они приближаются под очень острым углом, вследствие чего смогут использовать только носовые артиллерийские башни, в то время как немцы могли вести огонь бортом из всех орудий главного калибра. Эту опасную тактику, предпринятую англичанами, можно объяснить только тем, что они стремились как можно скорее сблизиться с немецкими кораблями, так как у английских кораблей бронирование палубы было очень слабым и они были уязвимы перед навесным огнем. Близкое же расстояние обеспечивало бы то, что немцы смогли бы вести только прямой огонь.

Хотя радар «Тип 284», установленный на «Худе», был бесполезен на расстоянии свыше 22 000 ярдов, крейсер открыл огонь, сблизившись с немцами до 26 500 ярдов. Огонь велся по представлявшему меньшую опасность «Принцу Ойгену», ошибочно принятому за «Бисмарк». Следом за этим огонь открыли все крупные корабли. Первый залп линкора «Принс оф Уэльс» упал в 1000 ярдах позади «Бисмарка».

«Бисмарк» сделал первый залп по «Худу», шедшему впереди. Модифицированный 90-сантиметровый радар «Зеетакт» точно определил расстояние до противника, но снаряды упали перед носом «Худа», и крейсер на полной скорости влетел в поднятые ими брызги. «Принц Ойген» со второго залпа добился прямого попадания в «Худ». Один снаряд разорвался на верхней палубе, и от него воспламенились размещенные в открытых ящиках снаряды к зенитным орудиям. Вскоре вся средняя часть «Худа» была окутана густым дымом, из которого вырывались языки пламени. Третий залп «Бисмарка» был сделан по навесной траектории, перед которой были так уязвимы английские линкоры. Специалисты до сих пор не могут сойтись во мнении, разорвался ли в крюйт-камере пробивший тонкую палубную броню бронебойный снаряд или же огромный линейный крейсер водоизмещением 42 100 тонн разорвался пополам в результате того, что крюйт-камеры достиг огонь от пожара, возникшего в результате предыдущих попаданий. Взрыв был ужасающей силы. Корма и нос по отдельности высоко поднялись из воды, и «Худ» исчез, оставив только облако дыма над бурлящей водой. Офицер эсминца, бросившегося подбирать спасшихся с крейсера, описывает это так:

«Но где же шлюпки, плоты, спасательные крути?.. И люди, где же люди?.. Далеко по правому борту мы увидели троих: двое плыли, один был на плоту. Но в ледяных водах вокруг не было видно ни признака жизни».

Из экипажа в 1419 человек остались в живых лишь мичман и два матроса. Особенно чудесным было избавление мичмана. Он находился в наблюдательной кабине наверху, на высоте 140 футов. Как он сказал спасателям: «черт побери, я не понял, что происходит, но только кабина каким-то таинственным образом начала наполняться водой».

Корветтен-капитан Йасперс, артиллерийский офицер «Принца Ойгена», наблюдавший за «Худом», сказал: «Взорвалась кормовая крюйт-камера, выбросив высоко в воздух массу расплавленного металла, лениво падавшего в воду, — это было то, что осталось от одной из башен главного калибра… И из этого бушующего ада вырвался язык желтого пламени: носовые башни «Худа» дали последний залп».

Теперь оба немецких корабля сосредоточили огонь на линкоре «Принс оф Уэльс». В платформу с компасом попал 15-дюймовый снаряд. Он не разорвался, но осколки стекла и обломки убили и ранили всех вокруг, за исключением капитана и сигнальщика. Сложность изготовления снарядов, способных проникать сквозь толстую броню и затем взрываться, демонстрировалась снова и снова: еще шесть немецких снарядов, попавших в линкор, не разорвались или сдетонировали частично. «Принс оф Уэльс» стойко держал курс, сблизившись с «Бисмарком» до 14 600 ярдов. Шесть залпов дали промах, пока наконец один снаряд не попал в немецкий линкор, в результате чего был залит водой полубак, треснула одна из цистерн с мазутом, и все находившиеся впереди от нее цистерны оказались отрезаны, вследствие чего больше тысячи тонн горючего стали недоступны. Затем в «Бисмарк» попали еще два снаряда: один повредил электрогенератор, а второй, не разорвавшись, отскочил от палубы, не причинив никакого вреда.

Обе стороны могли продолжать бой и добить своего противника, но и немцам, и англичанам уже было достаточно. «Принс оф Уэльс» получил серьезные повреждения, и у него возникли неисправности в орудийных башнях главного калибра. Поставив дымовую завесу, английский линкор вышел из боя.

Как в Лондоне, так и в Берлине известия о том, что бой был прекращен, восприняли с неодобрением. Черчилль сказал, что бесчинствующий на маршрутах Атлантики «Бисмарк» будет прямым вызовом традиционной роли Великобритании — владычицы морей, выразив опасения, что «эту новость раструбят по всему миру к нашему огромному вреду». Известие о прекращении боя он воспринял с «печалью и горьким разочарованием». Гитлер был также расстроен; он заявил, что «Бисмарку» следовало добить «Принс оф Уэльс», а не спасаться бегством.

На серых просторах холодного океана к линкору «Принс оф Уэльс» и крейсеру «Норфолк» присоединился авианосец «Викториес». Положение было настолько тяжелым, что авианосец был вынужден оставить без прикрытия конвой WS-8B, переправлявший войска на Ближний Восток. Английские корабли шли следом за немцами, используя радар «Саффолка», но снова выяснилось, как сложно поддерживать радиолокационный контакт на предельных расстояниях. Ночью преследователи решили с помощью самолетов авианосца замедлить ход «Бисмарка».

Существовавшие в то время приборы и оборудование позволяли осуществлять взлеты и посадки на авианосцы в темное время суток лишь в случае идеальных погодных условий. Авианосец же из стороны в сторону качали волны надвигающегося шторма, а пелена дождя из низко нависших туч делала видимость практически нулевой. Экипажи самолетов были укомплектованы пилотами, только что закончившими летные школы; некоторые из них еще ни разу не взлетали с палубы авианосца. (Отчаянная нехватка летчиков вынудила направить этих новичков на «Викториес» в надежде, что они обучатся за время следования конвоя.) В 22.00 быстро темнело, сумерки были обманчивыми, но с авианосца поднялся отряд бипланов-торпедоносцев «Содфиш» в сопровождении истребителей «Фулмар».

Один из «Содфишей» был оборудован радаром «ASV Mk II», и оператор сквозь густые тучи «увидел» корабль. Однако когда самолеты вынырнули из-под облаков, выяснилось, что это корабль береговой охраны США, следящий за погодой в Атлантическом океане. Оказавшись ниже границы облаков, английские самолеты наконец обнаружили милях в шести «Бисмарк», однако элемент внезапности был утрачен. Пилотам пришлось пробиваться сквозь плотный огонь — на «Бисмарке» было 84 зенитных орудия, — чтобы медленно по прямой приблизиться к немецкому линкору на малой высоте, как требовалось для сброса торпед.

Несмотря на то что самолеты налетели со всех сторон, «Бисмарку» удалось с помощью резких крутых поворотов уклониться от семи торпед. Восьмая попала в правый борт в районе переднего мостика. От взрыва сместилась одна из толстых броневых плит, однако большую часть энергии поглотила внутренняя обшивка из твердого тикового дерева. «Бисмарк» доложил командованию Западной военно-морской группы, что торпеда только «содрала краску». В действительности последствия попадания были гораздо серьезнее, но они проявились не сразу.

Отыскать авианосец ночью — задача крайне непростая, к тому же на «Викториес» не работал маяк наведения. Услышав шум возвращающихся самолетов, командир авианосца распорядился включить прожектора, чтобы помочь им, но вице-адмирал потребовал немедленно выключить свет. И все же, несмотря на действия чрезмерно осторожного вице-адмирала и темноту, самолеты с помощью радара лидера эскадрильи нашли авианосец. Правда, не всем удалось совершить благополучную посадку. Таким образом молодые летчики приятно провели субботний вечер и получили посвящение в морскую авиацию.

«Бисмарк» не замедлил ход. К тому времени, как германский линкор атаковали «Содфиши», он уже расстался с «Принцем Ойгеном» и повернул на юго-запад, направляясь кратчайшим путем в Бискайский залив к французским портам. «Суффолк», неготовый к такому маневру, потерял оба германских корабля на экране радара. С рассветом возобновились полеты с «Викториес», но летчикам не удалось обнаружить противника. На английских кораблях кончалось топливо, и «Принс оф Уэльс», «Суффолк» и «Викториес», повернув на запад, так и не найдя «Бисмарк», вернулись в разные порты для дозаправки горючим.

Но на борту германского линкора царило уныние. Наступило 25 мая 1941 года, 52-я годовщина адмирала Лютьенса. Обратившись к экипажу «Бисмарка», адмирал произнес меланхолическую речь о смерти во имя долга. Герхард Юнак, один из офицеров-инженеров линкора, сказал: «Этими словами адмирал хотел развеять излишнюю самоуверенность команды и вернуть своим морякам более реалистичный взгляд на вещи; но он переусердствовал, и командой от старших офицеров до рядовых матросов овладела глубокая депрессия… Моряки в подавленном состоянии стали небрежно относиться к своим обязанностям».

В этом сражении небрежность сыграла решающую роль. Так как радисты «Бисмарка» продолжали принимать сигналы радаров «Суффолка», они не могли догадаться, что локаторы английского крейсера не принимают импульсов с «Бисмарка». Немецкие шифровальщики также халатно отнеслись к своим обязанностям. Они перехватывали все сообщения, передаваемые «Суффолком», но не обратили внимания на то, что из них исчезли координаты неприятеля, за которым следил английский крейсер. В итоге адмирал Лютьенс не догадывался, что ему удалось ускользнуть от противника. Он выдал свое местонахождение, послав длинное сообщение командованию Западной группировки в Париж. Ему ответили, что английские крейсеры потеряли радиолокационный контакт с ним шесть с половиной часов назад.

Длинное послание Лютьенса дало шанс Королевскому флоту определить местонахождение «Бисмарка» по карте, но вследствие царившей в адмиралтействе суматохи — проявившейся в том, что штурман использовал не те карты, — огромный линкор так и не был обнаружен. В течение некоторого времени все перехваченные сигналы других немецких кораблей считались сигналами, передаваемыми с «Бисмарка». Сообщения немецких морских радистов были похожи одно на другое по группировке букв, расстановке пробелов, условных номеров и так далее. 25 мая в 13.20, в самый разгар поисков, было перехвачено сообщение с немецкой подводной лодки, но специалисты адмиралтейства решили, что это «Бисмарк», притворяющийся субмариной, использует радиочастоты и сигналы, выделенные подводным лодкам.

Это заблуждение рассеялось, когда осциллограммы перехваченных сообщений были сопоставлены с характеристиками передатчика «Бисмарка», заснятого тогда, когда немецкий линкор проходил мимо побережья Дании. К этому времени кто-то из службы перехвата обратил внимание на то, что основной поток немецких радиосообщений исходит теперь не из Вильгельмсхафена, а из Парижа; это помогло очень приблизительно определить положение «Бисмарка». Специалисты предположили, что немецкий линкор следует искать на прямой, проведенной от места его последнего обнаружения в сторону французских портов.

И все же это были голые предположения; возможно, «Бисмарку» все же удалось бы ускользнуть, если бы не досадное недоразумение. Единственными сообщениями, зашифрованными с помощью «Энигмы», которые англичане вскрывали без труда, были те, что передавал «Люфтваффе».

Ганс Йешоннек, начальник штаба «Люфтваффе», в связи со вторжением на остров Крит находился в Афинах. Его тревожила судьба младшего сына, служившего на «Бисмарке», и он связался со своим штабом в Берлине, попросив выяснить, что с кораблем. Сотрудники штаба, узнав положение дел, передали радиосообщение своему начальнику, зашифрованное «Энигмой» «Люфтваффе», в котором говорилось, что линкор направляется к западному побережью Франции. Таким образом, отцовское беспокойство подписало окончательный смертный приговор «Бисмарку».

Экипажи летающих лодок 209-й эскадрильи, базирующейся в Лох-Эрне в Северной Ирландии, и летчики авианосца «Арк-Ройял» получили приказ искать неприятельский линкор вдоль прямой, проведенной от места его последнего обнаружения к Бресту. Похоже, в адмиралтействе никому не пришло в голову, что единственный сухой док, достаточно большой, чтобы принять «Бисмарк», находится в Сен-Назере.

Через 31 час, 26 мая, летающая лодка «Каталина» обнаружила «Бисмарк» с помощью радара «ASV Mk II». Приблизительно через 45 минут «Содфиш» с борта «Арк-Ройяла», воспользовавшийся указаниями «Каталины», подтвердил, что видит немецкий линкор. Крейсер «Шеффилд», оснащенный устаревшим радаром «Тип 79», предназначенным для обнаружения воздушных целей, установил радиолокационный контакт с «Бисмарком» и стал ожидать прибытия «Арк-Ройяла» и линейного крейсера «Ринаун».

Палуба авианосца качалась вверх-вниз с амплитудой в 60 футов, приборы регистрировали ветер скоростью от 45 до 55 узлов. В таких условиях техники стали готовить самолеты «Арк-Ройяла» к вылету. Никто и никогда еще не пытался совершать взлет с палубы авианосца в таких условиях, но другого выбора не было. Вот как это описывает один из пилотов «Содфишей»:

«Для того чтобы в то утро выставить самолеты на палубе, требовались сила Геркулеса и терпение Иова. Снова и снова палуба опасно кренилась, и самолет начинал неудержимо скользить к борту, увлекая за собой сорок-пятьдесят матросов, пытавшихся вручную удержать его на корме. И все же к 8.30 каким-то образом удалось выставить на палубе десять «Содфишей», готовых вылететь на поиски «Бисмарка». В 8.35 авианосец сбавил скорость и развернулся против ветра. Палубный офицер Трейлл, тщательно выждав подходящий момент, опустил флажок, и все находящиеся на борту «Арк-Ройяла» и «Ринауна» затаили дыхание, наблюдая, как первый самолет начал разбег. Удастся ли ему взлететь?

Нос авианосца опустился, проваливаясь между волнами, и разбег превратился в стремительное отчаянное скольжение вниз. Какое-то мгновение объятым ужасом зрителям казалось, что самолет направляется прямо в зияющую пасть надвигающейся волны. Но Трейлл все рассчитал точно. В последнюю секунду нос авианосца взмыл вверх, и самолет, пронесшись сквозь брызги окатившей палубу волны, поднялся в воздух. Это было просто невероятно. Но все же чудо было повторено, и не один, а девять раз, пока весь поисковый отряд не был в воздухе».

Погода была отвратительной, но «Содфишам» удалось, находясь над уровнем туч, установить хороший радиолокационный контакт, после чего они опустились под облака и нанесли с бреющего полета удар, окончившийся полной неудачей. На торпедах были установлены магнитные взрыватели, и почти все они взорвались, ударившись о поверхность воды; остальные же затонули. Что было и к лучшему, так как английские летчики атаковали крейсер Королевского ВМФ «Шеффилд»! «Наши штурманы приносят извинения», — просигналили они разъяренным морякам «Шеффилда», разворачиваясь назад к своему авианосцу. При посадке в сильную качку три самолета разбились о палубу.

Летчикам второй ударной волны, состоявшей из 15 самолетов, было предписано предварительно установить местонахождение «Шеффилда» и лишь после этого атаковать «Бисмарк». На этот раз магнитные взрыватели были заменены контактными, глубина погружения торпед была установлена на десять футов. Старая технология оказалась более надежной. «Бисмарк» уклонился от первых сброшенных торпед, но как раз в этот момент его атаковали сразу три самолета. Одна торпеда «пробила большую дыру в корме в области руля». В результате взрыва, судя по всему, разошелся сварной шов бронированной плиты номер 10. Был поврежден правый гребной винт, рулевые тяги и руль.

К тому времени, как самолеты вернулись назад к авианосцу, стемнело, волнение не утихало. Все «Содфиши» возвратились домой, несмотря на то что большинство из них пострадали от зенитного огня и многие получили повреждения при посадке. На одном самолете насчитали 175 пробоин. Ни один из экипажей не доложил о том, что его торпеда попала в цель. Известие о том, что действия авиации не принесли успеха, было воспринято со смешанными чувствами. Командующий соединением адмирал Тови никогда не придавал особого значения торпедонесущей авиации; командир подошедшего на помощь линкора «Родней» лично обратился к экипажу корабля по внутренней радиосети, чтобы сообщить о неудаче атаки с воздуха.

И все же торпедоносцы атаковали «Бисмарк» не зря. Первым указанием на это явилось изумившее всех сообщение «Шеффилда» о том, что немецкий линкор, сделав гигантский разворот, лег на противоположный курс. Адмирал Тови, не поверив в это, язвительно отозвался о радистах «Шеффилда». Однако они были правы. «Бисмарк» попал в отчаянное положение. С неисправным рулевым управлением линкор мог двигаться только по огромному кругу. Спустить водолазов для того, чтобы освободить заклинивший руль, при сильном волнении оказалось невозможно. Предложение освободить его с помощью взрыва было отвергнуто, так как это неизбежно привело бы к повреждению тщательно сбалансированных гребных винтов.

Понимая, что пробил последний час, адмирал Лютьенс передал сообщение командованию флота: «корабль неуправляем» и лично Гитлеру: «Мы будем сражаться до конца с верой в вас, мой фюрер!» Ночью «Бисмарк» атаковали четыре эсминца, один из которых был польским. Но немецкий радар в который раз доказал свою эффективность: даже в темноте линкору удалось уклониться от всех торпед. Однако исправить рулевое управление не удавалось.

Впоследствии нашлись люди, предположившие, что меланхоличный Лютьенс искал смерти. Вначале он провел «Бисмарк» и «Принц Ойген» не Кильским каналом, а проливом Каттегат (между Швецией и Данией), где огромный линкор обязательно должны были заметить шведы; затем, вопреки советам штаба, он направился в Датский пролив, где плавучие льды и минные заграждения оставляли лишь узкий проход и англичане могли без труда предсказать его действия; потопив «Худ», Лютьенс не стал добивать «Принс оф Уэльс», после чего у него была бы возможность спастись. Оторвавшись от преследования, он передал длинное сообщение, позволившее Королевскому флоту определить его местонахождение. Уцелевшие немецкие моряки утверждают, что Лютьенс, покидая норвежский порт, отказался заправлять до отказа топливные баки.

Во время последней долгой ночи «Бисмарка» было решено спустить с помощью катапульты три уцелевших самолета «Ара-до Ар-196», чтобы они доставили во Францию судовой журнал и другие документы. Экипажу предложили написать домой, и было собрано много писем. Лютьенс попросил у Берлина разрешение наградить старшего артиллерийского офицера «Рыцарским крестом» за потопление «Худа», и в 4 часа утра состоялась церемония награждения. Но с рассветом, когда первый «Арадо» загрузили почтой, выяснилось, что катапульта получила неисправимые повреждения и самолеты запустить нельзя. В семь утра расстроенный Лютьенс попросил, чтобы за судовыми документами прислали подводную лодку, но субмарина «U-556», которой была поручена эта задача, в тот момент находилась в погруженном положении, и приказ дошел до нее только в 10 часов. К этому времени к месту действия прибыли линкоры «Родней» и «Кинг Джордж V» (однотипный «Принс оф Уэльс»). Один из первых английских снарядов попал в адмиральский мостик «Бисмарка», и Лютьенс был убит. «Родней» открыл по немецкому линкору огонь в упор, делая залпы бортом сразу из всех девяти 16-дюймовых орудий вместо обычных залпов по четыре-пять орудий. «Бисмарк» так и не был потоплен, но в корпусе «Роднея» вылетели многие заклепки, к тому же был сильно поврежден передний мостик, и линкору пришлось отправляться на ремонт на верфь в Бостоне.

В 9.25 с борта «Арк-Роняла» взлетели самолеты с приказом потопить «Бисмарк» торпедами, но, когда они подлетели к месту боя, английские корабли не прекратили огонь, что делало невозможным заход на цель на маленькой высоте. Летчики обратились к Тови с просьбой сделать перерыв на время воздушной атаки, но единственным ответом на это явилось переданное с линкора «Кинг Джордж V» предупреждение, что по самолетам будет открыт зенитный огонь. Похоже, адмиралы, чьему сердцу были столь дороги большие корабли, были полны решимости не позволить потопить «Бисмарк» летчикам, даже несмотря на то, что это была морская авиация с авианосцев.

К месту действия подтягивались все новые и новые английские корабли, выпускавшие по «Бисмарку» торпеды, но тот никак не тонул. В 10.44 командующий соединением передал полный отчаяния приказ: «Всем кораблям, имеющим торпеды, выпустить их по «Бисмарку». В конце концов команда немецкого линкора решила завершить дело сама. Была взорвана крюйт-камера, и «Бисмарк» превратился в «адское горнило». Ослепительный огонь, пылавший внутри, был виден сквозь многочисленные пробоины от снарядов». Лишь после этого «Бисмарк» умер. «Когда он перевернулся вверх килем, — с гордостью писал один из спасшихся немецких моряков, — мы увидели, что подводная часть корпуса не повреждена торпедами». Немцы так и не спустили флаг. В 11.07 крейсер «Дорсетшир» передал сообщение: «Торпедировал «Бисмарк» в оба борта, после чего он затонул. Неприятель прекратил огонь, но флаг не спустил». «Содфишам», которым так и не позволили вступить в бой, пришлось сбрасывать торпеды в море, так как садиться на палубу авианосца с ними очень опасно.

Несмотря на то что вокруг «Бисмарка» скопилось так много английских боевых кораблей, немецкая подводная лодка «U-74» была полна решимости пробиться к линкору и помочь ему или хотя бы забрать его судовые документы. Но она прибыла на место действия слишком поздно. «Бисмарк» уже затонул, поверхность воды была покрыта мазутом из топливных баков, обломками и плавающими людьми. Перископ немецкой субмарины заметил наблюдатель одного из английских кораблей, подбиравших спасшихся моряков с «Бисмарка». Немедленно был подан сигнал тревоги, и английские корабли ушли, оставив немецких моряков без помощи. «U-74» спасла троих, англичане 107 человек. Еще двоих подобрал другой немецкий корабль «Заксенвальд». Все остальные члены команды, насчитывавшей 2400 человек, погибли.

В 13.22 командование Западной военно-морской группы послало «Бисмарку» сообщение: «Агентство «Рейтер» утверждает, что «Бисмарк» потоплен. Немедленно доложите обстановку». Но в это время линкор уже лежал на дне на глубине 15 317 футов.

«Принц Ойген» 1 июня благополучно пришел в Брест. Трагедия «Бисмарка» убедила немецких адмиралов — и Гитлера, убедить которого было гораздо проще, — что Атлантический океан превратился во внутреннее англо-американское озеро, в котором подводные лодки еще могут выжить, но надводные рейдеры не имеют никаких шансов. С этого момента вся германская судостроительная промышленность была перенацелена на строительство и ремонт подводных лодок.

Королевский военно-морской флот, воспользовавшись действенной помощью британского министерства информации, преподнес происшествие с «Бисмарком» как величайший триумф. Но кое-кто придерживался иного мнения. Черчилль считал, что английский флот действовал пассивно. Он пытался уговорить первого морского лорда и начальника штаба ВМФ предать командующего соединением адмирала, находившегося на борту «Норфолка», и командира линкора «Принс ов Уэльс» военному трибуналу за то, что они позволили «Бисмарку» беспрепятственно уйти на юг. Этому решительно воспрепятствовал командующий флотом метрополии, и Черчилль вскоре сам осознал, как повредит подобное судебное разбирательство боевому духу англичан.

Гитлер, узнав о гибели «Бисмарка», погрузился «в такую меланхолию, что не передать никакими словами». Он был взбешен тем, что военно-морское командование подвергло такому большому риску самый могучий боевой корабль в мире. С самого начала Гитлер высказывал сомнения по поводу предстоящей операции, и он оказался прав. Фюрер обвинил адмиралов в «косности и бюрократизме», заявив, что они терпеть не могут людей, имеющих собственную точку зрения. С этих пор все предложения адмирала Редера стали восприниматься с подозрением; со временем командование военно-морскими силами было передано в руки Деница, чьи взгляды совпадали со взглядами Гитлера.

Несомненно, «охота за «Бисмарком» преподала хороший урок тем, кто хотел чему-то учиться. Адмиралы, обожающие линкоры, восприняли случившееся как доказательство ценности большого корабля, с которым могут справиться только несколько таких же больших кораблей. Они упрямо стояли на том, что «Бисмарк» был потоплен артиллерийским огнем, не желая признавать то, что немцы сами открыли кингстоны. Адмиралы ошибались: в 1981 году корпус лежащего на дне линкора был обследован, и германская версия получила полное подтверждение.

Сейчас, оглядываясь назад, мы видим, что истинным уроком явилась возросшая роль авиации. Взлетевшая с сухопутного аэродрома «Каталина» обнаружила «Бисмарк», торпедоносец «Содфиш» нанес ему повреждение, определив этим его судьбу. Однако история показывает, что морские начальники в то время даже не задумались над этим. Американцы продолжали выстраивать линкоры Тихоокеанского флота по линейке, и в Перл-Харборе японские бомбардировщики делали с ними все, что хотели. Не успел закончиться 1941 год, как «Принс оф Уэльс», обменявшийся залпами с «Бисмарком», был отправлен на дно японскими летчиками. Любители строить предположения гадали, как стали бы развиваться события, если бы вместо крейсера «Принц Ойген» с «Бисмарком» был авианосец.

22 июня 1941 года Германия вторглась в Россию, и Черчилль немедленно заявил, что Великобритания является союзником Сталина. В срочном порядке на транспортные корабли были погружены истребители «Харрикейн» и другое военное снаряжение, остро необходимое самим англичанам, и уже в августе первый конвой прошел мимо мыса Нордкап в Мурманск, порт на севере России. Эти танки, орудия и самолеты были отчаянно нужны в других местах, и уж, конечно же, они не могли оказать существенное влияние на план «Барбароссы», столкновение самых могучих военных армад в мировой истории. Вероятно, это был неплохой пропагандистский жест, хотя Сталин сделал все возможное, чтобы советские люди знали о нем как можно меньше. А при мысли о том, какая нагрузка ляжет на военно-морской и торговый флоты, поскольку потребуется проводить конвои с сильным эскортом вблизи немецких баз в Норвегии, английские моряки пришли в уныние. В это время каждый корабль был крайне необходим в Атлантике.

Америка расстается с нейтралитетом

Нейтралитет Соединенных Штатов был установлен принятым в 1937 году Конгрессом Законом о нейтралитете, но вскоре после того, как Великобритания вступила в войну, к нему были приняты поправки, позволяющие воюющим сторонам приобретать в США военное снаряжение при условии, что они сами будут его вывозить: так называемая политика «заплати и уноси». Естественно, эти поправки были на руку Великобритании и Франции, чьи военно-морские флоты господствовали в Северной Атлантике; Германии же от них не было никакой пользы.

В июле 1940 года — после краха Франции — Рузвельт подписал закон о выделении 4 миллиардов долларов на строительство флотов на двух океанах. По всем меркам это была огромная сумма. В то же время многие американцы гадали, как скоро французские боевые корабли, да и английские тоже, попадут в руки немцев. Тем временем Рузвельт в ответ на настойчивую просьбу Черчилля отдал 50 старых американских эсминцев в аренду на 99 лет в обмен на британские базы в Ньюфаундленде, Британской Гвиане, на Бермудских островах и британских островах в Вест-Индии. 6 сентября английские моряки получили в Галифаксе первый из этих «четырехтрубников». Разумеется, это был жест чисто политический: Рузвельт показывал как друзьям, так и врагам, что, если его переизберут в ноябре, он будет устанавливать более тесные связи с Великобританией, над которой нависла угроза. В конце года американские боевые корабли начали сопровождать свои транспортные суда на «опасных трансатлантических маршрутах».

Затем в сентябре 1940 года произошло событие, оказавшее гораздо большее влияние на исход Битвы за Атлантику, чем аренда старых эсминцев. Американский стальной магнат Генри Кайзер построил свое первое судно «Либерти». Его соединенный сваркой корпус открывал возможности беспрецедентным темпам строительства подобных кораблей. Сварной корпус обладал самыми разнообразными недостатками, и все же сварка стали — как при строительстве кораблей, так и при производстве танков — явилась огромным технологическим прыжком вперед. На английских верфях упорно сопротивлялись этому новшеству. Только в 1943 году адмиралтейство выступило в поддержку сварки в кораблестроении, но и после этого забастовки разъяренных клепальщиков, не пресеченные робким руководством верфей, мешали быстрому внедрению новых технологий.

В 1941 году Рузвельт, переизбранный на пост президента, поручил американским военачальникам вступить в секретные переговоры со своими английскими коллегами. Вскоре было решено, что, если Соединенным Штатам когда-либо придется вести войну одновременно против Германии и Японии, в первую очередь необходимо будет одержать полную победу над Германией. Решение это далось непросто, и некоторые американские генералы еще долго ворчали по этому поводу.

Постоянная угроза германской оккупации Англии, что лишило бы США базы для сухопутной операции в Европе, делала политику «В первую очередь Германия» логичной. Теперь, оглядываясь назад, понимаешь, что все аргументы кардинально переменить эту политику были не больше чем блеф, к которому прибегали американские военачальники, выбивая дополнительные ресурсы на войну в Тихом океане, и американские политики, пытавшиеся держать под контролем Черчилля. И тем не менее никаких серьезных изменений в этой политике не было.

В апреле Соединенные Штаты подписали соглашение, предоставляющее им право строить и обслуживать военные базы в Гренландии, и в этом же месяце американцы расширили свою «зону безопасности в океане» до 26 градуса западной долготы, то есть приблизительно до половины расстояния до Англии. В июле последовало соглашение с правительством Исландии о строительстве и использовании военных баз. Это было очень важное соглашение, ибо Исландия предоставляла жизненно важные военно-морские и авиационные базы и самолеты и корабли союзников получили возможность сопровождать трансатлантические конвои. Без этих баз в середине океана оставалась бы дыра, в которой немецкие субмарины могли действовать как им заблагорассудится.

В августе 1941 года Рузвельт и Черчилль встретились в море у берегов Ньюфаундленда на борту линкора и договорились приложить все силы для общего дела уничтожения нацистской тирании. И это были не пустые слова. Америка выделила кредит в один миллиард долларов СССР, который, как считало большинство специалистов, был на грани полного разгрома.

Черчилль, после встречи с президентом возвращавшийся домой на борту линкора «Принс оф Уэльс», получил возможность лично увидеть конвой в деле. По приказу премьер-министра сопровождавшие линкор боевые корабли обогнули конвой по сторонам, а сам «Принс оф Уэльс» прорезал строй транспортных судов. Конвой держал скорость 8 узлов; боевые корабли давали все 22 узла. На мачтах «Принс оф Уэльс» взвились флажки сигналов международного кода: «Желаю удачи — Черчилль».

«Люди на борту всех семидесяти двух судов словно сошли с ума. На всех кораблях был сразу же поднят флаг «V»; некоторые попробовали ответить сигналами Морзе, издаваемыми сиренами. Нам были видны люди на борту ближайших судов — они махали руками, смеялись и — как мы догадались — кричали слова приветствия. Премьер-министр, стоявший на мостике, махал в ответ, как и все находившиеся на палубе линкора, подняв правую руку со знаком «V — победа».

Линкор быстро прошел сквозь строй конвоя и затем, ко всеобщему изумлению, развернулся и направился назад. Мистер Черчилль желал повторения на бис».

Флот Соединенных Штатов вступил в боевые действия в сентябре 1941 года, когда немецкая субмарина «U-652», атакованная глубинными бомбами, выпустила две торпеды по находившемуся поблизости эсминцу. Обе стороны промахнулись. Командир подводной лодки допустил две ошибки: перед ним был американский эсминец «Грир» (чеырехтрубный корабль времен Первой мировой войны, похожий на те, что были переданы в аренду Великобритании), а глубинные бомбы сбросил самолет британских ВВС. «Грир» ответил серией глубинных бомб, в результате чего субмарина получила незначительные повреждения и смогла дойти до базы. Рузвельт был очень разгневан этим «ничем не спровоцированным нападением» и назвал немецкие подводные лодки гремучими змеями Атлантики. Пресса широко раструбила его слова, известив широкую общественность, что американские корабли получили приказ «при обнаружении неприятеля немедленно открывать огонь». Впоследствии Рузвельт с удовольствием повторял эту фразу.

В следующем месяце американский эсминец «Керни» получил повреждения во время сопровождения конвоя; при этом погибло одиннадцать моряков. В конце октября американский эсминец «Рейбен Джеймс», сопровождавший транспортные суда, шедшие из Соединенных Штатов в Исландию, был потоплен подводной лодкой; из 120 членов экипажа было спасено лишь 42 человека. К этому времени американский военно-морской флот уже в полном объеме участвовал в Битве за Атлантику; боевые корабли союзников получали приказы из США в течение двух третей пути через Атлантику — эта часть океана отныне была «американской».

В последние недели декабря 1941 года Битва за Атлантику достигла своего пика. Дениц умело координировал действия подводных лодок и «Кондоров». Особенно опасным стал путь от Гибралтара до Великобритании. Для сопровождения конвоя из 32 судов Королевский флот выделил 16 боевых кораблей, один из которых принадлежал к новому классу. В составе конвоя был эскортный авианосец «Одесити», быстро и с минимальными затратами переоборудованный из трофейного немецкого линкора «Ганновер».

Командовал группой сопровождения офицер Королевского флота, один из очень немногих занимавшийся проблемами противолодочной борьбы еще в предвоенные годы. Командор Ф. Дж. «Джонни» Уокер частенько не сходился во мнении со своим начальством, и это не могло не отразиться на его карьере. В течение первых двух лет войны его держали на «рутинной береговой работе», не выпуская в море. В будущем ему будет суждено, стать самым знаменитым и. удачливым командующим эскортов во всей Битве за Атлантику. Отчаянная борьба Уокера с немецкими подводными лодками продолжалась шесть дней и шесть ночей. Два транспорта и авианосец были потоплены, но эскорту удалось уничтожить четыре подводные лодки и сбить один «Кондор». Это было поражением Деница. Кроме того, этот конвой показал, что дешевые небольшие эскортные авианосцы могут обеспечивать воздушное прикрытие конвоев вдали от берегов. А утром 22 декабря 1941 года, на шестой день борьбы, утомленные моряки, посмотрев в небо, с радостью увидели новое зрелище. Самолет сверхдальнего радиуса действия «Либерейтор», преодолев 800 миль, приступил к выполнению эскортных обязанностей. Облетев конвой, самолет сбросил глубинные бомбы на преследовавшие его неприятельские субмарины. Дениц отдал им приказ отступить. Авиация начинала склонять чашу весов в Битве за Атлантику на сторону союзников.

А корабли все шли и шли

Кампания в Атлантике явилась самым продолжительным и напряженным сражением войны, которое велось в условиях субарктического климата, среди штормового моря. Тем, кто задумывается над моральными аспектами «варварских бомбардировок» городов английской авиацией, стоит также вспомнить и о гражданских моряках, из которых состояли экипажи транспортных судов. Пострадавшие при воздушных налетах на города, как правило, без промедления получали помощь; моряки торгового флота, а также пассажиры, в том числе женщины и дети, калечились, горели и тонули. Единственным предупреждением о надвигающейся опасности обычно был лишь скрежет торпеды, пробивающей обшивку корабля. Очень немногим из машинного отделения удавалось успеть подняться на палубу. Подводные атаки обычно происходили ночью, в северных широтах, куда предпочитали забираться конвои, где вода крайне редко отличается от очень холодной. В составе экипажей транспортов было много людей не первой молодости. Тем, кому удавалось спастись, обыкновенно истекающим кровью и нахлебавшимся воды, как правило, приходилось оставаться в открытых шлюпках посреди бушующего океана, где они сходили с ума и медленно умирали от жажды и истощения.

Почти все нефтепродукты и сырая нефть, поступавшие в Великобританию, доставлялись по морю через Атлантику[243]. Также через Атлантику доставлялась приблизительно половина продовольствия, в том числе большая часть мяса, сыра, масла и азотосодержащих удобрений, без которых не смогли бы выращивать урожай английские фермеры, а также фермеры нейтральной Ирландии. «Корабли перевозили груз, к которому не были приспособлены, в погодных условиях, для которых не были предназначены», — писалось в одной официальной публикации. Я хорошо помню, что во время войны в Лондоне не проходило и дня, чтобы кто-либо из моих знакомых не высказывался вслух по поводу того, в каком мы долгу перед торговыми моряками. Человек, оставивший на тарелке недоеденный кусок, рисковал нарваться на замечание со стороны официанта или просто случайного прохожего. Никто из героев войны — даже летчики истребительной авиации — не могли сравниться в мужестве и непреклонной решимости с моряками транспортных судов и кораблей сопровождения, и общество знало об этом. Один из моряков сказал так:

«Получив в обществе «Моряков, потерпевших кораблекрушение» бесплатный билет до дома в Колчестере, графство Эссекс, я отправился в дорогу. Путь в метро через Лондон от Юстона к вокзалу на Ливерпуль-стрит, который я проделал, облаченный в пропитанную солью (не говоря о следах рвоты!) форму, жадно вцепившись в оранжевый спасательный жилет, оказался сложнее, чем пересечение Атлантического океана в северных широтах: толпы людей, пережидавших под землей воздушный налет, обступали меня со всех сторон, и каждый хотел похлопать меня по спине и пожать руку».

Битва за Атлантику продолжалась до самой капитуляции Германии. Когда же это наконец произошло, немецким подводным лодкам было приказано всплыть на поверхность, поднять черные флаги, сообщить свое местоположение и проследовать указанными маршрутами в специально оговоренные порты и стоянки. Я видел их, идущих одна за другой, с борта самолета, пролетавшего над Ла-Маншем. Это было очень радостное зрелище.

Черчилль в письме к Рузвельту, датированном 8 декабря 1940 года, заявлял, что исход войны в 1941 году определится борьбой на море. Далее он подробно обрисовал, какую опасность для Великобритании представляет нарушение транспортных коммуникаций, и его беспокойство оказалось не напрасным. «Премьер-министр крайне озабочен положением дел на морских путях сообщений», — записал в своем дневнике после совещания кабинета министров в феврале 1941 года сэр Александр Кадоган, сотрудник министерства иностранных дел. Через несколько дней, 1 марта, премьер-министр Австралии отметил, что Черчилль назвал потери торгового флота самой большой угрозой Великобритании. 22 марта Черчилль телеграфировал Маккензи Кингу: «Очевидно, что исход войны зависит от того, сможем ли мы защитить судоходство в Атлантике». Черчилль настолько тревожился за исход Битвы за Атлантику, что по его распоряжению был образован специальный Атлантический комитет, обсуждавший вопросы судоходства, эскорта, судостроения, импорта, ремонта и так далее. В результате перераспределения ресурсов 17 эскадрилий бомбардировочной авиации были переданы в распоряжение Берегового командования. Эти тяжелые самолеты с большим радиусом действия долетали до тех районов океана, где немецкие субмарины действовали совершенно безнаказанно. Но тотчас же последовали завывания возмущенных и обиженных начальника штаба ВВС сэра Чарльза Портала и его заместителя вице-маршала авиации Артура Гарриса, позднее получившего прозвище «Бомбардировщик» Гаррис.

Гаррис настаивал на том, что патрулирование морских коммуникаций бомбардировочной авиацией является бесполезной тратой времени и сил. Приводя результаты деятельности самолетов «Армстронг-Виккерс» 502-й эскадрильи за шестимесячный период, он делал упор на то, что за 144 боевых вылета самолеты обнаружили только шесть немецких подводных лодок; из них были атакованы лишь четыре, из которых потоплена одна, возможно две. Гаррис не мог удержаться от замечания, что это означает 250 часов летного времени на одно обнаружение. В докладной записке своему начальнику Порталу он издевался над адмиралтейством и низкой эффективностью его деятельности. Портал смог воспрепятствовать передаче новых четырехмоторных дальних бомбардировщиков «Галифакс» Береговому командованию. В июле 1941 года Черчилля убедили снова сосредоточить все усилия на развитии бомбардировочной авиации. Гаррис и Портал не желали видеть, как жизненно необходимы их самолеты для перекрытия «дыры» между эскортными зонами. Они не понимали, что успех или неуспех борьбы за морские коммуникации определяется не числом потопленных неприятельских подводных лодок, а количеством транспортов, благополучно дошедших до портов назначения.

Командование Королевских ВВС с презрением отвергало все просьбы адмиралтейства о выделении самолетов с большим радиусом действия для сопровождения трансатлантических конвоев. («Три вещи ни в коем случае нельзя брать на борт яхты: тачку, зонтик и офицера Британского Королевского флота», — советовал «Бомбардировщик» Гаррис в одном из своих не самых едких высказываний про военных моряков.) Даже в апреле 1941 года, когда месячные потери судов достигли суммарного водоизмещения 700 тысяч тонн, вследствие чего сократились продовольственные пайки — по словам Э. Дж. П. Тейлора, «в этот момент Великобритания была близка как никогда к поражению», — руководство ВВС яростно сопротивлялось передать флоту хотя бы один самолет, задействованный в неэффективных бомбардировочных операциях.

Битва за Атлантику не была выиграна в том смысле, в каком одерживают победы в сухопутных сражениях. Германия могла победить в войне, нарушив поставки продовольствия и сырья в Великобританию, но Великобритания не могла победить, отразив угрозу со стороны немецких подводных лодок. Больше того, победить подводные лодки невозможно; именно поэтому после войны победители стали строить подводные флоты. Из оружия второстепенных морских держав ядерная подводная лодка превратилась в основной вид современных боевых кораблей.

Германский флот не смог одержать победу в Битве за Атлантику, несмотря на готовность Деница растоптать любые международные договоры. Теоретически он должен был выиграть. Одержимый желанием заморить голодом Великобританию, Дениц награждал своих командиров-подводников в соответствии с тоннажем потопленных ими судов. За всю войну немецкие подводные лодки потопили всего 34 эсминца и 37 других эскортных судов, шедших в составе конвоев. Стратегически это была правильная линия действия; тактика немецких субмарин была на высоте, но судостроители одержали верх[244]. К тому же гитлеровский Третий рейх никогда не вкладывал все свои силы в подводную войну. Гитлер был сухопутным солдатом, и он в первую очередь жаждал разгромить ненавистных ему большевиков. В отличие от своих предшественников фюрер не был одержим идеей нанести морское поражение Великобритании. Отчасти поэтому немецкий флот не осуществлял коренную модернизацию подводных лодок и торпед, как это бесконечно происходило с танками и орудиями. Разумеется, технология строительства субмарин менялась, но германский подводный флот не успевал совершенствоваться в должной степени. Большинство изменений было защитного характера. К концу войны немецкие подводники перестали быть первоклассными специалистами своего дела и потеряли веру в победу.

Напротив, их противники учились быстро, изобретая все новую тактику и оружие для борьбы с подводными лодками, почти не изменившимися по сравнению с теми, с которыми Германия в 1939 году вступила в войну. Появились малогабаритные высокочастотные пеленгаторы, которые можно было устанавливать на кораблях; таким образом, положение противника стало определяться более точно, что позволило быстро наносить ответный удар. Качество радаров значительно улучшилось; опытные операторы работали как на кораблях, так и на самолетах. Самолеты наземного базирования, вылетавшие с баз в Ньюфаундленде, Исландии и Великобритании, обеспечивали эффективное прикрытие конвоев с воздуха. Эскортные авианосцы — полетные палубы устанавливались на корпуса транспортных судов — доставляли авиацию к месту действия, закрывая последние «бреши» в океане.

Технический прогресс в значительной степени способствовал победе союзников, но немецкие подводники утверждали, что исход борьбы на море был решен исключительно благодаря перехватам и дешифровке сообщений, переданных с помощью «Энигмы», радиолокации и радиопеленгации, так как это позволяло им оправдать собственное поражение. В течение многих послевоенных лет англичане преувеличивали роль радиолокации, сохраняя в тайне работы в области «Энигмы». Впоследствии, когда секрет «Энигмы» был раскрыт, наоборот, излишне превозносилась роль Блетчли-Парка.

К последнему году войны подводники устали и были деморализованы. Эти люди больше, чем остальные немцы, видели все новые и новые доказательства того, что Германия не может победить. В каждом походе они встречали все более крупные и лучше оснащенные конвои из новых кораблей, набитых сверкающими танками, орудиями и самолетами. Им приходилось иметь дело с уставшими, но знающими свое дело и верящими в победу моряками союзных держав. Немецкие подводники, проводившие в море по несколько недель, беспокоились за своих родных, оставшихся в городах, которые союзники бомбили по ночам, а впоследствии и днем. А когда русские начали беспощадное наступление, к этому беспокойству добавилась тревога о том, что происходит с их семьями в местах, занятых жаждущей отмщения Красной армией.

В Германии было принято комплектовать экипажи подводных лодок призванными на обязательную воинскую службу. Это было большой ошибкой. Во флотах большинства других государств этим специфическим военным ремеслом занимались исключительно добровольцы. И параллельно с тем, как рос уровень подготовки моряков Королевского военно-морского флота с учетом опыта боевых действий, немецкие школы подводников на Балтийском море все дальше и дальше отставали от совершенствующихся методов противолодочной борьбы и даже не знали погодных условий в Атлантике. Нехватка личного состава вынуждала отправлять в боевой поход субмарины, укомплектованные плохо обученными новобранцами. Недоученные неопытные моряки гибли в суровом океане. Некоторые падали с трапов, другие лишались пальцев, обращаясь с различными машинами, многих смывало за борт. К концу войны экипажи распевали не задорные старые песни вроде «Мы идем воевать с Англией», а циничные куплеты про постоянно ломающееся оборудование и подстерегающие их повсюду радары. Германский историк признает: «Эти люди понимали, что они побеждены и конец неизбежен…»

И все же подводная лодка как вид оружия, конечно же, не была побеждена. Шнорхель позволял дизельному двигателю получать необходимый воздух, когда лодка находилась в погруженном положении у самой поверхности воды. На послевоенных судебных процессах было установлено, что 94 процента немецких подводных лодок, шедших с использованием шнорхеля, оставались не обнаруженными радарами самолетов. Немецкая субмарина типа XXI могла преодолеть расстояние до 300 миль на электрических двигателях полностью в погруженном состоянии. К этому надо добавить торпеды, самостоятельно ищущие цель: направлявшиеся на шум двигателей, разворачивавшиеся и (предварительно запрограммированные на скорость цели) описывающие круги до тех пор, пока у них не кончится энергия. И все же эти хитроумные уловки нельзя назвать новыми технологиями.

Союзные трансатлантические маршруты продолжали действовать потому, что в достаточном количестве строились корабли и в достаточном количестве находились храбрые люди, готовые вести их. Английский торговый флот в межвоенные годы пережил трудные времена, но во время войны моряки в мае 1941 года образовали «профсоюз» «Общество привлеченных на обязательные работы». Это обеспечивало им постоянную занятость и регулярную зарплату. На многих судах командам приходилось ютиться в убогих, тесных, грязных, сырых помещениях, которые привели бы в ужас любого санитарного инспектора. Но тем не менее все военные годы Морская федерация Великобритании ежедневно получала около сотни писем от мальчишек (минимальный возраст был установлен в 16 лет) с просьбой взять их на флот.

К началу войны в британском торговом флоте было 45 000 выходцев из Индостана (в том числе Пакистана) и свыше 6000 китайцев, а также много арабов. За годы войны, согласно официальным источникам, 37651 человек погиб непосредственно во время боевых действий, а общее число смертей, связанных с войной, в том числе косвенно, достигает 50 525.

Подводная война, несомненно, была сложным и опасным делом, и из приблизительно 55 000 человек немецкие подводники потеряли 27491 человека[245]. Возможно, самая важная и самая удивительная цифра — это то, что меньше чем половине из всех построенных подводных лодок удалось подойти к конвою на расстояние торпедной атаки. Из 870 немецких субмарин, вышедших с баз в боевой поход, 550 так ничего и не потопили.

Море извечно привлекало искателей приключений со всего света. В конвоях были голландцы, французы, поляки, норвежцы, американцы и особенно много канадцев. Атлантические конвои таили в себе не самые худшие опасности: конвоям, шедшим в Мурманск, приходилось пробиваться между многотонных ледяных гор, беспрестанно подвергаясь атакам с немецких баз в Норвегии. Очень опасными были и конвои по Средиземному морю на Мальту.

В конечном итоге исход битвы решили огромные ресурсы Соединенных Штатов Америки. На американских судостроительных верфях транспорт строился с использованием технологий массового производства всего за пять дней! Несмотря на войну на Тихом океане, США выделяли авианосцы, эскортные корабли и самолеты для поддержки британских и постоянно крепнущих канадских военно-морских сил в Атлантике. Вскоре потребовалось снабжать американские армии в Европе и Северной Африке. В течение всей войны, потребовавшей беспрецедентное количество переброски материальных и людских ресурсов по морю, войны, в которой было беспрецедентное число морских операций, войны, где каждый фронт, требовал новых и новых морских судов, корабли все шли и шли.

Часть II

ГИТЛЕР ЗАВОЕВЫВАЕТ ЕВРОПУ

Глава 6

Должен сообщить, что мистер Блерио на собственном моноплане, вылетев сегодня утром из Кале, пересек пролив Ла-Манш. Я выдал ему карантинный сертификат, классифицировав самолет как яхту, а авиатора как капитана и владельца.

Таможенный инспектор в Дувре, 25 июля 1909 года

ГЕРМАНИЯ: НЕПРИЗНАННАЯ СИЛА

Для того чтобы понять, почему в 1939 году на театр военных действий была отправлена разношерстная смесь британских войск, собранная в спешном порядке, необходимо вспомнить, что сухопутная армия Великобритании всегда отличалась традициями, формированием и выполняемыми функциями от армий континентальных государств.

В конце XVI — начале XVII в. на континенте появились постоянные армии, не столько для противодействия угрозе извне, сколько для борьбы с внутренними беспорядками. С тех пор каждый правитель заботился о том, чтобы в каждом городке были казармы и плац. Постоянные звуки рожков и барабанов напоминали недовольным, что «тот, кто обнажит меч против принца, может выбросить ножны». Централизованная и строго регламентированная жизнь до сих пор кажется нормальной большинству европейцев, привыкших к обязательной воинской повинности и постоянно носящих с собой документы, которые они обязаны предъявлять по первому требованию официальным лицам.

Великобритании, в которой лишь изредка вспыхивали небольшие бунты, не требовалось так строго контролировать собственное население. Гражданская война в Англии завершилась тем, что противоборствующие стороны пришли к согласию: англичане ненавидят иностранцев больше, чем друг друга. После того как Англия объединилась с Шотландией, отпала необходимость держать армию для обороны границ; защита внешних рубежей государства стала обязанностью исключительно Королевского военно-морского флота. Великобритания не нуждалась в сильной сухопутной армии: ее богатство и могущество основывались на мире и стабильности, все войны ей приходилось вести далеко за морем, и ловкие политики следили за тем, чтобы Великобритания всегда вставала на сторону победителя[246]. Когда между континентальными державами наступало равновесие, Великобритания склоняла чашу весов в ту или иную сторону[247]. Армия была просто прибежищем для не имеющей наследства знати и не имеющих работы бедняков.

Задачей английского флота были рейды по морским коммуникациям и набеги на порты и побережье противника, чтобы заставить его сесть за стол переговоров. Вследствие такой политики заморские владения становились в первую очередь базами снабжения флота. Со временем торговцы, солдаты и искатели приключений уходили все дальше от побережья, покоряя необъятные страны. Оказалось, что, как правило, небольшого войска достаточно для того, чтобы установить контроль даже над самыми крупными заморскими владениями, представлявшими собой пустынные незаселенные территории, как северная часть Канады и внутренние районы Австралии. Вооружение постоянно совершенствовалось, и, за короткое время Великобритания получила огромную империю, значительно превышавшую размерами тот регион, которым реально могла управлять страна.

Обязательная воинская повинность не является чем-то новым. Отряды вербовщиков, похищавшие здоровых мужчин в портовых городах и обрекавшие их на рабскую службу в военно-морском флоте, поставляли людей на военные корабли задолго до того, как в 1733 году Пруссия ввела систему обязательной воинской повинности. Прусские полки, расквартированные в различных округах, составляли списки живущих в окрестностях мужчин и по мере необходимости призывали их на военную службу.

Однако когда Наполеон вторгся в Пруссию, прусская армия была наголову разгромлена французами, и это поражение приписали ее низкой эффективности. Из троих мужчин двое получали освобождение от армии, поэтому прусская армия, которой пришлось вести боевые действия, состояла наполовину из наемников, а наполовину из крестьян. Поэтому в Пруссии была создана система воинской повинности, когда здоровые мужчины освобождались от службы лишь в исключительных случаях, независимо от их социального положения. Их призывали в армию не только на время войны. Каждый гражданин целый год носил военную форму и затем до конца жизни время от времени призывался под знамена.

Однако обязательная воинская повинность в том смысле, в каком мы ее понимаем сейчас, родилась, как и множество других невыносимых институтов тоталитарных централизованных государств, во время Великой французской революции, В 1793 году военный министр предложил Национальной ассамблее призывать в армию всех здоровых холостых мужчин-французов в возрасте от 18 до 25 лет. Женатые мужчины этого же возраста обязаны были трудиться в оружейных мастерских, а мужчины в возрасте от 26 до 40 лет вносились в списки резервистов, по которым их призывали в армию во время войны.

Таким образом, немецкие и французские мужчины проводили всю взрослую жизнь, подчиняясь приказам генералов. В 1870 году появилась возможность сравнить две системы мобилизации. Пруссаки атаковали Францию, имея армию в количестве 1 200 000 человек. За те же две предвоенные недели кризиса французы успели призвать на службу лишь вдвое меньше резервистов. 16 февраля 1874 года Гельмут фон Мольтке в речи в Рейхстаге сказал, что широкое использование гражданских людских ресурсов в армии «в течение почти шестидесяти лет способствовало укреплению физического здоровья нации, оттачивало остроту ума, приучало ее к порядку и пунктуальности, верности долгу и исполнительности, любви к родине и мужеству». Кроме того, это позволило Пруссии задать хорошую трепку всем своим соседям, в том числе Франции, унизив их и навязав им свою волю.

Трудно заявить с уверенностью, была ли военная служба столь же непопулярна во Франции и Германии, какой она была в Великобритании. Но в Германии и во Франции правительства полностью игнорировали общественное мнение; в Великобритании же дело обстояло иначе. Еще с англосаксонских времен ее армия состояла из небольших отрядов, набранных и обученных дворянами, имеющими соответствующее королевское разрешение. Лишь в исключительных случаях на воинскую службу призывались мирные жители. Хотя в Великобритании XIX века не было демократии — ни одно европейское государство не наслаждалось демократическим правлением, — общественное мнение значило очень много. Причем его значение определялось не результатами выборов: в 1901 году в Великобритании треть мужчин и все женщины были лишены избирательного права. Представительная и законодательная власть была сосредоточена в небольшом замкнутом классе избранных, и эти люди решили, что всеобщая воинская обязанность в стране политически неприемлема.

В XIX веке Великобританию защищало море и не имеющий себе равных военно-морской флот. Половина сухопутной армии размещалась в Индии, а другая половина вела маленькие победоносные войны в различных отдаленных владениях. Лишь в конце столетия могущество страны было испытано делом. В Южной Африке, где только что были обнаружены крупнейшие в мире запасы золота, фермеры-буры, потомки голландских переселенцев, осадили военные городки. Закрыв глаза на вопиющую неэффективность, показанную армией во время Крымской войны (1854–1856), англичане решили продемонстрировать уникальные возможности Британской империи, отправив сухопутную армию воевать за шесть тысяч миль от дома. Ни одно другое государство в мире не могло бы снарядить подобный экспедиционный корпус. Ту огромную роль, которую играло богатство страны, уже давно превозносили в популярной песенке: «Мы не хотим воевать, но, видит бог, если нам придется, у нас есть корабли, есть люди, и у нас есть деньги».

Деньги у Великобритании по-прежнему были, несмотря на необъятный закрытый рынок империи, все меньшая и меньшая их часть поступала от производства и экспорта товаров. Новой элитой стали не владельцы заводов, а финансисты. Деньгам, поступавшим в Лондон от заморских инвестиций в железные дороги, шахты, городское строительство, пока что удавалось компенсировать спад экспорта, но это было еще одним зловещим признаком того, что Великобритания проигрывает торговую войну таким своим соперникам, как Германия и Америка.

Еще одним тревожным сигналом было состояние рабочей силы. Правительство Великобритании было потрясено, когда выяснилось, что 38 процентов добровольцев, вызвавшихся сражаться против буров — которые, как следовало ожидать, должны были иметь отменное здоровье, — были непригодны встать под боевые знамена. И это несмотря на то, что минимальный рост, который требовалось иметь рекруту, был снижен до пяти футов! По результатам проведенного вслед за этим официального исследования оказалось, что приблизительно четверть населения английских промышленных центров хронически недоедает по причине бедности.

Буры, охотники и фермеры, сильные и крепкие, сражались на местности, всеми особенностями которой они успешно пользовались. Быстро перемещаясь верхом, они сражались в пешем порядке, с убийственной точностью используя многозарядные винтовки «Маузер». Не знающие дисциплины, организованности, медалей и военных учебников, они умели быстро скрываться, покидая поле проигранного боя. Армия буров никогда не имела численность больше 40 тысяч человек, но огромной английской армии потребовалось почти три года, чтобы одержать над ними победу. Великобритания с помощью доминионов поставила под ружье полмиллиона человек.

Дискуссии, скандалы, триумфы и катастрофы происходили в то время, когда ротационные машины обеспечили дешевыми газетами самые широкие слои общества, в котором быстро увеличивался процент грамотных. Уинстон Черчилль писал военные корреспонденции в «Дейли телеграф», Эдгар Уоллес, известный детективный писатель, освещал войну в «Дейли мейл», а Редьярд Киплинг работал в военной газете. Артур Конан Дойль, создатель Шерлока Холмса, заведовал полевым госпиталем, а Махатма Ганди был санитаром.

Этот военный конфликт оказал большое влияние на европейскую политику. Французы, голландцы и немцы, сами колонизировавшие с различной степенью жестокости заморские территории, в один голос возражали против того, что англичане воюют с европейскими переселенцами. Враги Великобритании злорадствовали, наблюдая, как армия Ее Величества терпит унизительные поражения от горстки упорных и умелых белых фермеров. Когда Великобритания начала одерживать верх, ее европейские соседи еще больше усилили критику, полностью встав на сторону буров. Концентрационные лагеря, в которых свирепствовали болезни, косившие буров тысячами, вызывали постоянные обвинения, что англичане осуществляют политику преднамеренных убийств. Англичане отвечали, что всему виной обыкновенная непродуманность, но к концу войны отношения Великобритании с остальной Европой были затянуты тучами осуждения.

Боевые действия в Южной Африке дали возможность взглянуть краем глаза на то, как будут вестись войны в ближайшем будущем. Однако пулемет, которому было суждено доминировать на полях Первой мировой войны, в борьбе против буров почти не проявил себя. Это оружие уже было знакомо английской армии. Различные системы пулеметов применялись в ней начиная с 1871 года. Пулеметы использовались во время кампании в Ашанти в 1874 году, во время Зулуской войны, а также генералом Китченером в Судане. В битве при Омдурма-не пулеметы уничтожили около 11 тысяч дервишей. Стоит ли удивляться, что Хилэр Беллок в своей поэме «Современный путешественник» уверенно заявлял:

Что бы ни случилось, у нас есть пулеметы «максим», а у них их нет.

Но буров победили не пулеметы. Некоторые утверждают, что честь англичан и их нежелание заменять героев машинами стали причиной их отказа убивать белых автоматическим огнем. Возможно, это и так, но существуют и другие причины. Пулемет «максим», весивший 40 фунтов, отдали в епархию артиллеристов, которые установили его на лафет, весивший 448 фунтов, с колесами, имевшими диаметр почти пять футов. Такое огромное неуклюжее оружие не могло быть эффективным в действиях против буров, бывших отличными стрелками, избегавших атак в лоб, мастерски использовавших рельеф местности и в совершенстве владевших искусством маскировки. Роль пулеметов в Англ о-бурской войне осталась незамеченной; англичане предпочитали восторгаться конницей противника и все свои усилия сосредоточили на развитии именно кавалерии. В 1914 году английская кавалерия была лучшей в мире, но оказалось, что в грядущей войне ей нет места.

Определяющие компоненты будущих военных действий гораздо отчетливее проявились в жестокой гражданской войне, разорвавшей надвое Америку XIX века. В этой стране к общественному мнению прислушивались испокон веку. Даже в самые отчаянные периоды войны лидеры противоборствующих сторон не решались вводить всеобщую воинскую обязанность. (Армия конфедератов состояла из призывников на 20 процентов, армия юнионистов — на 6 процентов.) Умелое сочетание материальных льгот для добровольцев, а также угроза обязательной мобилизации обусловили то, что достаточное количество людей вызвались надеть военную форму. Главный урок гражданской войны, от которого никуда не деться, состоял в том, что промышленно развитый Север одержал неизбежную победу. Многочисленные демонстрации военного мастерства, осуществленные южанами, так ни к чему и не привели, потому что у Севера было больше солдат, больше железных дорог и больше заводов, чтобы производить вооружение и все остальное, необходимое для ведения войны.

Ни англичане, ни французы, похоже, не извлекли никаких уроков из кровопролитнейших сражений американской гражданской войны. После оглушительного поражения Германии в 1870 году побежденные французские генералы пришли к заключению, что истинный секрет успешной молниеносной кампании, проведенной немцами, заключался в природе наступательных действий. В новой военной теории основной упор делался на наступление. Франция, быстро выплатив унизительные репарации, наложенные победителями, снова необъяснимым образом вернула себе репутацию сильнейшей в мире сухопутной державы. Если прибавить к этому считавшийся непобедимым английский военно-морской флот, могущество англофранцузского союза почти ни у кого не вызывало сомнений.

Как только поднятая войной пыль улеглась, сразу же стало очевидно, что Франция не станет долго терпеть новые границы, навязанные ей Германией. Французы были полны решимости отомстить за позорное поражение и вернуть провинции Эльзас и Лотарингия. Мысль о том, что Вильгельм стоял в большом Зеркальном зале Версальского дворца в окружении германских князей и боевых знамен, а великий герцог Баденский провозглашал его императором, пробуждала жажду отмщения в сердце каждого француза.

Возможно, будь у Германии другой правитель, он бы направил политику своей страны на преодоление неприязни со стороны Франции, но Вильгельм был личностью невротической и загадочной. Несмотря на то что у него было семь детей, его ближайшими друзьями были гомосексуалисты. Судя по всему, именно от них он набирался тепла и любви, необходимых для того, чтобы играть роль жестокого и безжалостного полководца. Когда Вильгельм стал правителем объединенной могучей Германии, война за то, чтобы определить, кто занимает главенствующее положение в Европе, стала неизбежной. К тому же единая Германия, образовавшаяся после победы 1870 года, сильно изменилась. В последующие 25 лет валовой национальный доход удвоился. Страна покрылась густой сетью железных дорог. Возникли огромные электротехнические, химические и машиностроительные предприятия, население бурно растущих городов увеличилось на 50 процентов. «Германские университеты и технические институты вызывают всеобщее восхищение; германский подход к практическим вещам наиболее полный и доскональный; германская философия господствует в мире», — писала Барбара Такмэн.

Техника шагает вперед

Американцы представили на Большой выставке, проходившей в Великобритании в 1851 году, двенадцать винтовок из массово произведенной серии. Все части этих винтовок были взаимозаменяемы. Преимущества, которые принесла в армию подобная точность обработки, легко поймут те английские солдаты, которым приходилось прибегать к молотку и напильнику, а то и ножовке, обслуживая машины и другое оборудование во время Второй мировой войны. В германском отделе той же выставки Артур Крупп представил орудийный ствол, изготовленный из литой стали, а не чугуна или бронзы, как это было прежде, но так и не нашел покупателей.

Девятнадцатый век коренным образом изменил методы ведения войны, внеся в него новые виды вооружения начиная от пулеметов и кончая колючей проволокой. Массово произведенное оружие и армии, набранные из гражданских людей, стали быстро передвигаться посредством железных дорог. Однако еще два изобретения не успели проявить себя в полной мере: ничто не изменило природу войны так сильно, как беспроволочный телеграф и двигатель внутреннего сгорания.

Английская промышленная революция стала возможной благодаря таким устройствам, как паровой двигатель Джорджа Стефенсона, водяной движитель Ричарда Аркрайта, механический ткацкий станок Эдмунда Картрайта, прядильная машина Харгривза и мюль-машина Самюэля Кромптона. Все эти изобретения были гениальны своей простотой; их творцы не обладали специальными техническими знаниями. Аркрайт был цирюльник, а помогал ему часовой мастер; Харгривз был плотник; Картрайт — священник; Кромптон — прядильщик; а Стефенсон — сын угольщика, освоивший грамоту только в 17 лет. Но следующий шаг технического прогресса потребовал уже таких таинств, как химия, микробиология, физика и точное машиностроение. Потребовались образованные люди, работающие в хорошо оборудованных лабораториях и мастерских.

Изобретения совершенствовались с головокружительной скоростью. Работающий на природном газе двигатель, изобретенный в 1876 году доктором Н. А. Отто, Готтлиб Даймлер приспособил для приведения в движение транспортного средства, а еще до того, как XIX век закончился, состоялись гонки, в которых автомобили преодолели 774 мили от Парижа до Бордо и обратно. В 1903 году неуклюжее сооружение братьев Райт впервые оторвалось от земли, а уже шесть лет спустя европейцы внезапно осознали всю важность летательных аппаратов тяжелее воздуха, когда Луи Блерио за 31 минуту пересек пролив Ла-Манш. Мир неудержимо менялся, и также менялось то, как люди в будущем собирались сражаться друг с другом. Война вступила в третье измерение.

Не менее важным изобретением стал беспроволочный телеграф. В 1901 году Джульемо Маркони, развивший работы Рудольфа Герца, впервые осуществил передачу радиосообщения на расстояние 3000 миль. В то время как промышленная революция была осуществлена грубыми примитивными машинами и необразованной рабочей силой, новая «техническая революция» была гораздо более требовательной. Страны, чьи вожди не смогли откликнуться на многообразие меняющегося мира, рисковали быть за очень короткое время отброшенными на обочину. Вот слова одного английского генерал-майора, бывшего также историком:

«Борьбу за обретение могущества вели разум, а не материя, мысль, а не вещь, и в первую очередь воображение. Появлялись новые химические соединения, открывались новые источники энергии, оформлялись новые взгляды на жизнь. Мир менял кожу — умственную, моральную и физическую: этому процессу было суждено преобразовать промышленную революцию в техническую цивилизацию. Армия, отрезанная от общественного прогресса, этого не видела. Она не видела, что техника все больше и больше проникает в человеческое общество и военная сила должна следовать за ним: следующая война станет не только схваткой армий и генералов, но и противоборством заводов и инженеров. Наука неудержимо двигалась вперед, и военное искусство не могло стоять на месте».

В 1890 году Германия производила чугуна и стали вдвое меньше, чем Великобритания; в 1913 году она уже производила их вдвое больше, чем Великобритания, и достигла половины показателей Соединенных Штатов. Такой прорыв сопровождался прогрессом в машиностроении. Германские промышленные предприятия — в особенности химические и электротехнические фирмы — основывали научно-исследовательские институты и поддерживали тесную связь с университетами. К концу XIX века в области технологий Германия далеко обогнала Великобританию. Ко времени прихода Гитлера к власти немцы собрали треть Нобелевских премий в области физики и химии.

С самого начала XIX века Пруссия уделяла особое внимание техническому обучению рабочей силы. Именно она впервые ввела в систему образования такие новшества, как аспирантура, степень доктора наук, семинары, исследовательские лаборатории и институты, а также научные и университетские журналы. Все эти нововведения быстро перенимались американскими высшими учебными заведениями. Франция также поняла всю важность технического образования и первой ввела коллежи для углубленного изучения прикладных наук. Достижения таких людей, как Дж. Дж. Томсон, а также лаборатории Кавендиша нисколько не рассеивали опасения тех, кто руководил системой образования в Великобритании. Эти люди, за спиной которых стояли государство и церковь, видели в науке первый опасный шаг к безбожным социальным реформам и решительно ей противились. Английские «публичные школы» (в действительности частные платные учебные заведения для избранных) готовили мальчиков из высших слоев среднего класса к обучению в университетах, полностью игнорировавших прикладные дисциплины. Университеты решительно противились связи с промышленностью. К началу Первой мировой войны большая часть населения Великобритании не могла даже надеяться на продолжение образования после четырнадцати лет. Учителям платили плохо, и постоянно ощущалась их нехватка. Судьбоносные решения насчет будущего страны, ее промышленности и финансов принимались людьми, изучавшими классиков, юриспруденцию и философию. Почти никто из них не владел свободно ни одним из современных иностранных языков.

Начало Первой мировой войны

Террористический акт, приведший к началу войны в 1914 году, произошел на Балканах. Министр иностранных дел Австро-Венгрии был полон решимости спровоцировать сербов начать войну. Сербы, имевшие сильные связи с другими славянскими народами, были уверены в своих силах и полны решимости сражаться. Обязательства, как настоящие, так и выдуманные, разделили Европу на Центральные державы (Германию, Австро-Венгрию и Турцию) с одной стороны и Союзников (Францию, Россию и Великобританию) с другой. Обязательства Великобритании вступить в войну были полностью надуманными[248]. То же самое можно сказать и про Германию. Война велась за рынки сбыта и территории, но умами народов обеих сторон владели романтические идеи, а не практические соображения. Англичане видели в войне единственную возможность помешать Германии захватить «бедную маленькую» Бельгию. Немцы считали войну сражением германской культуры против врагов-варваров. Депутат-социалист, присутствовавший в Берлине в рейхстаге на голосовании по вопросу военных кредитов, записал в своем дневнике:

«Воспоминание о невероятном душевном подъеме других партий, правительства, зрителей, восторженно приветствовавших нас, когда мы встали с мест в едином порыве, никогда не сотрется из моей памяти».

Известие об объявлении войны было воспринято повсеместно с огромным воодушевлением. В Лондоне, Париже и Берлине людские толпы выражали бурный восторг при этом известии. Немецкие деятели искусств были одними из первых среди тех, кто поддался военной истерии; тысячи студентов немедленно отправились записываться добровольцами в армию. В Кильском университете, земля Шлезвиг-Голштейн, по призыву ректора все до одного студенты подали заявления с просьбой призвать их в армию.

Как представляли себе будущее эти веселящиеся люди — для многих из которых объявление войны явилось смертным приговором? Разумеется, они были уверены, что война будет решительной и быстрой; во всех странах господствовало мнение, что «все закончится к Рождеству».

Большинство военачальников рассуждало столь же беспечно. Генерал Фош, закончивший войну командующим объединенными армиями Франции, Великобритании и Соединенных Штатов на Западном фронте, говорил: «Выигранным сражением является то, которое ты сам не считаешь проигранным». Это заблуждение, возможно, и не привело бы к таким трагическим последствиям, если бы Фош к тому же не был одержим идеей наступательных действий, считая при этом, что любое совершенствование вооружения увеличивает силы только обороняющегося. Подобные взгляды французского генералитета привели к тому, что солдаты, одетые в ярко-красные штаны, шли плотными рядами на пулеметный огонь. Только в 1915 году французская армия перешла на менее броскую форму, и то остановившись на «небесно-голубой». Продемонстрировав прямо-таки поразительное упрямство военного сознания, Фош к концу войны так и не изменил сколько-нибудь серьезно своих взглядов.

Поскольку многие события, мысли и даже вооружение 1914 года предвосхищали 1939 год, уместно присмотреться внимательнее к «войне ради окончания всех войн». Она называлась «Великой войной» до тех пор, пока в 1939 году не началась новая, еще более великая война. Подобно второй войне, первая началась с «блицкрига». Германский план Шлиффена предусматривал молниеносный бросок через Бельгию (нейтральную), а затем массированный разворот налево в Северной Франции и захват Парижа. После этого все свои силы Германия должна была перенацелить на Россию, которой должно было потребоваться больше времени, чтобы мобилизовать армию и приготовиться к войне.

Претворить в жизнь амбициозные устремления плана Шлиффена должен был Гельмут фон Мольтке, говоривший: «Я живу исключительно искусством». Свои слова он доказывал делом: писал картины, играл на виолончели и работал над переводом на немецкий язык «Пеллеаса и Мелизанды» Метерлинка. Париж Мольтке не захватил, но подошел к нему очень близко.

В соответствии с планом, умело используя железные дороги, построенные с учетом требований военных, армии Мольтке промчались через Бельгию, задержавшись ненадолго лишь для того, чтобы сокрушить превосходными гаубицами Круппа ее мощные крепости. Но Париж немцам взять не удалось.

Первое время война была маневренной, но. вскоре измученные боями части, чье продвижение замедлили грязь, холода и потери лучших и наиболее опытных солдат встали. Тут и там войска приказ остановиться встретили рытьем окопов, чтобы укрыться от огня противника, и вскоре от Северного моря до Альп протянулась широкая полоса траншей и окопов, увитых колючей проволокой и простреливаемых пулеметным огнем, в которых застыли друг напротив друга неприятельские армии. За линией окопов стояли наготове кавалерийские части. Там, в ожидании, когда в обороне противника появится брешь, куда можно будет устремиться галопом, они и простояли до самого конца войны. А тем временем пехота постепенно расставалась с красивыми мундирами, приспосабливаясь к жизни в сырых траншеях, где любой человек, опрометчиво взобравшийся на бруствер и выпрямившийся в полный рост, неминуемо рисковал быть скошенным наповал огнем мастерски расставленных пулеметов. Высокопоставленные офицеры — к несчастью, никогда не бывавшие в окопах, не взбиравшиеся на бруствер и не выпрямлявшиеся в полный рост — упрямо не желали признать то обстоятельство, что пулемет изменил методы ведения войны так кардинально, как в свое время изменил их порох.

Лорд Китченер, бывший ответственным за снаряжение и отдравление британских экспедиционных сил во Францию, сказал: «Я просто не знаю, что делать, — это не война». На самом же деле он имел в виду, что это не та быстротечная операция, которую представляли себе добровольцы.

На Восточном фронте немцам (а к югу от них солдатам Австро-Венгерской империи) противостояли огромные русские армии. Там концентрация людей была не такой высокой, как на Западе, и время от времени противоборствующим сторонам удавалось прорвать первую линию обороны противника. Но большую часть времени Восточный фронт, как и Западный, оставался неподвижным, а погода там была еще более жестокой.

Английская и германская армии

В отличие от континентальных держав Великобритания никогда не чтила своих сухопутных офицеров; больше того, армии вообще почти не уделялось внимания. До 1870 года английская армия отставала на целое столетие от эпохи. Офицерами становились те, кто имел возможность выложить круглую сумму за патент; завербовавшиеся в армию должны были служить до конца дней своих; широко были распространены телесные наказания. Реформы продвигались крайне медленно; армейское руководство противилось им как только могло. К 1914 году, к моменту начала войны, небольшая профессиональная армия была сделана из плохого человеческого материала. Согласно исследованиям, проведенным накануне войны, английские солдаты имели уровень умственного развития, соответствующий подросткам 10–13 лет. В армии было много неграмотных. Солдат, отправляющихся на побывку домой, отводили строем на вокзал и организованно сажали на поезд, так как без помощи офицеров у них с этим возникали проблемы.

Помогать регулярной армии должны были так называемые «Территориальные силы», в которых служили «по совместительству». В 1914 году вместо положенных 320 000 человек эти силы насчитывали только 250 000 человек. Юноши не проходили медицинское обследование. «Эти люди вербовались только для службы на территории Великобритании; проведенный в мирное время опрос показал, что только 20 тысяч готовы в случае войны отправиться за границу. Обучение военному ремеслу ограничивалось одним часом в неделю, а также ежегодными недельными или двухнедельными сборами». «Терри» были вооружены длинной винтовкой «Ли-Энфилд» и переоборудованной 15-фунтовой пушкой, от которых давно отказалась регулярная армия.

Несмотря на то что армия была не готова к войне, в обществе царил высокий боевой дух. Уже в конце лета 1914 года, сразу после начала войны, начался наплыв добровольцев. Здоровье нации по-прежнему оставалось плохим, но медицинское обследование было поверхностным. По словам офицера, отвечавшего в то время за вербовку в районе Большого Лондона, некоторые врачи осматривали по 300 человек в день, при этом от 20 до 30 процентов новобранцев вообще не проходили медицинского обследования.

К середине 1915 года свыше 3 миллионов англичан вызвались сражаться против Германии, но потери были так велики, что «убыль превосходила пополнение». Для того чтобы в 1916 году армия сохранила запланированную численность, людей на военную службу требовалось призывать. Билль об обязательной воинской повинности был принят парламентом подавляющим большинством, и от традиционного британского нежелания призывать гражданских в армию не осталось и следа.

Призывников отбирали ничуть не тщательнее, чем добровольцев. Только по прошествии трех лет войны медицинские комиссии были реорганизованы. После этого врачи стали обследовать по 60 человек в день. Оказалось, что очень высокий процент призывников не годен к строевой службе, но к тому времени много людей, неспособных переносить физические и духовные тяготы окопной жизни, уже сражались во Франции[249].

В течение всей войны ощущалась нехватка военной формы, снаряжения к инструкторов. Очень высокие потери среди младшего офицерского состава могли бы компенсироваться производством в офицеры солдат, имеющих боевой опыт и проявивших себя, но этот вопрос даже не рассматривался. Англичане твердо верили, что офицеры должны набираться исключительно из среднего класса. Единственным путем получения офицерского звания были Курсы подготовки офицеров, основанные при «публичных» школах. Эти КПО не обеспечивали должной военной подготовки. Все обучение состояло из летних лагерей, после которых школьникам выдавался «сертификат А», гарантировавший им получение офицерского звания.

Молодые, патриотически настроенные клерки и рабочие с пониманием относились к тому, что ими командует 18-летний младший офицер, только что окончивший школу. Впервые «благополучным воспитанным юношам, сыновьям викариев Западных графств или наследникам владельцев курортов Южного побережья пришлось столкнуться лицом к лицу с сорока шахтерами из Дарема, сталелитейщиками из Йоркшира и клепальщиками из Клайдсайда, и тут вдруг выяснилось, что стороны с трудом понимают речь друг друга». Патриотический дух был очень высок как среди рядовых, так и среди офицерского состава. Младшие офицеры прекрасно разбирались в служебной этике, но в публичных школах их не учили воевать и командовать. Верные идеалам спортивного лидерства, эти молодые офицеры не испытывали недостатка в личной храбрости, именно поэтому потери среди них были непропорционально велики. Младший офицер, направленный в пехотный батальон, с вероятностью 50 процентов погибал или получал тяжелое ранение в первые же полгода.

Мастера слова воспели прекрасные отношения, царившие между английскими офицерами и рядовыми, находившимися на передовой. Однако, какими бы ни были благородство и мужество английских солдат, нерегулярная армия Великобритании не могла сравниться с германским профессионализмом. Не могла она похвастаться и своим высшим военным командованием.

Главнокомандующим Британскими экспедиционными силами во Франции с декабря 1915 года и до конца войны был генерал-лейтенант сэр Дуглас Хейг. «Суровый упорный честолюбивый шотландец, не имевший ни денег, ни друзей и не особенно разбиравшийся в средствах продвижения к вершине служебной лестницы, — сказал о нем историк Майкл Говард. — Но тем не менее это был профессионал, преданный своему делу». Этот 53-летний автократ не доверял всем иностранцам, в том числе союзникам-французам, считал католиков пацифистами и презирал всех политиков, особенно социалистов, к каковым относил всех тех, кто имел новые мысли. Все эти недостатки были очень серьезными, что особенно усугубилось тем, что Хейг был совершенно не готов к беспрецедентной военной задаче, которую взял на себя.

Хейг приложил все силы к тому, чтобы в британской армии ответственные назначения получали только те, кто состоял на регулярной службе еще в довоенное время. Что еще хуже, продвижение по службе определялось по традиционной схеме возраста, звания и выслуги лет. Вследствие этого новые назначения получали лишь полные бездарности, причем они неизменно получали должности, на которых могли принести еще больше вреда.

Германская армия также крайне неохотно пропускала представителей рабочего класса через великий водораздел в ряды избранных, имеющих офицерское звание. В Германии офицерство всегда занимало привилегированное положение в обществе; все школы готовили молодежь к обязательной военной службе, следовавшей сразу за обучением. Целое столетие набора армии по принципу обязательной воинской повинности привело к тому, что германские офицеры и рядовые были прекрасно подготовлены к войне. 20-летние мужчины, годные по состоянию здоровья, служили в армии два года (студенты — один год). Обучение военным навыкам было методичное и строгое; кое-кто даже называл его садистским. Основной упор делался на конкретную специализацию: умение обращаться с двигателями, орудиями, пулеметами. Каждый солдат также знакомился с функциями своего непосредственного командира, поэтому любой сержант мог заменить выбывшего из строя младшего офицера.

Каждый мужчина до достижения 40-летнего возраста раз в пять лет призывался на двухмесячные военные сборы. Таким образом, все резервисты знакомились с новыми системами вооружения и новыми приемами ведения боя, и эта система позволила Германии выставить в 1914 году 4-миллионную прекрасно подготовленную армию.

Битва на Сомме

Инженеры и ученые всех специальностей пользовались в Германии уважением. Когда германская армия на Западном фронте вынуждена была перейти к позиционной войне, инженеры оборудовали позиции оборонительными сооружениями. Окопы рылись с учетом рельефа местности, с использованием каждого холма и оврага; по возможности их линия проходила через разрушенные снарядами деревни, где среди развалин маскировались наблюдательные точки и пулеметные гнезда.

На участке в районе реки Соммы мягкие известняковые породы позволяли врываться глубоко в землю; блиндажи глубиной в 40 футов не были пределом. Они укреплялись железобетоном и имели несколько выходов. Многие подземные сооружения были освещены электричеством и вентилировались специальными воздушными насосами. Солдаты спали на койках, кое-где даже имелся водопровод. Неудивительно, что изумленный английский солдат писал в «Таймс»: «Германские землянки — это просто произведение искусства!»

Подготовив эти сооружения за первой линией окопов, немцы отошли назад. Английские генералы приказали своим войскам двинуться вперед и сблизиться с неприятелем. Именно этого и хотели от них немцы. Местность хорошо просматривалась и была пристреляна. Именно эти германские позиции на реке Сомма предстояло атаковать 1 июля 1916 года генералу Дугласу Хейгу, бросившему в наступление тринадцать английских и пять французских дивизий.

Неясно, был ли основан план Хейга на его невысоком мнении о профессиональной армии или же на невысоком мнении о гражданских людях, которых теперь в ней было большинство. Он был расписан по мелочам и исключал любую инициативу. Каждый участник предстоящего сражения должен был действовать как автомат по строго определенной программе.

Битва на Сомме началась жарким июльским днем, когда 143 батальона поднялись в атаку. Потери были огромные: свыше половины личного состава и три четверти офицеров. Карл Бленк, германский пулеметчик, вспоминал:

«Они были повсюду, сотни и сотни. Впереди шли офицеры. Я обратил внимание на одного из них, спокойно идущего со стеком. Мы открыли огонь, и после этого нам требовалось только перезаряжать. Они валились сотнями. Мы даже не целились, а просто стреляли и стреляли».

Германским пулеметчикам было приказано оборудовать позиции за линией своих окопов, откуда лучше просматривалось поле боя и «вдобавок, благодаря чувству собственной безопасности, определяемому позицией, пулеметчики будут действовать более рассудительно и хладнокровно».

Английская пехота тщательно и методично — эти качества обычно приписывают пруссакам — в течение многих часов готовилась к наступлению. Солдаты тренировались ходить вперед с выкладкой, достигающей 70 фунтов, строго выдерживая предписанные интервалы между пехотинцами.

А немцы тем временем тренировались подтаскивать пулеметы из глубоких и уютных блиндажей на огневые позиции. Это они и сделали, как только закончилась артиллерийская подготовка и цепи поднялись в атаку. Им потребовалось три минуты.

К концу первого дня англичане потеряли 60 000 человек, из них треть убитыми. Это были самые тяжелые потери, которые понесла за всю войну какая-либо армия обеих противоборствующих сторон, и самые тяжелые потери, которые понесла за всю свою историю английская армия.

Хейга это нисколько не смутило. Это бесцельное сражение продолжалось шесть месяцев, до тех пор, пока общие потери союзников не достигли 420000 человек[250]. Очень немногие из английских пехотинцев, участвовавших в битве на Сомме, прошли надлежащую подготовку. Даже подготовленность английских артиллеристов была очень невысокой. Впоследствии высшее командование попыталось свалить вину за катастрофу на артиллеристов.

На всем протяжении войны начиная с 1914-го и до самого 1918 года отчетливо прослеживается принципиально разный подход к ведению боевых действий у германцев и англо-французов. Французский генерал Петэн, анализируя сражение в Шампани в 1915 году, пришел к заключению, что, ввиду глубоко эшелонированной обороны обеих противоборствующих сторон, элемент внезапности стал совершенно бесполезен. По его мнению, единственным способом подготовки к прорыву обороны противника являлась массированная артподготовка. Его слова убедили английского генерала Хейга. Если не считать боев за Нев-Шапель в 1915 году и рейда в Камбре в 1917 году, Хейг старательно избегал заставать немцев врасплох. Он говорил, что его основополагающий принцип — противника необходимо вымотать; настоящая война — это война на истощение. К несчастью для всех, методы Хейга выматывали его собственных людей сильнее, чем неприятеля.

Глава 7

Прошлое — это чужая страна; там все ведут себя по-другому.

Л. П. Хартли. «Переход»

ПАШЕНДАЛЬ И ТО, ЧТО БЫЛО ПОТОМ

Дуглас Хейг был не из тех, кого неудачи останавливают или хотя бы чему-нибудь учат. Ровно через один год битва на Сомме была повторена заново в глинистых топях на севере. Люди в прямом смысле тонули в грязи, разрытой снарядами. Болота поглощали даже орудия. Это сражение явилось апогеем кошмара войны, и многие из воевавших там — в том числе и мой отец — впоследствии избегали говорить о нем. Подобно битве на Сомме за год до этого, оно продолжалось с июля по ноябрь, в результате чего была отвоевана узкая полоска земли.

Военный историк Лиддел Гарт так сказал об этой мрачной драме: «Это наступление 1917 года было таким бессмысленным из-за достигнутых результатов, что слово «Пашендаль» стало… синонимом провала военной операции — это название в истории английской армии помещено в траурную рамку.

В последний год войны немцы, нокаутировав Россию в войне, смогли перебросить все силы на Западный фронт и поставить «битву на Сомме» по своему собственному сценарию. Это было массированное наступление, и некоторые идеи, впервые воплощенные в нем, получили свое дальнейшее развитие в блицкриге Второй мировой войны.

Генерал Людендорф — вероятно, наиболее опытный военачальник из высшего командования обеих противоборствующих сторон — в «Заметках о наступательных сражениях», опубликованных в 1918 году, указал на гибкий подход германской армии к проблемам наступления. По его словам, основой атак англичан были расписанные по деталям действия артиллерии. «Ползущее огневое заграждение» — снаряды падали как впереди наступающей пехоты, так и за ней — гнало английских солдат вперед. Отставшие, неспособные передвигаться вследствие ранений попадали под интенсивный огонь собственных орудий. Людендорф утверждал, что при подобной схеме командиры теряют надлежащий контроль над своими подчиненными. Пехоту необходимо использовать более гибко, постоянно ища возможность обойти противника с флангов, заставить его отойти назад и таким образом расширить фронт наступления.

Немцы не отвергали элемент внезапности. Для новых методов наступления это было необходимо. Первыми в атаку двигались специально отобранные солдаты — штурмовые отряды. Они применяли огнеметы, несли с собой большие холщовые сумки с гранатами и были вооружены революционно новой модификацией пулемета — пистолетом-пулеметом МР-18. Это было компактное легкое автоматическое оружие с магазином, вмещавшим 32 патрона от пистолета «люгер». Из такого автомата можно было вести огонь со скоростью 400 выстрелов в минуту; к концу войны в германских войсках было около 35 тысяч МР-18.

Приготовление к наступлению велось в обстановке строжайшей секретности. Штурмовые отряды выдвигались на передовые позиции под прикрытием темноты. Артиллерия подвозилась к месту предстоящего наступления только за пять дней, а тяжелые мортиры — за два дня. Такие меры предосторожности должны были обеспечить внезапность, но все же разведка доносила генералу Хейгу о готовящемся наступлении. Однако Хейг не предпринял никаких мер и даже сменил командиров высшего звена на участке предполагаемого германского наступления. По его приказу английские танки были рассредоточены в качестве неподвижных опорных пунктов обороны, то есть практически перестали быть танками.

«Битва кайзера», как назвали это наступление немцы, началась 21 марта. Первым атакам очень способствовал туман, а также то, как рассредоточил свои войска по эшелонам в глубину линии обороны генерал Хейг. Он выдвинул основные силы слишком далеко вперед, вследствие чего неожиданный прорыв в одном месте вынудил его войска отойти назад повсеместно. К 5 апреля Хейг потерял территорию площадью 1000 квадратных миль и 160 тысяч человек (убитыми, ранеными и пленными), и многие были уверены, что его армия на грани катастрофы.

После этого 42 германские дивизии навалились на французскую армию с такой силой, что Фош подготовил приказ отойти на последний рубеж обороны перед Парижем. Английский кабинет министров был в панике и даже обсуждал, сколько времени потребуется на то, чтобы эвакуировать из Франции экспедиционные силы. Все это также было предтечей блицкрига 1940 года и эвакуации из Дюнкерка.

Однако худшего так и не произошло, и линия фронта стабилизировалась. Хейг передал английские войска под начало французского главнокомандующего Фоша, и германское наступление замедлилось. Настал черед потрудиться английским пулеметчикам. Один из них вспоминал: «И теперь, вспоминая о том, как бесстрашные немецкие пехотинцы спокойно и уверенно двигались навстречу смертоносному огню наших пулеметов, я испытываю восхищение. Ни с чем не сравнимое мужество. Бедняги!»

Людендорфу удалось вернуть маневренность военным действиям, но танков, способных перевесить чашу весов, у него было слишком мало. В первый день немцы ввели в бой четыре танка «A7V» — громоздких 33-тонных машины с экипажем 18 человек — и пять захваченных английских танков «Марка IV». Официальная история утверждает, что везде, где появились немецкие танки, линия обороны была прорвана.

Даже Людендорф был не в силах изменить то обстоятельство, что с появлением на поле боя пулеметов появились и большие человеческие потери. Немцы остановились, истощенные собственными успехами, и тут решающую роль сыграли неизрасходованные ресурсы союзных держав, к которым теперь присоединилась Америка. Наступающие германские части были деморализованы, обнаружив в тылу союзников огромные запасы продовольствия и военного снаряжения. К генералам союзников вскоре вернулось мужество. Они стали набрасывать планы еще более крупномасштабных операций на 1919 и 1920 годы, но тут немцы вдруг неожиданно запросили мира.

Нашлись тысячи. объяснений краху Германии. Людские ресурсы и снаряжение из Америки, удушающее действие морской блокады на ситуацию с продовольствием внутри Германии, восставшие моряки, высыпавшие на улицы Киля, капитуляция союзника — Турции, распад Австро-Венгрии и так далее. Даже сейчас истинные причины краха Германии не являются очевидными и бесспорными. Многие немцы были уверены, что их обманули. Как им казалось, президент США Вильсон предложил мир, по условиям которого Германия сохраняла свои колонии и армию. Но как только наступило перемирие, германская армия была распущена, и было невозможно заставить ее воевать снова. Союзники продиктовали свои условия и разделили между собой германские колонии. Так или иначе, война закончилась, и историкам пришлось продолжать боевые действия другими методами.

В течение всей войны канадские, австралийские и новозеландские войска неоднократно демонстрировали свою высокую боевую готовность, и Хейг использовал их в качестве штурмовых отрядов во время самых жестоких атак. Кровавое фиаско Пашендаля переполнило чашу терпения премьер-министров Новой Зеландии и Канады, видевших, как генерал Хейг бросает их соотечественников в мясорубку. На совещании военного кабинета империи, состоявшемся 13 июня 1918 года, новозеландский премьер-министр Уильям Месси пожаловался, что его сограждан бросают на колючую проволоку, где их расстреливают, словно кроликов. Канадский премьер-министр сэр Роберт Борден пришел в такую ярость, что, как говорят, схватил премьер-министра Великобритании — им тогда был Ллойд-Джордж — за лацканы пиджака и хорошенько его встряхнул.

Правительственные чиновники и государственные деятели заключили сделку, чтобы скрыть некомпетентность высшего военного командования английской армии. Даже сейчас, три четверти века спустя, многие жизненно важные документы и статистические данные Первой мировой войны закрыты для критического изучения общественности; к тому же, как утверждается, многие бумаги погибли во время авиационных налетов в 1940 году. По словам историка Майкла Говарда: «Ученых давно не удовлетворяет разношерстная неполная подборка документов Первой мировой войны, представленных в Публичном архиве, которые были безжалостно «прополоты» перед тем, как стать достоянием широкой общественности».

Официальная история тоже хотела составить конструктивный отчет о войне. Сайрел Фоллз, занявший кресло заведующего кафедрой военной истории при Оксфордском университете, сказал: «Во время войны наша армия проявила себя самой дисциплинированной и самой неэффективной, но в Официальной Истории об этом говорить нельзя». Хейг знал, что говорить, и именно его изложение войны попало в учебники истории. Он переписал свой дневник, чтобы лучше соответствовать образу, сложившемуся о нем у общества, и правительство Великобритании предписало официальным историкам придерживаться этого фальсифицированного документа. После этого истинные записи были уничтожены, и другие историки лишились возможности узнать правду. Так все оставалось до тех пор, пока Денис Уинтер, собрав документы, хранившиеся в зарубежных архивах, не воссоздал истинную картину промахов Хейга на посту главнокомандующего.

Обмануть общественность было не так-то просто. Нация проводила на войну огромное количество сыновей, преисполненных чувства долга, что так свойственно молодым. Их жены, сестры и дочери изучали все удлиняющиеся списки потерь, трепещущие на ветру на стене ратуши. Почти миллион британских солдат не вернулись с поля боя; из них свыше 700 тысяч — собственно из Великобритании. Около 2,5 миллиона человек были ранены. Даже если учитывать солдат тыловых служб, тех, кто остался на Британских островах и в гарнизонах в Индии и на Дальнем Востоке, все равно получится, что из десяти призванных на военную службу двоим было суждено пасть на войне, а пятерым получить ранения; лишь трое могли надеяться вернуться домой невредимыми. Невредимыми? Приведенные выше цифры не учитывают психологические последствия войны и заболевания, вызванные отравлениями различными газами и проявившиеся только по прошествии нескольких лет. Пенсии вдовам и искалеченным были крошечными, а жестокие хитроумные уловки послевоенных медицинских комиссий вынуждали многих ветеранов отказываться от военных пенсий, чтобы не раздражать своих работодателей частыми отсутствиями на рабочем месте[251].

Первая мировая война ознаменовала собой смерть многих общечеловеческих ценностей, и если христианство и не числится в списке погибших, то уж, несомненно, оно получило серьезные раны, от которых не может оправиться до сих пор. Помимо этого, на полях сражений впервые пошатнулась вера Империи в свою Родину-Мать. Хейг отправил на верную смерть слишком много австралийцев, новозеландцев и канадцев, и их соотечественники впредь больше никогда не доверяли свои воинские подразделения прямому командованию Уайтхолла. В официальных исторических источниках Австралии приводятся слова одного офицера, сказавшего, что «некомпетентность, косность и личное тщеславие высшего командования зверски расправлялись с его друзьями». Другой австралийский офицер так отозвался о битве на Сомме: «Даже в сумасшедшем бреду нельзя представить себе ужас последних тринадцати дней».

Финансы тоже были среди тех, кто получил тяжелые ранения. В июле 1917 года глава британского казначейства вынужден был признаться американцам, что финансовые ресурсы Великобритании практически полностью исчерпаны.

Соединенные Штаты стали выделять Великобритании по 180 миллионов долларов в месяц. К концу войны государственный долг Великобритании вырос с 650 миллионов фунтов в 1914 году до 7 миллиардов 435 миллионов (из которых 1 миллиард 365 миллионов фунтов приходилось на долг США). Этот долг непосильным бременем лег на плечи послевоенного налогоплательщика, и в 1931 году Великобритания объявила дефолт. Американский Конгресс ответил принятием в 1934 году закона Джонсона: отныне все закупки Великобритании на государственном уровне должны были оплачиваться наличными.

Расплата сполна

Англичане любили приписывать выдающиеся успехи Германии в войне ее безжалостной военной машине, низводящей отдельных людей до уровня автоматов, но именно английские солдаты постоянно получали приказы идти в бессмысленные кровопролитные наступления. И в то время как 345 английских солдат были расстреляны за время войны, всего в отношении 48 немецких солдат был приведен в исполнение смертный приговор. Принц Баварии Руппрехт записал в своем дневнике 31 декабря 1917 года, что в период с октября 1916 года по август 1917 года англичане казнили по крайней мере 67 человек, а в его армии был расстрелян всего один солдат.

Эта диспропорция отчасти объясняется той неразборчивостью, с которой английская армия набирала рекрутов, не обращая внимания на их физическую и духовную выносливость. Помимо, того, свою роль сыграло и то, что по законам английской армии не менее 25 деяний предусматривали наказание в виде смертной казни. Некоторые статьи, например «препятствия успеху вооруженных сил Его Величества», оставляли трибуналам возможности для самого широкого толкования. Генерал Хейг, утверждавший каждый смертный приговор, был уверен, что расстрелы необходимы для поддержания дисциплины, и постоянно требовал, чтобы и австралийских солдат приговаривали к высшей мере наказания. Однако правительство Австралии отвергало настойчивые требования Хейга, по праву убежденное в том, что австралийская пехота считается лучшей на Западном фронте.

Вся информация о расстрелах скрывалась от английской общественности. Правительство отказывалось открыть даже палате общин общее число казненных солдат, поскольку опубликование этих цифр «противоречит национальным интересам».

Никому, даже ближайшим родственникам не позволялось знакомиться с материалами военных трибуналов; английские солдаты не имели права обжаловать вынесенный им смертный приговор.

Сообщения о расстрелах распространялись по всем частям армии, нередко устраивались публичные казни, на которых присутствовали солдаты подразделения, в котором служил осужденный. Таким образом товарищам расстрелянного ясно давали понять, что казнят не только убийц и насильников, но и измученных, закрывающих глаза людей, отказывающихся выполнять невыполнимое. Война продолжалась, и родители молодых призывников, отправлявшихся в окопы, беспокоились по поводу того, как их сыновья переносят тяготы военной жизни. По мере того как все более широкое хождение получали рассказы о расстрелах, члены парламента стали подавать запросы, применяется ли высшая мера наказания в отношении раненых и контуженных, на которые армейские инстанции отвечали откровенной ложью. В дебатах 17 апреля 1918 года несколько парламентариев, в том числе офицеров, проходящих действительную службу, потребовали от правительства изменить процедуру военных трибуналов так, чтобы каждому солдату, обвиненному в серьезных преступлениях, предоставлялся офицер с юридическим образованием, защищающий его интересы, а также чтобы председателями трибуналов назначались только люди, имеющие опыт оценки весомости доказательств. Но даже эти скромные предложения не прошли.

В феврале 1919 года самый главный из официальных историков провел целый вечер вместе с Дугласом Хейгом, изучая за ужином карты и документы. «Почему мы победили в этой войне?» — спросил Хейг. Тот ничего не смог ему ответить. Но после войны Хейг потребовал — и получил — значительную денежную сумму. Ему также был подарен особняк, выходящий окнами на реку Твид, где генерал стал тщательно обрабатывать свои мемуары. Но, несмотря на все усилия, потраченные Хейгом на переписывание истории, содеянного ему так и не простили. И не забыли. Когда в воскресенье 3 сентября 1939 года было сообщено об объявлении войны, в общественных местах не наблюдалось всеобщего ликования. Народ слишком хорошо помнил «Великую войну» и погибших во Фландрии.

Мир после Первой мировой войны

Жорж Клемансо, премьер-министр Франции, сказал в 1917 году: «Война — это цепочка катастроф, результатом которых является победа». В отношении Франции это было верно. Как и в будущей войне, Франция вышла победителем в 1918 году только потому, что в войну на стороне союзников вступили Соединенные Штаты. Она вернула себе провинции Эльзас и Лотарингию; французские войска оккупировали германские Рейнскую область и Саар. Но эта победа была дутой. Северные районы Франции, сердце ее промышленной мощи, стали ареной ожесточенных боев, после которых остались одни развалины. Франция вышла из войны банкротом, государственный долг был огромен. Жюль Камбон, французский дипломат, увидев царящий в стране упадок, написал: «Франция-победительница должна привыкать к тому, что она более слабая держава, чем Франция-проигравшая».

Германия воевала против объединенных сил Великобритании, Франции, США, Италии и России и уцелела. Фатерланд остался нетронут, ни один район Германии не был задет войной; Германия даже после поражения осталась сильнейшей европейской державой. Ее население, составлявшее после войны 70 миллионов жителей, неуклонно росло; население Франции застыло на цифре 40 миллионов. Спустя десятилетие после заключения мира число немцев, достигших призывного возраста, вдвое превышало число французов того же возраста. Далее, потенциальные противники Германии были ослаблены: гражданской войной (Россия); распадом на отдельные части (Австро-Венгрия); истощением (Великобритания и Франция) или же с головой ушли в собственные проблемы (США).

Жертвы, принесенные народом Франции, убедили его в том, что он один выиграл войну, и правительство не предпринимало никаких шагов, чтобы его переубедить. Канадцы, похороненные в Вими-Ридж, англичане, похороненные в море, австралийцы и новозеландцы, погибшие при Галлиполи, солдаты Индийского корпуса, замерзшие в Армантьере в первую военную зиму, американцы, убитые в Шампани и Аргоннах, — все они были забыты. Бывшие союзники Франции были рассержены тем, что они считали неблагодарностью, и англо-саксонские народы постепенно дистанцировались от бывшего друга. Французы считали, что мир относится слишком мягко к Германии, и начали видеть в себе единственных гарантов Версальского договора. Именно поэтому французская армия не испытывала недостатка ни в людях, ни в деньгах.

Версаль — мирный договор

Договор, подписанный великими державами в 1919 году и ознаменовавший окончание Первой мировой войны, остается одним из самых противоречивых исторических документов XX столетия. Американский президент Вильсон прибыл в Европу со своей собственной программой вечного мира. Мы так и не узнаем, как воплотились бы в жизнь его мысли, ибо союзники США и слышать не желали о «Четырнадцати пунктах» Вильсона. Жорж Клемансо сказал: «Господин Вильсон утомляет меня своими четырнадцатью пунктами; даже у Господа их было всего десять». Кое-кто предложения Вильсона назвал альтруистическими. Разумеется, в запутанных действиях европейских политиков не было ни намека на снисходительность, но итоговый договор не нес в себе идеи отмщения, если сравнивать его с теми, что навязала Германия Франции в 1871 году и большевистской России в 1917 году.

В послевоенной Германии политики постоянно раздували тему наложенных победителями репараций в размере миллиарда фунтов стерлингов. Гораздо реже упоминались полтора миллиарда фунтов, выделенных в качестве кредитов Великобританией и Соединенными Штатами, По условиям мирного договора Германия не могла иметь армию численностью свыше 100 тысяч человек и не имела права строить или закупать танки, подводные лодки и боевые самолеты. Лишь немногие немцы понимали, что эти требования помогут экономическому возрождению; большинство воспринимало их как оскорбительный и противоестественный порядок вещей, который требуется как можно скорее исправить.

Возможно, дорога к истинно демократическому правительству оказалась бы более легкой при условии сохранения монархии. Несомненно, что при монархической форме правления такому тирану, как Гитлер, было бы гораздо сложнее стать главой государства. Но послевоенное правительство Германии — Веймарская республика — подвергалось нападкам со всех сторон и считалось марионеткой, навязанной победителями.

Самыми долговременными последствиями мирного договора были проведенные в соответствии с ним границы. Победители разделили Австро-Венгрию на части. Проводя линии на карте, они совершенно не задумывались над тем, что большому количеству немцев придется подчиняться иностранным правительствам. Со временем именно эти недовольные меньшинства экспатриантов были умело использованы Гитлером в качестве предлога для вторжения.

Солдаты возвращаются домой

После окончания Великой войны армии разошлись под домам, и именно настроения и поступки вернувшихся с полей сражений солдат сотворили мир, вступивший в 1939 году в новую войну. Практически все, кто был на войне, возвратившись домой, с горечью и цинизмом сравнивали то, что пришлось пережить им и их товарищам, с тем, что приобрели другие, гораздо менее достойные. Большинство объединений ветеранов — от «Огненного креста» во Франции до «Черных рубашек» Освальда Мосли в Великобритании — были настроены антикоммунистически. К коммунистам относились подозрительно, считая их замешанными в пацифизме и антивоенных выступлениях. Солдаты, вернувшиеся из окопов, презирали тех, кто оставался дома, читая проповеди против войны.

Несмотря на новое демократическое правительство, побежденная Германия сотрясалась непрерывными локальными революциями, вызванными борьбой за власть как левых, так и правых экстремистов. Во многих германских городах прошли волнения, а в Баварии в течение нескольких дней была «Советская республика». На многие германские государственные институты — армия, крупная промышленность и профсоюзное движение — война не произвела практически никакого действия; теперь они поддерживали тех, кто больше пришелся им по сердцу.

Шаткое правительство этой слабой республики считало своей основной задачей защиту власти от коммунистического переворота и поддержание общественного порядка. Для этого оно заручилось поддержкой организованных объединений ветеранов: в первую очередь «Добровольческого корпуса», огромной сети небольших военизированных отрядов, незаконно вооруженных и готовых сражаться против кого угодно. Эти отряды использовались в качестве пограничной охраны для защиты от набегов со стороны Польши. Кроме того, они рассматривались как скрытое дополнение к армии, численность которой была ограничена мирным договором. Сначала члены «Добровольческого корпуса» носили свою старую форму. Затем им выдали со складов рубашки, первоначально предназначавшиеся для солдат, которым предстояло действовать в Восточной Африке. Одетые в коричневые рубашки ветераны стали основой «Sturm Abteilung» — штурмовых отрядов, со временем присоединившихся к нацистской партии Гитлера.

Лишь очень немногие из ветеранов искали личную выгоду. Жизнь на передовой приучила их к особому боевому братству — миру, где люди в прямом смысле жертвовали собой ради друзей. Бывшие солдаты жаждали этого идеального общества и в мирной жизни. В России Ленин, не дожидаясь окончания военных действий, направил энергию этих людей на коммунистическую революцию. В Италии Бенито Муссолини предложил им одетое в военный мундир фашистское государство. Но именно Адольфу Гитлеру в Германии удалось создать политическую партию, способную наиболее полно манипулировать бывшими фронтовиками. Цели и задачи, провозглашенные Национал-социалистической рабочей партией Германии, преодолев циничное разочарование политикой ветеранов, превратили их в самых истовых нацистов.

Адольф Гитлер, бывший солдат

В отличие от своих собратьев в Италии и России германские ветераны считали своего вождя — фюрера — архитипичным бывшим солдатом. О службе Гитлера в армии во время Первой мировой войны написаны горы противоречивого материала. В действительности будущий фюрер был прилежным солдатом, уважавшим офицеров и не проявлявшим антивоенных настроений.

Во время боевых действий Гитлер был назначен на должность посыльного, доставлявшего сообщения с передовой в штаб. Это была очень опасная задача, которую обыкновенно поручали смекалистым и образованным молодым солдатам. В августе 1918 года Гитлер был награжден заветным Железным крестом первой степени. Наступавшие германские войска попали под огонь своей артиллерии, и командир Гитлера — лейтенант Уго Гутманн — пообещал наградить того, кто доставит сообщение в штаб. Гитлер выполнил эту «самоубийственную миссию», и Гутманн сдержал свое слово. К этому времени Гитлер уже имел Железный крест второй степени, крест «За военные заслуги» третьей степени с мечами и благодарность командира полка. Подробности того, как Гитлер получил Железный крест первой степени — награду очень высокую для простого солдата, — никогда не предавались широкой огласке, что привело к предположениям, будто он никогда его и не получал. Возможно, Гитлер считал, что с его жестокой антиеврейской политикой не будет вязаться то обстоятельство, что он получил награду из рук офицера-еврея.

Когда Гитлер вошел в политику, его грубое провинциальное произношение и невысокое воинское звание привлекли к нему тысячи ветеранов, услышавших то, как их мысли о нажившихся на войне капиталистах и политиках, думающих только о себе, высказал вслух человек, обладающий прирожденным даром оратора. Коммунисты упорно винили в войне солдат: ветеранам и родственникам погибших и искалеченных на войне больше пришлось по душе патриотическое уважение к армии, выказываемое Гитлером. Нацисты были воинствующими ксенофобами: во всех бедах Германии они винили иностранцев. Социалисты же и коммунисты, по словам нацистов, дали клятву верности Москве. Капиталисты также не являются патриотами, поскольку они используют дешевый труд заморских рабочих, импортируя товары, а затем отсылают всю прибыль в иностранный банк. И что с того, что это не соответствовало действительности: в послевоенной Германии именно в такие объяснения и хотели верить немцы.

Антиеврейские речи Гитлера особенно хорошо принимались в Баварии, родине нацистской партии, где совместными усилиями лютеранство и католическая церковь создали благоприятную почву, в которой за столетия глубоко укоренилось предубеждение к евреям. Коммунисты обещали рай для рабочих, куда был закрыт доступ всем «привилегированным» немцам, в то время как видение новой Германии, предложенное Гитлером, привлекало генералов и промышленных магнатов, учителей и врачей, рабочих и нищих.

Гитлер и антисемитизм

Гитлер не был первым политиком, раздувавшим антиеврейские настроения в корыстных целях. В 1887 году в Дрездене состоялся Всемирный антиеврейский конгресс. Подобные сборища происходили также в Касселе и Бохуме в 1886 и 1889 годах. В 1895 году антисемиты составляли подавляющее большинство в нижней палате германского парламента, а в Вене антиеврейски настроенные христианские социалисты Карла Люгера имели 56 мест в парламенте против 71 у либералов. Во Франции преследование капитана Альфреда Дрейфуса выявило, что антисемитизм также имеет глубокие корни. Движение во французском сенате, требовавшее запретить прием евреев на службу в государственные учреждения, было близко к победе: 208 голосов «за» и 268 «против».

Гитлер, уроженец Австрии, первоначально сосредоточил свою политическую деятельность в южной Германии. Постоянно недоговаривавший о своих планах и намерениях, он искусно использовал местные предубеждения для того, чтобы добиться поддержки. Недавно объединившейся Германией правили берлинские бюрократы. Гитлер обрушил свою критику на центральное правительство, которое всем сердцем ненавидели баварцы. В поражении в войне он винил генералов — традиционно считавшихся протестантами-пруссаками. В католической Баварии, издавна недолюбливающей Пруссию, эти взгляды находили самую горячую поддержку.

Расплывчатый антисемитизм Гитлера давал возможность мелкому фермеру ненавидеть банк, которому он должен, а лавочнику — крупный магазин, отбивающий у него клиентов. Более образованные немцы были убеждены, что упрощенный черно-белый взгляд Гитлера — мера временная, необходимая лишь для того, чтобы поднять толпу. Они твердо верили, что, как только нацисты оторвут взгляд от Мюнхена, столицы Баварии, и сосредоточат внимание на центральной власти в Берлине, проповедуемый ими воинствующий антисемитизм сам собой утихнет.

Эти надежды на то, что Гитлер и его нацисты умерят свои взгляды, оказались иллюзорными. Ненависть к евреям лежала в основе нацистской идеологии. Борьба против евреев, все более кровавая и безумная, продолжалась до самой смерти Гитлера. Фюрер раздул древние нелепые страхи перед международным еврейским заговором. Это дало ему возможность перевести Германию еще в мирное время в состояние чрезвычайного положения. Именно эта «военная точка опоры» позволила нацистской партии держать под строгим контролем все стороны жизни каждого немца.

Альберт Шпеер оставил такие красноречивые воспоминания об Адольфе Гитлере:

«Он перескакивал с одной темы на другую, часто повторяя такие слова, как: «фундаментальный», «абсолютно», «непоколебимый». В то же время он испытывал слабость к словам и фразам времен пивных сборищ, например: «каленым железом», «железная настойчивость», «грубая сила», и грубым ругательствам: «дерьмо», «болван». В моменты возбуждения Гитлер также частенько бросал фразы вроде: «Я лично прикончу его», «Я сам всажу ему пулю в голову» и «Я с ним расправлюсь».

Линия Мажино

Несмотря на то что французские генералы по-прежнему считали наступление основным методом достижения успеха в войне, они одобрили план строительства мощной линии оборонительных сооружений вдоль границы с Германией. Но это не противоречило стратегии наступательной войны: неприступная оборонительная линия, задержав врага, дала бы время отмобилизовать резервы, а также установить морскую блокаду Германии. Затем должно было последовать наступление, в котором были бы задействованы лучшие силы.

То, что стало известно под названием «Линия Мажино», родилось на основе опыта кровопролитных сражений, бушевавших вокруг французских крепостей рядом с Верденом. В течение десяти месяцев французская и германская армии стояли друг против друга лицом к лицу, в результате чего погибло несметное количество людей. Практически каждый французский солдат в то или иное время служил под Верденом. Каждая французская семья имела причины проклинать это географическое название. После войны там устроили мемориал, место паломничества. До сих пор гулкие шаги и приглушенные голоса школьников слышны в монолитных бетонных сооружениях, которые не смогли разрушить даже 42-сантиметровые снаряды орудий Крупна.

Лиддел Гарт в «Истории мировой войны» высказывает предположение, что Верден спас счастливый случай. Все германские 17-дюймовые гаубицы были уничтожены огнем французских дальнобойных орудий, а склад боеприпасов вблизи Спенкура, где хранилось 450 тысяч артиллерийских снарядов был взорван. Другие утверждают, что Верден спасло наступление, предпринятое Хейгом на Сомме и отвлекшее германские войска. Во Франции лавры спасителя Вердена от германского наступления в 1916 году получил генерал Анри Филипп Петэн. Он был провозглашен спасителем западной цивилизации — причем дважды, второй раз после того, как в 1917 году с помощью своей репутации и личными уговорами усмирил бунты, угрожавшие самому существованию французской армии.

До 1914 года Петэн был ничем не примечательным преподавателем тактики пехоты в Военной школе. Затем генерал Ж. Ж. К. Жоффр, назначенный главнокомандующим, несмотря на полное отсутствие опыта штабной работы, вспомнил Петэна, своего учителя, и решил, что тот сможет быть полезным в штабе. Так что когда после окончания войны французское правительство захотело узнать мнение солдата по поводу долговременной обороны, выбор, естественно, пал на Петэна, ставшего к тому времени генеральным инспектором французской армии (и которому в случае начала военных действий предстояло стать главнокомандующим). Петэн составил теорию о том, что «поле боя необходимо готовить в мирное время» — и вдоль западного берега Рейна до Тионвиля, расположенного на реке Мозель, протянулась линия укреплений. Но укрепления эти были слабыми, к тому же они не продолжались вдоль франко-бельгийской границы. Петэн считал, что эту часть границы можно оборонять только со стороны Бельгии. Отныне неотъемлемой частью стратегических планов французского командования стало то, что Бельгия остается союзником Франции, а линия защитных сооружений на бельгийской территории на самом деле является частью оборонительной системы Франции.

Кое-кто считает, что защитные сооружения линии Мажино были специально построены так, чтобы вынудить немцев вести наступление через территорию Бельгии, что должно было вовлечь в войну Великобританию и ее доминионы, как это произошло в 1914 году. На юге основные сооружения линии Мажино продолжились на территории Эльзаса и Лотарингии. Эти провинции до 1918 года принадлежали Германии. Их жители родились и выросли под властью Германии, но укрепления линии Мажино должны были заверить их, что Франция впредь никогда не позволит им стать германскими подданными. Таким образом, сооружение линии Мажино велось с учетом не только военных, но и политических требований.

Северные провинции представляли собой другие сложности. Низины затоплялись водой каждую зиму, что испытали на себе несчастные солдаты, сидевшие в залитых окопах. Промышленный район вдоль франко-бельгийской границы расширялся по мере того, как Европа приходила в себя после Первой мировой войны. Строить крепости между заводами и домами было бы очень трудно. К тому же каждое сооружение, построенное у границы на французской территории, было бы красноречивым заявлением о том, что в случае войны Франция бросает Бельгию на произвол судьбы.

По этим, а также по многим другим причинам линия Мажино не стала непрерывной цепочкой оборонительных сооружений. Она прерывалась и возобновлялась; но в любом случае она предназначалась лишь в качестве преграды, которая должна была позволить Франции рассредоточить между крепостями жидкую цепочку войск, сосредоточив основные силы где-то в другом месте. Многие, в том числе президент Рузвельт, соглашались с тем, что сооружение линии Мажино, учитывая вдвое меньшую, чем в Германии, численность населения во Франции, является разумной предосторожностью.

То, что линия Мажино «была поразительным достижением инженерной мысли XX века», можно видеть и по сей день. Однако она была спроектирована до того, как танково-моторизованные колонны преобразили военные учебники. Когда планировалась линия Мажино, целые армии, посаженные на колеса и гусеницы, были лишь мечтой теоретиков, которую военные не воспринимали всерьез.

По большому счету линия Мажино оказала большее влияние на Францию, чем на Германию. Убаюканные французы пребывали в ощущении полной безопасности. В начале войны, когда германская армия была полностью поглощена Польшей, у французов была великолепная возможность использовать свои оборонительные сооружения как базу для нанесения удара по Рейнской области, но они этого не сделали. «Мышление Мажино» вкупе с политической неразберихой и пропагандой Гитлера загипнотизировали Францию, превратив ее в жертву, безропотно ожидающую конца, который многие считали неизбежным.

Но волшебное обаяние линии Мажино не рассеялось полностью и к 1945 году. В конце войны французские войска, отвоевав сооружения линии Мажино, сразу же принялись восстанавливать их. Крепости содержались в боевой готовности до 1964 года. Сейчас покрытые мхом орудийные башни и заросшие сорняками входы в блиндажи интересуют лишь любопытных туристов, свернувших с шоссе.

Глава 8

Мир лучше войны, потому что в мирное время сыновья хоронят своих отцов, но во время войны отцы хоронят сыновей.

Крез — Камбизу (сыну своего врага Кира Великого)

ФРАНЦИЯ В ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

Не только «мышление Мажино» сделало Францию такой уязвимой в 1939 году. И генералы не смогли подготовить французскую армию к современной войне, и сама нация в эти межвоенные годы стала более деморализованной и разобщенной. Политические экстремисты как правого, так и левого толка обладали сильным влиянием на французское общество. Коррумпированные чиновники распределяли за взятки жирные государственные заказы. Французская авиастроительная промышленность представляет собой пример разрушительного действия политических теоретиков. В 1936 году все крепко стоявшие на ногах авиастроительные предприятия Франции были национализированы министром авиации коммунистом Пьером Котом. Последствия этого решения в самолетостроении были катастрофическими; образовавшиеся в авиационной промышленности завалы еще разбирались, когда в 1940 году Германия вторглась во Францию. Отношения Франции с остальным миром сильно пострадали в результате ее же собственной склочности. Хотя Франция еще со времен, предшествующих Первой мировой войне, оставалась ближайшим союзником Великобритании, связи между двумя странами становились все более и более слабыми. Даже в ноябре 1938 года — после Мюнхенского соглашения — премьер-министр Великобритании счел необходимым спросить своего французского коллегу, поддержит ли Франция Великобританию, если та станет жертвой германской агрессии. На заседании кабинета премьер-министр Невилл Чемберлен доложил, что его заверили: Франция не собирается подписывать с Германией пакт о ненападении, который не позволит ей оказать помощь Великобритании. Довольно прохладные слова о ближайшем союзнике накануне битвы не на жизнь, а на смерть с прекрасно вооруженным и решительно настроенным врагом.

«Новый порядок» Гитлера

В глазах многих режим Адольфа Гитлера был процветающим. Немцы благодарили Гитлера за то, что он, придя к власти, положил конец жестоким многолюдным уличным сражениям, которыми регулярно заканчивались все собрания коммунистов и нацистов. Но нацистский способ восстановления законности и порядка состоял в том, что все противники были без суда и следствия казнены или заточены в лагеря. Так же решительно Гитлер победил безработицу, введя массовые общественные работы и начав перевооружение армии. В 1935 году был принят закон об обязательной воинской службе. Все молодые немцы обязаны были отслужить год в армии, после чего должны были отработать в Государственной трудовой службе (РАД). В сентябре 1936 года Гитлер объявил на партийном съезде, что безработица упала с 6 до 1 миллиона человек. Строго контролируемая экономика привела к резкому росту уровня жизни, и вскоре после прихода к власти нацистов немцы смогли наслаждаться самым высоким уровнем жизни в Европе.

Нацистская пропагандистская машина подчинила живопись, театр, кино, газеты и радио непосредственно Йозефу Геббельсу. Факельные шествия, многочисленные сборища одетых в форму нацистов на площадях и стадионах, развешанные повсюду флаги и плакаты превратили Германию в политический театр, за игрой которого наблюдал весь остальной мир.

Быстро растущая немецкая армия во время учений и маневров использовала грузовики с установленными на них неуклюжими сооружениями из фанеры для изображения танков, макетов орудий и так далее. Пошли слухи, повторявшиеся повсюду и вскоре попавшие в зарубежные газеты, поспешившие заявить, что германская армия — это миф, годный только для парадов и пытающийся запугать другие народы. Но поклонникам автомобильных гонок открывалась иная, более достоверная картина крепнущей германской военной мощи.

В 30-е годы победы германской команды в автогонках изумляли ее соперников, приводя их в полное расстройство. Многие, если не все английские гонщики участвовали в соревнованиях исключительно ради удовольствия; на одном и том же автомобиле они доезжали до трассы, принимали участие в гонке и возвращались домой. Нацисты быстро поняли, какой пропагандистский успех имеют победы в гонках. Германские машины — «Мерседес» и «Авто-Юнион» — были специально сконструированы с учетом требований гонок; воплощенные в них технические идеи на много лет опережали соперников. Водители и техники — среди них были не только немцы — были прекрасно подготовлены и преданы своему делу. Строго организованная команда профессионалов коренным образом отличалась от команд всех остальных европейских стран. Можно сказать, именно немцы впервые создали гоночную команду в том смысле, в каком мы ее понимаем сейчас. Не знающие поражения немецкие гонщики 30-х годов давали возможность взглянуть на то, каким будет предстоящий блицкриг.

Но Германия производила не только гоночные автомобили: с 1930 по 1938 год производство автомобилей выросло со 189 до 530 тысяч в год. Промышленность развивалась, безработица резко пошла вниз по сравнением с пиком 1932 года.

Воинствующие речи Гитлера, обличающие навязанный Германии мирный договор, вселяли в сердца немцев чувство национальной гордости. Гитлер использовал политику «кнута и пряника». Большинство немцев закрывало глаза на преследования евреев и все остальные возведенные в ранг закона преступления нацистов, ибо кнут мог стать сроком в трудовых лагерях. Недовольные арестовывались; многих из них больше никогда не видели. Статья 48 Веймарской конституции позволяла с целью предупреждения заключать под стражу и лишать основных гражданских прав. С ее помощью нацисты отправили тысячи своих противников в концентрационные лагеря без каких-либо судебных разбирательств. Юристы нашли законные обоснования считать таких заключенных гражданами, способствующими поддержанию правопорядка.

Тут и там бесстрашные немцы осмеливались высказываться против режима. Однако та точка зрения, что нацистскую Германию — какими бы ни были ее недостатки — необходимо поддерживать, ибо она обеспечивает защиту от распространения русского коммунизма, находила поддержку у богатых и влиятельных лиц во всем мире. Несомненно, именно она господствовала в кабинете министров Великобритании. Папа римский ни разу не выступил с осуждением репрессий против евреев в «антибольшевистском государстве», созданном Гитлером в качестве заслона на пути красных.

Нацисты вынудили угрозами и арестами замолчать германские профсоюзы. Пришедшие им на смену нацистские организации трудящихся обеспечивали рабочих оплачиваемыми отпусками и путевками на роскошные курорты, лишая их права бастовать и демонстрировать недовольство правящим режимом. Германский рабочий класс — как и средний класс — не оказывал серьезного сопротивления нацизму.

Нелегко дать сбалансированную картину сравнительной мощи ведущих мировых держав в предвоенный период. Однако таблица 2 приводит некоторые цифры. Численность населения позволяет грубо прикинуть, какого размера армию может в случае необходимости выставить то или иное государство. Цифра ежегодной выплавки стали является показателем, оценивающим возможность производства кораблей, подводных лодок, танков и артиллерийских орудий. Количество производимых за год самолетов позволит также оценить не только авиационную промышленность, но и потенциальные возможности производства тракторов, автомобилей и вооружения.

Таблица 2.

Относительная мощь ведущих мировых держав в 1939 году.

Численность населения Великобритании приведена без учета доминионов. Цифры производства стали — лучшие за 30-е годы; показатели Германии приведены с учетом Австрии. Приведено общее количество выпущенных самолетов без учета их размеров (что несколько принижает показатели Великобритании и США, производивших больше тяжелых самолетов, чем другие страны).

Великобритания и ее премьер-министр: Чемберлен

Войну удобно рассматривать как противостояние Адольфа Гитлера и Уинстона Черчилля, но ведь Великобританией в годы, предшествующие войне, руководил Невиль Чемберлен. До сих пор находятся те, кто считает Чемберлена тонким политиком. Эти люди предпочитают верить, что Чемберлен, ублажая Гитлера и позволяя ему захватить сначала Австрию, а затем Чехословакию, выиграл для Великобритании время, позволившее ей осуществить перевооружение армии. Это заблуждение нельзя подкрепить никакими фактами.

К 1937 году Гитлер собрал в Германии значительные вооруженные силы. Германские войска, бросив вызов Версальскому договору, оккупировали демилитаризованную Рейнскую зону. Великобритания никак на это не отреагировала. Согласно воспоминаниям министра иностранных дел Антони Идена, престарелые члены кабинета министров не видели необходимости в перевооружении армии. Чемберлен не верил в неизбежность войны и считал расходы на оборонную промышленность пустой тратой денег.

В предыдущем правительстве Чемберлен занимал пост канцлера казначейства. Ему было прекрасно известно, насколько сильно популярность правительства зависит от того, повышаются ли налоги. Оппозиция тоже не высказывалась за осуществление модернизации армии. Клемент Эттли, лидер Лейбористской (социалистической) партии, заявил в декабре 1933 года: «Мы неизменно выступаем против перевооружения армии». Его партия твердо придерживалась этой линии и до самого начала войны противилась любым увеличениям расходов на оборону. Видные деятели церкви и культуры молчали о преследованиях евреев в Германии, несмотря на то что те, кому удавалось вырваться от нацистов, рассказывали все более жуткие вещи о том, что происходит в стране. Священники, политики и писатели объединялись в такие пацифистские организации, как «Союз борьбы за мир», и голоса людей, способных повлиять на общественное мнение — Олдоса Хаксли, Зигфрида Сассуна и Веры Бриттен, — присоединялись к тем, кто решительно выступал против каких-либо приготовлений к войне.

В пацифистских движениях по всему миру сквозил страх перед тем, во что могут превратить крупные города армады бомбардировщиков. Сочинения генерала Дж. Ф. К. Фуллера и Бертрана Рассела, научно-фантастический роман Г. Уэллса «В ожидании» (и наводящий ужас фильм Александра Корды, снятый по нему) раздували страхи перед надвигающимся опустошением, которое принесут бомбардировки. Именно на этом фоне Чемберлен принимал решения о том, следует ли осуществлять перевооружение армии.

На фотографиях и карикатурах Чемберлен, с вытянутым лицом и тощей длинной шеей, выглядит жалким и нелепым, но на одного американца, встретившегося с ним в 1940 году, он произвел сильное впечатление:

«Когда нас пригласили в зал заседаний кабинета министров, мистер Чемберлен был там один. Премьер-министр сидел на своем месте за большим столом. Несмотря на худощавость, от него исходило ощущение физической силы и энергии. На вид он казался гораздо моложе своего семидесяти одного года. Волосы были темные с одной седой прядью спереди. На его лице особенно выделялись глаза, большие и очень темные, пронизывающие взглядом насквозь. Говорил Чемберлен тихо, но резко».

Чемберлена очень заботила его личная популярность, и он постоянно говорил об этом. Толпы восторженных людей, встречавших его во время приездов в Мюнхен и Рим, действовали на него очень обнадеживающе. Он даже заметил, что Муссолини, кажется, нисколько не завидует тому, что премьер-министра Великобритании и английскую делегацию встречали теплее, чем его. Тщеславный Чемберлен был уверен, что его личные переговоры с Гитлером являются огромным вкладом в дело упрочения мира на земле. На самом же деле он просто уступил под нажимом нацистского вождя и стал соучастником агрессии, которую, по его утверждению, пытался остановить. Кроме того, широко освещенные прессой встречи Чемберлена и Гитлера подбодрили наиболее радикально настроенных нацистов, приведя в уныние немногочисленных влиятельных немцев, выступавших против методов Гитлера.

Упрямая вера в то, что войны можно избежать с помощью уступок, не давала Чемберлену заключить союз с СССР. Он и его министры испытывали заслуженное отвращение к репрессивной кровавой империи Сталина, не желая прислушаться к словам британского генерального штаба, что союз с Россией является единственным действенным способом остановить Гитлера. Когда летом 1939 года генерал Айронсайд (генеральный инспектор Заморских сил) вернулся из поездки в Данциг, Чемберлен попросил его подтвердить, что невозможно прийти к соглашению с русскими. Айронсайд ответил, что, по его мнению, это единственное, что остается сделать Великобритании. Чемберлен, недовольный таким ответом, резко бросил: «Это единственное, что нам нельзя делать».

Многие военные считали Красную армию беспомощной и заявляли, что союз с СССР принесет одни хлопоты. Посол Великобритании в Берлине усилил смятение Чемберлена, отправив нелепое сообщение, что союз с Россией спровоцирует Германию немедленно начать военные действия. (Для того чтобы подготовить живущую по законам мирного времени Германию к войне с Россией, требовалось несколько месяцев.) В то время как Чемберлен колебался, Гитлер увидел, какие преимущества несет мирный договор с Россией.

Гитлеровская оккупация Рейнской области, а затем и Австрии была с радостью встречена практически всем населением этих немецкоязычных районов. Немецкие солдаты называли эти операции Blumenkriege — «цветочной войной»; их встречали не снарядами и пулями, а поцелуями и цветами. Но население Чехословакии — за исключением крикливых фольксдейч, населяющих приграничные области, — не питало любви к немецким оккупантам.

Чехословакия — Мюнхенский кризис

Чехословакия была наспех слеплена за десять минут в самом конце Первой мировой войны. Назначенный императором капитулировавшей Австро-Венгрии губернатор позвонил в официально никем не признанный Чешский национальный комитет и предложил зайти к нему в резиденцию в замке Град-каны и забрать печати и ключи.

В границах Чехословакии осталось много оборонных предприятий прекратившей свое существование империи. Выяснив, что свежеотпечатанные кроны не пользуются спросом на международном валютном рынке, чехи с радостью обнаружили, что их оружие с готовностью покупают за твердую валюту. Новое правительство всемерно поддерживало оборонную промышленность — заводы «Шкода» в Пльзени и «Збройовка» в Брно, а также предприятия химической промышленности. За десятилетие чешские предприятия захватили десять процентов мирового рынка вооружений. В бурные межвоенные годы чешское оружие использовали китайцы и японцы, эфиопы и обе стороны во время гражданской войны в Испании. Лучший ручной пулемет, состоявший на вооружении английской армии, назывался «Брэн», потому что его создали работавшие совместно со специалистами чехословацкого завода в Брно рабочие английского завода в Энфилде.

Германская армия жадно взирала на чехословацкие военные арсеналы. И не зря: разработанные чешскими конструкторами танки и орудия исправно служили в ней до конца войны. Как выяснилось впоследствии, еще большее значение имели заводы по производству авиационных двигателей и оборудования для самолетов. Гитлер решил добавить их к своей империи. Во Франции и в Великобритании не нашлось никого, кто пожелал бы остановить его, хотя эти действия были тревожным сигналом о надвигающейся войне.

Притязания Гитлера на Судетскую область Чехословакии были основаны на ложных жалобах, что центральное правительство в Праге притесняет проживающее там немецкое меньшинство. Это не соответствовало действительности, но германские газеты, подчиняющиеся Геббельсу, преподали все именно так, как того хотели нацисты. Судетские немцы проживали в приграничных с Германией районах, где имелись мощные оборонительные сооружения, готовые отразить возможное наступление. Чехи были тверды и объявили мобилизацию. Чемберлен, считавший Гитлера трезвомыслящим политиком, с которым можно договориться, предложил ему встретиться. Пожилой премьер-министр, не отличавшийся крепким здоровьем, совершил свой первый в жизни полет на самолете, чтобы встретиться с фюрером в его резиденции в горах в Берхтесгадене. Последовали бесплодные переговоры, и сторонние наблюдатели все больше укреплялись во мнении, что война неизбежна. Наконец в самый последний момент Чемберлен отправил секретное послание итальянскому диктатору Бенито Муссолини с просьбой выступить посредником в переговорах.

В сентябре 1938 года Гитлер, Чемберлен, Муссолини и Даладье, премьер-министр Франции, встретились в Мюнхене, чтобы обсудить притязания Германии. Окончившаяся полным фиаско встреча вызывала в памяти комедии братьев Маркс. Зал переговоров был заполнен официальными деятелями и просто зеваками, пришедшими на бесплатное угощение. Гитлер, Даладье и Чемберлен не знали ни одного иностранного языка, и их переводчики были измучены до предела, работая в постоянной людской толчее. Муссолини сиял из-за того, что владеет немецким, английским и итальянским. Он превратил встречу в шоу и взял на себя роль ведущего. В конце концов в двадцать пять минут первого ночи Мюнхенский договор был подписан.

Чемберлен возвратился из Мюнхена, торжествующе размахивая договором и совместным заявлением, отвергающим возможность войны, утверждая, что он «привез мир этому поколению». Это было чересчур преждевременное утверждение. Мюнхенская встреча была жалкой попыткой Франции и Великобритании сохранить свое лицо, позволив при этом Гитлеру захватить приграничные районы Чехословакии. Заняв расположенные в этих районах оборонительные сооружения, немцы оставили страну беззащитной. Единственным утешением чехам, лишенным права голоса по поводу расчленения их страны, было то, что Великобритания и Франция выступили гарантами новых границ в случае неспровоцированной агрессии. Германии также предложили присоединиться к этим гарантиям, но она отказалась.

Уинстон Черчилль, бунтарь, занимавший в зале заседаний парламента последнюю скамью, выступил в палате общин и сказал: «Мы потерпели полное поражение и оказались в эпицентре двенадцатибалльного урагана… И не думайте, что это конец. Это только начало». Коллеги-парламентарии заглушили его речь свистом и криками.

Последние сомнения в том, что Чемберлен, позволяя Гитлеру ввести войска в Судетскую область, не собирался тянуть время, чтобы осуществить перевооружение английской армии, рассеивает сам Чемберлен. Когда после Мюнхенской встречи лорд Суинтон (в то время государственный секретарь по делам авиации) предложил Чемберлену: «Господин премьер-министр, я поддержу вашу позицию, если вы четко дадите понять, что купили время, необходимое для перевооружения армии» — тот, покачав головой, достал из кармана заявление, подписанное Гитлером, и сказал: «Ну как вы не понимаете — я привез мир».

Большинство членов кабинета министров, а также большая часть британского общества пытались внушить себе, что совместное англо-германское заявление, гласившее, что «народы Великобритании и Германии больше никогда не будут воевать друг с другом», действительно означает «мир этому поколению», как то обещал Чемберлен. Однако, согласно рассказу о встрече самого Чемберлена, когда Гитлер собрался подписать заявление, выяснилось, что чернильница пуста. Более осторожный человек наверняка засомневался бы в искренности германских намерений, если никто не позаботился наполнить чернильницу.

Германские войска, оккупировавшие Судетскую область, относились к чехам с презрением. Семьи, жившие в течение многих поколений в собственном доме, вышвыривались на улицу; им не позволялось забрать домашний скарб и животных. Отряды СС — недавно созданной службы, впоследствии организовывавшей массовые истребления мирного населения в оккупированных районах Польши и СССР, — проверяли на контрольно-пропускных пунктах, чтобы чехи не забирали с собой никаких вещей. Когда Гитлер, совершавший инспекционную поездку, увидел, что чешским беженцам дают суп из армейских полевых кухонь, он спросил генерала Рейхенау: «Зачем мы тратим прекрасный немецкий хлеб на этих свиней?» На самом деле это был чешский хлеб.

Вначале некоторые немцы были поражены действиями частей СС Гиммлера. Один офицер абвера (военной разведки) записал в дневнике: «Части СС ведут себя варварски: убивают, грабят, выселяют. Я видел одну несчастную девушку, изнасилованную девять раз подряд этими выродками, а отец ее был убит… эти люди верят всему, что писали наши газеты о зверствах чехов в отношении наших братьев».

Торжество судетских немцев, поддержавших притязания Гитлера полностью необоснованными жалобами на то, как плохо с ними обращается чехословацкое правительство, оказалось недолгим. После окончания войны всех судетских немцев, дав им на сборы несколько часов, бесцеремонно депортировали в Германию.

Умиротворение

9 октября 1938 года, всего через несколько дней после Мюнхена, Гитлер выступил в Саарбрюкене с речью, в которой обрушился с нападками на западные державы и предсказал, что в Великобритании к власти скоро придут поджигатели войны. Это было указание на Черчилля и всех тех, кто выступал против политики умиротворения, проводимой Чемберленом.

В то время, когда мир еще не был опутан сетью электронных средств связи, когда не было спутниковых телефонов, особую важность приобретала личность посла. К несчастью для всех, большинство послов, участвовавших в происходящих событиях, были фигурами мелкого масштаба. В Лондоне Америку представлял Джозеф Кеннеди, отец будущего президента США. Этот человек был помешан на антибританских чувствах и давным-давно решил (и небезосновательно), что Великобритания, столкнувшись с Германией, долго не продержится. Американский посол в Париже видел повсюду большевистские заговоры. Британскому кабинету министров в Берлине приходилось полагаться на своего посла Невила Хендерсона, о ком Уильям Ширер — американский журналист и историк, живший в то время в Берлине, — так написал в примечаниях к своим мемуарам:

«Я, как только мог, пытался быть объективным в отношении сэра Невила Хендерсона, но это было непросто. С самого своего появления в Берлине он произвел на меня впечатление человека, не только симпатизирующего нацизму, но и поддерживающего цели нацистов. Посол даже не старался скрыть свое личное удовлетворение тем, что Гитлер захватил Австрию, а затем Чехословакию, — похоже, он ненавидел чехов не меньше самого Гитлера».

Но еще хуже личных предубеждений Хендерсона была его ограниченность как политического деятеля. Сэр Л. Б. Намьер, британский историк, суммировал это так:

«Самовлюбленный, тщеславный, самонадеянный, упрямо цепляющийся за свои необъективные взгляды, он засыпал министерство ворохом длинных телеграмм, депеш и пространных писем, повторяя и переповторяя одни и те же бредовые мысли. Достаточно глупый, чтобы представлять угрозу, но недостаточно тупой, чтобы быть безобидным, Хендерсон показал себя un homme néfaste[252]».

К концу 1938 года угроза надвигающейся войны взвалила на правительство Великобритании экономические заботы. Еще в апреле того же года страна имела золотые запасы в 800 миллионов фунтов — что внешне выглядело очень убедительно. Однако видимость была обманчивой. Эти деньги в основном принадлежали иностранцам, которые искали безопасную гавань для своих капиталов. Угроза войны и то обстоятельство, что Великобритания оказалась к ней не готовой, привели к тому, что за промежуток времени между апрелем и сентябрем 150 миллионов фунтов золотом покинули страну. Британская экономика оказалась не настолько крепка, чтобы выдержать подобную лихорадку. Выплаты за Первую мировую войну все еще лежали тяжким бременем на плечах налогоплательщиков, и это несмотря на то, что военный долг Соединенным Штатам так никогда и не был выплачен. Казначейство постоянно предостерегало, что Великобритания не сможет вести большую войну, которая будет продолжаться три года и дольше. Армия нуждалась в деньгах, но головную боль правительства еще больше усиливала неуклонно растущая стоимость современного оружия.

Нежелание тратить деньги на оборону особенно проявилось на заседании кабинета министров 2 февраля 1939 года, когда государственный секретарь по военным делам Лесли Гор-Бели-ша запросил 81 миллион фунтов на переоснащение шести дивизий регулярной армии и четырех дивизий территориальных войск. Чемберлен выступил против подобных трат, заявив, что решающим фактором в будущей войне будет финансовая мощь Великобритании. Но Франция, опасаясь, что в будущей войне англичане останутся сторонними наблюдателями, настаивала на том, чтобы Великобритания подготовила экспедиционные силы для ведения боевых действий на континенте. В результате было принято решение переоснастить все двенадцать дивизий территориальных сил, но не регулярную армию.

Оккупировав Судетскую область, Гитлер начал всячески подталкивать Словакию — часть расчлененного государства — потребовать независимости. Нацистские требования, предъявляемые пражскому правительству, становились все более и более вызывающими: Чехословакия должна покинуть Лигу Наций, сократить численность армии, объявить вне закона евреев в соответствии с принятыми нацистами Нюрнбергскими постановлениями. Как того и следовало ожидать, в марте 1939 года Германия захватила всю Чехословакию. Богемия и Моравия были объявлены германским «протекторатом». Гитлер приехал в Прагу и провел ночь в Президентском дворце, замке, который должен был стать центром германской администрации. Солдаты и члены нацистской партии, носившие в петлице красно-черную ленту за «неоценимые заслуги» в организации оккупации Судетской области, получили в дополнение «ленточку пражского замка».

Новоприобретенные богатства превратили Германию во вторую в мире державу (после США) по промышленному потенциалу. Все Балканские государства от Югославии до Турции были оснащены чехословацким оружием. Отныне все страны, использующие чехословацкое вооружение, стали зависимы по части запасных частей и обслуживания от расположения Гитлера. Великобритания точно не могла помочь этим странам, поставляя английское вооружение. Английских танков и орудий не хватало самой Великобритании, и они уступали в качестве чехословацкой продукции. Чехословацкая сталь настолько превосходила английскую, что в 30-е годы Великобритания импортировала чехословацкие броневые плиты, необходимые для строительства боевых кораблей.

В Лондоне известие о том, что германские войска вошли в Чехословакию и заняли Прагу, вызвало настоящий шок. По условиям Мюнхенского договора Великобритании пришла пора встать на защиту чехословацких границ. Кабинет министров ждал реакции лорда Галифакса, министра иностранных дел в правительстве Чемберлена. Тот воспринял это известие спокойно. Галифакс, высокий тощий аристократ, стал во главе иностранного ведомства, когда его предшественник, Антони Идеи, выразил несогласие с проводимой Чемберленом политикой умиротворения. Галифакс объяснил, что Великобритания дала гарантии чехам на тот случай, если на них будет оказываться моральное давление. А в сложившихся обстоятельствах обязательства Великобритании автоматически аннулировались.

Чемберлен согласился и обвинил во всем словаков, требовавших создания независимого государства: по его словам, именно это ускорило кризис.

И все же, несмотря на унизительную реакцию на германскую оккупацию Чехословакии, это в конце концов убедило Чемберлена и его кабинет, что Гитлер стремится к мировому господству. Чемберлен осторожно высказал эти мысли в своей речи. Теперь ему нужно было искать союзников, которые выступили бы решительно против следующего акта агрессии. Государственный секретарь Великобритании по военным делам Гор-Белиша обратил внимание на то, что в Чехословакии Гитлер получил вооружение, достаточное для снаряжения 38 пехотных и восьми моторизованных дивизий[253]. (Возможно, это было преувеличением, но двадцать дивизий можно было снарядить точно.)

Министр иностранных дел Великобритании был совсем не тем человеком, кто мог бы стать опорой Чемберлену. В высшей степени религиозный бывший вице-король Индии первый граф Галифакс был представителем элиты старой школы, сноб, бледневший при одной мысли об истинной демократии. По мере того как все больше и больше раскрывалось его поведение, Галифакс становился олицетворением политики умиротворения. Он был готов на очень многое, чтобы ублажить Гитлера, вплоть до того, чтобы отдать ему некоторые из африканских колоний. Именно Галифакс пытался надеть узду на английские газеты, по его мнению, слишком сильно критиковавшие нацизм. При мысли о том, как близок он был к тому, чтобы стать премьер-министром (в 1940 году вместо Черчилля), мороз по коже продирает.

Глава 9

Если после войны все будет прекрасно, почему же мы не начали эту войну раньше?

А. Л. Герберт. «Военная песенка»

АНТИГИТЛЕРОВСКАЯ КОАЛИЦИЯ

Любая коалиция, противостоящая Гитлеру, должна была включать достаточно сильную армию Польши и нефтяные вышки Румынии. Обе эти страны имели общие границы с Германией, и над обеими нависла угроза захвата, но поляки и румыны недолюбливали друг друга и не хотели становиться союзниками. И те и другие были духовно ближе к нацистской Германии, чем к советской России. Политические убеждения крайне затрудняли подготовку соглашения, объединявшего Россию с убежденными антикоммунистическими правительствами таких стран, как Испания, Португалия, Польша и Румыния. Главная проблема заключалась в том, что эти страны, испытывая сиюминутный страх перед германской агрессией, давно и всерьез боялись советского коммунизма.

Само географическое положение Польши предоставляло Гитлеру оправдание его действий. Созданная после Первой мировой войны Польша с протянувшимся к морю «коридором» отрезала Восточную Пруссию от остальной Германии. Данциг (в настоящее время Гданьск), портовый город, расположенный в этом коридоре, являлся эпицентром кризиса. Населенный в основном немцами, он в надежде избежать конфликтов был превращен в «вольный город», находящийся под международным управлением. В октябре 1938 года, еще до того, как германские войска оккупировали Прагу, Гитлер потребовал, чтобы Данциг вошел в состав Третьего рейха.

В марте 1939 года британский кабинет министров получил убедительные донесения о том, что Гитлер собирается напасть на Польшу. Одно пришло от американского посла в Варшаве и было передано непоколебимым Джозефом Кеннеди, послом США в Лондоне. Другое поступило от Яна Колвина, берлинского корреспондента газеты «Ньюс кроникл», только что выдворенного из Германии за многочисленные связи с антигитлеровскими группировками. Подробный доклад Колвина о германских намерениях был смесью совершенно секретной информации, предположений и явных преувеличений. Некоторые сведения поступили, вероятно, от генерала Франца Гальдера, начальника генерального штаба германской армии[254]. Несомненно, что человек, передавший эти сведения Колвину в надежде заставить союзников оказать сопротивление агрессивным замыслам Гитлера, имел доступ к директиве от 25 марта, посланной Гитлером Браухичу, главнокомандующему армией.

29 марта Колвин принес свой доклад в министерство иностранных дел, где его тотчас же попросили лично доложить обо всем сначала лорду Галифаксу, а затем премьер-министру Чемберлену, решившему, что необходимо продолжать попытки создать антигитлеровскую коалицию, а также предпринять какие-то шаги, чтобы помочь Польше. К 31 марта было подготовлено «временное» заявление. В нем просто говорилось, что в случае военной угрозы Польше Великобритания придет ей на помощь. «Французское правительство уполномочило меня дать ясно понять, что оно занимает такую же позицию», — добавил Чемберлен, и переполненная палата общин встретила это известие восторженными криками.

Чемберлен выглядел нездоровым. Неизлечимая болезнь стиснула его смертельной хваткой, и он, похоже, не до конца осознал всю значимость принятого им решения. Но уже в письме своей сестре, датированном 2 апреля, Чемберлен писал: «А определять, возникла ли угроза, будем мы сами». Газетный магнат лорд Бивербрук в анонимной статье, опубликованной в принадлежащей ему «Ивнинг стандарт», трактовал обязательства Великобритании еще более вольно. Он считал, что Великобритания не обязана вмешиваться в случае незначительных территориальных изменений: например, если Германия настоит на прокладке через территорию Польши автобана, который свяжет ее с Восточной Пруссией, или же потребует передачи ей Данцига, можно будет не спешить на помощь Польше.

Подобные интерпретации опровергло министерство иностранных дел в своем заявлении от 3 апреля, в котором говорилось, что Великобритания в случае возникновения военной угрозы Польше не будет оказывать на нее давление. Если поляки попросят о помощи, они ее получат. Впоследствии выяснилось, что министр иностранных дел Польши пригрозил отменить свой визит в Лондон, если позиция Великобритании не будет прояснена. Для тех, кто хочет определить момент, когда война стала неизбежной, — вот точная дата. Курок был спущен, когда министерство иностранных дел, желая избежать конфликта, который вызвала бы отмена визита, обнародовало это заявление.

Меньше чем через неделю после импульсивного высказывания Чемберлена пришло известие, что Италия — до сих пор считавшаяся Чемберленом противником германской экспансии в Европе — вторглась в Албанию, маленькую страну, и так практически находившуюся под мандатом Италии. Эта новость породила волну тревоги, захлестнувшую всю Европу. В те времена европейские правительства были еще более скрытны, чем сейчас, и в темноте официального молчания начала быстро расти плесень слухов. Совместного нападения германского и итальянского диктаторов ждали с минуты на минуту. Паникеры пугали всех заявлениями, что война начнется с бомбардировок Лондона и Парижа.

Нападения не последовало, но за ту зиму 1938/39 года настроение англичан переменилось. Видевшее гораздо дальше политиков, население Великобритании стало сознавать неизбежность войны. Во всем мире лишь единицы понимали, что в стране отсутствуют финансовые ресурсы, необходимые для ведения полномасштабной войны. Все были уверены, что Великобритания, за спиной которой стоит огромная империя, обладает силой и богатством, чтобы играть роль мирового жандарма. В любом случае, грядущая война будет вестись во Франции, обладающей самой сильной армией в мире, обороняющей неприступную линию Мажино. Господствующим настроением в обществе стало то, что «Гитлера необходимо остановить». Возможно, слишком часто это произносилось с испуганной покорностью, но все же произносилось. Восторга было мало. Слишком многие еще живо помнили предыдущую войну, чтобы радоваться перспективе повторять все заново. И тем не менее общество было пропитано духом мрачной решимости, отличительной чертой англичан. Пацифисты, проповедовавшие идеи мира на каждом углу, все с большим трудом находили сочувствующих слушателей.

В ответ на всеобщие опасения разрушительных бомбардировок было решено перевести часть противовоздушной обороны на круглосуточное дежурство. Лондонцы увидели, как ночное небо исполосовали лучи прожекторов. Те, кто знал, куда смотреть, обнаружили 3,7-дюймовые зенитные орудия, укрытые за брустверами из мешков с песком, с расчетами в стальных касках. Но основу зенитной артиллерии составляли устаревшие 3-дюймовые орудия. Начались жалобы на соседство артиллерийских позиций, поступавшие от секретарей гольф-клубов, фермеров, директоров парков, муниципальных советов и простых жителей. «Практически все подобные протесты были удовлетворены», — с горечью констатирует главнокомандующий войсками ПВО.

11 апреля лорд Горт, начальник генерального штаба, предупредил государственного секретаря по военным делам Гора-Белишу, что не может поддерживать боевую готовность противовоздушной обороны с имеющимися у него в наличии людьми. Правительство должно призвать в армию резервистов, объявив частичную мобилизацию. Единственной альтернативой этому является принятие парламентом закона о призыве мужчин на военную службу в мирное время. Горт слышал речь Гора-Белиши 31 марта о необходимости введения обязательной воинской повинности и знал, что тот с пониманием отнесется к его просьбе.

Для Великобритании призыв гражданских лиц на военную службу был очень болезненным шагом. Обязательная воинская повинность уже вводилась во время прошлой войны, вызвав резкое недовольство общества. Чемберлен был против призыва в армию, потому что его предшественник обещал избирателям не вводить его ни при каких обстоятельствах до следующих выборов и Чемберлен повторил это обещание. Он также боялся яростного сопротивления со стороны пацифистски настроенной лейбористской оппозиции и профсоюзов. Хватаясь за соломинку, премьер-министр предложил неосуществимую схему, по которой обслуживать объекты ПВО должны были территориальные войска (состоящие из добровольцев, имеющих основную работу). Армия была категорична: территориальные части ПВО и так уже перегружены работой, солдаты не успевают справляться со своими военными, а также гражданскими обязанностями. В конце концов лорда Галифакса также удалось убедить в необходимости введения обязательной воинской повинности, и Чемберлен сдался.

Он выдал это за собственную мысль, хотя слово «призыв» старательно избегалось, рекруты именовались «милиционерами», обязанными пройти военную подготовку. Предложение объявить «чрезвычайное положение» было отвергнуто из опасений, что это окажет катастрофические последствия на финансовые рынки лондонского Сити.

Знаменуя торжество политики над здравым смыслом, Социалистическая лейбористская партия и либералы проголосовали против введения этой обязательной военной подготовки. Но тори смогли собрать достаточно голосов, чтобы провести это предложение через палату общин с большим перевесом: 380 против 143. По крайней мере 30 членов парламента и почти все газеты высказались за формирование нового правительства из представителей всех партий. Чемберлен оставался непреклонен.

23 апреля после одобрения кабинета министров казначейство выделило армии денег на самые неотложные нужды, но это было далеко не то же самое, что необходимое снаряжение. Читая список остро необходимых вещей, которые просто нельзя было купить в готовом виде на складе, и сознавая, как близко к войне подошла Великобритания, испытываешь холодную дрожь.

Дипломатические маневры

В ответ на вопросы, поставленные английским послом в Москве, кабинет министров получил изумивший всех длинный перечень предложений, выдвинутых Максимом Литвиновым, министром иностранных дел Сталина. Литвинов, образованный опытный дипломат, исколесивший весь мир, по национальности был еврей и был женат на уроженке Великобритании. Он неизменно выступал за усиление связей с Великобританией и Францией. Теперь Литвинов предлагал заключить договор между СССР, Великобританией и Францией на пяти-или даже десятилетний срок, обеспечивающий взаимные гарантии на случай агрессии со стороны Германии. Такой откровенный язык поверг в ужас английских министров. В гарантиях, выданных Великобританией Польше, старательно избегалось упоминание Германии: а что, если русско-английское соглашение выведет Гитлера из себя? И уж точно оно расстроит все остальные европейские страны, которым угрожает Германия. Поляки от русско-английского пакта презрительно отвернут нос: они уже ясно дали понять, что не позволят частям Красной армии пересечь границу Польши даже для того, чтобы помочь отразить германское вторжение. А прибалтийские государства? А Соединенные Штаты и доминионы? Соглашение с Советами повлияет на все без исключения международные связи Великобритании.

Французское правительство было готово изучить предложения русских и постараться найти слова, которые бы удовлетворили Лондон, но Чемберлен боялся, что известия о советских предложениях, просочившись за стены Уайтхолла, станут известны избирателям. Сообщая о них лидерам лейбористов, он взял с них слово сохранить разговор в строжайшей тайне.

Предложения русских заставили крепко задуматься английских министров. Кабинет запросил мнение высшего командования сухопутных сил, авиации и флота не один, а два раза. Во втором докладе военачальники значительно изменили свои точки зрения, и министры перестали совсем в чем-либо разбираться. В частном письме Чемберлен писал, что «испытывает глубочайшее недоверие к России». В то время как война неотвратимо надвигалась, лорд Галифакс просуммировал полное смятение этих людей, на которых с надеждой смотрела вся Великобритания, словами «нам нужно тянуть время».

Англичане все больше и больше запутывались в хитросплетении слов, выдвигая контрпредложения, которые Сталин находил еще более противоречивыми и неудовлетворительными. В конце концов косные чиновники министерства иностранных дел осознали, что если они и дальше будут не называть Германию явно в тексте соглашения, дело закончится тем, что Великобритания даст гарантии всем против всех. Русские, видя, что англичане не торопятся, заподозрили, что они хотят затянуть переговоры до бесконечности. Сталин, у которого были шпионы в высших правительственных кругах практически всех европейских стран, пришел к убеждению, что Великобритания и Франция вступят в боевые действия только в том случае, если сами подвергнутся агрессии, и решил, что спасение для России может принести только договор с ее заклятым врагом — нацистской Германией.

До сих пор не угасли споры по поводу того, кто первый, Гитлер или Сталин, выдвинул предложение заключить договор о ненападении. До прихода Гитлера к власти Германия была крупнейшим импортером Советского Союза, в свою очередь поставляя ему почти половину экспорта. Доктрина Гитлера и его шумная злобная пропаганда буквально удушили взаимную торговлю. Программа перевооружения армии настолько истощила экономику Германии, что в январе 1939 года директор Рейхсбанка должен был испрашивать санкцию Гитлера на все расходы. Германская экономика развивалась по опасному экстенсивному пути, в то же время по причинам как экономическим, так и политическим Германии становилось все труднее и труднее получать иностранные кредиты.

С другой стороны, Советский Союз постоянно намекал на то, что его очень устроил бы возврат к тому объему товарооборота, что был у него с Германией до Гитлера. Таким образом, две великие державы толкала навстречу необходимость торговых связей. Некоторые источники, в том числе советские историки, настаивают на том, что идею Советско-Германского пакта о ненападении, подписанного в августе 1939 года, впервые выдвинул Гитлер. Они ссылаются на длинный разговор, состоявшийся у Гитлера с советским послом на приеме в Берлине в январе 1939 года.

Празднование Нового года было отложено на 12 января для того, чтобы оно смогло пройти в новом роскошном здании Рейхсканцелярии, построенном архитектором Альбертом Шпеером на Фоссштрассе. Дворец сверкал полированным мрамором, мозаиками и бронзой. Кабинет Гитлера, длиной 80 футов и с 60-футовым потолком, был спроектирован так, чтобы подавлять посетителей, которым предстояло пройти по вытянутому помещению к огромному мраморному столу фюрера. На праздничном приеме папский нунций, дуайен дипломатического корпуса, обратился к Гитлеру с речью, пожелав ему счастья и успехов в новом году. Как только краткая официальная церемония окончилась, Гитлер на глазах у всех присутствующих отвел в сторону советского посла и проговорил с ним больше тридцати минут. В свете торжественного дипломатического приема это было красноречивым свидетельством того, что Германия хочет изменить приоритеты своей внешней политики. На самом деле это было ответом на встречу советских и германских торговых экспертов, состоявшуюся в Берлине 22 декабря, и последующее одобрение Сталиным выделения кредита в 200 миллионов рейхсмарок.

Вряд ли стоит удивляться, что сообщения о надвигающемся русско-германском торговом соглашении появились и во Франции и в Великобритании. В «Ньюс кроникл» от 27 января появилась более подробная статья, в которой предполагалось, что Советско-Германский договор неизбежен. Эта статья была написана Верноном Бартлеттом, известным своими тесными связями с советскими официальными кругами, и русские газеты перепечатали ее без комментариев. Возможно, расчеты Гитлера на тот вклад в германскую экономику, который привнесут Австрия и Чехословакия, ослабили его стремление заключить договор со Сталиным, ибо только в Страстную Пятницу 7 апреля Иоахимм фон Риббентроп, министр иностранных дел Германии, поручил Петеру Кляйсту, эксперту из своего аппарата, установить контакт с советскими дипломатами, чтобы ускорить продвижение переговоров. Все специалисты сходятся во мнении, что у Риббентропа не было ни таланта, ни знаний, ни опыта; работа над Советско-Германским договором о ненападении стала вершиной его карьеры.

Через несколько дней Кляйст уже чаевничал с Георгием Астаховым, бородатым советским поверенным в делах в Берлине, имевшим право встречаться с иностранцами и оставаться с ними наедине. Через десять дней советский посол в Берлине посетил министерство иностранных дел. Он поинтересовался, можно ли рассчитывать на то, что контракты на поставки вооружения с концерном «Шкода» будут соблюдаться теперь, после оккупации Чехословакии германскими войсками. Посол признался, что в действительности советское правительство хочет проверить, действительно ли Германия собирается возобновить торговлю с Россией.

На Первомайском параде в Москве Сталин встретил своего министра иностранных дел подчеркнуто холодно. Айви Литвинова, жена министра, уроженка Англии, воскликнула: «Черт бы побрал этого дурака Чемберлена!» — и все те, кто мог разбираться в едва уловимых предзнаменованиях советской внешней политики, заключили, что отныне взгляд Сталина обращен на Берлин. Французская и британская делегации, прибывшие в Москву для переговоров, подтвердили опасения Сталина. В них отсутствовали хоть сколько-нибудь значимые фигуры, и, вместо того чтобы прилететь самолетом или прибыть на борту быстроходного боевого корабля, делегации пять дней качались на волнах на борту древнего пассажирского лайнера «Сити оф Эксетер».

Придя в германское министерство иностранных дел за ответом на запрос о контрактах со «Шкодой», Астахов заметил, что новый министр в правительстве Сталина, Вячеслав Молотов, также является председателем Совета министров, то есть уступает влиянием одному только Сталину. В отличие от своего предшественника Молотов не был евреем, и это тоже было сигналом нацистам. Правда, у него была жена-еврейка, но это держалось в строжайшей тайне.

Молотов был человеком «выдающихся способностей, но при этом хладнокровно безжалостным», как написал в военных мемуарах Черчилль, добавивший, что «похожая на пушечное ядро голова, черные усики и проницательные глаза Молотова, его каменное лицо, великолепные ораторские качества и невозмутимость свидетельствовали о его способностях и мастерстве». Настоящая фамилия Молотова была Скрябин; племянник знаменитого композитора, он в детстве учился музыке, но потом занялся политикой и стал полностью зависим от мыслей и взглядов Сталина. Его назначение на пост министра иностранных дел было сигналом нацистам, что отныне они имеют дело с самим Сталиным.

Следующий внезапный прорыв вперед в переговорах произошел, когда Риббентроп предупредил Гитлера о возможности заключения военного договора России с Францией и Великобританией. Нацисты до сих пор не выходили за рамки обсуждений вопросов торговли, но это неожиданное развитие событий вынудило Риббентропа вновь отказаться от обычных каналов и направить личного представителя, чтобы тот поторопил ход переговоров. Астахов принял приглашение отужинать в отдельном кабинете в «Эвесте», уютном небольшом ресторанчике в центре Берлина, где было изобретено блюдо «бифштекс по-голштински», названное так в честь знаменитого дипломата эпохи Бисмарка. Посланник Риббентропа и его собеседник проговорили далеко за полночь, и разговор больше не ограничивался одной торговлей. Были обсуждены, и притом весьма успешно, все темы, представляющие обоюдный политический и экономический интерес.

Теперь настал черед Германии нетерпеливо подталкивать переговоры вперед, и Советы добились удовлетворения почти всех своих условий. Когда Астахов заподозрил истинные мотивы немцев, его отозвали и посадили в тюрьму, где он и скончался в 1941 году. Существовало прекрасное объяснение нетерпеливости немцев. Договор должен был быть оглашен до начала германского вторжения в Польшу, а военные действия необходимо было завершить до начала зимних дождей.

20 августа Гитлер послал телеграмму Сталину с просьбой принять германского министра иностранных дел Риббентропа, направляющегося в Москву. Эта личная просьба, направленная непосредственно Сталину, а также то, что Гитлер обращался к нему как к главе государства, в то время как он формально был лишь секретарем коммунистической партии, было весьма кстати. Летом 1939 года, как и за год до этого, на Дальнем Востоке произошли столкновения Красной армии с японскими войсками. Сталин, как и Гитлер, больше всего боялся войны на два фронта, и для того чтобы избежать ее, был готов поверить даже Гитлеру.

Предупреждения о готовящемся пакте Гитлера — Сталина, а также то, как два диктатора договорились разделить Польшу надвое, шли как в Лондон, так и в Париж. Генерал Карл Боденшатц, однополчанин Геринга времен Первой мировой войны, затем ставший его доверенным лицом в ставке Гитлера, раскрыл замыслы Германии французскому авиационному атташе в Берлине, а затем связался с британским министерством иностранных дел. Доктор Карл Герделер, один из наиболее активных антифашистов, также предупреждал западные державы. Британское министерство иностранных дел игнорировало все подобные сообщения, рассматривая их как попытки помешать переговорам Великобритании с Россией.

Гитлер был уверен, что Молотов подпишет пакт о ненападении. Настолько уверен, что 22 августа в своей резиденции в горах в Берхтесгадене обратился к высшему военному командованию по поводу предстоящего вторжения в Польшу: «Наши противники [французы и англичане] — это жалкие трусливые черви. Я видел их в Мюнхене… Впоследствии победителя не спрашивают, говорил ли он правду… Закройте свои сердца для жалости. Будьте жестокими… Сильный всегда прав».

На следующий день в Москве был подписан Советско-Германский договор о ненападении. В соответствии с вероломной феодальной природой обоих режимов многие из важных статей держались в строжайшей тайне. Риббентроп был обнадежен теплым приемом, который получили в Москве он сам и сопровождавшая его делегация. «Я все равно что был окружен старыми партийными товарищами», — сказал он. Состоялся званый ужин. Все много ели и пили, Сталин провозгласил тост за Гитлера и сказал, что ему известно, как сильно немецкий народ любит своего фюрера.

Подобно чикагским гангстерам, Гитлер и Сталин разделили Восточную Европу на две сферы влияния, договорившись, что у себя каждый может делать все, что ему заблагорассудится. Территория, доставшаяся Сталину, включала в себя прибалтийские государства и Финляндию, а в Польшу должны были вторгнуться войска обеих держав, разделив ее территорию приблизительно пополам.

Как только было объявлено о подписании договора, журнал «Лайф» связался по телеграфу с высланным из России Львом Троцким, проигравшим Сталину в борьбе за наследство Ленина, и попросил его изложить свое мнение по этому поводу. Из Мехико пришел пророческий ответ: «[Сталин] видит отчетливо вблизи, но в исторических масштабах он слеп. Изворотливый тактик, он не является стратегом».

Сталин в отличие от Гитлера чтил Советско-Германский договор. Сразу же после его подписания русские зерно и нефть, а также железная руда, марганец и хлопок потекли в Германию. Члены коммунистических партий во всех странах мира (а многие из них были вынуждены скрываться в подполье) послушно изменили свои политические взгляды и привели свою деятельность в соответствие с новым договором. Отныне коммунисты должны были выступать против любых попыток приструнить Гитлера. С началом войны коммунисты во Франции и Великобритании сосредоточили все свои усилия на борьбе против военной политики своих стран, призывая солдат союзных армий не воевать с Гитлером, так как это является предательством интересов рабочих.

Гитлер мастерски подготовился к военным действиям против Польши. Он убедился, что Великобритания и Франция не выступят против него, и именно на этой уверенности были основаны его требования к польскому правительству. Некоторые историки утверждают, что Гитлер и не собирался добиться от Польши каких-либо уступок; ему была нужна стремительная быстротечная война, которая продемонстрировала бы всему миру военную мощь Германии.

Узнав о предстоящей ратификации пакта Гитлера — Сталина, Чемберлен отозвал из летнего отпуска парламент. В своей речи в палате общин 24 августа он сказал: «Я не пытаюсь скрыть от вас то, что известие об этом явилось для правительства полной неожиданностью, и неожиданностью крайне неприятной». Чемберлен поведал о том, как 11 августа была встречена прибывшая в Москву англо-французская делегация, а Советы тем временем вели секретные переговоры с нацистами. Вероятно, негодование Чемберлена вызвало у Сталина улыбку. Коварство и обман были неотъемлемой частью политики коммунистического диктатора. Возможно, Гитлер тоже улыбнулся. Какова теперь вероятность, что у «червей» хватит глупости объявить войну?

Немцы не могли понять, что даже о Чемберлена нельзя вытирать ноги вечно. Пришло время выпрямиться во весь рост и при необходимости вступить в бой. Однако Великобритания еще не была готова к войне, у нее не было достаточно сил и денег для того, чтобы начать воевать. Перед Чемберленом стояла неразрешимая задача. Его очень тревожило то, как ход событий повлиял на быстрое истощение золотых запасов Великобритании: 30 миллионов фунтов было вывезено из страны за один день. Обсуждался вопрос об установлении контроля за валютными операциями (чтобы помешать конвертации фунта стерлингов в другие валюты), но правительство ограничилось лишь тем, что удвоило процентную ставку, доведя ее до 4 процентов, и обратилось с просьбой к деловым кругам не приобретать акции иностранных компаний и не вывозить капитал из страны. Несмотря на все свои опасения, Чемберлен постарался ясно выразить свою точку зрения. Он написал Гитлеру:

«По-видимому, заявление о подписании Советско-Германского пакта воспринято в некоторых влиятельных кругах в Берлине как указание на то, что вмешательство Великобритании на стороне Польши стало событием маловероятным, с которым отныне можно не считаться. Более серьезной ошибки невозможно представить. Каковой бы ни была природа Советско-Германского соглашения, обязательства Великобритании по отношению к Польше остаются неизменными, о чем постоянно заявляет во всеуслышание правительство Его Величества.

Существуют голословные утверждения о том, что, если бы правительство Его Величества ясно выразило свои позиции в 1914 году, великой катастрофы удалось бы избежать. Независимо от того, есть ли хоть крупица истины в этих утверждениях, правительство Его Величества полно решимости не допустить повторения этого трагического недопонимания. В случае необходимости Великобритания без колебания и промедления использует все имеющиеся в ее распоряжении силы, а если военные действия начнутся, исход их предсказать будет невозможно… Надеюсь, Ваше Превосходительство самым тщательным образом взвесит все те соображения, что я Вам привел».

Но даже это не убедило Германию в том, что англичане собираются воевать. Гитлер сказал Геббельсу, что Чемберлен подаст в отставку. Геббельс, человек более хитрый, записал в своем дневнике: «Полагаю, скорее польское правительство подаст в отставку под нажимом Англии. Для Англии это единственный шанс выпутаться из этой заварухи, не вступая в войну». Германская армейская верхушка также была уверена в этом. Генерал Гальдер, начальник генерального штаба, записал в своем дневнике:

«Англии необходимо спасти свое лицо… Всеобщее впечатление: большой войны Англия не хочет».

Великобритания и Франция вступают в войну

Германская армия вторглась в Польшу рано утром в пятницу 1 сентября 1939 года. В течение всего этого и следующего дней Лондон давил на Париж, требуя объявить войну. К вечеру в субботу появились слухи о том, что последуют новые уступки. В 10.30 вечера члены парламента разыскали Чемберлена, ужинавшего вместе с Галифаксом. На улице бушевала гроза. Парламентарии потребовали от премьер-министра действий. В воскресенье утром Чемберлен выступил по радио с обращением к нации, объявив о начале войны и сказав: «Мы будем сражаться против сил зла, против жестокости, вероломства, несправедливости, угнетения и преследования». В то время, пока он был в эфире, в Лондоне завыли сирены, предупреждающие о воздушном налете. Американский посол поспешил в бомбоубежище вместе с женой и двумя сыновьями. Кеннеди был уверен, что Великобритания не сможет долго противостоять военной мощи Германии.

Персонал германского посольства в Лондоне сирены нисколько не напугали. Во время воздушной тревоги на коммутатор в министерстве иностранных дел пришел прямой срочный вызов из германского посольства с просьбой связаться с лордом Галифаксом. Этот звонок вызвал некоторое замешательство, так как он пришел всего через несколько минут после объявления войны. Попытки связаться с Галифаксом в его кабинете оказались тщетными, так как он уже ушел оттуда. Известив об этом германское посольство, англичане спросили, не сможет ли заменить Галифакса его заместитель. Да, ответил представитель посольства, они просто хотели попросить о том, чтобы в их отсутствие позаботились о живущей в посольстве старой черной собаке, которую нельзя забрать в Германию. Когда лорд Галифакс наконец появился в министерстве, ему передали эту просьбу, и он тотчас же отдал распоряжение присматривать за собакой.

Уинстон Черчилль, назначенный утром в воскресенье первым лордом адмиралтейства, отправился с женой в Вестминстер, где жил его зять, комик Вик Оливер. Они выпили шампанского «за победу», после чего Черчилль, вздремнув, отправился в адмиралтейство, чтобы приступить к работе.

Франция, в которой обязательная воинская повинность была давно устоявшейся нормой жизни, вступила в войну, имея армию численностью 2,7 миллиона человек, большинство из которых были резервисты. Их задачей была защита своей страны, и многим предстояло нести службу в неуютных подземных казематах линии Мажино, где царил нездоровый климат. И призывники, и резервисты были плохо вооружены и плохо обучены, и почти все роптали по поводу того, что их оторвали от дома.

В 1939 году танки «Хочкисс» и «Сомуа», состоявшие на вооружении французской армии, ничем не уступали танкам других ведущих мировых держав, а 47-миллиметровое орудие, установленное на «Сомуа», превосходило все то, что имелось у немцев. И численностью французские танковые войска нисколько не уступали германским. Но французские генералы никак не могли сойтись во мнении, как использовать танки. В 1939 году они все еще экспериментировали, не только с составом танковых дивизий, но и с тем, как использовать их на поле боя. Танки использовались рассредоточенно, на них возлагались разведывательные функции или же они придавались пехотным частям. В 1939 году, когда были созданы три настоящие танковые дивизии, произошел уклон в противоположную сторону, и чрезмерно большое относительное количество танков сделало эти соединения неуклюжими и уязвимыми.

Для того чтобы получить мощные эффективные бронированные силы, необходимо смешать компоненты в нужной пропорции. Германские танковые дивизии напоминали миниатюрные мобильные армии, включающие в свой состав пехотные части, инженерные подразделения, противотанковые батареи, артиллерию и зенитную артиллерию. Подобные войсковые соединения, посаженные на колесную или гусеничную технику, были способны быстро реагировать на постоянно меняющуюся обстановку на поле боя. Германия подготовила десять таких дивизий для вторжения в Польшу[255].

Профессиональная французская армия коренным образом отличалась от массы солдат, набиравшихся по призыву, и была обособлена от них. Регулярные войска по большей части размещались за пределами метрополии в колониях, в Африке и в Индокитае, где делались карьеры. Офицерский корпус, элита страны, не считал, что армии следует дистанцироваться от политической жизни. Очень немногие офицеры считали правление социалистов, пришедших к власти во Франции в 30-е годы, успешным; монархические и правоэкстремистские идеи находили поддержку в самых высших слоях армии. Большинство офицеров было уверено, что со временем армии предстоит играть более активную роль в политической жизни страны.

Народ Франции был разобщен; многочисленные фашистские, коммунистические, социалистические и монархические движения разделили все слои общества. После подписания Советско-Германского пакта в августе 1939 года Москва приказала коммунистам не участвовать в войне против Гитлера. Эти различия во взглядах означали, что французы вступили в войну, не видя перед собой цели, которая к тому времени уже до некоторой степени объединила англичан. Французское правительство объявило Германии войну под сильным нажимом Великобритании и с большими сомнениями. Национальной ассамблее даже не было предложено голосовать по поводу объявления войны. Парламентариев просто попросили без обсуждения проголосовать за одобрение того, чтобы Франция «выполнила свои международные обязательства». Некоторых левацких лидеров, пожелавших выступить, заставили замолчать. Сразу же вслед за объявлением войны все политические экстремисты, а также противники войны, в том числе и весьма умеренные, были взяты под стражу.

Договор, заключенный с Польшей, требовал от Франции в случае начала войны развернуть боевые действия на западе. Руководить этой операцией было поручено генералу Морису Гамелену, 68-летнему главнокомандующему французской армией, оказавшему катастрофическое влияние на внешнюю политику страны в предвоенные годы. «Низенький, коренастый, слегка полноватый, с крашеными волосами, он, если бы не военная форма, вполне мог сойти за благопристойного аббата…» Гамелен буквально запретил любые рассуждения по поводу моторизации и механизации армии, сказав, что все лекции и статьи на эту тему должны утверждаться высшим военным руководством. Хотя близко знакомые с ним считали, что Гамелену недостает ни ума, ни решительности, мир почему-то считал его высококлассным военным специалистом. Вероятно, именно поэтому он решил обойтись без штаба.

Дать отпор нацистам было необходимо еще в марте 1936 года, когда Гитлер, поправ условия Версальского договора, оккупировал демилитаризованную Рейнскую область. Несмотря на то что правительство Великобритании в то время было настроено крайне нерешительно, премьер-министр Франции Сарро и министр иностранных дел Фланден потребовали от Гамелена очистить Рейнскую область от германских войск, но тот отказался, объяснив, что Германия имеет 22 боеспособных дивизии. На самом деле у нее было только три дивизии. Впоследствии выяснилось, что немцы имели приказ немедленно отступить в случае сопротивления, и именно об этом поступке, совершенном в соответствии с политикой умиротворения, больше всего сожалел Идеи.

Гамелен принимал решения и лишь после этого придумывал обоснования. Именно его невысокое мнение о чехословацкой армии повлияло на решение Союзников уступить Гитлеру в Мюнхене. Он убеждал политических лидеров Франции и Великобритании, что «Западная стена» — линия германских пограничных укреплений, именуемая в английской прессе «Линией Зигфрида», — задержит продвижение французской армии и даже заставит ее отойти к линии Мажино. На вопросы о силе французской армии Гамелен начинал превозносить ее мощь, искусно добавляя такие тревожные оговорки, как «это будет современный вариант битвы на Сомме». Подобных заявлений было достаточно, чтобы политики подписали любой навязанный Гитлером документ.

Однако когда наступил черед следующего кризиса, Гамелен не стал выражать сомнений по поводу боеспособности польской армии. Он считал ее грозной военной силой, и это убеждение позволило ему в случае начала военных действий напасть на Германию через три дня после мобилизации во Франции. По расчетам, война на два фронта должна была вынудить Германию распылить силы, и поляки получали возможность защищаться. И 7 сентября 1939 года восемь французских дивизий — в том числе две моторизованные и пять танковых батальонов — двинулись вперед и заняли район между линией Мажино и Западной стеной. Германские войска отошли назад, оставив около 200 квадратных километров территории и с полсотни деревень, покинутых жителями, но обильно напичканных минами и ловушками. Военные корреспонденты ликовали, описывая выдающиеся победы французской армии и прорыв в глубь Германии. Их слова подкрепляли фотографии и кадры кинохроники.

По мере приближения конца сентября раскрывалась истинная сущность «Саарского наступления» — это был лишь пропагандистский трюк. Французская армия отошла назад, потеряв 27 человек убитыми и 22 ранеными, а также несколько самолетов. К концу октября стороны вернулись на исходные позиции. Теперь, когда нам известен боевой дух Гамелена и его склад ума, кажется весьма вероятным, что «Саарское наступление» было поставлено специально для того, чтобы показать обоснованность опасений, высказанных Гамеленом французскому правительству по поводу вступления в войну на стороне Чехословакии.

Всего через неделю после начала войны канцлер казначейства привел на заседании кабинета министров страшные факты: финансовое положение Великобритании отчаянное, гораздо хуже того, что было в 1914 году. Союзник Франция также находится в более худшем положении, а три государства, бывших союзниками в предыдущую войну — Россия, Италия и Япония, — теперь стали потенциальными врагами. Общие золотовалютные ресурсы Великобритании составляли 700 миллионов фунтов, и надежды увеличить эту цифру были ничтожно малы. К тому же поскольку после Первой мировой войны правительство отказалось выплачивать долги Соединенным Штатам, все дальнейшие закупки необходимо было оплачивать наличными. Несомненно, все присутствующие на заседании поняли прозрачный намек канцлера: единственным шансом спасения является вступление Америки в войну на стороне Союзников. И произойти это должно как можно скорее.

Две недели весь мир наблюдал за тем, как германские армии прокладывают себе дорогу в глубь Польши. Затем последовал финал-гротеск: Красная армия хлынула через восточную границу. Всем стало понятно — для этого стоило лишь взглянуть на карту, — что если Германия и Россия дружны настолько, что организуют совместное наступление на Польшу, то их дружба позволит германской армии оставить на польской границе лишь чисто символические силы, а остальную мощь своей военной машины, перегруппировав, бросить на Запад.

Кампания в Польше

Впервые мир получил возможность увидеть в деле новую германскую армию, использующую как новые, так и старые виды оружия и методы ведения войны. Исход кампании в Польше был решен тем обстоятельством, что германская армия ехала на войну по железной дороге. Приграничные железнодорожные узлы были стартовыми площадками захватчиков. Бронированные и моторизованные соединения составляли всего около одной шестой части сил вторжения; в остальном это была та же медленно тащившаяся на конной тяге армия, которая была на фронтах Первой мировой войны. Лишь десять процентов армии было посажено на гусеницы и колеса, но даже эта попытка механизировать наступающие части была выполнена только после того, как в 1939 году для военных нужд было реквизировано 16 тысяч гражданских автомобилей. Автомобильная промышленность Германии в предвоенные годы совершила огромный количественный скачок, но ей так и не удалось полностью обеспечить транспортными средствами армию. Да и качество германских автомобилей оставляло желать лучшего. Лишь очень немногие германские автомобили могли переносить тяготы армейской жизни. Однако для «молниеносной войны» подобные мелочи не имели значения. К тому времени, как снаряжение развалится, враг уже будет разгромлен.

Германские армии вторглись в Польшу с запада и севера, а также с юга, используя базы в Чехословакии. Географическое положение Польши и то обстоятельство, что исторически угроза для нее исходила как с запада, так и с востока, мешали созданию эффективной оборонительной системы. Подобно французам, поляки не желали отдавать неприятелю большие территории, поэтому все оборонительные сооружения были построены вдоль границы в надежде задержать германские армии, выиграв время, необходимое для того, чтобы отмобилизовать армию и организовать контрнаступление, а также для того, чтобы Великобритания и Франция обрушились на Германию с запада.

Впервые мир увидел упредительные воздушные налеты, с которых теперь начинаются почти все войны. Германская разведка — как наземная, так и аэрофотографическая — подготовила список целей, и, несмотря на непогоду, «Люфтваффе» удалось уничтожить большую часть польской авиации в первые часы войны. Налеты бомбардировочной авиации среднего радиуса действия на польские города помешали осуществить в полном объеме мобилизацию армии. На передовой роль артиллерии выполняли пикирующие бомбардировщики «Штука»: в школах от летчиков требовали 50-процентного попадания в круг с радиусом 25 метров. (Stuka — сокращение от немецкого слова Sturzkampfflugzeug — «пикирующий бомбардировщик». Это название могло применяться в отношении любого самолета подобного класса, но преимущественно его использовали для обозначения бомбардировщика «Юнкерс Ю-87».)

Польская армия, особенно авиация, сражалась стойко, но она не имела оснащения для того, чтобы вести современную войну. С помощью бронированных дивизий германская армия прорвала фронт. Следом за ними в брешь проникли обычные пехотные части, окружившие польские войска в два кольца, одно внутри другого. Вторые клещи сомкнулись на семнадцатый день кампании в Брест-Литовске, центральном городе Восточной Польши. В тот же день Красная армия перешла восточную границу Польши. Борьба еще продолжалась, но исход войны был предрешен.

Немцы, всегда готовые учиться, тщательно разобрали итоги кампании. В первую очередь выяснилось, что необходимо улучшить снабжение горючим и боеприпасами быстро продвигающихся вперед частей. Командирам батальонов и полков было предписано находиться ближе к передовой. Артиллерию надо было выдвигать вперед значительно быстрее. Легкие танки — T-I и Т-II — понесли очень большие потери — из строя выбыло соответственно 89 и 83 процента машин; в то время как потери среди средних танков T-III и Т-IV были всего 26 и 19 процентов. Все заводы были переориентированы на выпуск средних и тяжелых танков; легкие танки были переоборудованы для разведывательных целей и управления боем; часть машин были переделаны в самоходные противотанковые орудия. Все нововведения были направлены на то, чтобы в следующий раз удар получился более мощным и более стремительным. Для военных, считавших, что мобильные силы революционизируют военное искусство; польская кампания была слишком ортодоксальной. Они жаждали блицкрига.

Лорд Горт

Шестой виконт Горт, наследственный пэр Ирландии, назначенный командующим Британскими экспедиционными силами, к нововведениям относился осторожно. Большую часть Первой мировой войны он прослужил штабным офицером, но, направленный на передовую в составе гренадеров, Горт проявил себя бесстрашным командиром. К концу войны он собрал поразительную коллекцию наград за личное мужество: «Крест Виктории», три ордена «За отличную службу» и «Военный крест». В 1937 году боевой послужной список Горта сыграл важную роль в его назначении начальником Имперского генерального штаба, высшим военачальником Великобритании. Горт стал самым молодым военным, занявшим эту должность; ему было присвоено внеочередное звание, для того чтобы он смог обойти таких опытных генералов, как Брук, Дилл и Уэйвелл. Горта лично выбрал Лесли Гор-Белиша, военный министр, хотевший влить в армию новые жизненные силы. История показала, что выбор его не был удачным.

В сентябре Горт ушел с поста начальника Имперского генерального штаба на еще более заветную должность — командующего БЭС. К тому времени он успел нажить себе множество врагов, в их числе был и его шеф Гор-Белиша. Именно разлад между Гором-Белишей и самым высокопоставленным генералом позволил армейской верхушке начать кампанию против министра. Особо неприятный привкус этой грязной интриге придавало то обстоятельство, что Гор-Белиша был еврей. В конце концов генералитет разделился, а Горт — чьи подчиненные, такие, как неукротимый Алан Брук, не отличались особой преданностью — так и не стал сильнее. После Дюнкерка, когда Горту потребовались влиятельные друзья, он не смог найти ни одного.

Считалось, что «Толстяк» Горт — именовавшийся в английской прессе не иначе как «Тигр» Горт — отвечает за Британские экспедиционные силы непосредственно перед королем и правительством. В действительности он был только командующим армией — одной из нескольких армий. Генерал Морис Гамелен, верховный главнокомандующий, рассматривал БЭС лишь как вспомогательную составляющую своей западной линии обороны, но Горт не предпринимал никаких шагов, предварительно не проконсультировавшись с Лондоном. Эта двойственность сыграла свою роль в трагедии БЭС.

Британские экспедиционные силы

В первые часы войны Великобритания направила во Францию подразделения Королевских ВВС и стала готовить к отправке экспедиционные силы, в которые вошли все пять регулярных дивизий, базировавшихся в метрополии. В первые месяцы 1940 года к ним присоединились пять дивизий территориальных войск (состоящих из добровольцев, совмещавших военную службу с гражданской работой, но теперь полностью посвятивших себя армии). Поскольку в мирное время эти солдаты уделяли службе только часть своего времени, основной упор делался на тактику и обучение владению оружием; строевой подготовки у «терри» почти не было. Но генерал Горт долгое время служил в гвардии, окружавшие его офицеры регулярной армии страдали, видя на парадах солдат, не умеющих маршировать. И вместо того, чтобы заниматься с «терри» боевой подготовкой, их гоняли по плацу.

Профессиональная британская армия была настроена устранить и другие недостатки, обнаруженные у гражданских лиц, вызвавшихся сражаться бок о бок с ней против нацистов:

«Адъютант сказал, что полковник был потрясен и обеспокоен тем, что увидел вчера вечером на торжественном ужине. Некоторые из вновь прибывших офицеров испытывали затруднение из-за того, что не знали, какими приборами и рюмками пользоваться для соответствующих блюд и вин. Адъютант предложил на личном примере продемонстрировать нам правила этикета и попросил приготовить бумагу и карандаши. Не моргнув глазом, этот холеный молодой человек сел за стол, и официант торжественно подал ему порцию супа, затем рыбу, мясо, пудинг и десерт. Второй официант тем временем разливал херес, бургундское, портвейн и бренди».

«У меня до сих пор хранятся эти ценнейшие записи», — добавляет Ральф Арнольд, вскоре после сего спектакля в Пехотном учебном центре ставший помощником лорда Айронсайда, сменившего Горта в должности начальника Имперского генерального штаба.

Еще три дивизии переправились через Ла-Манш в апреле, но эти части были так плохо подготовлены и вооружены, что их сразу же классифицировали как «вспомогательные инженерные». Поскольку БЭС занимались не столько боевой подготовкой, сколько рытьем окопов и оборудованием защитных сооружений, разницы в то время все равно никакой не было. Хотя в составе БЭС имелись танковые подразделения, единственная британская бронированная дивизия еще не была готова к боевым действиям.

Франция критиковала Великобританию за то, что экспедиционные силы являются слишком незначительным вкладом. Их численность служила очевидным доказательством того, что англичане предоставляют французам вести войну. И основания для жалоб были: Британские экспедиционные силы уступали голландской армии и составляли лишь 40 процентов от бельгийской армии, в то время как Франция, обладающая меньшим, чем Великобритания, населением, выставила 88 дивизий.

150 тысяч английских солдат, предоставленных в распоряжение Франции, были размещены вдоль границы с нейтральной Бельгией, не имея непосредственно перед собой врага. Размещение британских сил на северном участке западной границы Франции было логичным, так как это сокращало маршруты снабжения продовольствием и боеприпасами, поступавшими из английского порта Аррас. Кроме того, считалось, что именно здесь наиболее вероятное направление германского наступления.

Южная часть границы была защищена неприступными укреплениями линии Мажино. Участок лесистых Арденнских гор считался непроходимым для моторизованных войск. Поэтому, говорили эксперты, немцам придется наносить удар по Франции через Бельгию. По генеральному плану, составленному Гамеленом, в этом случае союзные армии, размещенные на севере, двинутся вперед навстречу врагу и остановят его на бельгийской территории. Северной части этой «захлопывающейся двери» предстоит проделать самый большой путь, и именно эта роль была отведена полностью механизированным частям БЭС.

Англичане по праву гордились тем, что выставили первую в мире полностью механизированную армию. В отличие от всех остальных держав англичане оставили лошадей только для церемониальных обязанностей, а «томми»[256]

«Британская армия была полностью не приспособлена к ведению большой войны на Европейском континенте… Непосредственно перед войной в течение длительного периода в Англии не проводились полномасштабные войсковые учения. На самом деле регулярная армия была не готова к учениям, максимально приближенным к боевым. Система связи и управления войсками практически отсутствовала, и ее пришлось создавать на ходу. Транспорта не хватало, и пришлось реквизировать автомобили у гражданских фирм. В моей дивизии транспорт состоял в основном из грузовиков, приспособленных только для передвижения по дорогам английских городов; все они нуждались в ремонте, и когда дивизия выдвигалась на позиции, обочины всех дорог от портов до французской границы были уставлены сломанными машинами».

Горт за время своего пребывания на посту начальника Имперского генерального штаба почти ничего не сделал для того, чтобы создать современную армию, необходимую Великобритании для войны против Германии. Бронированная дивизия была не готова к боевым действиям, и специалисты по танкам не имели возможности высказать свои соображения высшему военному руководству. К тому же Горт не позаботился о воздушном прикрытии своей армии. Связь между авиацией и сухопутными войсками была крайне неэффективна, и армейские командиры не имели права голоса при обсуждении боевых операций «Ударных авиационных сил передового базирования» — эскадрилий тактических бомбардировщиков Королевских ВВС, отправленных во Францию для оказания поддержки сухопутным силам.

Но у Франции и Великобритании было время передохнуть. Сосредоточив все силы против Польши, на западе германская армия, если не считать редких разведывательных полетов, бездействовала. Политики и военачальники союзников, вздохнув с облегчением, старались сделать все, чтобы не спровоцировать немцев. Франция попросила Великобританию не наносить бомбовые удары по Германии, опасаясь ответных бомбардировок французских заводов. Вместо этого самолеты Королевских ВВС разбрасывали листовки, которые, как язвительно заметил Черчилль, должны были повлиять на моральные устои немцев. Только на море «странная война» была настоящей. «Время на нашей стороне», — утверждали оптимисты.

Военная промышленность

Если бы эти оптимисты ознакомились с цифрами, характеризующими промышленность Германии, они стали бы настроены еще более благодушно. Если не по качеству, то по количеству союзники значительно превосходили Германию. За первые шесть месяцев 1940 года английские и французские заводы выпустили 1412 танков против 558, произведенных в Германии. Царивший во французской авиационной промышленности хаос закончился, и Франция с Великобританией выпустили 6794 самолета, вдвое больше, чем Германия.

Ускорилось проведение реформ — следствие Мюнхенского кризиса, — что начало приносить свои плоды уже в самом начале войны. Организация противовоздушной обороны Британских островов, в частности система радиолокационного обнаружения, совершенствовалась с каждым днем. Основной причиной для беспокойства было то, что многие жизненно важные компоненты, в том числе швейцарские предохранители и голландские и американские радиолампы, приходилось импортировать. Также импортировались многие детали, необходимые в самолетостроении, кроме того, из-за океана поступала четверть стали, использовавшейся английской промышленностью.

Сталелитейная промышленность Великобритании не могла похвастаться ни количеством, ни качеством выпускаемой продукции. Хотя собственно Германия производила не так уж много стали, захват новых территорий позволил довести к концу 1940 года годовой объем продукции до 212 миллионов тонн. В Великобритании в то время выплавлялось лишь жалких 18 миллионов тонн.

Гитлер был самым популярным вождем Германии за всю ее историю. Убежденный в том, что в 1918 году падение Германии предрешили восстания военных моряков, и помнивший о последовавшей за этим революции, он старался всеми силами избежать недовольства дома. Германия будет вести войны, но немцы тем временем будут наслаждаться роскошью мирной жизни.

В предвоенные годы Гитлер создал мощную, хорошо вооруженную и оснащенную армию, но жизненный уровень в Германии оставался одним из самых высоких в Европе. Для дальнейшего наращивания объемов выпускаемой продукции Гитлеру требовалось пойти по тому же пути, по которому пошли англичане: увеличить продолжительность рабочего дня и набирать на оборонные заводы женщин. Он был решительно против и того и другого. (На самом деле процент работающих женщин был в обеих странах приблизительно одинаковым, но многие немки выполняли второстепенные работы, в частности были домработницами. К тому же щедрые пособия, выплачивавшиеся женам солдат германской армии, не способствовали тому, что женщины стремились идти на военные заводы.)

По мере продолжения войны Германия наращивала рабочую силу за счет иностранных рабочих, в частности насильно увезенных на оборонные заводы, а также военнопленных и рабов в концлагерях. Но даже эти кардинальные меры мало способствовали увеличению объема продукции. Германии, даже вместе с Австрией и Чехословакией, так и не удалось достичь промышленного уровня Первой мировой войны. Во время первого года войны в России Германия не смогла добиться даже четверти уровня 1918 года. Альберт Шпеер, ставший министром военной промышленности в феврале 1942 года, не сомневался, что корнем зла является бюрократизм, помноженный на авторитарную систему нацизма. В качестве примера он указал на то, что во время Второй мировой войны в аппарате Артиллерийского управления работало в десять раз больше человек, чем во время Первой мировой войны.

Правительства союзных держав не имели точных оценок объемов германской промышленности, так как английские разведывательные службы не могли обеспечить поступление регулярных достоверных сведений ни от одного агента в Германии. Интеллидженс сервис приходилось основывать свои заключения на рассказах бежавших из Германии, спасающихся от нацизма, а также на том, что удавалось почерпнуть из зарубежной печати.

В то же время победы германского оружия убедили весь мир в том, что за ним стоит мощная промышленность. Даже после окончания войны Черчилль оставался в заблуждении, что германская оборонная промышленность работала «более плодотворно», чем английская.

Норвегия: союзники вступают в бой

Суть англо-французской политики в то время, которое один американский журналист метко окрестил «странной войной», а Чемберлен называл «войной в потемках», состояла в том, чтобы воевать не у себя дома, а где-нибудь еще. Французы предлагали планы развертывания военных действий в юго-восточной Европе и собирались бомбить русские нефтяные вышки на Кавказе. К счастью, эти бредовые идеи так и не были воплощены в жизнь. Однако один сумасшедший замысел все же был осуществлен.

В ноябре 1939 года Сталин, спешивший захватить отошедшие к нему по пакту с Гитлером территории, оккупировал Латвию, Литву и Эстонию и выдвинул территориальные требования к Финляндии. Финны отказались, и 30 ноября 1939 года Красная армия вторглась в Финляндию силами пяти армий. Финны оказали стойкое сопротивление.

Все еще не рвущие на себе волосы по поводу стремительно заключенной сделки между Сталиным и Гитлером, политики в Париже и Лондоне, поддавшись импульсивному порыву, предложили Финляндии военную помощь. Не проконсультировавшись с Великобританией, французский премьер Даладье заявил о том, что Франция отправит в Финляндию 50 тысяч добровольцев и 50 бомбардировщиков через Северную Норвегию и Швецию. Великобритания, не желавшая отставать, тотчас же заявила об отправке 50 бомбардировщиков. Союзные войска должны были высадиться в порту Нарвик (через который вывозилась железная руда), проехать по железной дороге через горы в богатый железной рудой район на севере Швеции и оттуда попасть в Финляндию. Под предлогом помощи финнам союзники собирались захватить железнорудные шахты нейтральной Швеции и таким образом помешать экспорту руды в Германию. По меньшей мере странно видеть, как те же самые политики, что боялись начать военные действия против Германии на Западном фронте и запрещали своей авиации бомбить германские города, собирались послать солдат и бомбардировщики в Финляндию, чтобы воевать с Красной армией и таким образом настроить против себя Россию. Но прежде чем эти недальновидные планы были претворены в жизнь, Красная армия, несмотря на огромные потери, прорвала финскую линию обороны. Финны запросили перемирия.

Правительства союзников снова взглянули на карту Скандинавского полуострова с нанесенными на ней месторождениями железной руды. Королевский военно-морской флот получил приказ начать постановку минных заграждений в территориальных водах нейтральной Норвегии. Это должно было закрыть свободные от льда морские пути, по которым железная руда доставлялась в порты Германии. Черчилль впоследствии писал:

«Поскольку минирование норвежских вод могло спровоцировать Германию на ответные действия, было также решено направить в Нарвик английскую бригаду и французский контингент, чтобы они заняли порт и начали продвигаться к шведской границе. Кроме того, войска должны были быть направлены в Ставангер, Берген и Трондхейм, чтобы помешать неприятелю овладеть этими базами».

Это был тот же самый план, что и прежде, только облаченный в другую одежду: союзным силам предстояло пересечь Норвегию, вторгнуться в Швецию и захватить железнорудные шахты. На этот план следует обратить особое внимание — не только потому, что он отчетливо показывает бесцеремонное отношение к нейтральным государствам, но и потому, что он раскрывает самоуверенность, господствовавшую в самых высоких кругах, абсолютно не — представляющих себе, что повлечет за собой военное столкновение с Германией.

Кроме того, здесь налицо и просчет разведслужб, ибо Черчилль был уверен, что шведская железная руда является основой германской военной промышленности, и это ошибочное убеждение повторялось почти во всех исторических трудах о войне. Но утверждение о том, что захват союзниками шведских рудников замедлил бы ход германской военной машины — не говоря уж о том, чтобы полностью ее остановил, — не выдерживает никакой критики. В то время Германия не испытывала острой нехватки железной руды. В первый год войны не меньше 40 процентов выплавляемой стали расходовалось на гражданские нужды, и эта цифра не включает в себя строительство и экспорт. Германия обладала огромными запасами стали. Она поступала из Австрии, Протектората (так теперь называлась оккупированная германскими войсками Чехословакия) и Польши[257]. К концу 1940 года годовое производство стали в Германии превысило 200 миллионов тонн. В таком случае, насколько этот casus belli[258] был истинным? Возможно ли, что это был лишь предлог, чтобы оккупировать военно-морские базы Скандинавии? Или же союзное командование намеревалось спровоцировать Германию начать скандинавскую кампанию, в которой, как оно было уверено, союзники одержат победу?

Какими бы ни были истинные мотивы, 8 апреля Королевский военно-морской флот начал постановку минных заграждений. Адмирал Редер еще несколько месяцев назад предостерегал Гитлера по поводу последствий того, что Великобритания оборудует авиационные и военно-морские базы в Норвегии, не забывая упомянуть также о том, что норвежские порты открывают для германского судоходства новые просторы. Редера поддерживали и другие нацистские лидеры[259], но армейское командование считало вторжение в Норвегию слишком опасной затеей. Нелюбовь Геринга исходила из того, что он не хотел подчинять подразделения «Люфтваффе» сухопутному командованию, но Эрхард Мильх, его заместитель, был готов к сотрудничеству. По иронии судьбы именно личная разведывательная служба Геринга подтолкнула Гитлера к действиям. Люди Геринга прослушивали все телефонные переговоры, в которых могла быть полезная информация. С 1935 года в своей работе они использовали «Магнитофон», небольшое звукозаписывающее устройство, поставлявшееся из лабораторий концернов АЕГ и «ИГ-Фарбен». Услышав записанный на пленку голос посла одного нейтрального государства, раскрывающий британский план начать минировать норвежские воды, Гитлер отдал приказ силам вторжения.

Наблюдавший за польской кампанией со стороны, Гитлер взял на себя личное руководство вторжением в Норвегию. Все планы составлялись небольшой ОКБ, Ставкой верховного командования. Минуя обычные каналы, приказы передавались непосредственно в штабы соединений. Высшее командование сухопутных сил, авиации и флота, к своему огромному сожалению, не принимало участия в планировании операций: оно просто получало от Гитлера распоряжения выделить необходимые части. В то время армейское командование занималось разработкой «Fall Gelb», «Желтого плана»: нападения на Францию, Бельгию и Нидерланды.

Решающим фактором германского вторжения в Норвегию было время. Десантных судов не было: транспортные корабли должны были подойти к пристани, и солдатам предстояло сойти на берег как обыкновенным пассажирам. Высадка всех десантов должна была начаться строго в одно и то же время, так как предупрежденные норвежцы могли оказать сильное сопротивление.

Вечером в пятницу 5 апреля в Осло царила мирная жизнь. Германский посол пригласил высокопоставленных гостей, в том числе членов правительства Норвегии, на просмотр фильма. «Крещение огнем» был откровенно жестоким документальным фильмом про войну, которую вели в Польше «Люфтваффе». Автором сценария, а также оператором всех воздушных съемок был бывший летчик: кинокамера подолгу задерживалась на дымящихся руинах Варшавы. «И помните, — вещал диктор, — вот что происходит, когда наносят удар германские «Люфтваффе». Завершался фильм песней «Бомбы падают на Англию», в которой под барабанную дробь и фанфары пелось: «Бомбы! Бомбы! Бомбы падают на Англию!» На тот случай, если кто-либо из зрителей не сделал из фильма соответствующих выводов, диктор подвел итог: «За все это поляки должны благодарить своих английских и французских друзей». Это была дипломатия в истинно нацистском ключе: грубая и воинственная. Когда в зале зажегся свет, аплодисментов не последовало. Все были просто поражены.

Для начала вторжения в Норвегию Гитлер выбрал ту же дату, что и Королевский ВМФ для начала постановки мин, и по той же причине: это была самая темная ночь в период новолуния. Случайное совпадение лишь чудом не обернулось катастрофой для германской армады. Через четыре дня после того, как 3 апреля германские корабли с десантом на борту вышли в море, сотрудник Блетчли-Парк, отвечавший за «анализ транспортных потоков» — изучавший интенсивность переговоров, а не их содержание, — предупредил Оперативный разведывательный центр адмиралтейства о многократном увеличении числа сообщений, посылаемых германскими кораблями, находящимися к западу от Дании и у выхода из Балтийского моря. Это были десантные суда, направлявшиеся в Норвегию; в данный момент они были наиболее уязвимы. Однако сообщению не придали значения, и английский флот продолжал операции по постановке мин, как и было запланировано.

Но даже после того, как поступило подтверждение о передвижении большого количества германских кораблей, Королевский флот не предпринял никаких действий. Черчилль, первый лорд адмиралтейства, решил, что это боевые германские корабли направляются на север, чтобы попытаться прорваться в Атлантику. Боевые соединения английского флота были отправлены слишком далеко на север и не смогли помешать вторжению в Норвегию. Первым сигналом о том, что англичане оказались в дураках, явилось потопление польской подводной лодкой «Оржель» германского транспорта «Рио-де-Жанейро», перевозившего воинские части. Люди и лошади оказались в ледяной воде. В 6 часов утра 9 апреля Гитлеру доложили о первом успехе: в Нарвике, Трондхейме и Бергене германские подводные лодки заблокировали выходы из портов. Основная часть морского десанта благополучно высадилась на берег. Через два с половиной часа транспортные самолеты «Юнкерс» начали высадку десанта в аэропорту Осло.

Глава 10

Я скорблю, но не потому, что мне приходится умирать за отчизну, а потому, что я не поднял руку на врага… хотя мне очень хотелось добиться чего-нибудь.

Слова Калликрата, смертельно раненного в битве при Плате

ГЕРМАНИЯ ПРОТЯГИВАЕТ РУКИ

Когда германские войска вошли в Данию, сопротивление прекратилось так быстро, что она стала единственной оккупированной страной, не имевшей надлежащим образом созданного правительства в изгнании. Долгое время немцы обращались с датчанами очень хорошо и все датские политические партии, в том числе и коммунистическая, продолжали действовать как ни в чем не бывало.

Норвегия была завоевана не так быстро, и все же эта кампания явилась триумфом германской армии, в котором очень важную роль сыграли «Люфтваффе». В Осло и Кристиансанне сопротивление сил норвежской береговой обороны было подавлено с помощью германских самолетов. В Кристиансанне бомбардировщики подвергли удару береговые форты, в результате чего транспорты с десантом смогли беспрепятственно войти в порт. Парашютный десант захватил аэропорт Осло, позволив совершить посадку самолетам транспортной авиации. Захват аэродромов и стремительное перебазирование на них эскадрилий «Люфтваффе» вместе с обслуживающим персоналом позволило Германии в кратчайшие сроки завоевать полное господство в воздухе.

Неразбериха в ответных действиях союзников началась еще в порту Розайт, где войска были погружены на транспортные суда отдельно от танков, артиллерии и боеприпасов. До Норвегии первые корабли дошли только через десять дней после высадки немцев. Французы подготовились к операции не лучше англичан: транспортное судно, нагруженное самым необходимым, оказалось слишком большим, чтобы войти в порт. Рассказывает генерал сэр Адриан Картон де Виарт:

«Французские альпийские стрелки были отличными воинами, идеально подходившими для выполнения предстоящей задачи, но по иронии судьбы им не хватало двух крайне необходимых вещей, что делало их совершенно бесполезными. Я хотел выдвинуть их вперед, но генерал Оде с сожалением ответил, что у них нет средств передвижения, так как их мулы еще не прибыли. Тогда я предложил выдвинуть вперед французских лыжников, но тут выяснилось, что у них недостает какого-то важного ремешка в лыжных креплениях, без которого они не могут передвигаться».

Высадившиеся в северной части Норвегии британские и французские войска продолжали сражаться, но исход кампании ни у кого не вызывал сомнения. Решающим фактором повсюду была германская авиация. Именно воздушное прикрытие позволило немцам перебрасывать через Осло необходимые подкрепления. И французы, и англичане оказались не готовы к тесному взаимодействию германских сухопутных войск и авиации. Несмотря на грубейшие просчеты руководства, Королевский флот действовал достаточно успешно, но основной урон германскому флоту нанесли норвежцы. К тому же выяснилось, что английские корабли не могут чувствовать себя в безопасности в «узких водах» — в зоне действия бомбардировщиков наземного базирования. Драгоценные крейсера ПВО, оснащенные радарами (их было всего три), не могли действовать успешно в узких фиордах с высокими обрывистыми берегами.

За шесть недель немцы полностью овладели Норвегией. Эта кампания потребовала четкой координации действий авиации, сухопутных сил и флота, и Гитлер, взявший на себя общее руководство операцией, приписал победу всецело себе. Германские генералы, отговаривавшие его от вторжения в Норвегию, теперь были вынуждены выслушивать унизительные разносы фюрера. Только гросс-адмирал Редер, поддержавший Гитлера, самодовольно улыбался.

Как и в польской кампании, победа в Норвегии была в большой степени предопределена эффективностью — порой строившейся на чистой импровизации — германской системы снабжения армии. Геринг не услышал ни слова благодарности за тот вклад, который внесли в победу «Люфтваффе»: все лавры достались Эрхарду Мильху, который, не слагая с себя текущей работы, отправился в Гамбург, чтобы лично руководить действиями Пятого воздушного флота, осуществившего самую крупную на тот момент воздушно-транспортную операцию. Более чем за 3000 вылетов самолеты «Юнкерс Ю-52» перебросили почти 3 тысячи человек, а также 2370 тонн продовольствия и боеприпасов и четверть миллиона галлонов горючего.

Самые серьезные потери Германия понесла на море. Были потоплены все десять эсминцев, задействованных для переброски десанта в Нарвик, а также танкер с горючим для них. Батареи береговой обороны в Осло потопили тяжелый крейсер «Блюхер». И в то время, когда военно-морскому флоту приходилось считать каждый корабль, Редер легкомысленно отправил линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау» совершать не имевшие особого практического значения рейды в северной части Норвежского моря, где оба корабля получили серьезные повреждения, в результате которых выбыли из строя на несколько месяцев. В итоге у германского флота осталось всего три крейсера и четыре эсминца, готовых выйти в море. Адмирал Эрих Редер впал у Гитлера в немилость. Его флот не мог оказать сколько-нибудь ощутимое содействие высадке на Британские острова.

Уинстон Черчилль

Отретушировать неудачу англо-французских войск в Норвегии было невозможно. Ее следствием стало общественное возмущение, и консервативное правительство Чемберлена подверглось яростным нападкам даже со стороны своих сторонников. Два дня продолжалось парламентское обсуждение катастрофы в Норвегии. Сторонники Черчилля старались следить за тем, чтобы их критика стратегии ведения войны, выдвинутой Чемберленом, не затронула Черчилля, но, когда один из них стал перед ним оправдываться, Черчилль, вскочив с места, обратился к палате общин: «Я полностью принимаю на себя ответственность за все, что происходит в адмиралтействе, и готов нести свою часть горькой ноши».

Лейбористская партия опасалась настаивать на вотуме недоверия правительству, так как голосование могло лишь еще больше упрочить позиции Чемберлена. Но женщины-парламентарии, представляющие все партии, собрались в своем специальном зале и приняли решение настаивать на голосовании о вотуме недоверия, что заставило лидеров лейбористов также поддержать это требование.

Итак, 8 мая Черчилль произнес речь, ставшую началом дебатов по поводу вотума недоверия правительству. Возможно, это был самый тяжелый момент в его политической карьере. Всю свою жизнь Черчилль выступал против той политики, олицетворением которой являлся Чемберлен; а теперь ему предстояло стать главным защитником этого человека и его действий. Однако и сам Черчилль как первый лорд адмиралтейства нес ответственность за многие ошибочные решения, приведшие к норвежскому провалу и вызвавшие широкое недовольство, грозившее скинуть правительство. После двух дней перечисления военных успехов Германии, следствием чего стала атмосфера надвигающейся катастрофы, речь Черчилля изумила всех своей виртуозностью. Один из его помощников впоследствии написал:

«Постоянно засыпаемый вопросами со стороны лейбористской оппозиции, Черчилль отвечал возбужденно, порой даже со злостью… Он понимал, что защищает позиции, во многих отношениях безнадежные. Черчилль понимал, что, если самые яростные критики одержат верх, Чемберлен подаст в отставку и в этом случае премьер-министром скорее всего станет он сам. Но в течение всего кризиса его слова и поступки были до конца пронизаны лояльностью к премьер-министру».

Итоговое голосование показало, что преимущество правящей партии сократилось с более чем 200 голосов до 81 голоса. То обстоятельство, что многие члены его собственной партии голосовали против него или воздержались от голосования, убедило даже эгоистичного Чемберлена, что он не может оставаться на посту премьер-министра. Лейбористская партия, которая, по убеждению многих, теперь, в военное время, должна была иметь своих представителей в правительстве, отказалась при любых условиях подчиняться Невилю Чемберлену. Большинство считало, что его должен сменить лорд Галифакс, но все же некоторые наблюдатели заметили, что симпатии палаты общин склоняются в сторону Уинстона Черчилля. Король Георг VI, постоянно пытавшийся оказать влияние на политику, заявил во всеуслышание, что отдает предпочтение Галифаксу. Собратья Черчилля по Консервативной партии не питали к нему особой любви, памятуя о том, что он уже менял свои политические убеждения, и не раз, о том, что он снова и снова обрушивался на них с критикой по поводу слишком медленного перевооружения армии, оказавшейся — увы! — справедливой. Члены верхней палаты парламента (не избираемые) не забыли высказывания Черчилля, что в палате лордов «одни трясущиеся дряхлые пэры, пронырливые финансовые магнаты, ловкие мастера закулисных игр и жирные пивные короли с мясистыми носами. Здесь собрались все противники прогресса». Социалисты считали Черчилля ответственным за то, что во время шахтерских забастовок в Уэльсе в 1911 году были применены войска, и помнили о его роли во Всеобщей забастовке 1926 года. Слушавшие парламентские дебаты не могли не заметить, что во многих неудачах норвежской кампании виноват лично Черчилль.

Так все же почему Черчилль занял этот высший государственный пост? В своей речи он показал, что является полностью самостоятельной фигурой: до конца лояльный опальному Чемберлену, яростно сражающийся с политическими противниками, готовый признать собственные ошибки, но ни перед кем не склоняющий головы. Несомненно, большая часть английской общественности считала, что человек, в течение 30-х годов постоянно выступавший против Гитлера и требовавший перевооружения армии, чтобы остановить его экспансионистские притязания, лучше всех справится с задачей противостояния ему. И все же в данной ситуации пожелания человека с улицы значат немного. В свое время бытовало широко распространенное мнение, что лорд Галифакс — у кого возникли бы определенные сложности при управлении страной из палаты лордов — по этой причине сделал благородный жест и уступил место Черчиллю. Теперь появились более убедительные объяснения.

Судя по всему, Чемберлен предпочитал Черчилля как меньшее из двух зол. Однако для него заявить об этом в открытую означало навлечь недовольство своей партии, поэтому он решил действовать скрытно. Возможно, Чемберлен надеялся, что пребывание Черчилля на посту премьер-министра окажется коротким и он сам после небольшого перерыва снова вернется в дом 10 по Даунинг-стрит[260]. Некоторые утверждали, что чашу весов склонило обещание Черчилля сохранить за Чемберленом место в парламенте и должность лидера партии. Замечания Чемберлена, высказанные им его коллегам, позволяют предположить, что он считал назначение Черчилля на пост премьер-министра после того, как началась война, лишь вопросом времени. В одном недавно вышедшем историческом труде говорится: Чемберлен опасался, что как только Галифакс получит власть, он тотчас же начнет мирные переговоры с Гитлером.

Существует множество доказательств в поддержку этих предположений. Острые финансовые затруднения, испытываемые Великобританией, означали, что для продолжения войны неминуемо придется идти с протянутой рукой к Соединенным Штатам. Подобная задача вряд ли пришлась бы по душе Галифаксу, имевшему серьезные сомнения в целесообразности продолжения войны.

Уинстон Черчилль без колебаний выступал против диктаторов как правого, так и левого толка. Он был настолько ярым поборником свободы личности, что его осуждали все партии. Поскольку мать его была американкой, дочерью промышленного воротилы, Черчилль имел реалистичный взгляд на могущество Соединенных Штатов еще в те времена, когда большинство окружающих его людей смотрело на заокеанскую державу свысока и снисходительно.

Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль родился 30 ноября 1874 года во дворце Бленхейм, построенном его далеким предком 1-м герцогом Мальборо, который назвал его в честь одержанной им победы. Отец Уинстона, циничный, неуравновешенный и непредсказуемый политик, большую часть жизни мучился сифилисом, от которого в конце концов и умер. У матери Уинстона было, как утверждается, не меньше двухсот любовников, один из которых, судя по всему, стал отцом его брата Джека. Маленький Уинстон почти не видел своих родителей, воспитываясь у няни. Когда ему еще не было и восьми лет, его отдали в Хэрроу, одну из самых престижных английских частных школ. Когда составляли алфавитные списки учеников, Уинстон заметил, что будет гораздо ближе к началу, если его фамилия будет начинаться на букву «С»[261], поэтому он отбросил дефис и стал просто Черчиллем. Его успехи в школе были настолько удручающими, что директор написал матери: «Он проявил себя настолько забывчивым, небрежным, непунктуальным и несобранным во всех отношениях учеником, что я настоятельно прошу вас очень серьезно поговорить с ним по этому поводу, когда он вернется домой». Решение отправить Уинстона в военный колледж Сэндхерст было принято как из-за его слабой успеваемости, так и вследствие его увлечения военным делом.

Молодой златовласый херувим-лейтенант престижного 4-го гусарского полка, имеющий ежегодный пятимесячный отпуск, Черчилль преуспел в поло, скачках и охоте. Используя в полной мере отцовское влияние, подпитываемый щедрыми суммами, поступавшими от матери, он спешил с одной войны на другую, не делая тайны из своего желания получать медали. В 1895 году, в день своего двадцатиоднолетия, Черчилль во время посещения Кубы попал под огонь мятежников и был удостоен испанской медали. Одна английская газета ехидно заметила: «Проводить отпуск, участвуя в сражениях, которые ведут другие народы, — довольно необычное времяпрепровождение даже для Черчилля». Сражаясь с афганскими кочевниками в Северной Индии, Черчилль добился заветного «упоминания в военных сводках». Он принял участие в битве при Омдурмане на Ниле, последнем крупном кавалерийском сражении английской армии.

Черчилль получал дополнительные средства, посылая статьи в газеты и публикуя книги о своих похождениях. Он очень охотно выступал на политических собраниях, но лейтенант, критикующий старших офицеров, не пользуется популярностью. Оставив армию, Черчилль отправился военным корреспондентом в Южную Африку, где в 1899 году попал в плен к бурам. Ему удалось бежать; полицейский бюллетень с данными на розыск позволяет нам представить его: «Англичанин 25 лет, роста около 5 футов 8 дюймов, среднего телосложения, немного сутулится, говорит в нос и не может произносить звук «с»». Это описание подошло бы Черчиллю и полстолетия спустя, опуская среднее телосложение. К сему надо добавить привычку курить сигары и пить в любое время суток.

В 1900 году Черчилль начал свою долгую и неоднозначную политическую карьеру, которой было суждено принести ему бесконечное счастье и бесконечное разочарование. Он был избран в парламент от Консервативной партии, но четыре года спустя вера в свободу торговли заставила его перейти к либералам, в 1911 году доверившим ему пост первого лорда адмиралтейства (этот пост он снова занял в 1939 году). Решение Черчилля держать флот в боевой готовности после летних маневров 1914 года неоднократно вспоминалось самыми теплыми словами, но затем он взял на себя всю вину за катастрофу, которой закончилась попытка захватить в 1915 году турецкий полуостров Галлиполи. Некоторые утверждали, что взгляды Черчилля изменились слишком сильно, чтобы взваливать на него всю ответственность. Тем не менее подавленный неудачами 40-летний Черчилль оставил свой пост и в чине полковника отправился на Западный фронт. Позднее он занимал различные ответственные посты, в частности военного министра и министра по делам колоний, пока наконец в 1922 году не вернулся в Консервативную партию. С 1924 до 1929 года он занимал должность канцлера казначейства, но затем соратники по партии вспомнили его политическое прошлое, и Черчилль стал изгоем, чья карьера, казалось, закончилась. Всю свою жизнь он страдал приступами меланхолии, заслужившими ему прозвище Черный пес, но на его работоспособности это никак не сказывалось.

Бурная политическая жизнь и радикальные взгляды помогли Черчиллю нажить могущественных врагов, не подарив ему друзей. Однако он никогда не был экстремистом: наоборот, он постоянно обличал экстремизм в своих критических выступлениях. Министр либерального правительства, Черчилль в 1909 году обрушился на пропасть, разделявшую богатых и бедных, на «отсутствие установленного минимального прожиточного уровня для рабочих и, с другой стороны, безудержный рост вульгарной роскоши». В 1918 году он выступал за более мягкие требования к побежденной Германии. Его официальный биограф писал: «Самая примечательная особенность карьеры Уинстона Черчилля — это то, что почти каждый его поступок трактовался современниками в наихудшем свете». В межвоенные годы, когда как избиратели, так и политики впали в глубокий летаргический сон, энергия Черчилля будила всех и стала причиной его отставки. В мае 1936 года он обратился к депутатам парламента: «Больше не осталось ни воли, ни сил, ни умственной энергии, ни способности принимать решения?»

По воле случая Чемберлен сообщил о своем вынужденном решении уйти с поста премьер-министра в тот самый час, когда германские войска начали наступление на Францию, Бельгию и Нидерланды. Шестидесятипятилетний Черчилль пришел к власти в годину самых тяжких для Великобритании испытаний. «Мне нечего предложить вам, — сказал он, обращаясь к народу 13 мая, — кроме крови, тяжелого труда, слез и пота». Обращаясь к палате общин, Черчилль сказал: «Вы спрашиваете, какова наша цель? Я отвечу одним словом: победа, победа любой ценой, победа несмотря на все ужасы, победа, какой бы долгой и трудной ни была дорога к ней; ибо без победы немыслима наша дальнейшая жизнь». После этих слов он вышел из зала заседаний с блестящими от слез глазами, но все же бросив своему помощнику:

«По-моему, я задел этих болванов»[262].

На самом деле этим пылким речам не удалось растопить лед недоверия между Черчиллем и его бывшими коллегами-парламентариями. Один очевидец утверждает, что речь Черчилля 13 мая была принята очень сдержанно, отмечая гораздо более теплый прием, оказанный в тот же день Чемберлену. Хотя Черчилль пользовался симпатиями значительной части английского общества, холодный прием, оказанный ему в палате общин, побудил журналистов пожаловаться (Чемберлену) на то, что открытая неприязнь по отношению к Черчиллю приведет к печальным последствиям за рубежом. Только после этого председатель парламента убедил депутатов с галерки пересмотреть свое поведение. С тех пор Черчилля прилежно встречали одобрительными криками и аплодисментами.

Германский бросок на Запад

10 мая 1940 года, когда еще бушевала битва за Норвегию, германские армии, стоявшие вдоль границы с Нидерландами, Бельгией и Францией, двинулись вперед в соответствии с «Желтым планом». Две группы армий — «А» и «Б» — при массированной поддержке с воздуха действовали по плану, разработанному генералом Эрихом фон Манштейном. Наступавшая на севере группа армий «Б», состоявшая в основном из пехотных частей, передвигающихся на конной тяге, пересекла границу и вторглась в Нидерланды и Северную Бельгию. Эти нейтральные государства, прилагавшие все силы для того, чтобы не дать Гитлеру ни малейшего повода начать войну, оказали захватчикам стойкое сопротивление. Тем временем группа армий «А» незаметно продвигалась вперед по узким лесным дорогам Арденн. Союзники громогласно провозгласили этот район непроходимым для танков. Однако именно в составе группы армий «А» находилась большая часть германских бронированных дивизий.

Хотя союзники были захвачены врасплох, наступление на севере было именно тем ходом событий, которое предполагали французские и английские генералы. Планы Гамелена в спешном порядке извлекли на свет божий, а газеты запестрели фотографиями и статьями о том, как сыновья Томми Аткинса встречаются с дочерьми мадемуазель из Армантьера. Английские и французские войска, двинувшиеся вперед на северном участке фронта на соединение с голландской и бельгийской армиями, были приятно удивлены тем, как мало вреда им причиняют налеты германской авиации.

В 1940 году королевство Нидерланды в некоторых отношениях было самым иностранным государством в Европе. Голландцы держались особняком от остальных европейских народов. Их язык представлял огромные трудности даже для немцев. Их часы показывали свое время (опережая на 2 часа 40 минут германское, отставая на 40 минут от бельгийского, французского и английского, опережая на 20 минут гринвичское). Раскиданные по всему миру колонии обеспечивали Нидерланды нефтью и сырьем; Индонезия (в то время острова Ява и Суматра входили в состав голландской Ост-Индии) была «страной пряностей», к которой стремились средневековые первопроходцы. Нейтралитет в Первой мировой войне еще больше обогатил голландцев, надеявшихся остаться нейтральными и в следующую войну.

Нидерланды оказались легкой жертвой. Совершенно неприспособленная для ведения европейской войны, голландская армия была оснащена и подготовлена исключительно для осуществления полицейских функций в колониальной империи. Никто всерьез не рассматривал вероятность бомбардировки голландских городов, не имевших средств «защиты от воздушных налетов», обязательных для Франции, Германии и Великобритании. Стратегический план обороны состоял в отступлении в ту часть Нидерландов, которую ее жители называют «Голландией», где пехота должна была при поддержке немногочисленных легких танков и бронемашин защищать окопы.

На Нидерланды Германия напала, как всегда, без объявления войны. Для ускорения преодоления водных преград были сброшены воздушные десанты, которым предстояло захватить мосты и удержать их до подхода основных колонн. Широко использовались всевозможные уловки: так, например, голландские фашисты, переодетые в форму военной полиции, помогли захватить ключевые мосты через канал Юлиана. Многие жизненно важные объекты страны были захвачены-в первые же часы войны.

Бельгия была лишь немногим лучше подготовлена к германскому вторжению. Подобно голландцам, бельгийцы отказались скоординировать с Францией и Великобританией свой план обороны, чтобы Гитлер не использовал сей шаг в качестве предлога для нападения.

Бельгийская граница и мосты через канал Альберта были защищены мощными сооружениями форта Эбен-Эмаэль. Однако германская пехота быстро овладела этой огромной крепостью. К всеобщему изумлению, немецкие солдаты прилетели на планерах, которых тащили транспортные «Юнкерсы». Появившиеся в предрассветном небе, планеры бесшумно опустились на толстые железобетонные крыши, казематов, высадив отряд специально обученных диверсантов, быстро подавивших сопротивление гарнизона с помощью гранат, сброшенных в вентиляционные трубы.

Горькие обвинения, брошенные французским правительством сразу же вслед за капитуляцией Бельгии, вылились в широко распространенное убеждение, заполнившее даже школьные учебники истории, что бельгийцы сдались практически без боя. Эти небылицы еще больше подкрепили мемуары командующего одним из корпусов в армии Горта генерала Алана Брука, в которых он в первую очередь старался обелить самого себя. Немцы не разделяли подобных оценок. «Было поразительно видеть, что бельгийцы сражаются все более упорно по мере приближения конца», — сказал один германский офицер. Чем глубже исследуешь историю того трагического месяца, тем больше утверждаешься в мысли, что солдаты, моряки и летчики всех стран воевали стойко — если у них были хорошие командиры. И бельгийцы здесь, разумеется, не исключение.

И все же достаточно быстро боевой дух голландцев и бельгийцев, видящих, что английская и французская армии отходят назад, был сломлен. Нигде германские войска не встретили серьезного сопротивления, нигде их продвижение вперед не было сколько-нибудь значительно задержано. Группа армий «Б» действовала согласно плану Манштейна, и действовала успешно.

Но 13 мая стало очевидно, что действия германских войск в Бельгии и Голландии являются лишь частью общего наступления. Острые жала группы армий «А» вышли из Арденнских лесов и показались на берегах реки Маас в районе Седана. Это зрелище нисколько не смутило французов, оборудовавших мощные оборонительные позиции на противоположном берегу. Военные учебники гласили, что река задержит продвижение неприятеля. Они гласили, что немцам потребуется много времени, чтобы подтянуть артиллерию. Затем они подвергнут французские позиции длительному артобстрелу, и лишь после этого пехота начнет переправу.

Немцы выкинули учебники военного дела еще во время войны 1914–1918 годов. Новой тактикой германской армии стали инициатива, быстрота и внезапность. Их артиллерией были пикирующие бомбардировщики Рихтхофена. Пока обороняющиеся прятались в блиндажах от постоянных воздушных налетов, немцы в течение нескольких часов переправили свои танки через Маас. Отчаянные атаки легких бомбардировщиков Королевских ВВС не принесли сколько-нибудь ощутимого результата, зато доказали эффективность смертоносных зенитных орудий, защищавших переправы.

Немцев в отличие от союзников нисколько не пугали танки. Роммель, подобно хорошему директору завода, предпочитал находиться там, где идет работа. Он переправился через Маас в одной из первых лодок. Оказавшись с горсткой людей на противоположном берегу, Роммель показал, чего можно добиться с помощью одной только решительности и ничего больше:

«После этого я двинулся на север вдоль глубокого оврага по направлению к роте Энкфорта. Только мы добрались туда, как пришло тревожное сообщение: «Впереди неприятельские танки!» В роте не было противотанковых орудий, и я приказал как можно быстрее открыть по танкам огонь из стрелкового оружия, после чего они сразу же повернули назад и скрылись в лощине приблизительно в тысяче ярдов к северо-западу от Леффе. Затем из кустарника появилось довольно много отбившихся французских солдат, медленно сложивших оружие».

На карте, показывающей переправу через Маас, действия германских войск пришлось упростить, изобразив их всего несколькими стрелками. На самом деле германская армия переправлялась на другой берег реки по батальону, по взводу, по одному человеку. Под Леффе, неподалеку от Динана, люди Роммеля захватили пешеходный мостик; некоторые переправились на крошечных надувных лодках. В другом месте солдаты тащили мотоциклы по узкой бетонной плотине. В районе У немцы перебрались на противоположный берег по закрытым воротам шлюза. Легкие машины переправлялись на больших надувных лодках. Под Бувинем бронемашины были погружены на понтоны. То тут, то там германским частям удавалось захватить мост неповрежденным или же саперы быстро восстанавливали разрушенные пролеты. Как только подоспели в достаточном количестве понтоны, были наведены плавучие мосты. Находясь под постоянным огнем противника, германские солдаты, используя подручные средства и импровизируя на ходу, переправлялись на противоположный берег, накапливали силы и двигались вперед.

К вечеру 15 мая во французской обороне была проделана 50-мильная брешь. В нее хлынули танки и грузовики, набитые солдатами. Вся эта армада двинулась по огромной дуге вдоль реки Соммы к берегам Ла-Манша.

Однако это не вся правда. Многие французские части встали на пути захватчиков, отчаянно сражаясь, чтобы задержать продвижение германских частей. Пройдите по дорогам, по которым двигались наступавшие германские войска, и вы увидите обелиски и мемориальные знаки, увековечивающие память павших французских солдат. Прочтите дневники германских офицеров, и вы поймете, какими кровопролитными были здесь бои.

План «Гельб», германское нападение на Францию, Нидерланды и Бельгию, существенно отличался от кампании в Польше. Тогда германская армия вытянула вперед две руки и сомкнула их вокруг врага, окружив его. Такие операции являются древними, как сама война. Но план «Гельб» был другим. Группа армий «А» была единственным лезвием, вспоровшим оборону союзных войск. Другой руки немцам не требовалось — ее роль с успехом играло море. Танковые дивизии южной части группы армий «Б» присоединились к брошенным в прорыв соединениям, добавив стали острию ножа. Стремительное наступление германской армии отделило находившиеся на севере войска союзников от основных сил и баз снабжения. Этот молниеносный бросок, использовавший хорошие дороги, стал прекрасным примером настоящего блицкрига.

Наступающие колонны были обеспечены непрерывным прикрытием с воздуха. Для того чтобы уменьшить скопление на дорогах, люди, горючее и боеприпасы доставлялись транспортными самолетами «Юнкерс-52». Эскадрильи «Люфтваффе» неотступно следовали за продвигающимися вперед частями, перелетая на только что захваченные аэродромы. Через девять дней после начала наступления германские войска достигли Аббевиля. Бронированное лезвие вспарывало оборону союзников настолько стремительно, что им потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что они окружены. Прижатым к морю частям пришлось в спешном порядке перестраиваться и занимать круговую оборону.

Ответ союзников

Союзному командованию потребовалось много дней, чтобы осознать истинный замысел германского наступления. Первое время считалось, что вторгнувшиеся колонны далеко не пройдут. В линии фронта образуется глубокий выступ, но союзные войска остановят наступающие части, и война станет позиционной.

В директиве Гитлера от 14 мая говорилось:

«Ход наступления показывает, что противник до сих пор не понял основную мысль нашей операции. Он продолжает бросать все свои силы на линию Намюр — Антверпен, совершенно не обращая внимания на участок фронта против группы армий «А».

К вечеру 15 мая генерал Морис Гамелен, главнокомандующий сухопутных войск союзников, наконец осознал, что допустил стратегический просчет, но он все еще не мог понять намерения германской армии. Американский посол находился во французском министерстве обороны, когда Эдуарду Даладье позвонил по телефону Гамелен, предупреждавший, что между Лаоном и Парижем нет ни одного солдата. Гамелен до сих пор не мог понять, что острие германского наступления нацелено не на Париж. Наступавшие части направлялись к берегам Ла-Манша, отрезая Париж, армейское руководство и склады боеприпасов и снаряжения от союзных частей в Северной Франции и Бельгии.

Когда наконец союзники осознали истинный замысел германского прорыва, ответный шаг стал очевиден. Согласованные удары с севера и юга должны отрезать бронированное лезвие германского наступления от поддерживающей его пехоты. Окруженные германские части, лишившись снабжения самым необходимым, будут разгромлены по частям.

Но никакого контрнаступления не состоялось, потому что основным недостатком французской армии были не вооружение, люди и даже не верховное командование. Ее ахиллесовой пятой была связь. Для того чтобы организовать подобное контрнаступление, французам требовалось не меньше трех недель. На смену измученному Гамелену был назначен новый главнокомандующий — Вейган, однако пока он добрался до Франции из Бейрута, собрался с мыслями и пришел к необходимости осуществить контрнаступление, союзные армии на севере уже были полностью окружены.

Отвратительная связь между руководством французской армии и действующими частями отразилась в том, где находились военачальники в самый ответственный момент. Генерал Гамелен, командовавший французскими солдатами на всем протяжении от Ла-Манша до Северной Африки, не покидал угрюмого Венсенского замка под Парижем. Штаба у него не было. Оперативное командование армиями в Северной Франции осуществлял генерал А. Л. Жорж (хотя даже его начальник штаба не смог бы ответить, где кончалась власть Гамелена и начиналась власть Жоржа). Штаб-квартира Жоржа находилась в 35 милях от ставки Гамелена, но сам генерал большую часть времени проводил на «личном командном посту» рядом со своей резиденцией, приблизительно в двенадцати милях от штаб-квартиры. Так или иначе, большая часть штаба Жоржа под началом генерала Думенка находилась совершенно в другом месте: в генеральной ставке сухопутных войск, расположенной в особняке Ротшильда в Монтри, где-то посередине между штаб-квартирами Гамелена и Жоржа. Думенк со своими подчиненными обыкновенно утро проводил в Монтри, а ближе к вечеру перебирался в ставку Жоржа независимо от того, там ли находился командующий. Все эти места не были связаны между собой телетайпом. В штаб-квартире Гамелена не было даже радиосвязи. Все сообщения доставлялись курьерами-самокатчиками, а Гамелен общался с Жоржем, приезжая к нему в ставку лично.

После начала германского наступления мотоциклисты покидали штаб-квартиру в Монтри каждый час. По утверждению Андре Бофре, в то время штабного офицера, некоторые из них погибли в дорожно-транспортных происшествиях. Бофре продолжает:

«Поздно ночью [с 13 на 14 мая], как только я заснул, меня разбудил звонок генерала Жоржа. «Попросите генерала Думенка немедленно приехать сюда». Через час мы были в замке Де Бондан в Ла-Ферте-су-Жуарр, где находился командный пост генерала Жоржа и его штаба. В замке, на самом деле являвшимся большим особняком, расположенным на вершине холма и окруженным парком, в просторном зале была разложена карта боевых действий. Вокруг стола на козлах сновали офицеры, отвечавшие на телефонные звонки и делавшие пометки.

Когда мы приехали, было часа три ночи. Весь замок за исключением этого зала, где царил полумрак, был полностью погружен во тьму. Майор Навро вполголоса повторял поступавшую по телефону информацию. Атмосфера в зале напоминала семью, в которой только что кто-то умер. Увидев Думенка, Жорж быстро встал и пошел ему навстречу. Он был бледен как полотно. «Наш фронт под Седаном прорван! Это катастрофа…» Упав в кресло, он залился слезами.

Впервые с начала войны я видел, как плачет мужчина. Увы, потом были и другие. Это произвело на меня жуткое впечатление».

Французские части, находившиеся к югу от германского прорыва, попытались нанести удар. 17 мая под Монкорне разномастные бронированные подразделения под командованием полковника де Голля перешли в контрнаступление, но решающую роль сыграло господство германской авиации. Хотя де Голль предпринял еще одну попытку, имевшихся у него сил — около трех батальонов — было слишком мало, чтобы хоть как-то повлиять на германское наступление. Де Голль не сдавался, продолжая терзать противника, и в конце концов был произведен в бригадные генералы.

19 мая генерал Горт из радиоперехватов узнал, что он окружен. Германские войска давили по всему периметру обороны, сжимавшемуся с каждым часом. Линии связи были нарушены, железнодорожное сообщение прервано, все сообщение приходилось осуществлять по обычной дороге. Особенно сильно это сказывалось на танках; дальность пробега гусениц была весьма ограничена, и еще больше ее уменьшало движение по шоссе. Техника постоянно выходила из строя.

Горт быстро перегруппировал свои части, чтобы создать линию обороны вдоль единственной естественной преграды, канала Аа, продолжая тем временем отражать атаки основных сил группы армий «Б». Боеприпасов и снаряжения не хватало. Сил для контрнаступления на юг не было, и все же такое действие было предпринято.

21 мая составленная в спешном порядке группировка английских частей — 2 батальона территориальных войск, батальон самокатчиков и 74 танка самых разнообразных моделей — предприняли атаку из Вими по направлению на Аррас. Наступление должно было быть согласовано с действиями французских войск, еще не успевших выдвинуться на исходные позиции. Французы просили перенести начало наступления, но англичане решили их не ждать. Так или иначе, это-наступление показало, чего может достичь хорошо организованное действие оснащенных сил. Вспоров хвост бронированного лезвия 7-й танковой дивизии Роммеля, английские войска вызвали у противника замешательство, переходящее в панику. Однако успех оказался кратковременным, так как в дело вступили «Люфтваффе», а Роммель направил 88-миллиметровые зенитные орудия против обладающих тонкой броней танков «Матильда». После двух суток боев — когда в сражение вступили французские части — у англичан осталось лишь две боеспособные «Матильды». Британские части начали отход назад. В боевом пути одного из полков, участвовавших в этой операции, записано:

«После первоначального успеха наступление захлебнулось, натолкнувшись на все возрастающую силу врага. Это предопределило судьбу БЭС. Стало очевидно, что активная роль теперь им не по силам. Отступление из Арраса само по себе уже представляло опасную операцию».

Возможно, согласованное действие английских и французских войск вынудило бы немецкую пружину сжаться. Однако нескоординированные удары лишь на время остановили германское наступление. Союзникам удалось выиграть драгоценное время: контрнаступление под Аррасом задержало Роммеля на два с половиной дня.

БЭС не были подготовлены и не имели оснащения и снаряжения для полномасштабного наступления. Никто не сомневался, что настоящий удар по прорвавшейся бронированной группе германских, войск нанесут французские части, расположенные к югу от места прорыва. Однако вместо этого последовал бесконечный обмен телеграммами, распоряжениями и предписаниями между Парижем, Лондоном и командованием БЭС (которое для переговоров с Лондоном было вынуждено прибегнуть к услугам обычных линий телефонной связи).

Несмотря на то что «странная война» предоставила долгую передышку, ни английская, ни французская армия не смогли должным образом подготовиться к современному ведению боя. Танковые экипажи были плохо обучены, на танках отсутствовала радиосвязь, дальномеры и даже бронебойные снаряды. В спешном порядке во Францию были отправлены подкрепления, но и эти части не были готовы к сражениям. 3-й Королевский танковый полк прибыл в Кале 22 мая и получил приказ немедленно выдвигаться к Сен-Омеру. Неразбериха во время выгрузки привела к тому, что часть снаряжения потерялась в порту и выдвижение полка было задержано. К 26 мая полк потерял все танки.

В то время как во французской армии имелись превосходные танки, английским конструкторам в предвоенные годы так и не удалось создать что-нибудь стоящее. В художественных и публицистических произведениях 30-х годов создатели вооружения изображались алчными беспринципными злодеями, однако правда состоит в том, что в то время заводы не хотели связываться с военными заказами. Особенно верно это было в отношении танков. Поэтому английские танки создавались специалистами по сельскохозяйственным машинам на локомотивных заводах и судоверфях в перерывах между контрактами на производство основной продукции. При изготовлении танков использовались допотопные технологии, такие, как, например, клепка, хотя еще в Вулвидже в 1934 году было доказано, что сварка необходима для современного танкостроения. Все эти недостатки сразу же выявило испытание боем — хотя экипажи были достойны лучшей участи. В одной недавно вышедшей официальной публикации говорится:

«Оглянувшись назад, мы видим, что английские танковые части имеют схожую историю: это мучительное повествование об отступлениях от одного водного рубежа к другому, где они, отчаянно сражаясь, задерживают противника на какое-то время, после чего, взорвав мосты, снова отходят назад. Это рассказ о бесконечном противоборстве с германскими противотанковыми орудиями, пробивающими насквозь тонкую броню, о самоубийственных попытках раздавить эти орудия гусеницами; наконец, это печальная сага о разведывательных бронемашинах, идущих в бой вместо танков».

Высшее командование британской армии мучилось противоречивыми представлениями о роли брони в предстоящей войне. Тяжелые танки создавались для того, чтобы медленно тащиться рядом с пехотой, как это было в 1918 году. Легкие тонкостенные модели должны были носиться галопом, словно конница. Подобная узкая специализация привела к тому, что танки союзников были рассредоточены по всему фронту, в то время как немцы показали, что танки гораздо более эффективны, если их использовать в составе бронированных дивизий. Тактическим недостатком союзников было то, что они посылали танки против танков; немцы поняли, что броню следует использовать против более уязвимых целей, предоставляя с неприятельской бронетехникой иметь дело батареям подвижных противотанковых орудий. Эксперты по танкам в армиях союзников тоже знали это, но высшее военное командование не интересовалось мнением экспертов. Горт сократил свой штаб до минимума, так что к концу мая в руководстве БЭС не осталось не только специалистов по танкам, но и разведслужбы. Это было очень серьезным упущением.

Возможно, военная разведка помогла бы союзникам избавиться от панического страха перед неприятельскими шпионами. Слухи об успешных действиях германских парашютистов, переодетых в голландскую военную форму, разрослись в рассказы о немецких шпионах, переодетых в форму старших офицеров союзных армий, направляющих солдат навстречу гибели. Местные жители, не знающие английского языка, считались саботажниками; на тех же, кто говорил по-английски, косились как на шпионов. Перепуганным солдатам повсюду мерещились сигналы и ориентиры, искусно вырезанные среди деревьев и полей. Любое мерцание света, например сквозь приоткрытую дверь, воспринималось как сигналы германских разведчиков. Слухи становились все более и более пугающими. Типичным примером может служить в остальном достаточно трезвый отчет о боевых действиях полка гвардейских гренадер:

«Особенно сильное впечатление произвел один случай тщательно спланированной разведывательной операции неприятеля. После того как обстрел германских орудий стал особенно интенсивным, обитатели фермы, где разместился наш штаб, решили покинуть свой дом. Мадам, два дня назад тепло встречавшая гренадеров беглой английской речью, попрощалась с коровами, лошадьми и своими гостями и ушла, заливаясь слезами. Через два часа штаб подвергся целенаправленному артиллерийскому обстрелу. Заподозрив неладное, гренадеры исследовали ближайшие окрестности и на всех близлежащих полях обнаружили выкошенные стрелки, указывающие прямо на дом… Всеобщую панику усиливали переодетые в английскую форму немецкие шпионы».

В том же отчете сообщается, что в течение одного 20 мая батальон казнил семнадцать «вездесущих гражданских снайперов»! Нет никаких свидетельств того, что немцы прибегали к услугам снайперов из числа местных жителей — они прекрасно обходились без посторонней помощи, — а также того, что они старательно выкашивали стрелки среди полей. Однако казни местных жителей были распространенным явлением, что вызывало жажду отмщения среди друзей и родственников невинных жертв. Острая нехватка людей, владеющих иностранным языком, сильно усложняла отношения английских солдат с союзниками и местным населением.

Оглядываясь назад, трудно не согласиться с обвинениями, выдвинутыми французами против англичан: БЭС думали только о том, как бы скорее покинуть континент. Горт так и не допустил того, чтобы его армия стала частью союзных войск. Контратака английских частей под Аррасом продолжалась всего 48 часов, и это была единственная наступательная операция БЭС. Потери, понесенные англичанами, оказались значительно менее тяжелыми, чем потери тех, кто сражался бок о бок с ними. Французы утверждали, что Горт бросил их в тот момент, когда его помощь была нужна больше всего. На их взгляд, английская армия, действовавшая на континенте, лишь организовала собственное отступление, которое прикрывали французские части.

Глава 11

Берлин, 25 июня 1940 года.

У меня сложилось впечатление, что мы стремительно движемся к единой валюте для всей Европы. Разумеется, это будет шаг вперед, имеющий, надо надеяться, самые долгосрочные последствия.

Письмо Гельмута фон Мольтке (военная разведка)

ОТСТУПЛЕНИЕ

Англичане начали подготовку эвакуации Британских экспедиционных сил с континента еще 19 мая 1940 года. Генерал лорд Горт, командующий БЭС, направил в Лондон офицера, чтобы обсудить вывод войск из Европы через Дюнкерк. Первоначально это отрабатывалось лишь как запасный вариант, но в тот же день штабные подразделения — не принимавшие непосредственного участия в боевых действиях — были отправлены поездом в Дюнкерк. Вскоре корабли, доставлявшие снаряжение и боеприпасы во Францию, переправили этих солдат обратно в Англию.

Начиная с 21 мая Горт стал отводить свои войска назад, следя за тем, чтобы они занимали участок побережья, откуда их смогут забрать корабли. Это было очень спорное решение, особенно если учесть, что англичане умышленно держали остальных союзников в неведении относительно своих действий и намерений. В штабе Горта не доверяли генералу Бланшару, командовавшему французскими дивизиями, занимавшими фронт непосредственно рядом с английскими войсками, сменившему погибшего в автокатастрофе генерала Бийотта, главнокомандующего северной группы армий, в состав которой входили БЭС.

По какому-то недоразумению до этого времени Горт получал приказы напрямую от верховного главнокомандующего генерала Гамелена, в тот день смещенного с этого поста. Утром 21 мая, когда германские танковые части прорвались в глубь Франции, новый главнокомандующий генерал Вейган отправился на передовую, чтобы лично ознакомиться с ситуацией. Горта пригласили на совещание только тогда, когда зашла речь об использовании в контрнаступлении английских частей. К тому времени, как Горт прибыл в ставку, Вейган уже уехал. Французы, обнаружив, что отошедшие английские войска оголили их фланги, потребовали от Горта вернуться на исходные позиции, но БЭС продолжали отступление.

В субботу 25 мая поступили сообщения о том, что германские, войска захватили порт Кале на побережье Ла-Манша, а также Булонь. В Дюнкерке порт после немецкой бомбардировки остался без электричества, поэтому портовые краны оказались выведены из строя. Разгрузка осуществлялась с помощью небольших судовых кранов. Времени оставалось в обрез, и очень большое значение приобретал участок фронта, удерживаемый бельгийской армией. Именно на нее теперь было нацелено острие германского наступления, именно ей уделяли внимание безжалостные «Люфтваффе». Если оборона бельгийцев будет прорвана или если они сложат оружие, Дюнкерк падет, и вместе с ним исчезнет единственная надежда на спасение английской армии.

Во Францию прибыл сэр Джон Дилл. Он занимал пост начальника Имперского генерального штаба, высшую военную должность Великобритании, и Горт, вероятно, рассчитывал получить приказ непосредственно от него. Однако Дилл, учтивый обходительный человек, не привез Горту никаких новостей и официальных распоряжений. Он только упомянул о том, что «дома становятся все более слышны критические замечания: как же так, БЭС, 200 тысяч солдат, значительно превосходящих в военном мастерстве этих бошей, ничем себя не проявили». Сказанные добродушным Диллом, эти слова явились для Горта пощечиной.

Вечером Горт остался у карты один, размышляя, сколько еще смогут продержаться бельгийцы. Внезапно он встал и направился к своему начальнику штаба и приказал перебросить две английские дивизии (5-ю и 50-ю), чтобы укрепить участок, защищаемый бельгийской армией. Импульсивное решение Горта скорее всего спасло БЭС от полного уничтожения, но он использовал тех самых людей, которых обещал Бланшару для только что обсуждавшегося совместного контрнаступления союзников. Вечером начальник штаба БЭС записал в своем дневнике доводы Горта насчет бельгийцев:

«Если они откроют фронт, немцы прорвутся к Дюнкерку с севера и нам будет конец. Если бельгийцам нужна помощь, ее им можем предоставить только мы… окруженный гарнизон сначала должен убедиться в прочности стен и лишь потом думать о вылазках».

Две дивизии, двигавшиеся всю ночь, заняли позицию вдоль канала Ипр-Комин, обращенную лицом на восток. В отчете о боевом пути полка Королевских шотландских фузилеров зафиксированы решающие последствия распоряжения Горта:

«Мы успели как раз вовремя. Германские войска предприняли наступление на рассвете 26 мая. Ожесточенные бои шли весь день — они были настолько кровопролитными, что три батальона Первой дивизии, бывшие в резерве, пришлось отправить на передовую… 27 мая бельгийцы открыли фронт. Они ни с кем не обсуждали предстоящую капитуляцию и уведомили о ней союзников в самый последний момент».

На самом деле бельгийская армия приняла на себя всю тяжесть германского наступления на севере. В течение недели король Леопольд предупреждал союзников, что возможности его армии на пределе. В действительности это англичане предали своих союзников. Бельгийцы не были поставлены в известность о предстоящем отходе БЭС. Узнав о капитуляции бельгийской армии, французский премьер-министр Поль Рейно немедленно выступил с радиообращением, в котором разразился гневными ядовитыми тирадами в адрес короля Леопольда и назвал его предателем. Черчиллю было известно о том, что эти скандальные обвинения совершенно беспочвенны, так как у него был специальный поверенный при штабе короля, но в то время он не хотел портить отношения с Рейно, выступая с опровержением, и бельгийский король был повсеместно провозглашен предателем.

Для англичан события развивались чересчур стремительно. Один английский офицер-артиллерист, получив новую карту, сказал:

«Я взял новый лист, не обращая на него особого внимания. Мы уже оказались в углу предыдущего листа, и я ждал, что нам вот-вот выдадут новый. Случайно взглянув на карту, я вдруг обнаружил, что большую часть нового листа занимает море. Присмотревшись внимательнее, я увидел, что у нас осталась лишь узкая полоска берега. И главным названием на этой полоске был Дюнкерк. Впервые мы почувствовали в этом слове какой-то особый смысл».

БЭС отходили по всему фронту. Горт был уверен, что французы предупреждены о прекращении операций английских войск на континенте, однако во время встречи Поля Рейно с Черчиллем в Лондоне, состоявшейся в субботу 26 мая, английский премьер умолчал о предстоящей эвакуации. Для английских солдат, остававшихся во Франции, намечавшаяся эвакуация была более чем очевидна. Рассказывает тот же артиллерийский офицер:

«Казалось, что на этот крошечный пятачок земли устремились все БЭС. Все дороги были забиты техникой и войсками; длинные колонны терялись за горизонтом на востоке, и все линии сходились к одной точке — Дюнкерку. Санитарные машины, грузовики, тягачи, артиллерийские орудия — вся техника, кроме танков, — все это тащилось стройными колоннами по плоской унылой равнине, освещенной клонящимся к закату солнцем, создавая впечатляющее зрелище отступления современной армии. Выкрашенная в сероватый камуфляж, издалека боевая техника казалась медленно текущими потоками грязной лавы, выброшенной извержением какого-то далекого вулкана.

Именно здесь мне впервые довелось увидеть солдат, занятых печальной работой уничтожения собственного боевого снаряжения. Новые радиостанции, стоившие не меньше двадцати фунтов каждая, стояли рядами по двадцать штук, и солдат с топором шел вдоль них и разбивал их вдребезги. Так же безжалостно поступали и с машинами. Радиаторы и блоки цилиндров крушились кувалдами, покрышки разрезались и вспарывались. Затем машины, стоявшие вдоль берегов каналов, сталкивались в воду. Некоторые каналы были полностью перегорожены затопленной в них техникой».

Для того чтобы уменьшить скопление людей, англичане выставили посты военной полиции, запрещавшие автомобилям и другим транспортным средствам выезжать на берег. Это приводило к яростным стычкам с французскими солдатами, не желавшими оставлять машины с боеприпасами и другую боевую технику. Для англичан Дюнкерк был конечной точкой пути, для французов же одним из многих населенных пунктов, который необходимо защищать, используя все имеющиеся силы.

Возможно, решительное наступление на линию обороны по периметру Дюнкерка лишило бы БЭС последней надежды на эвакуацию морем, но оно так и не последовало. Германские танковые дивизии были остановлены для передышки. Впоследствии по поводу этого «приказа остановиться» возникло много споров, однако в тот момент он казался совершенно естественным. Ограниченным бронированным силам германской армии еще предстояло завоевать Париж и большую часть Франции. Никто, и меньше всего немцы, не мог предположить, что основная часть Британских экспедиционных сил будет вызволена с побережья разношерстной флотилией паромов, частных яхт с гражданскими экипажами и боевых кораблей Королевского военно-морского флота, рисковавших сесть на мель в неглубоких прибрежных водах, в которые они не заходили никогда ни до, ни после этого. Однако англичане вытащили зайца из шляпы. В основном благодаря мастерству и предусмотрительности военных моряков было осуществлено невозможное.

Дюнкерк

Возможно, первым признаком решимости англичан продолжать войну, с которым столкнулись немцы, стало упорство летчиков-истребителей Королевских ВВС, прикрывавших с воздуха эвакуацию из Дюнкерка. Ради проигранного дела никто не станет рисковать своей жизнью. Немецкие летчики увидели в небе над Дюнкерком веру в Черчилля. «Противник имеет превосходство в воздухе. В этой кампании для нас это что-то новое», — гласит запись в боевом журнале германской 4-й армии от 25 мая.

Истребители Королевских ВВС действовали на предельной дальности вылета своих самолетов, и порой воздушное пространство всецело принадлежало немцам. Английские летчики в основном стремились перехватить немецкие бомбардировщики до того, как те подлетят к Дюнкерку. Солдаты союзников, ведшие отчаянные бои в предместьях города, задерживая рвущиеся к порту германские части, и пехотинцы, терпеливо ждущие на причале своей очереди погрузиться на судно, редко видели самолеты Королевских ВВС. Не видели их и те, кто зарывался в окопы вдоль побережья, кто взбегал на суда по загнанным с берега на мелководье грузовикам, образовавшим импровизированные причалы. Этим людям врезались в память вражеские бомбардировщики, накатывающиеся непрерывными волнами, и немецкие истребители, с ревом несущиеся на бреющем полете и поливающие пулеметным огнем все вокруг. Спасенные из Дюнкерка не испытывали особой любви к английским летчикам, сражавшимся в небе не на жизнь, а на смерть. Наоборот, летом 1940 года в Англии многие одетые в голубую форму подвергались нападкам со стороны тех, кто слишком хорошо помнил самолеты с черными крестами на крыльях.

На одного начальника летной школы Королевских ВВС в Северном Уэльсе произвела такое сильное впечатление растущая враждебность к летчикам, что он связался с командованием ближайшей армейской части и пожаловался на то, что участники БЭС освистывают в кинотеатрах документальные фильмы, показывающие действия авиации. Он также отправил донесение под грифом «Секретно» в штаб своей группы войск. Черчиллю также была известна эта проблема. В своем обращении к парламенту он сделал особое ударение на том вкладе, который внесли в дело успешной эвакуации Королевские ВВС — «хотя зачастую они действовали над облаками и вне пределов видимости».

Армейское командование обратилось к яхтсменам и рыбакам всех возрастов в портах Южной Англии с просьбой помочь эвакуировать английскую армию из Франции. Кое-кто отказался, но многие гражданские моряки переплыли Ла-Манш, чтобы помочь спасению БЭС. Небольшие лодки не могли взять на борт много людей, но они сыграли очень важную роль, постоянно переправляя солдат с берега на крупные суда. «Сисолтер», небольшая рыбацкая шхуна, занимавшаяся придонным ловом устриц рядом с местечком Бернхэм-он-Кроч, также откликнулась на призыв о помощи.

Капитан вспоминает:

«Солдаты плыли от берега, держась за куски дерева, обломки и все, что может держаться на плаву. Приблизившись к ним на достаточное расстояние, мы стали принимать их на борт. Появилась весельная шлюпка, до отказа набитая солдатами. Вместе с этой шлюпкой мы ходили взад-вперед, набирая каждый раз все больше людей и доставляя их к крупным кораблям, дожидавшимся нас в глубоководном фарватере».

На берегах возле Дюнкерка встречалось все хорошее и все плохое, что есть в людях. Чувство справедливости заставляло солдат дожидаться своей очереди, даже когда казалось, что она не наступит никогда. Но это было время не только беззаветного героизма, но и трусости и лжи. Союзников бросали, друзей предавали. Офицерам, пытавшимся организовать беспорядочные толпы измученных солдат, порой приходилось доставать оружие. Насилие и грабежи были достаточно широко распространены. Некоторые умерли совсем не геройской смертью. И все же Дюнкеркскую операцию удалось осуществить благодаря тому, что возобладали героизм, дисциплина, самопожертвование и здравый смысл. Она стала одной из тех героических неудач, дорогих англичанам, которые чтут их больше, чем победы.

Солдаты прибывали в Англию на те самые морские курорты, что были знакомы им еще по отпускам в мирное время. В Дувре, Диле, Фолкстоуне, Маргейте, Ширнессе и Ремсгейте их встречали горячий чай с печеньем, яблоки и апельсины, сигареты и спички, врачи и медсестры, койки и поезда. На лондонских вокзалах подавленных, измученных и грязных солдат встречали толпы. Некоторые солдаты были с винтовками и ранцами, кое-кто хвастался военными трофеями, но большинство имело лишь то, что было на них надето. К 4 июня было эвакуировано 338 226 человек, из них 123 095 французов. В тот день Черчилль сказал, обращаясь к палате общин:

«Мы не поникнем и не сдадимся. Мы будем бороться до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей убежденностью и крепнущими силами в воздухе, мы будем защищать наш остров, какова бы ни была цена. Мы будем сражаться на берегу, мы будем сражаться на аэродромах, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться в горах — мы не сдадимся ни в коем случае».

Он пророчески добавил: «Новый мир всей своей силой и могуществом выступает вперед, чтобы принести спасение и избавление старому».

Невозможно переоценить значение операции «Динамо». Хотя почти все французские солдаты снова отправились сражаться за еще не поверженную Францию, спасенные английские солдаты послужили костяком новой, лучшей армии. Если бы четверть миллиона англичан томилась в германской неволе, было бы трудно убедить общественное мнение в необходимости продолжать войну.

Англичане покинули континент, оставив кладбище военной техники, особенно большое вследствие того, что Британские экспедиционные силы были механизированной армией. Один немецкий офицер написал домой:

«Перед самым Ла-Панном мы встретили первое кладбище уничтоженной техники. Там были сотни, возможно, тысячи грузовиков, тягачей, бронемашин всех размеров. Почти все они были сожжены, так как англичане и французы поджигали технику, которую им приходилось бросать. В самом Ла-Панне у причала, где грузились на корабли эвакуируемые войска, валялись груды бесполезного военного снаряжения. Зенитные орудия, пулеметы, мотоциклы, противотанковые орудия и так далее. С нашего места был виден затонувший английский военный корабль».

Горт был назначен генеральным инспектором учебных центров. Это была совершенно не подходящая должность для человека, известного своей личной храбростью, но уже наглядно продемонстрировавшего, что он ничего не смыслит в подготовке современной войны. Один из его подчиненных, Алан Брук, недовольный службой под началом Горта, стал главнокомандующим Вооруженными силами метрополии. По его версии изложения событий. мая 1940 года получалось, что он проявил выдающееся мастерство, прикрывая эвакуацию из Дюнкерка, в то время как Горт продемонстрировал свою полную несостоятельность. В декабре 1941 года энергичный и честолюбивый Брук сменил Дилла на посту начальника Имперского генерального штаба. Горт, Айронсайд и Дилл не задерживались подолгу на этой должности, но теперь ее получил человек, не собиравшийся с ней расставаться. Сэр Артур Брайант, выдающийся писатель, на основании военных дневников Брука и его автобиографических записок написал историю войны. Доказательством того, что перо может быть более сильным оружием, чем меч, является то, что в конце концов сложилась твердая убежденность: фельдмаршал виконт Алан Брук выиграл войну практически в одиночку. Горта предали забвению.

Конец Франции

5 июня германские армии, закончив перегруппировку, начали наступление на юг. Вейган, новый французский главнокомандующий, пытался удержать фронт к северу от Парижа, но 8 июня начал отводить войска к реке Сене. Через два дня правительство Франции бежало из Парижа, и в тот же день Италия объявила войну Великобритании и Франции. «Великий день в истории германской армии! — записал 14 июня в своем дневнике генерал Франц Гальдер, начальник генерального штаба сухопутных сил. — С девяти часов утра наши войска входят в Париж».

Наступающие германские части развернулись широким веером с запада на восток. Через неделю 32 итальянские дивизии начали наступление на шесть альпийских дивизий, прикрывавших юго-восточную границу Франции. Муссолини в последний момент сделал заявку на участие в мирных переговорах и свою долю добычи.

Многие французские части сражались стойко и мужественно, но американский военный историк подвел итог так: «Вся беда заключалась в том, что тем, кто сражался, мешали те, кто не сражался, те, кто не успел вовремя подготовиться». Вскоре германские войска прижали французов к тыльной стороне их же линии Мажино, в то время как другие бронированные стрелы дошли до испанской границы.

16 июня маршал Петэн, 84-летний герой Вердена, чьи решения играли важную роль при создании линии Мажино и нынешней катастрофы французской армии, снова выдвинулся на первые роли и начал переговоры с Германией. Гитлер просто продиктовал ему условия капитуляции, и, проявив ребяческую мстительность и страсть к театральным эффектам, заставил французскую делегацию подписать мирный договор в том самом железнодорожном вагоне, в котором немцы подписывали соглашение о перемирии в 1918 году[263].

С победой всегда появляются новые друзья, и у Гитлера не было недостатка в восторженных почитателях. Отбросив в сторону все свои мысли о свободе, Махатма Ганди в индийской газете «Хариян» от 22 июня написал: «Грядущие поколения немцев будут чтить гений господина Гитлера, храброго воина и несравненного организатора». Российский министр иностранных дел Молотов, отбросив в сторону свои чувства к фашизму, вызвал германского посла в Москве, чтобы лично передать ему «самые теплые поздравления от советского правительства по поводу замечательных успехов германских вооруженных сил». Демократически избранное правительство Дании, оставленное германскими оккупантами, позволило благодарности пересилить уважение к демократии и заявило: «Великие победы германского оружия, вызвавшие во всем мире изумление и восхищение, принесли в Европу новую эру, следствием которой станет новый политический и экономический порядок с главенствующей ролью Германии». Ara-хан, отбросив в сторону предубеждение к алкоголю, пообещал выпить бутылку шампанского, «когда фюрер проведет первую ночь в Виндзорском дворце».

Помыслы о перемирии

Гитлер и его генералы не могли предвидеть эвакуацию из Дюнкерка, в основном потому, что они принадлежали к континентальной сухопутной державе. Для них берег моря был концом пути. Для англичан, с их «островной психологией», море являлось открытой дверью. Плохое впечатление, сложившееся у Гитлера о Чемберлене, вселило в него уверенность, что британский кабинет министров обязательно обратится к нему с предложением начать переговоры о мире.

И подобные убеждения были небезосновательны. Несомненно, лорд Галифакс, едва не ставший премьер-министром в мае, не исключал возможность переговоров с Гитлером. После катастрофы во Франции Галифакс намекал тогда еще нейтральным итальянцам, что Великобритания заинтересована в проведении мирной конференции по проблемам будущего устройства Европы.

Великобритания, подобно Франции и многим другим европейским государствам, в значительной степени находилась под влиянием аристократов и землевладельцев, беспокоившихся по поводу распространения коммунизма и социальных возмущений, неизбежных последствий полномасштабной европейской войны. Их пугала даже победа Великобритании: ослабленная войной Германия перестанет быть плотиной на пути наводнения советской экспансии. Для таких людей уступки Гитлеру были единственной разумной политикой в предвоенное время. Даже после начала войны многие влиятельные люди продолжали считать, что Великобритании следует как можно скорее признать свою ошибку и договориться с нацистами. Их поддерживали люди из министерства иностранных дел и казначейства, с тревогой наблюдавшие за резким сокращением финансовых резервов государства.

Контакты, продолжавшиеся в период «странной войны» между высокопоставленными нацистами и их английскими друзьями, убедили первых, что Великобритания терзается нерешительностью. Германские дипломаты и тайные агенты были предупреждены о возможном заключении перемирия с Великобританией. Соглашение о мире, подписанное 16 июня маршалом Петэном, подтолкнуло британских искателей мира, нащупывавших контакты через Испанию, Швейцарию и Швецию, к активизации своих действий.

Насколько мне известно, не существует достоверной стенограммы переговоров между Р. А. Б. Батлером (заместителем Галифакса) и Бьорном Притцем, шведским министром иностранных дел, состоявшихся в Лондоне 17 июня 1940 года. Однако через много лет после окончания войны Притц предал огласке содержание телеграммы, отправленной им в Стокгольм после этой встречи. Согласно шведским архивам, Батлер сказал Притцу, что «каждое предложение заключить мир на приемлемых условиях будет внимательно изучено». Батлер искал переговоров о мире от лица своего начальника, и, несомненно имея в виду Черчилля и его сторонников, он добавил, что лорд Галифакс специально проследит за тем, чтобы «никакие твердолобые политики не встали на пути».

Черчилль не смог присутствовать на заседании военного совета, состоявшегося в 12.30 на следующий день. Впоследствии один из пунктов повестки дня этого заседания был изъят из официальных документов, но запись в дневнике Александра Кадогана, главы министерства иностранных дел, присутствовавшего на совещании, позволяет сделать предположение — об этой ужасной, строго охраняемой тайне: «Уинстона нет — пишет речь. От немцев пока никакого ответа». Похоже, люди, решительно настроенные добиваться мира, плевали на власть Черчилля.

Галифакс и Батлер были не одиноки в своих стараниях. Ллойд-Джордж, бывший премьер-министром Великобритании в Первую мировую войну, не верил в победу во Второй. Он утверждал, что американцы не вступят в войну, и не делал секрета из своей готовности стать главой побежденной нации, каким стал во Франции Петэн. Остается только гадать, как много людей разделяли подобную точку зрения. Герцог Виндзорский — под именем Эдуарда VIII отрекшийся от престола в 1936 году — и его супруга, печально известная миссис Уоллис Симпсон, в открытую восхищались Гитлером и Третьим рейхом. Существуют предположения, что Эдуард, остро переживавший отлучение от королевской семьи из-за неудачного брака, надеялся с благословения Гитлера вернуть трон в побежденной Великобритании.

Однако у тех, кто стремился к перемирию, ничего не вышло. В девять часов вечера 17 июня Черчилль выступил по радио перед сводкой последних известий с двухминутным обращением. В своем подготовленном в спешном порядке заявлении в ответ на капитуляцию Франции он сказал всему миру: «Новости из Франции очень плохие, и я искренне сочувствую доблестному французскому народу, переживающему такое ужасное горе. — Он продолжал: — Мы будем защищать наш остров и, при поддержке Британской империи, мы будем биться за каждый клочок земли до тех пор, пока проклятие Гитлера не будет снято с человечества. Мы убеждены, что исход нашей борьбы будет счастливым».

На следующее утро в 3.45, когда немцы еще обдумывали, как отреагировать на намеки, вопросы и разговоры без протоколов, переданные через их посольства в нейтральных странах, Черчилль поднялся на трибуну в палате общин и произнес ту самую речь, над которой трудился во время заседания военного совета.

«Очень скоро неприятель неизбежно обратить на нас всю свою ярость, всю свою мощь. Гитлер понимает, что или он разгромит нас на нашем острове, или потерпит поражение во всей войне… если мы не выдержим, весь мир, в том числе Соединенные Штаты, все то, что нам знакомо и дорого, погрузится в пучину бесконечного первобытного мрака, возможно, более зловещего в свете современной науки, поставленной на службу зла.

Так давайте же займемся делом и приложим все силы к тому, чтобы если даже Британской империи и содружеству наций суждено просуществовать еще тысячу лет, люди говорили бы: «Это был ее звездный час!»

И это был звездный час самого Черчилля. В то время зал заседаний парламента еще не был оборудован звукозаписывающей аппаратурой, поэтому депутаты уговорили премьер-министра повторить свое выступление по радио в девять вечера перед выпуском новостей Би-би-си. Радиообращение не передало тот огонь, который горел в сердце Черчилля днем, когда он выступал перед живой аудиторией. Некоторым его коллегам показалось, что его голос звучал по радио неестественно, и они приписали это волнению и недостаткам аппаратуры. Издатель Сесил Кинг выдвинул не столь сострадательное предположение: быть может, Черчилль был просто пьян. Гарольд Николсон, сотрудник министерства информации, заметил, что речь, звучавшая восхитительно в стенах парламента, «по радио звучала отвратительно».

Джон Мартин, личный секретарь премьер-министра, сказал, что «запинающаяся речь в начале обращения поразила всех, и кто-то передал записку, что у премьер-министра, по-видимому, сердечный приступ и ему надо срочно лечь. Я же считаю, что на самом деле Черчилль просто говорил с сигарой в зубах».

В последние годы появились упорные слухи о том, что речь, переданную по радио 18 июня, читал вовсе не Черчилль. Возникли они после того, как актер Норман Шелли, озвучивавший Винни Пуха и Жабу из Жабьего гнезда в радиопостановках Би-би-си, рассказал, что с разрешения премьер-министра он записывал обращения Черчилля к американским слушателям. Однако нет никаких доказательств того, что Шелли подражал голосу Черчилля в июне 1940 года.

Услышав гневное обращение Черчилля, немцы решили, что лорд Галифакс, Батлер и их стремящиеся любой ценой к миру друзья — слишком мелкие фигуры в сравнении с ним, и убрали на полку надежды на полную победу. Довоенный опыт общения Гитлера с Чемберленом перестал помогать понимать настроение английского общества. Уинстону Черчиллю удалось изменить психологию англичан так, как это не смог бы сделать ни при каких обстоятельствах его предшественник.

«Успешная высадка»

Трагедию, комедию и царившее смятение прекрасно иллюстрирует судьба принадлежащих Великобритании Нормандских островов. Эти крошечные острова, являющиеся частью Великобритании, но не входящие в состав Соединенного Королевства, являются самоуправляемыми территориями под властью британской короны. Они находятся совсем рядом с Францией, и 19 июня 1940 года Уайтхолл решил их демилитаризовать и объявить «открытыми». Однако со свойственной всем бюрократам скрытностью люди из Уайтхолла никому не сообщили о своем решении, вероятно, стыдясь объявить публично об уступке британской территории.

Для того чтобы проверить, собираются ли англичане оборонять эти острова, немцы отправили самолеты с приказом облететь их на низкой высоте. Когда один из самолетов проносился с ревом над городком Сент-Питер-Порт на острове Гернси, кто-то из находившихся на борту парохода «Айл оф Сарк», следовавшего из Джерси в Саутгемптон, дал по нему очередь из допотопного спаренного пулемета «Льюис». Немцы решили, что на островах имеются английские войска. В результате вечером 28 июня бомбардировщики «Хейнкель-111» засыпали бомбами и полили пулеметным огнем два основных города Нормандских островов: Сент-Хельер на Джерси и Сент-Питер-Порт на Гернси. Было много пострадавших среди мирного населения, и только после этого Уайтхолл объявил о демилитаризации островов.

Германская служба перехвата пропустила это сообщение, переданное Би-би-си, и только посол Соединенных Штатов в Париже сообщил о нем немцам. Командующий германскими военно-морскими силами в Северной Франции узнал об этом по телефону как раз в тот момент, когда на совещании обсуждалась судьба Нормандских островов. Было решено в пропагандистских целях осуществить высадку на острова. Третий воздушный флот выделил для этой цели десять транспортных самолетов «Юнкерс-52», а также истребительные, бомбардировочные и разведывательные подразделения. Группа армий «Б» выделила людей, и корабли военно-морского флота приготовились к нападению на мирные пляжи. Самое главное, в Шербур для участия в высадке были направлены многочисленные журналисты, фотографы и кинооператоры.

А тем временем «Дорнье До-17П», модификация весьма устаревшего «летающего карандаша», совершавший разведывательный полет, совершил посадку — судя по всему, по прихоти экипажа — на аэродроме на острове Гернси. Местные жители сказали летчикам, что на островах нет войск. После того как «Дорнье» вернулся на базу, нескольким человекам из обслуживающего персонала «Люфтваффе» выдали винтовки, после чего их доставили по воздуху на остров, чтобы официально его захватить. На следующий день еще один «Дорнье» — на этот раз под командованием обер-лейтенанта Рихарда Керна — приземлился на аэродроме острова Джерси. Керн захватил весь остров, вооруженный одним пистолетом.

Эта самодеятельность «Люфтваффе», естественно, полностью сорвала пропагандистскую высадку. В довершение ко всему основные силы вторжения были задержаны сильным туманом.

Первый взгляд, брошенный островитянами на германские оккупационные части, убедил их, что для этой цели были специально отобраны самые вежливые, дисциплинированные и симпатичные солдаты. На самом деле на острова высадилась рота 396-го пехотного полка 216-й пехотной дивизии, ближайшей к месту событий.

Люди и вооружение

За продолжавшуюся шесть недель кампанию германские войска завоевали всю западную часть Европы. Их потери были весьма незначительные (см. таблицу 3):

Таблица 3

Потери германских войск и союзников в 1940 году

Остальные потери (всего):

БЭС (участвовали в боевых действиях приблизительно 40 дней): 68 111;

бельгийская армия (участвовала в боевых действиях 17 дней): 23 350;

голландская армия (участвовала в боевых действиях 5 дней): 9779.

* * *

Во время вторжения в Бельгию и Нидерланды германская армия продемонстрировала изобретательность и приспосабливаемость. Летающие лодки «Хейнкель» садились на воду в самом центре Роттердама, и пехота плыла к берегу на надувных лодках. Планеры с десантниками, которые буксировали транспортные самолеты, высаживали людей на крышу гигантской бельгийской крепости Эбен-Эмаэль. На границе с Люксембургом германские солдаты, переодетые в гражданское и выдававшие себя за туристов, двигались впереди наступающих частей и обезвреживали взрывные заряды, предназначенные для вывода из строя инженерных сооружений. Для захвата моста в Геннепе захватчики переоделись в форму голландской армии и использовали бронепоезд. Парашютный десант, свалившийся как снег на голову, захватил никем не обороняемые мосты длиной в милю каждый в Моэрдийке. Трехмоторные транспортные «Юнкерсы», набитые солдатами, садились на ровные шоссе в Нидерландах.

Большая часть этой «экзотики» использовалась группой армий «Б», действовавшей против Нидерландов, Люксембурга и Бельгии. Ее было не так уж и много, и реальный вклад был весьма незначительным. Эти уловки были не предвестником грядущей войны, а трюками фокусника, предназначенными отвлечь внимание зрителей, в то время как группа армий «А» извлекала кролика из лесистых Арденнских гор.

В то время бальзамом на раны было убеждение, что германская армия одержала победу исключительно благодаря решающему численному превосходству и использованию новых систем оружия. Один мой знакомый, только что вернувшийся домой после Дюнкерка, риторически восклицал, обращаясь к моему отцу: «Разве можно бороться однозарядной винтовкой против автомата?»

Однако почти все тактические приемы блицкрига 1940 года можно было увидеть еще во время германского наступления в марте 1918 года. В той «Битве кайзера» подвижные отряды коммандос проникали в глубь неприятельской территории, поливая противника огнем из «пистолетов-пулеметов», практически идентичных по размеру, форме и боевым характеристикам автоматам МР-38, стоявшим на вооружении германской армии в 1940 году. Не было ничего нового и в саперных частях, действовавших на передней линии наступления. Тесное взаимодействие с авиацией также применялось в Первую мировую войну; доказательством тому является широко распространенный тогда термин «ураганный огонь по наземным целям». Все это могли бы предусмотреть генералы союзников, если бы удосужились изучить итоги предыдущей войны.

В 1940 году практически вся германская армия передвигалась на конной тяге и была вооружена винтовкой «Маузер Кар 98к» образца, как это следует из названия, 1898 года. Противостоявшая ей английская армия была оснащена таким же оружием: «Ли-Энфилд» появилась в войсках в самом конце англобурской войны (в которой буры использовали «Маузер 98»!).

Даже немецкие танки представляли собой незначительные усовершенствования машины, изобретенной англичанами в 1915 году.

Однако в отличие от союзников немцы учились как на собственных победах, так и на поражениях. В свете опыта кампании 1940 года они модифицировали свое вооружение. Легкие танки, вооруженные одними пулеметами, уступили место более тяжелым моделям.

Основная перемена, произошедшая в тот момент в технологии производства стрелкового оружия, имела такое же значение, как и появление реактивных двигателей в авиации. Все ведущие державы отказались от искусной ручной работы — вороненая сталь и полированное ореховое дерево остались в прошлом. Пулемет МГ-34, усовершенствованная фирмой «Рейнметалл» швейцарская модель, относился к тому оружию, которое собирают коллекционеры, но эпоха такого оружия прошла. Замену ему изготовила фирма «Маузер». МГ-42 состоял из простых деталей; точная обработка была сведена до минимума. В результате себестоимость снизилась с 310 рейхсмарок за МГ-34 до 250 рейхсмарок за МГ-42, который широко используется даже сейчас, полвека спустя. В 1941 году Великобритания начала производство «одноразового» пулемета: пистолеты-пулеметы «Стен» не отличались особой надежностью, однако были настолько дешевы в производстве, что их тысячами разбрасывали партизанам.

В целом боевые действия показали, что вооружение английской армии лишь немногим уступает германскому. Хотя английские грузовики рассыпались на ухабистых дорогах, немецкие были ничуть не лучше. Европейские армии в основном передвигались по железным дорогам, поэтому надежные машины производились только в Соединенных Штатах, где потребители требовали от производителей, чтобы грузовики пробегали по тысяче миль в один конец и при этом служили десятилетиями. Состоявший на вооружении английской армии ручной пулемет «Брэн» показал себя очень эффективным и надежным: из него можно было вести огонь с бедра, и он продолжал стрелять, даже когда ствол раскалялся докрасна. Некоторые модели английских танков неплохо зарекомендовали себя на поле боя — если ими грамотно распоряжались. Однако после того, как БЭС оставили во Франции 2472 артиллерийских орудия, 63 879 автомобилей и свыше полумиллиона тонн боеприпасов и снаряжения, Великобритания не могла позволить себе роскошь разрабатывать новые образцы тяжелого вооружения и даже модифицировать уже имеющиеся модели. Английские оружейные заводы работали в полную силу, несмотря на то что сходящая с конвейеров продукция заведомо уступала вооружению ведущих держав.

Кризис 1940 года привел к тому, что за всю войну в английской армии так и не появился новый танк собственной разработки. Вооруженные силы Великобритании все больше и больше зависели от американского снаряжения, иногда усовершенствованного в соответствии с английскими требованиями. Поступающие американские танки, полностью укомплектованные, были отлично законсервированы и защищены от непогоды. Запасные части устанавливались на место без молотка и напильника. Эти танки показали себя в высшей степени надежными, и танкисты их любили[264]. Многие в Великобритании с изумлением обнаружили, что качество массового производства может превосходить кустарное ремесленничество, почему-то именовавшееся мастерством.

Причина поражения союзников в 1940 году была не в качестве и количестве их вооружения. Их авиация была очень сильной, и на вооружении состояло много хороших самолетов. Французские ВВС насчитывали свыше двух тысяч современных истребителей, вдвое больше, чем имели на Западном фронте «Люфтваффе»[265].

Кое-кто утверждает, что победа Германии была достигнута благодаря тесному взаимодействию сухопутных сил и авиации, торжеству радиосвязи и безжалостной агрессивности. На самом деле катастрофа французской и английской армий явилась следствием грубейших просчетов политического, экономического и военного руководства западных держав. Люди, облеченные властью составлять тактико-технические требования, не могли этого сделать надлежащим образом; у конструкторов не хватало мастерства. Система образования всех уровней в Великобритании не удовлетворяла современным требованиям. Те, кто привык довольствоваться легкой прибылью от производства устаревшей техники, не желали пойти навстречу государственным нуждам. Не хватило политической воли остановить Гитлера тогда, когда он еще не осмелился бы начать войну. Военное руководство от низа до самого верха проявило свою полную несостоятельность на поле боя.

Крайне субъективный подход к комплектованию офицерского корпуса, существовавший в английской армии, не выдержал испытания современной войной. Молодые люди, закончившие престижные публичные школы и автоматически принимавшиеся в полки, в которых служили их отцы и деды, далеко не всегда могли вести за собой людей, а существовавшая система не поддерживала достойных представителей других слоев общества, желавших получить офицерский патент. Учитывая то, что до половины кандидатов на офицерские звания оказывались неспособны пройти курс боевой подготовки, а также участившиеся случаи нервных расстройств, генеральный инспектор генерал сэр Рональд Адам решил привлечь к отбору врачей-психологов. Командующим стало гораздо труднее принимать людей, руководствуясь лишь одним критерием — чтобы те могли поддержать разговор за столом в офицерской столовой. Одним из новых экзаменов стал тест на «лидерство в группе». Отобранным по случайному закону группам выдавались бочки, веревки, доски, а затем ставилась сложная задача соорудить какой-нибудь объект; действия каждого испытуемого внимательно оценивались. Экзаменаторы искали умение как отдавать, так и выполнять приказы. В результате значительно увеличилось число кандидатов, успешно проходящих обучение, помимо этого, на 25 процентов возросло количество соискателей офицерского патента.

Сухопутная кампания 1940 года в Европе закончилась ничем. Германия раздвинула во все стороны свои границы, политическая ситуация на континенте изменилась, но Великобритания не была повержена. Но тем временем немцы могли праздновать победу своей системы образования, профессионализма, координации усилий и современного подхода к военному искусству. Также это была победа жестокой диктатуры, торжество тех, кто собственные материальные блага ставил выше личной свободы для себя и своих близких.

Шпионская сеть Великобритании

После того как Великобритания столкнулась с бесконечной последовательностью неприятных неожиданностей, налогоплательщики стали задаваться вопросом, много ли проку было от деятельности хваленой Интеллидженс сервис, и приходить к ответу: практически никакого. До того как поляки и французы передали англичанам результаты своей работы, вскрытие немецкого шифратора «Энигма» не продвигалось вперед, за исключением нескольких удачных догадок.

В первые недели войны глава Интеллидженс сервис адмирал сэр Хью Синклер скоропостижно скончался в офицерском госпитале имени короля Эдуарда VII. На панихиде, состоявшейся в лондонской церкви Святого Мартина на Полях, присутствовали почти все высшие чины разведки, знавшие покойного, — «представительное собрание», как заметил глава МИ-5.

Смерть Синклера случилась вскоре после подписания Советско-Германского договора и секретного протокола, в соответствии с которым Сталин должен был оккупировать половину Польши. Чемберлен признался парламенту, что для правительства Великобритании это явилось страшным ударом. Этот провал разведслужб обсуждался на экстренной сессии парламента 24 августа, и накал страстей был так высок, что Чемберлен счел своим долгом предложить собственную отставку.

Кончина Синклера открыла возможность поставить работу его службы на современную, более компетентную основу. Отныне сотрудников можно было бы набирать из более широких слоев общества по результатам тщательного отбора. Однако преемник Синклера сэр Стюарт Мензис, ставленник лорда Галифакса, предпочитал придерживаться традиционных методов вербовки персонала. Он считал, что самыми подходящими людьми для того, чтобы доверить им тайну, даже добытую у врага, являются выходцы из достойных семей, имеющие личный капитал и окончившие престижные школы. Такие люди попадали в разведслужбу исключительно по личной рекомендации, что, похоже, считалось достаточным основанием не углубляться в прошлое кандидатов.

Через несколько дней после смерти Синклера служба СД (Sicherheitsdienst), разведка нацистской партии, продемонстрировала гораздо менее благородный подход к делу. Люди Гиммлера протянули щупальца в Лондон, выдавая себя за германских генералов, готовящихся устроить военный переворот. 9 ноября 1939 года два высокопоставленных сотрудника английской Интеллидженс сервис прибыли на условленную встречу в кафе «Бахус», расположенное в Нидерландах в местечке Венло у самой границы с Германией. Одним из них был 55-летний капитан Сигизмунд Бест, а другим майор Ричард Стивенс, по образованию лингвист, ничего не смысливший в делах Службы, назначенный «нашим человеком в Гааге». Прямо среди белого дня они оба были захвачены группой, действовавшей под началом офицера СС Вальтера Шелленберга, обладавшего внешним сходством с Бестом. Тот так описывает появление «Бьюика» с двумя английскими разведчиками и Дирком Клопом, голландским офицером:

«В это мгновение из-за угла на автостоянку въехала машина СС. Коппенс [Клоп], осознав, что именно с этой стороны исходит основная угроза, развернулся и выстрелил несколько раз в лобовое стекло, рассыпавшееся хрустальными брызгами. [Эсэсовец] также выхватил пистолет, и между ними и Коппенсом произошла настоящая перестрелка. Не успев отбежать в сторону, я оставался между ними. Оба стреляли хладнокровно, тщательно прицеливаясь. Вдруг Коппенс выронил пистолет и медленно опустился на колени.

Развернувшись, я побежал к дому, где стояла моя машина. Оглянувшись, я увидел, что Беста и Стивенса вытаскивают из «Бьюика» словно снопы сена.

…Внезапно я столкнулся лицом к лицу с огромным младшим офицером СС, мне незнакомым. Тот схватил меня за руку и ткнул мне под нос огромный пистолет. Судя по всему, он по ошибке принял меня за капитана Беста… Я что есть силы оттолкнул его от себя, крикнув: «Не будь идиотом, убери пистолет!»… а он прицелился в меня, но в тот миг, когда он нажал на курок, его ударили по руке, и пуля пролетела в двух дюймах от моей головы. Я обязан своей жизнью быстроте реакции другого эсэсовца. Увидев, что происходит, он успел вмешаться как раз вовремя. Не дожидаясь объяснений, я сел в свою машину и быстро уехал, предоставив группе довести операцию до конца».

Голландский офицер был убит, а Беста и Стивенса переправили через границу и доставили в Берлин, где их подвергли допросам в духе, обычном для СС. Жертвы были выбраны со знанием дела. Вдвоем они подробно описали деятельность лондонской штаб-квартиры Интеллидженс сервис, а также имена резидентов в Центральной и Западной Европе с указанием их привычек и даже интимных пристрастий.

У немцев были особые счеты с Сигизмундом Бестом. Во время Первой мировой войны Бест, заручившись личным разрешением тогдашнего премьер-министра Великобритании Ллойд-Джорджа, устроился в нейтральной Голландии и поставлял через границу таблетки морфия и кокаин — по тридцать-сорок фунтов за раз — офицерам германской армии в обмен на военные секреты.

К 1939 году мысль о том, что Германия находится на грани экономического коллапса, глубоко укоренилась в сознании правительства Великобритании и общества в целом. Крах германской экономики повлечет за собой свержение Гитлера, и новое правительство сразу же запросит мира. Нет никаких свидетельств, что Интеллидженс сервис пыталась исправить это ни на чем не основанное убеждение. Напротив, разведчики, судя по всему, сами разделяли это заблуждение, ибо «инцидент в Венло» произошел исключительно вследствие того, что руководство Интеллидженс сервис поверило в рассказ о группе высокопоставленных германских офицеров, готовящих военный переворот.

По мере того как германская армия завоевывала Европу, сотрудники английских спецслужб — в основном действовавших под прикрытием посольства Великобритании — складывали чемоданы и уезжали домой. Военная разведка, как никогда нуждавшаяся в достоверной информации о противнике, приходила к выводу, что от Интеллидженс сервис ждать нечего. Прошла зима, наступила весна 1941 года. Вероятность германского вторжения возрастала, и генеральный штаб обратился к Интеллидженс сервис за конкретными проверенными сведениями. Черчилль хотел отправить войска за пределы Англии, а для этого требовалось знать: собираются ли немцы по-прежнему осуществлять высадку на Британские острова? На это Интеллидженс сервис смогла ответить лишь то, что немцы, по всей видимости, хотят держать англичан в недоумении. Генеральный штаб возразил, что ему требуются не предположения, а точные ответы. Военные говорили на повышенных тонах: «Интеллидженс сервис должна принять все возможные шаги для исправления этого в высшей степени неблагоприятного положения дел». На совещании 31 марта в министерстве иностранных дел сэр Александр Кадоган отметил, что военные разведчики так и не пришли к соглашению с Мензисом. Кадоган записал в своем дневнике: «Он [Мензис] болтает что-то невнятное и бестолковое, и складывается впечатление, что он ставит дымовую завесу из слов и пытается сбить с толку своих собеседников».

На самом деле Мензис и его служба до сих пор существовали только потому, что целиком приписывали себе все заслуги дешифровальщиков из Блетчли-Парка. Начиная с зимы 1941 года Мензис ежедневно около 9 часов утра приезжал к Черчиллю, захватывая с собой всю свежую интересную информацию, добытую БП. Нередко эти встречи переходили в непринужденные беседы, во время которых Мензис делился с Черчиллем сплетнями про Уайтхолл и «непристойными шутками». Именно эти встречи, по утверждению биографа Мензиса, помогли Интеллидженс сервис выжить и не быть поглощенной соперничавшей с ней во время войны организацией Центр специальных операций. Близкие отношения с премьер-министром помогли Мензису сохранить контроль над Блетчли, когда четверо самых важных криптоаналитиков устроили «бунт», направленный против отвратительной организации работы и постоянной нехватки кадров. В течение нескольких месяцев они тщетно пытались добиться каких-либо улучшений, обращаясь по инстанции, и, наконец, перепрыгнув через Мензиса и его людей, с чьей-то помощью доставили свое письмо прямо на стол премьер-министру. На следующий день, 22 октября 1941 года, Мензис получил язвительную записку от Черчилля:

«ЗАДАНИЕ НА СЕГОДНЯ.

Позаботьтесь о том, чтобы они в самое ближайшее время получили все необходимое, и доложите о выполнении мне лично».

Центр специальных операций обязан своим появлением капитуляции Франции — первоначально его целью была не разведывательная деятельность, а организация подпольных движений на оккупированной территории. Хью Долтон, возглавлявший ЦСО с момента его создания, говорил, что задача его ведомства — создание подпольных организаций, сравнимых с «движением «Шинн Фейн» в Ирландии, с китайскими партизанами и иррегулярными соединениями в Испании, оказавшими такое сильное влияние на исход кампании Веллингтона — или, будем искренни, на организации, созданные самими нацистами». Черчилль просто приказал ЦСО поджечь всю Европу.

Поджог Европы оказался делом длительным и непростым, но Уайтхолл точно загорелся. Чиновники министерства иностранных дел пришли в бешенство, узнав, что отныне не только им доверено создание шпионской сети за границей. Мензис не переставал жаловаться, что ЦСО отбивает у него людей. В действительности же пестрое сборище лингвистов, иностранцев, военных и просто искателей приключений обоего пола, завербованное в ЦСО, нисколько не походило на тех людей, которых можно было встретить в тихих коридорах ведомства Мензиса. Вероятно, в-конце концов он и сам осознал это, переключившись впоследствии на жалобы по поводу того, как щедро выделяются самолеты, деньги и корабли для ЦСО.

Лето 1940 года — банкротство Великобритании

Когда на Эйфелевой башне затрепетал флаг со свастикой, а немецкие офицеры стали изучать содержимое винных погребов ресторана «Максим», английские политические лидеры распростились с надеждами на скорую экономическую катастрофу Германии. Теперь уже, наоборот, германская армия могла бездействовать, дожидаясь катастрофы Великобритании. И в то время казалось, что ждать ей осталось недолго.

Только в просторном здании министерства авиации Геринга в центре Берлина кипела настоящая деятельность, ибо в руководстве Германии оставались люди, считавшие, что бомбардировщикам «Люфтваффе» необходимо появиться в небе над Англией и преподать британцам последний урок.

Предстоящее сражение уже окрестил в своей речи от 18 июня 1940 года премьер-министр Великобритании. «Битва за Францию завершена, — сказал он. — Вот-вот начнется Битва за Британию…» Черчилль всегда находил верные слова. В нем нация обрела своего вождя, трибуна и летописца. Память о Второй мировой войне во многом определяется взглядом самого Черчилля на эти события. Его цветистые речи навсегда врезались в память англоязычного мира: голос Черчилля сопровождал серые поцарапанные кадры кинохроники, на которых постоянно тонули корабли, горели города и братские могилы заполнялись трупами.

И Черчилль, и Гитлер хотели постоянно держать руку на пульсе боевых действий. Гитлер взял под свой контроль Штаб вооруженных сил, ОКБ, и от его имени издавал приказы. Черчилль провозгласил себя министром обороны, предусмотрительно умолчав о том, какие это ему дает полномочия. Когда у него было соответствующее настроение, он брал на себя руководство Комитетом начальников штабов; кроме того, Черчилль имел доступ к Объединенному штабу планирования. Поскольку он был также председателем двух оборонных комитетов, по снабжению и военным операциям, в его руках, по сути дела, была сосредоточена вся государственная власть. И все же Черчиллю приходилось держать ответ перед военным советом и парламентом.

Гитлер был вегетарианцем, на дух не переносящим спиртное, бонвиван Черчилль же употреблял алкоголь в количествах, которые, по словам одного свидетеля, «можно было назвать уникальными, так как делал он это через регулярные интервалы в течение почти всего времени бодрствования». В то время как Гитлер, близорукий солдафон, становился все более одержим манией лично управлять мелкими тактическими соединениями, даже занятыми выполнением второстепенных задач, Черчилль проявил себя дальновидным «государственным деятелем», обладающим широким кругозором. Длительные переговоры о 50 устаревших американских эсминцах продемонстрировали ясность его мышления. Черчилль сказал Рузвельту, что эти эсминцы нужны ему для сопровождения атлантических конвоев, чтобы высвободить современные боевые корабли для защиты от германского вторжения. Однако истинные причины были гораздо серьезнее. Черчиллю был нужен прецедент: передача Великобритании вооружения американской армии, и без какой-либо оплаты. Даже после заключения соглашения о том, что эсминцы будут переданы в аренду сроком на 99 лет для использования исключительно на военно-морских базах, Черчилль настоял на изменении текста договора, чтобы в нем не было упоминания ни об аренде, ни об оплате. Итоговый текст гласил, что это частично «дар», а частично обмен.

И это был не только вопрос самолюбия. До лета 1940 года казначейство Соединенных Штатов неуклонно требовало доллары за каждую английскую закупку. (По закону 1934 года всем странам, подобно Великобритании отказавшимся выплачивать долги Первой мировой войны, кредит не открывался.) Британский кабинет министров столкнулся с этим мрачным обязательством, когда 22 августа 1940 года канцлер казначейства огласил на заседании свой доклад «Золотовалютные ресурсы». За первое полугодие 1940 года общие золотовалютные запасы Великобритании, включая владения в США, сократились с 775 миллионов фунтов (3100 миллионов долларов) до 156 миллионов фунтов (624 миллиона долларов). Если учесть, что Великобритания приняла на себя обязательства французского правительства, это означало, что уже к Рождеству 1940 года финансовые ресурсы страны будут полностью истощены.

В центре этого кризиса находились две схемы, выдвинутые лордом Бивербруком, энергичным газетным магнатом, занявшим пост министра авиационной промышленности. Закупки американских самолетов по первой схеме приводили к ежегодным тратам 300 миллионов фунтов, а по другой — 800 миллионов фунтов. В действительности же, как доложил кабинету министров канцлер казначейства Кингсли Вуд: «Нет никаких надежд, что у нас появятся доллары, чтобы оплатить эту сделку; больше того, даже если США поверят нам в долг, мы никогда не сможем с ними расплатиться». В заключение он выразил сомнение, что казначейство сможет изыскать 75 миллионов фунтов, необходимых до конца года.

Но Бивербрук настаивал на военных заказах в таких огромных количествах, чтобы правительство Соединенных Штатов, когда у Великобритании закончатся деньги, вынуждено было бы или оказывать помощь бесплатно, или же рисковать страшным потрясением американской экономики, в настоящее время процветавшей благодаря английским военным заказам.

Кабинет министров так и не смог прийти к определенному решению, но на самом деле это означало принятие предложений Бивербрука, так как сокращения заказов на поставку самолетов, авиационных двигателей, автомобилей и станков не последовало. Всего на ближайшие двенадцать месяцев было заказано снаряжения на 3200 миллионов долларов. Помимо этого, во второй половине 1940 года сталь стала основным грузом, доставлявшимся в Великобританию трансатлантическими конвоями.

Черчилль с тревогой смотрел на календарь. Приближались президентские выборы в США, и он очень хотел переизбрания Рузвельта. Приближалась пора американскому обществу высказать свое отношение к европейской войне, и становилось все более очевидно, что решающую роль в дальнейшем развитии событий будет играть пропаганда. Черчилль, убежденный, что американцы признают одних лишь победителей, заменил в своих обращениях «англоязычного кузена, над которым нависла смертельная угроза», на «отважного бойца, который добьет противника, только дайте ему необходимое снаряжение». И Германия, и Великобритания все больше внимания уделяли радио и печати нейтральных государств. Обложки журналов пестрели снимками солдат, а также адмиралов и генералов. Из дыма и пыли майских боев во Франции появились три звезды первой величины: Эрвин Роммель, Алан Брук и Бернард Монтгомери. Ни один из них не заслуживал того внимания, которое им уделяли. Это было признаком нового времени: все трое гораздо более искусно превозносили значимость собственной персоны, чем действовали на поле боя.

США и политика изоляционизма

Возможно, проводимую Чемберленом в предвоенные годы политику умиротворения отчасти объясняет его убежденность в том, что в деле противостояния европейским диктаторам на Америку полагаться нельзя. «Самое благоразумное и безопасное — не ждать от американцев ничего, кроме слов», — говорил он. Посол Великобритании в Вашингтоне лорд Лотиан не предпринимал шагов, способствующих укреплению трансатлантической дружбы. Один американский писатель отозвался о нем так:

«Он был представителем старой школы британского министерства иностранных дел, с манерами эпохи мирового господства Британской империи. Шести футов и девяти дюймов роста, с выпученными глазами и усами, похожими на клыки моржа, Лотиан отличался холодным высокомерием английского аристократа. В Вашингтоне его практически ничто не интересовало: он считал его скучным провинциальным городишкой. Лотиан имел контакты исключительно с высшим светом Нью-Йорка, Ньюпорта и Палм-Бич».

С приходом Черчилля к власти в Вашингтон был назначен новый посол, которому предстояло заниматься очень нелегким и ответственным делом. Проведенный в 1939 году опрос показал, что 67 процентов американцев высказываются за то, чтобы Соединенные Штаты сохраняли нейтралитет; лишь 12 процентов выступали за оказание помощи союзникам; и только 2 процента считали, что американские граждане должны воевать против заокеанских диктаторов. Организация под названием «Америка в первую очередь» устраивала митинги и взывала к нации со страниц газет: ее члены были уверены в том, что победа держав «Оси». не будет угрожать безопасности США. Кое-кто цинично указывал на то, что англичане и французы, утверждающие, что воюют за демократию, не желают расстаться с колониями, где миллионы людей не имеют возможности самостоятельно выбрать форму государственного устройства.

Первые перемены в отношении американцев к войне вызвали победы германских войск в Польше и Западной Европе. Кадры кинохроники и газетные репортажи изобличали безжалостность вермахта и стоящего за ним нацистского режима. Франция пала, и Великобритания осталась единственным оплотом демократии в оккупированной нацистами Европе. Без Великобритании у Соединенных Штатов не будет плацдарма для войны с Гитлером. К тому же не следовало забывать и об экономике. Война в Европе обеспечивала заказами американские заводы, и это приветствовали как трудящиеся, так и предприниматели. Безработица стремительно пошла на убыль: минимальный уровень 1941 года был вторично достигнут только в 1975 году.

Однако высказывать недовольство тоталитарными режимами — это совсем не одно и то же, что хотеть с ними воевать.

Изоляционисты встречалась повсюду; изоляционизм не зависел от географических и социальных границ. Не зависел он и от принадлежности к политическим партиям: коммунисты и республиканцы стояли плечом к плечу против политики демократов Рузвельта. Рузвельт полностью признал это обстоятельство, назначив в июне одного республиканца министром обороны, а другого — военно-морским министром.

Американская армия в мирное время представляла собой прибежище для безработных и клуб общения по интересам отвратительно подготовленных офицеров. Ее руководство располагалось во временном деревянном строении, оставшемся со дней Первой мировой войны. В течение первого года европейского конфликта министр обороны США — в прошлом никак не связанный с армией — не предпринял никаких шагов для того, чтобы снарядить и подготовить войска к современной войне. Это был стойкий изоляционист, выступавший против какой-либо помощи Великобритании. Сменивший его ставленник Рузвельта Генри Л. Стимсон начал проводить давно назревшие перемены. В сентябре 1941 года начались работы по строительству символа новой роли Америки в мире — колоссального здания Пентагона. Триста архитекторов трудились не покладая рук в заброшенном ангаре, торопясь обеспечивать кальками работавших день и ночь 13 тысяч строителей.

На президентских выборах 1940 года соперником Рузвельта был Уэнделл Уилки, проведший всю свою жизнь в стане демократической партии, но выбранный кандидатом от республиканцев. Во время предвыборной гонки Рузвельт позаботился о том, чтобы заручиться поддержкой Уилки по поводу таких действий, имеющих отношение к войне, как передача Великобритании 50 старых эсминцев и принятие закона об ограниченной воинской обязанности, по которому американские граждане могли бы призываться на службу в мирное время. Настроение избирателей определить было очень трудно, и Рузвельт, используя свое положение хозяина Белого дома, фотографировался на фоне свидетельств подъема американской экономики. На этих снимках президент был рядом с танками, самолетами и кораблями, что позволило Уилки предостеречь избирателей, что Рузвельт пытается втянуть Соединенные Штаты в европейскую войну. Однако эта тактика принесла обратный результат. Рузвельт был избран на третий срок 27 миллионами голосов против 22 миллионов за Уилки.

Настала пора взглянуть на Великобританию в реалистическом свете. Рузвельт с трудом верил в то, что могучая Британская империя, покрывавшая большую часть земного шара, находится на грани банкротства, и подозревал, что англичане где-то припрятали миллиарды. По этой причине его ответом на новые еще более отчаянные мольбы о помощи стало требование о полной передаче США всех золотовалютных ресурсов Великобритании. 23 декабря 1940 года Рузвельт уведомил Лондон об отправке американского крейсера «Луисвиль» на военно-морскую базу Симонтаун в Южной Африке с целью забрать золото на общую сумму 42 миллиона фунтов — последние ликвидные средства Великобритании. После этого были за бесценок проданы принадлежавшие Великобритании компании в Северной Америке. Например, за «Вискозную компанию», стоившую 125 миллионов долларов, было получено всего 87 миллионов долларов. Часть бизнесменов считала подобные сделки бесчестными, но, только убедившись в том, что Великобритания осталась без гроша, американцы согласились поставлять в дальнейшем военное снаряжение в качестве дара.

В январе 1941 года Рузвельт предложил законопроект о ленд-лизе, наделявший президента США правом продавать, передавать, менять, отдавать в аренду военное снаряжение и другие товары правительству государства, обороноспособность которого, по мнению президента, имеет жизненно важное значение для обороноспособности Соединенных Штатов.

Великобритания, так и не оправившаяся в финансовом отношении после Первой мировой войны, была спасена этим законом, причем помощь подоспела в самый последний момент. 1 марта, за десять дней до того, как закон о ленд-лизе должен был вступить в силу, необходимо было произвести выплаты по внешним долгам на общую сумму 540 миллионов долларов, причем кредиторами выступали не только Соединенные Штаты. Эта сумма вдвое превышала то, что имелось у британского казначейства; золотовалютные запасы страны усохли меньше чем до 3 миллионов фунтов. Черчилль обратился к голландскому и норвежскому правительствам в изгнании с просьбой выделить золото для покрытия долгов, оба отказали. Великобританию спасло от катастрофы только то, что бельгийское правительство в изгнании одолжило 60 миллионов фунтов из своих золотых запасов, которые были вывезены из Бельгии до того, как ее захватили германские войска.

Нельзя сказать, что закон о ленд-лизе встретили единодушным одобрением. Джозеф П. Кеннеди, бывший посол США в Великобритании и отец человека, впоследствии ставшего президентом, выступил категорически против. Также против были знаменитый летчик Чарльз А. Линдберг и Уэнделл Уилки. Кое-кто опасался, что Рузвельт отправит за границу вооружение, необходимое самой Америке. Другие предостерегали о том, что закон наделяет президента опасной властью. Закон был принят 11 марта 1941 года, и Конгресс разрешил президенту выделить любому государству товаров из резерва на общую сумму в 7 миллиардов долларов. 27 мая Рузвельт объявил неограниченное чрезвычайное положение, а еще через три недели разорвал дипломатические отношения с Германией и Италией и заморозил все имущество этих стран в Соединенных Штатах.

В июле президент направил американские части для создания и обслуживания военных баз в Исландии. Если бы на острове появились военные базы Германии, это стало бы угрожать американскому судоходству. Лишь два сенатора высказались против этого решения. По мере того как успехи держав «Оси» начинали угрожать даже континентальной части США, общественное мнение Америки менялось, и Вашингтон начинал принимать все большее участие в военных действиях на стороне Великобритании. Вначале основной задачей являлось противодействие немецким подводным лодкам в Атлантике, но постепенно в Лондоне появлялось все больше американских военных и «собирающих факты наблюдателей». Английские военные также зачастили в Вашингтон, где со временем стали приниматься все главные решения.

Объединенный англо-американский комитет начальников штабов возглавил генерал Джордж К. Маршалл, начальник штаба сухопутных войск США. Его заместителем стал генерал сэр Алан Брук, только что назначенный на должность начальника Имперского генерального штаба и, следовательно, ставший консультантом по военным делам Черчилля и правительства Великобритании. Брук вел себя как примадонна, считая себя выше рутины повседневного управления войсками, чем занимался Маршалл в армии США. Брук мнил себя закаленным в боях мастером стратегии и смотрел на американцев как на неопытных новичков, которые должны внимательно выслушивать его наставления. Американцы же считали Брука главнокомандующим плохо организованной и оснащенной армией, ни разу с начала войны не победившей немцев на поле боя. Поэтому нужно считать улыбкой судьбы для общего дела союзников то, что Брук так много времени проводил в Лондоне и Джордж Маршалл сблизился с генералом сэром Джоном Диллом, с которым он подружился. Дилл был вынужден залечивать раны, которые Брук постоянно наносил своим союзникам, и Маршаллу приходилось заниматься тем же, когда Рузвельт выходил из себя. Маршалл и Дилл пытались делать все возможное, чтобы противостоять вмешательству со стороны высшего политического руководства обеих стран. Их сотрудничество было настолько тесным, что они посвящали друг друга в документы, которые держали в тайне от своих ближайших соратников. Маршалл и Дилл регулярно обедали вместе перед заседаниями комитета, иногда со своими женами, и к началу заседания самые щекотливые вопросы уже оказывались разрешены.

Во время похорон Дилла, умершего незадолго до окончания войны от малокровия, траурный кортеж проходил по дороге, вдоль которой стояли тысячи американских солдат. Начальники штабов американской армии сопровождали артиллерийский лафет с гробом, запряженный шестеркой серых лошадей. Генерал сэр Джон Дилл был удостоен пышных похорон на святая святых американской армии: Национальном кладбище Арлингтон.

Разработка атомной бомбы

Если бы Соединенные Штаты не вступили в войну, весьма вероятно, что атомная бомба так и не была бы никогда создана. Писатели-фантасты время от времени пугали обывателей мыслью о мощнейшем оружии, и к 1939 году большинство западных физиков-ядерщиков согласилось с тем, что подобное оружие теоретически возможно. Летом того же года об этом уведомили глав некоторых ведущих мировых держав.

В августе Лео Сцилард направил президенту США письмо с настоятельной просьбой изучить вопрос применения ядерной энергии в военных целях. Хотя Альберт Эйнштейн, самый знаменитый ученый в мире, был ярым пацифистом, он также подписал это письмо, добавив ему свой огромный авторитет. Несколько недель спустя профессор Ган из Гамбурга предупредил военное ведомство Германии о той же возможности, и рейхе-министерство экономики немедленно приступило к поискам урана. Этим же летом Рауль Дотри, министр вооружения Франции, также заинтересовался ядерными исследованиями. В Великобритании в университетах уже велись работы по государственной программе, и на основании полученных результатов в мае 1939 года английское министерство авиации заказало тонну урана.

Вначале только Великобритания и Франция относились к ученым серьезно. К моменту начала германского вторжения во Францию летом 1940 года французские ученые уже успели значительно продвинуться вперед. Французская разведка закупила практически весь мировой запас «тяжелой воды» для использования в качестве регулятора для замедления нейтронов в управляемой ядерной реакции с участием урана. После капитуляции Франции эти работы были переведены в Англию, в Кембриджский университет, где продолжались эксперименты по выделению плутония. В это же время два американских физика опубликовали отчет о своей работе в том же направлении. Всем ученым становилось ясно: дальнейшие работы потребуют очень много денег и государственную поддержку.

В марте 1940 года два ученых, бежавших от нацистов в Англию, составили краткое описание созданной на основе урана-235 бомбы. Им удалось убедить профессора Линдеманна в том, что в результате нескольких дорогостоящих экспериментов можно будет доказать реальность создания атомной бомбы. Линдеманн, впоследствии ставший лордом Черуэллом, был вспыльчивый, порывистый человек, известный как верными, так и в корне ошибочными научными предсказаниями. Однако Черчилля Линдеманн, похоже, убедил, и атомный проект получил все средства, которые могла выделить Великобритания. В июле 1941 года ученые, проводившие эти исследования («комитет МОД» — законспирированное название[266]), доложили, что атомную бомбу определенно можно изготовить и работы следует ускорить, «так как немцы могут создать подобное оружие первыми». Немецкие ученые не получили государственной поддержки, и их работы оказались безрезультатными.

В Соединенных Штатах исследования велись медленно, без уклона в военную область, до тех пор, пока Э. О. Лоуренс из института Беркли не переговорил о результатах, достигнутых «комитетом МОД», с Ванневаром Бушем, близким к президенту Рузвельту. После этого Рузвельт связался с Черчиллем и предложил скоординировать работы или даже осуществить совместный атомный проект. Со слов советников, убежденный в том, что Великобритания в самое ближайшее время создаст собственную бомбу, Черчилль отказался.

Только в июле 1942 года Черчилль осознал, что создание ядерной бомбы — настолько дорогостоящая работа, что Великобритания просто не в силах выполнить ее в одиночку. Однако к этому времени было уже слишком поздно объединяться с американцами, значительно опередившими англичан как в теоретических и экспериментальных исследованиях, так и практической технологии. Английский историк Р. А. К. Паркер писал:

«[Американцы] решили, что помощь английских ученых, а также ученых, нашедших убежище в Великобритании, может ускорить работы на несколько драгоценных недель — в первую очередь их разработка установки для выделения урана-235 в результате газовой диффузии».

Американцы решили, что несколько недель — слишком высокая цена за то, чтобы допустить англичан к своим работам. К тому же кое-кто опасался, что англичане могут использовать результаты исследований в собственных коммерческих интересах. Рузвельт согласился, добавив, что Америка должна позаботиться о том, чтобы послевоенная Великобритания обладала ядерной энергией, — это расценивалось как помощь союзнику с подорванной экономикой. (Президент Трумэн отказался выполнить эту просьбу.) Только после того, как Черчилль отказался от какого-либо коммерческого использования, американцы согласились обмениваться информацией в ограниченных объемах, причем они сами решали, что необходимо для производства бомбы.

Послевоенное англо-американское сотрудничество прекратилось после того, как в 1950 году выяснилось, что доктор Клаус Фукс, один из английских ученых, работавших над созданием атомной бомбы, уже длительное время был русским шпионом.

Когда работы наконец были завершены, стало очевидно, что никакое другое государство, кроме Соединенных Штатов, не обладает ресурсами, необходимыми для разрешения проблем, возникающих при создании первой атомной бомбы. (Бомба, созданная Советским Союзом, обошлась ему значительно дешевле, так как многочисленные шпионы, такие, как Фукс, передали Москве результаты американских исследований.)

Часть III

ВОЙНА В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ

Глава 12

Я очень восхищаюсь Цезарем. Но… сам я отношусь скорее к людям типа Бисмарка.

Муссолини в разговоре с Эмилом Людвигом

ВОЙНА ДВИЖЕТСЯ НА ЮГ

Война, которую вела в Северной Европе Германия, была серой. Угрюмые политики с серыми лицами, одетые в темные строгие костюмы, принимали решения. Орды солдат в мыши-но-серой форме затопили Европейский континент и дошли до серых вод Атлантики, где вели мрачные серые сражения выкрашенные в серый цвет боевые корабли.

Военные действия в Средиземноморье были другими. Они были более многообразными и сложными, чем на каком-либо другом театре. Италия Муссолини предлагала бравурные марши, украшенные вокальными партиями, под которые проходили сражения на полях, залитых ослепительным солнцем. Опереточные мундиры и цветистые речи были неотъемлемой частью войны, которая на самом деле являлась непрерывной цепочкой авантюр. Феодальный император и арабы-дикари из пустыни, подводные велосипеды и потомки знаменитых родов, армии, плавно спускающиеся с небес на памятники древних цивилизаций, — вот чем была война в Средиземноморье.

Бенито Муссолини: «Верьте! Подчиняйтесь! Сражайтесь!»

Несмотря на определенный налет гипнотизирующей харизматичности, Адольф Гитлер был озлобленным человеком с примитивными вкусами и предсказуемыми взглядами. Бенито Муссолини был гораздо более сложной личностью. Самый интимный его портрет можно найти в дневниках зятя Муссолини графа Галеаццо ди Чиано, ставшего при нем министром иностранных дел Италии. Чиано обещал, что его дневники:

«…отражают мыслительные процессы, внезапные приступы ярости, распутства и сентиментальности, вспышки гениального предвидения и непостижимой глупости, искренность и проницательность фигляра, в течение четверти века сидевшего на шее итальянского народа… Перед вами предстанет этот человек во всем своем безумии и человечности».

Один американец, лично знавший Муссолини, рисует более резкий портрет:

«Ни в коем случае не следует забывать о том, что Муссолини сердцем своим и повадками оставался итальянским крестьянином. Он отличался крайней мстительностью и никогда не забывал удара, нанесенного ему лично или его стране. Восторгался он только силой и властью… Муссолини был одержим идеей воссоздания Римской империи».

В годы, предшествующие Первой мировой войне, Муссолини был одним из самых уважаемых и осведомленных марксистов в Европе. Он издавал газету «Классовая война», в которой проповедовал революционное насилие, выдвигая такие лозунги, как: «У кого есть сталь, тот добудет хлеб!» Начало войны в 1914 году Муссолини воспринял как событие, несущее мировую социалистическую революцию. Ленин, предпринявший определенные шаги для доказательства справедливости этой теории, восторженно отзывался о Муссолини в «Правде»; и они оба смотрели одинаково на основные политические проблемы. И тот и другой хотели избавиться от парламентов и всех прочих неудобств, которые доставляет многопартийность людям, жаждущим постоянной централизованной власти.

Несмотря на обязательства, связывающие Италию с Германией, она вступила в Первую мировую войну в 1915 году на стороне Великобритании и Франции. Эта война наполнила итальянцев — нацию, объединившуюся лишь в 1870 году, — надеждами на величие и возможность расширить границы своего государства. Муссолини мгновенно изменил свои политические пристрастия: «учуяв в воздухе национализм, он вдохнул его полной грудью. Это был пьянящий запах».

Муссолини был очень тщеславен и неуравновешен; ему требовалось, чтобы народ его обожал. В первую очередь он был обыкновенным человеком, и его тяга к военной форме и бесконечные любовные приключения взывали к сердцу толпы. Муссолини был совершенно не похож на жестокого бесчеловечного Ленина и недалекого Гитлера. Став горячим сторонником национализма и поддержав войну 1914–1918 годов, Муссолини был несказанно рад территориальным приобретениям, которые она принесла Италии. Вскоре он проникся презрением к Ленину, заключившему сепаратный мир с Германией и уступившему так много русской земли.

В марте 1919 года Муссолини с друзьями изобрели новую политическую партию, позаимствовав форму, символику и планы общественного переустройства у самых разнообразных политических течений. Их речи, пылкие и гневные, тем не менее не обещали насилия. Одетые в черные рубашки люди, перенявшие военную терминологию, столь дорогую всем революционерам, дали обет не уничтожать капитализм, а подчинить его себе. Попутно они обещали отобрать собственность у церкви, отдать землю крестьянам, свергнуть монархию и установить полный государственный контроль над экономикой. Теперь это воспринимается как рецепт, ведущий к неминуемой катастрофе, но в то время подобные идеи были новы, и крах перестроенной советской экономики еще не стал очевиден.

Муссолини был неотъемлемой составляющей частью новой эпохи. Он понимал значение истории и то, как использовать ее предания, мифы и легенды. Символом героического наследства прошлого стала кровь, которую нужно проливать в «борьбе». Машины и новые технологии придадут новые жизненные силы Италии.

В России и Германии схожие политические идеи возникли, когда уставшие от войны солдаты возвратились домой, в разгромленную и недовольную страну. Можно возразить, что немцы потерпели поражение, а итальянцы были нацией-победительницей, однако простому человеку труда было непросто отличить победителя от побежденного. Италия потерпела сокрушительные поражения на Австрийском фронте, в то время как германская армия утешала себя тем, что поражение пришло не на полях сражений, а за столом переговоров.

Особенно много общего было у Италии с Германией. В обеих странах солдат, вернувшихся с полей сражений, нещадно поливали грязью коммунисты, социалисты и пацифисты. Основу фашистской и нацистской партии составили бывшие солдаты и те, кто осуждал плохое обращение с ними. В обеих странах средний класс по понятным причинам боялся кровавого террора, который продемонстрировала коммунистическая революция в России. Эти страхи подпитывались жестокими стычками между противоборствующими политическими группировками, что еще больше убеждало средний класс, в том числе бывших солдат и местную полицию, поддерживать антикоммунистические организации. После прихода к власти фашистов и нацистов большинство населения приняло отказ от свобод в обмен на восстановление законности и правопорядка.

В Первую мировую войну Италия присоединилась к Антанте в надежде стать великой державой, но на мирной конференции на итальянцев смотрели с презрением. Сэр Чарльз Гардинг, длительное время занимавший должность заместителя министра иностранных дел Великобритании, называл их «одиозными коллегами», отличавшимися своим «нытьем, перемежающимся грубостями». Итальянские претензии на порт Фиуме в верхней части Адриатического моря были отвергнуты без обсуждений.

Подобное обращение объединило итальянцев так, как это не смогла сделать война. Тысяча ветеранов войны, возглавляемых поэтом Габриэлем д'Аннунцио, в сентябре 1919 года вошли маршем в Фиуме и отказались покинуть город. Союзники-победители, нисколько не смущенные этим воинственным поступком, не предприняли никаких мер. В 1924 году итальянские права на Фиуме были ратифицированы. Муссолини, лидер крупнейшей организации ветеранов войны, усвоил урок: когда слова бесполезны, наступает черед силы.

Фашизм (более поздней разновидностью которого в Германии стал нацизм) возник в Италии. Для агитации за социальные перемены Муссолини организовал «фаши», группы рабочих. По-латыни fascio — «связка», «пучок». В Древнем Риме «фашии» — связки розг (в единстве сила) с топором — носили перед консулами как знак власти, и этот символ переняла Великая французская революция. Этот классический символ идеально подходил Муссолини, решившему превратить итальянцев в могучую воинственную нацию. В 1921 году была создана фашистская партия. Ее члены носили черную униформу «ардити» штурмовых отрядов итальянской армии.

Слово «тоталитаризм» было придумано Муссолини. Тоталитаризм (подобно марксизму, навязанному России Лениным и Сталиным) провозглашал прямой контроль государства над каждым человеком и его действиями. Быть вне политики при обоих режимах являлось наказуемым преступлением.

По мере продвижения к власти Муссолини пересматривал свои взгляды, чтобы привлекать к себе новых союзников. С политиками, представителями деловых кругов и влиятельными людьми, поверившими в то, что фашисты смогут заполучить число голосов, достаточное для победы, заключались тысячи сделок. В октябре 1922 года король Виктор-Эммануил III предложил Муссолини сформировать правительство, и тот, явившись в Рим одетый в военную форму, объявил во всеуслышание, что только прибыл с поля боя. Утвердился миф о том, что фашисты вошли в Рим маршем и захватили власть силой оружия. На самом деле Муссолини неожиданно приехал на утреннем поезде, и его жена удивленно воскликнула: «Какие люди!»

Позабыв все свои мысли насчет свержения монархии, Муссолини отказался и от другого убеждения, договорившись с римским папой и католической церковью. Это был очень важный шаг, ибо вот уже много лет государство и церковь в Италии не ладили друг с другом. Теперь же Муссолини поставил распятие в каждый класс и направил в армию капелланов. По словам циников, он просто демонстрировал традиционное итальянское почтение к религии, семье и работе.

Одетые в черные рубашки фашисты скандировали: «Credere! Ubbidire! Combattere! («Верьте! Подчиняйтесь! Сражайтесь!») и именовали Муссолини «дуче» («вождем»). Над замысловатыми неопределенностями демократии насмехались. После того как выяснилось, что избирателям проще продавать обещание чудес, излюбленными словами стали «смерть», «насилие» и «воля».

Противники режима бежали из страны или оказывались в тюрьмах. Газеты и радио попали под контроль фашистской партии. Органы местного управления стали частью нового движения. «Наш мэр вдруг стал носить форму и отдавать фашистское приветствие, — вспоминал один мой итальянский друг. — Но когда мы приехали в соседний городок, тамошний мэр также оказался в форме».

В 20-х годах фашистская экономика Муссолини процветала: деятельность профсоюзов была строго ограничена, рабочие стали дисциплинированы и послушны, конкуренция в промышленности ослабла. Италия медленно оправлялась от войны, но Муссолини обещал не мир и восстановление хозяйства, так необходимые стране, а новые войны. Он заявил своим соотечественникам, что Италии для того, чтобы оставаться здоровым государством, необходима война раз в двадцать пять лет. Возможно, его слова не воспринимались буквально (так же, как не воспринимали буквально антисемитские высказывания Гитлера) или же считалось, что эти «войны» будут всего-навсего авантюрами в заморских колониях.

Легкая добыча: Абиссиния и Албания

С древнейших времен итальянцам было свойственно переплывать моря и основывать там поселения. Во многих средиземноморских городах — Тунисе, Бейруте, Триполи — они превосходили численностью всех остальных европейцев, однако собственно итальянских колоний было мало. Кроме Триполитании, отвоеванной Италией в 1911–1912 годах у Оттоманской империи и переименованной в Ливию, в их число входили Эритрея и часть Сомали. Эти два клочка итальянских владений на «африканском роге» были отделены друг от друга Абиссинией, примитивной слаборазвитой монархией, которой управлял император Хайле Селассие. Основанная, по преданию, в X веке до нашей эры сыном царицы Савской, эта страна была памятна итальянцам своим городом Адуа, где в 1896 году армия итальянских захватчиков потерпела сокрушительное поражение от местных жителей.

Муссолини был полон решимости расширить свои заморские владения. Он любил высказывать вслух свое восхищение Юлием Цезарем, а в Африканской империи чувствовался вкус Древнего Рима. Муссолини лелеял мечту смыть позор Адуа и преподать абиссинцам урок, завоевав их страну. Это должно было объединить две итальянские колонии в одну большую итальянскую Восточную Африку.

Когда в 1934 году Муссолини вторгся в Абиссинию (современную Эфиопию), на его пути встали огромные озера, знойные пустыни и неприступные горы. Для того чтобы одержать победу над босоногими абиссинцами, вооруженными одним холодным оружием, итальянская армия использовала бомбардировщики — первым подвергся налету город Адуаа — и даже отравляющие газы.

Воспользовавшись тем, что весь мир возмущен зверствами итальянцев, Гитлер ввел войска в демилитаризованную Рейнскую область, положив этим начало военным экспансиям, приведшим в конце концов к Второй мировой войне. По мере того как воинственные устремления Гитлера все возрастали, остальные великие державы начинали добиваться дружбы с Муссолини. Попытка лишить Италию нефти была сорвана Соединенными Штатами, опасавшимися, что подобный удар итальянской экономике приведет к коммунистической революции.

Победа в Африке помогла Муссолини заработать огромную популярность у своего народа, но нажила ему многочисленных врагов за границей. Мир был готов терпеть его политические эксперименты дома, но он испытывал тошноту при виде картин отравленных газами и разбомбленных деревень. Однако международное осуждение еще больше сплотило итальянский народ вокруг Муссолини. Король Италии был провозглашен императором, и папа преподнес его супруге золотую розу.

Следующей авантюрой, в которую ввязался Муссолини, была отправка войск на помощь националистам Франко, ведущим гражданскую войну в Испании. В Великобритании и Франции эта бескомпромиссная война представлялась как уничтожение демократии фашистскими силами Франко, олицетворявшими зло, однако в настоящее время вердикт истории по поводу Гражданской войны в Испании не столь однозначен. Муссолини, отождествленный с правыми экстремистами, оказался в изоляции, но для него война в Испании была лишь очередным приключением. Он говорил своему зятю графу ди Чиано, министру иностранных дел Италии, что эта война поможет закалить характер итальянского народа. «Когда с Испанией будет покончено, я придумаю что-нибудь еще», — пообещал Муссолини.

Вероятно, Муссолини повадился читать победные реляции в собственной прессе — болезнь, от которой не лечат даже в Голливуде, — и в конце концов уверовал в то, что под его началом находится могучая военная машина. 30 ноября 1938 года Чиано намекнул фашистскому парламенту о вековых чаяниях Италии. Этого оказалось достаточно для того, чтобы депутаты вскочили с мест с криками: «Корсика, Тунис, Ницца!» — к чему в Париже отнеслись крайне неодобрительно. Вероятно, это примирило французских избирателей с декларацией о дружбе между Францией и Германией, подписанной неделю спустя.

Как это выяснили еще древние римляне, Средиземное море — недружественный водоем. Даже в период наивысшего расцвета Римской империи Итальянский полуостров постоянно подвергался нападениям. Муссолини выбрал Абиссинию, а это была не лучшая цель для захвата, ибо она находилась далеко и путь к ней лежал через Суэцкий канал, ревностно оберегаемый англичанами. Другое колониальное владение Италии, Ливия, находилось на противоположном берегу Средиземного моря, судоходство в котором могли сделать весьма опасным Королевский и Французский флоты.

Бисмарк как-то сказал, что у Италии хороший аппетит, но плохие зубы. Один историк добавил, что Муссолини «вложил много сил в национальную стоматологию». Это так, но созданные им протезы оказались красивыми, но непрочными.

Несмотря на то что Муссолини удалось впихнуть Италию в современный мир, она оставалась бедной, отсталой страной: ее нельзя было назвать ни процветающей, ни даже промышленно развитой. Промышленность Италии полностью зависела от импортируемого сырья: нефти, угля, железной руды. Географическое положение Италии, с протянувшимся вдоль всей страны позвоночником из горных хребтов, создавало трудности в сообщении даже в мирное время. Всем было очевидно мастерство итальянцев в проектировании и новых технологиях; итальянские кораблестроители оставались непревзойденными. Однако гениальность и сила не всегда идут рука об руку. За исключением нескольких образцово-показательных частей, итальянская армия не была механизирована. Военно-воздушные силы состояли в основном из устаревших бипланов. Самое сильное впечатление из родов войск производил военно-морской флот, но все же нечего было и думать о том, чтобы он смог противостоять объединенным морским силам Великобритании и Франции.

В июле 1938 года на модернизацию итальянских вооруженных сил было выделено 5 миллиардов лир. Началось строительство двух новых линкоров, были созданы образцы монопланов. Однако войны — даже маленькие — стоят денег. Война в Абиссинии стоила 13 миллиардов лир, и оккупационные войска насчитывали 300 тысяч человек. Вмешательство в гражданскую войну в Испании потребовало списания множества танков и самолетов, и там по-прежнему оставалось 50 тысяч итальянских солдат. Муссолини требовались деньги, и он выжимал их из налогоплательщиков. Военный энтузиазм итальянцев начинал понемногу угасать, хотя вслух мало кто жаловался, опасаясь тайной полиции.

Когда в 1939 году война в Испании уже близилась к концу, Муссолини придумал «кое-что еще». Практически без предварительной подготовки он отправил войска в Албанию, маленькое королевство, находившееся напротив каблука итальянского сапога на противоположном берегу Адриатического моря. Оккупация не потребовала много сил: Албания с 1934 года являлась итальянским протекторатом.

Беспокойные державы «Оси»

К этому времени западные державы уже стали считать Италию близким партнером гитлеровской Германии, и почти такой же опасной. Муссолини считал фюрера своим единственным союзником, который позволит ему продолжать политику избирательной агрессии. Гитлер с готовностью стал сообщником Муссолини, однако собственные планы он хранил в тайне до тех пор, пока не приходили в движение войска. По мере того как один кризис следовал за другим, Муссолини начинал все более и более опасаться, что союзник втянет его в крупную войну, к которой Италия была не готова. Именно Муссолини больше всех трудился над составлением Мюнхенского соглашения, которое дало Гитлеру все, чего он хотел, и в то же время позволило избежать войны. Когда западные державы решительно выступили против притязаний Гитлера на Польшу, Муссолини стал призывать своего партнера действовать осторожнее. 12 августа 1939 года он отправил Чиано для переговоров с фюрером, состоявшихся в местечке Бергхоф неподалеку от Берхтесгадена в Баварии. Чиано встретили крайне холодно, и он с ужасом осознал, что Германия намерена напасть на Польшу во что бы то ни стало.

«Гитлер ведет себя очень любезно, но и он также непоколебим в своем решении. Он говорит в просторной гостиной своего особняка, стоя перед столом, на котором разложены карты. Фюрер демонстрирует настоящие глубокие познания военного дела. Он говорит очень спокойно и начинает волноваться только тогда, когда советует нам как можно скорее нанести Югославии coup de grace[267]. Я сразу же понимаю, что сделать больше ничего нельзя. Гитлер принял решение нанести удар, и он его нанесет».

На следующий день Чиано докладывал Муссолини в Палаццо Венеция:

«Доложив ему о том, что произошло, я также высказал собственные оценки сложившейся ситуации и вовлеченных в нее людей. Я вернулся в Рим, переполненный чувством отвращения к немцам, к их вождю, к их подходу к делу. Они предали нас, они нам лгали. А теперь они втягивают нас в авантюру, которая нам не нужна, которая запятнает наш режим и всю страну».

Муссолини был встревожен. Он даже начал подумывать, не будет ли лучше для Италии подружиться с Великобританией и Францией. Между тем он послал Гитлеру «список покупок», где подробно расписал, в каком количестве Германия должна поставить Италии артиллерийские орудия, машины и сырье, чтобы та стала готова к ведению войны. Несомненно, это была уловка, чтобы сорваться с крючка. Гитлер вежливо пообещал кое-что из запрошенного перечня, при этом заявив, что он «сотрет Польшу в порошок и разгромит Францию и Англию без посторонней помощи». Гитлер только попросил, чтобы Италия не объявляла о своем нейтралитете заранее, но Чиано сразу же поспешил заверить посла Великобритании, что «мы никогда не станем воевать с вами и французами». Сводки тайной полиции показывали, что итальянцы не желают войны в ближайшем будущем и не любят немцев.

Чиано пришел к выводу, что Германия во что бы то ни стало решила напасть на Польшу, а Великобритания столь же решительно настроена ей помешать. 1 сентября началось германское вторжение в Польшу, а два дня спустя Франция и Великобритания объявили Германии войну. В течение многих месяцев Италия оставалась нейтральной. Гитлер тем временем успел разделить Польшу со своим новым союзником Сталиным, а затем захватить Норвегию. В мае 1940 года германские танковые дивизии вторглись во Францию, но Италия еще не определилась со своим положением: стоит ли ей быть союзником Германии. В этот критический момент Черчилль послал Муссолини письмо, выражая в нем надежду, что Италия не вступит в войну. Но его усилия оказались тщетными: на предстоящей мирной конференции Муссолини хотел добиться места рядом с Гитлером, а это означало, что он должен был начать военные действия до того, как Франция запросит мира. По мнению Сам-мера Уэллса, личному представителю президента США в Италии: «Решение принял один человек, всего один человек, диктатор Бенито Муссолини». В 1940 году «воля итальянского народа не могла противостоять роковой решимости диктатора».

Чиано, человек далеко не трусливый, трепетал перед Муссолини, и даже король не смел возражать диктатору. «Итальянцы — это стадо баранов, — говорил Муссолини. — …мы должны одеть их в военную форму и муштровать с утра до вечера. Пороть, пороть и пороть… Именно этим я и займусь». Муссолини был твердо уверен, что, как только Франция падет, Великобритания запросит мира, а это обещало жирный куш. Он не делал тайны из своих претензий: Мальта и Кипр должны будут стать итальянскими островами, Египет и Судан присоединятся к итальянской Восточной Африке и Ливии, образовав обширный итальянский протекторат. Другим протекторатом станет Ирак, богатый нефтью, он будет обеспечивать топливом итальянский флот. Гибралтар превратится в международный порт.

10 июня 1940 года Муссолини приказал своим войскам перейти границу и нанести удар по «прогнившей реакционной демократии». Он едва успел вскочить в уходящий поезд. Франция была при последнем издыхании, но, даже смертельно раненная, она оказалась не по зубам итальянской армии. Пять деморализованных французских дивизий, обретя второе дыхание, отразили натиск 32 итальянских дивизий. Премьер-министр Франции Рейно сказал: «Как могли достойные благородные итальянцы в такой момент нанести нам удар в спину!» В далеком городе Шарлоттсвиль, штат Виргиния, президент Рузвельт, услышав эти новости, смело бросил вызов своим избирателям-итальянцам, заявив: «Рука, зажавшая кинжал, вонзила его в спину соседа».

Чиано заявил, что такая возможность (напасть на уже побежденную Францию) выпадает Италии раз в пять тысяч лет. Уинстон Черчилль сухо заметил, что редкая возможность еще не значит хорошая. Французский посол в Риме сказал Чиано: «Немцы — жестокие хозяева. Скоро вы это тоже усвоите». Итальянцы не нуждались в этом напоминании: война против соседей-французов была крайне непопулярна.

После того как ставший президентом 84-летний маршал Петэн запросил мира, Франция была разделена на оккупированный север и неоккупированную «Вишистскую Францию», объявившую себя нейтральной. После того как Франция вышла из войны, а Италия вступила в войну на стороне Германии, соотношение сил радикально изменилось. Граница между Египтом и Ливией стала фронтом. То же самое произошло с небольшим анклавом британское Сомали, с трех сторон окруженным итальянской Восточной Африкой Муссолини. Отсюда неприятель мог угрожать на север Хартуму и даже на юг Найроби в английской колонии Восточная Африка. В Средиземном море Королевский военно-морской флот, лишившись поддержки французских кораблей, вдруг стал очень маленьким. Не было никаких признаков того, что заморские владения Франции, с их вооруженными силами и военно-морскими базами, собираются продолжать войну. Французский генерал Шарль де Голль, бежавший в Великобританию, стал во главе всех тех, кто хотел продолжать сражаться. Но большинство французов считало, что должны хранить верность единственному законному правительству Франции, вишистскому правительству маршала Петэна. Они больше не воевали против Германии.

Глобальная война

В 1940 году война перестала быть ограниченным европейским конфликтом и начала приобретать глобальные масштабы. При полном бездействии вишистских властей во французском Индокитае (часть которого позднее стала Вьетнамом) японская военщина захватила многочисленные базы, впоследствии сыгравшие решающую роль в проведении наступательных операций японской армии. Эти двенадцать месяцев, начиная с лета 1940 года, с Битвы за Британию, были самым сложным периодом войны. Последовавшая цепочка событий, каждое из которых вызывало следующее, неизбежно привела к советско-германскому столкновению под Москвой в декабре 1941 года и японскому нападению на американский флот в Перл-Харборе.

Средиземное море имело жизненно важное значение для Великобритании. Оно обеспечивало кратчайший путь в Индию, Австралию и на Дальний Восток, а также было дверью в Египет и к богатому нефтью Персидскому заливу. Королевскому военно-морскому флоту, лишившемуся помощи французских кораблей, противостоял мощный итальянский флот, насчитывающий 6 линкоров, 19 крейсеров, около 50 эсминцев и свыше 100 подводных лодок. Отчасти именно угроза со стороны итальянских подводных лодок вынудила Черчилля просить Рузвельта выделить 30–40 списанных американских эсминцев. Мрачная перспектива войны на море еще больше усугублялась кошмарной возможностью захвата сильного французского флота немцами — как по условиям мирного договора, так и грубой силой.

Королевский военно-морской флот воюет против французов

В те полные отчаяния дни, последовавшие за капитуляцией Франции, англичане не могли получить никакой информации об условиях мирного договора, а также о том, какие приказания получило руководство французского флота. Черчилль и его адмиралы до сих пор не осознали полностью угрозу подводной войны, хотя и внимательно следили за ее ходом. Они считали, что настоящим бедствием для английских морских коммуникаций станут надводные рейдеры. Королевский флот больше всего беспокоила судьба двух французских современных линейных крейсеров «Дюнкерк» и «Страсбург», а также двух недостроенных линкоров «Жан Бар», находившихся в Касабланке во французском Морокко, и «Ришелье», находившихся в Дакаре во французской Западной Африке. Адмиралтейство считало «Ришелье» самым мощным надводным кораблем в мире.

Черчилль приказал захватить все французские военные корабли, находившиеся в портах Великобритании. Английская военно-морская группа «Эйч», базировавшаяся в Гибралтаре, получила приказ напасть на французские военно-морские базы в Северной Африке. Адмирал Эндрю Каннингхэм, главнокомандующий Средиземноморским флотом, выступил категорически против; весь английский флот пришел в ужас от этого приказа. Черчилль настоял на своем, и 3 июля группа «Эйч» в составе линейного крейсера «Худ», авианосца «Арк-Ройял» и старых линкоров «Велиэнт» и «Резолюшен» подошла к порту Мерс-эль-Кебир во французском Алжире, где стояли на якоре основные силы французского флота. Англичане предъявили ультиматум: французы должны или затопить свои корабли, или присоединиться к англичанам под флагом «Свободной Франции», или уйти во французскую Вест-Индию.

Переговоры продолжались много часов, но в конце концов французский адмирал отказался, и английские корабли открыли огонь в упор. Линейный крейсер «Дюнкерк» получил прямое попадание нескольких 15-дюймовых снарядов, на старом линкоре «Бретань» взорвалась крюйт-камера, он перевернулся и затонул, унося с собой 977 членов экипажа. Старый линкор «Прованс» выбросился на берег, но линейный крейсер «Страсбург», авианосец «Коммандант Тест» и пять эсминцев, подняв пары, продемонстрировали великолепное мастерство и, ускользнув от английского флота, ушли в порт Тулон на южном побережье Франции. На следующий день с борта «Арк-Ройяла» поднялись торпедоносцы, чтобы добить поврежденный «Дюнкерк». Один из них поразил лихтер с грузом глубинных бомб, что привело к гибели еще 150 моряков.

Через два дня французские военно-морские соединения в атлантических портах Дакар и Касабланка также отказались выполнить требования англичан и были атакованы торпедными катерами и торпедоносцами. Оба недостроенных линкора «Ришелье» и «Жан Бар» получили повреждения.

В Александрии Королевский флот действовал более тонко. Терпеливые переговоры включали в себя, в частности, транспаранты с предложенными условиями, которые англичане демонстрировали с мелких судов экипажам французских кораблей. Никто не спешил выполнить поступивший из адмиралтейства приказ действовать быстро. Отношения английского и французского адмиралов — Каннингхэма и Годфруа соответственно — остались добрыми и после того, как пришло известие о трагедии в Мерс-эль-Кебире. В результате стороны пришли к соглашению: французские корабли, линкор «Лорейн», четыре крейсера и несколько торпедных катеров были разоружены. Запасы топлива были сгружены на берег, а торпедные взрыватели переданы на хранение во французское консульство.

Французские моряки всю войну жили в Александрии припеваючи. Главнокомандующий адмирал Годфруа получил разрешение пользоваться шифрами Вишистской Франции и держать связь со своим начальством. Французские моряки получали жалованье от англичан, но, в отличие от солдат «Свободной Франции», могли отправлять деньги домой. Им разрешалось сходить на побывку на берег в Александрии, а также ездить в находящиеся под управлением Вишистской Франции колонии — Сирию и Ливан. Королевский ВМФ вел ожесточенные боевые действия, а французские корабли — линкор, четыре крейсера и три эсминца — оставались без единой царапины. «По сравнению с видавшими виды английскими кораблями французы выглядели вызывающе холеными и откормленными».

Могли ли подобные мирные соглашения быть достигнуты и в Мерс-эль-Кебире, если бы Черчилль проявил терпение и предоставил большую свободу действий командующему английскими военно-морскими силами? Разумеется, все трое флаг-офицеров, участвовавших в тех событиях, были в этом уверены, но один из них, выразивший свои взгляды в направленном в адмиралтейство письме, был отстранен от должности. Публикация воспоминаний адмирала Каннингхэма, главнокомандующего силами Королевского флота на Средиземном море, продемонстрировала всю силу антипатии Каннингхэма к Черчиллю и, в частности, к этому приказу. Некоторые историки утверждают, что опубликованные данные об обмене сообщениями между Каннингхэмом и Черчиллем были сфальсифицированы, чтобы оградить репутацию Черчилля.

Несмотря на то что англо-французские отношения опустились до самой низкой за всю историю величины, шокирующие действия Королевского ВМФ, по крайней мере, продемонстрировали всему миру, что Великобритания не просто тянет время: она собирается любой ценой продолжать войну.

Цену эту в первую очередь пришлось платить Королевскому флоту. Географическое положение Италии в середине Средиземного моря предоставило державам «Оси» военно-морские и авиационные базы, позволяющие добиться господства в центральной части Средиземноморья. В то время как английские конвои, следовавшие с востока на запад, неизбежно подвергались ожесточенным атакам, короткое расстояние от Сицилии до Туниса позволяло державам «Оси» не беспокоиться по поводу морского сообщения с Северной Африкой. Мальта, с ее оборудованными причалами и морскими доками, занимала идеальное положение для того, чтобы стать главной базой для борьбы с итальянским судоходством, но это также означало, что она находится в радиусе действия итальянских бомбардировщиков и ее будет очень трудно защитить в случае высадки неприятельских войск. Английское верховное командование рассматривало несколько планов дальнейшего ведения войны, в том числе и такие, свидетельствующие о полном отчаянии, как оставление Средиземного моря неприятелю и сосредоточение всех сил для защиты Гибралтара и Суэцкого канала.

Люди, военное снаряжение и техника, направлявшиеся в английские гарнизоны в Египте и страны Ближнего Востока, больше не могли проходить через Средиземное море. Отныне только снабжение Мальты, а также доставка остро необходимых грузов осуществлялись быстроходными конвоями с мощным охранением, следовавшими через контролируемую державами «Оси» центральную часть моря. Ответом Королевского флота на эту мрачную ситуацию явилась демонстрация того самого агрессивного духа, который показывала сухопутная армия Германии. Хотя первоначально численность английских боевых кораблей в Средиземном море сократилась в связи с кампанией в Норвегии, угрозой вторжения на Британские острова и Битвой за Атлантику, корабли, прибывшие в мае 1940 года из Вест-Индии, Китая, Индии и Австралии, снова превратили Средиземноморский флот в грозную силу.

Отвергая осторожное предложение адмиралтейства оставить восточную часть Средиземного моря, адмирал Каннингхэм привел главные силы флота к итальянским берегам, где 9 июля 1940 года произошла стычка с сильной неприятельской эскадрой в составе 2 линкоров, 16 крейсеров и 32 миноносцев. Стороны причинили друг другу незначительный урон, но главным итогом этого столкновения следует считать возросший боевой дух английских моряков. 19 июля легкий крейсер «Сидней» с австралийским экипажем встретил у берегов Крита два итальянских легких крейсера и потопил один из них. В результате этого установился следующий порядок военных действий на море: английские корабли шли туда, куда хотели, а итальянцы ограничивались тем, что пытались их атаковать или нанести удар с воздуха.

План оставить Мальту неприятелю был отвергнут. Было принято решение укрепить оборону острова. В Средиземное море был направлен авианосец «Аргус» с истребителями «Хокер-Харрикейн», предназначенными для защиты Мальты. Это явилось началом долгой борьбы за оборону и снабжение острова.

Провал в Дакаре

У генерала де Голля сложилось убеждение, что французские колонии в Западной Африке, а также в Северной и Экваториальной Африке горят желанием присоединиться к нему. Он предложил снарядить экспедицию в Дакар, а на тот случай, если соотечественники не признали бы в нем друга и освободителя, экспедиция должна была быть вооруженной.

Дакар находится на крайней западной оконечности Африки. Присутствие в этой точке военно-морских сил позволило бы обеспечить защитой морские пути вдоль африканского побережья, к тому же Западная Африка, окрашенная в цвета «Свободной Франции», пришлась бы по душе союзникам. Консул Великобритании в Дакаре передал в Лондон, что местные военные и гражданские лидеры горят желанием продолжить войну на стороне Великобритании. Подобные безосновательные утверждения, основанные на выдаче желаемого за действительное, убедили Черчилля поддержать замысел де Голля. После того как английская разведка донесла, что немцы планируют создать в Дакаре военную базу, военный совет дал свое согласие. 31 августа 1940 года в Дакар были направлены подразделения английской морской пехоты и английских и французских солдат.

Союзный план нападения, получивший кодовое название «Угроза», строился на расчетах, что оборонительные сооружения, подготовленные Францией во время Первой мировой войны, не претерпели значительных изменений. Свежий план французских укреплений, переданный в военное министерство в июле, куда-то затерялся.

Экспедиция закончилась провалом во всех отношениях: в политическом, потому что жители французских колоний не имели ни малейшего желания продолжать войну в составе сил «Свободной Франции» де Голля; в отношении безопасности, так как французские участники экспедиции сознательно оповестили о намерениях Лондона вишистское правительство и все основные политические группировки; в плане разведки, так как немцы не собирались устраивать в Дакаре военные базы; в организационном, так как адмиралтейство не потрудилось оповестить командование Гибралтара, следует ли пропускать французские корабли; в отношении связи, так как десантные части не знали, куда высаживаться; бездарно действовали морские артиллеристы: сотня 15-дюймовых снарядов не смогла помешать орудиям обороняющихся нанести серьезные повреждения трем кораблям Королевского флота; атаки самолетов с авианосцев оказались неэффективными; противолодочное охранение позволило французской субмарине беспрепятственно торпедировать линкор «Резолюшен».

Единственной, и не маленькой, пользой, которую принесла эта трагическая и абсурдная операция, закончившаяся фиаско, было то, что длительное пребывание на борту одного из десантных кораблей позволило офицеру военно-морского флота по имени Ивлин Во закончить первый набросок своей книги «Поднимите больше флагов».

Глава 13

— Что происходит? — спросил однажды Хаг Латиф своего правнука.

— Это «эль харб» — война.

— Кто затеял эту войну?

— «Эль нуссара» — неверные.

— С кем они воюют? И почему?

— Неверные воюют с неверными. А почему — кто знает?

Паоло Чачча-Доминионы. «Итальянская история»

РАЙ ДЛЯ ПОЛКОВОДЦА

В начале ноября 1940 года Королевский военно-морской флот снова нанес удар. Адмирал Каннингхэм атаковал итальянские боевые корабли, стоявшие на якоре в Таранто. Торпедоносцы-бипланы «Фейри Содфиш», поднявшиеся ночью с борта авианосца «Илластриес», потопили три итальянских линкора.

Эта операция имела исторические последствия, ибо впервые самолеты нанесли ощутимый урон неприятельскому флоту и таким образом изменили баланс сил на театре военных действий. Якорная стоянка итальянского флота была заманчивой целью, и англичане начали разработку предварительных планов нападения еще в 1938 году. Однако основной причиной налета на Таранто было то, что английская разведка просто не могла представить, где еще искать итальянский флот. Перехват радиосообщений, зашифрованных как с помощью «Энигмы», так и простейшими шифрами, не позволил сделать никаких предположений о действиях итальянских боевых кораблей.

Только что прибывший из Америки самолет «Мартин Мериленд», базировавшийся на Мальте, подтвердил, что все крупные корабли стоят на якоре. Материалы аэрофотосъемки, переправленные с Мальты на «Илластриес», показали, что противник поставил заграждение из аэростатов и противолодочные сети, и пришлось в самый последний момент вносить изменения в план операции.

Маленький «Перл-Харбор»

В налете участвовали пять самолетов с авианосца «Игл». Самолеты «Содфиш», общим числом двадцать, были разбиты на две волны. Первая состояла из шести торпедоносцев, четырех бомбардировщиков и двух самолетов, несших бомбовую нагрузку и осветительные ракеты. Ракеты должны были осветить, весь рейд Таранто, бомбы предназначались крейсерам, а торпедоносцам предстояло атаковать с бреющего полета линкоры. На 18-дюймовых торпедах были установлены магнитные взрыватели, которые должны были сработать в подводной части корпуса и нанести максимальные повреждения. Экипаж самолетов, состоявший обычно из трех человек, пришлось уменьшить до двух, чтобы разместить дополнительные топливные баки. Самолетам предстояло лететь от «Илластриес» до цели 170 миль, и летчики мерзли в открытых кабинах.

Бипланы «Фейри Содфиш» впервые поступили на вооружение флота в 1936 году. Их конструкция была сделана в соответствии с господствующими в то время требованиями: самолеты, размещенные на авианосцах, должны иметь низкую нагрузку на крыло, маленькую посадочную скорость и двигатель с воздушным охлаждением. К началу войны они совершенно устарели, но пришедшие им на смену «Фейри Альбакор» оказались еще хуже. Изгнанным с военной службы «Альбакорам» оставалось довольствоваться ролью учебных самолетов, а служебную лямку пришлось тянуть «Содфишам». В ответ на любое слово сочувствия или критики летчики принимались расписывать маневренность и проворство «Этажерки», добавляя, что «Содфиши» за время войны потопили неприятельских кораблей общим водоизмещением больше, чем какой-либо другой боевой самолет союзных держав.

Со стойками и расчалками, связывающими крылья, и неубирающимся шасси «Содфиш» мог уменьшать скорость до 50 миль в час, не рискуя свалиться в штопор. Эта способность оказалась особенно полезной в ночь налета на Таранто, когда летчикам пришлось пробираться между практически не видимыми тросами аэростатов заграждения. Один пилот вспоминал, как он спросил своего штурмана: «Черт побери, где же это заграждение?», на что тот ответил: «Один раз мы его уже преодолели и сейчас будем преодолевать снова». Небольшая скорость позволяла замечать с бреющего полета боновое заграждение. Противоторпедные сети были погружены в воду на 25 футов, а торпеды были настроены на глубину в 30 футов. Для точного сброса торпеды на воду самолетам требовалось снижаться почти до самой поверхности воды. Однажды «Содфиш» опустился так низко, что зацепил шасси волну, подняв фонтан брызг.

Приблизительно через полчаса прилетела вторая волна из пяти торпедоносцев, двух бомбардировщиков и двух самолетов с осветительными бомбами. Один из самолетов, получивший небольшие повреждения при столкновении во время взлета, отстал от основной группы, однако летчику удалось справиться с машиной и пуститься вдогонку. Он подлетел к цели через пятнадцать минут после того, как вторая волна, закончив атаку, развернулась назад, и совершил бомбовый удар в одиночку под огнем всех зенитных орудий Таранто.

Вряд ли стоит удивляться, что из всех сброшенных бомб только две попали в цель, но и те не взорвались. Торпеды же, однако, потопили три линкора, одному из которых так и не суждено было больше плавать. Учитывая то, что операция была осуществлена такими небольшими силами и при ее проведении было потеряно всего два самолета, это была большая победа. С двух подбитых «Содфишей» спаслись три человека, и великодушные итальянцы обращались со своими пленниками с безупречной учтивостью. Авианосец «Илластриес», развернувшись, поспешил на соединение с главными силами флота, и все корабли по приказу Каннингхэма подняли сигнал: «Операция успешно выполнена».

Успешно выполненная операция не осталась незамеченной командованием американского флота. Начальник оперативного командования направил в Перл-Харбор телеграмму, предостерегая адмирала Киммеля, что англичане нашли возможность использовать торпеды на мелководье. Однако у мест стоянки американских кораблей не были установлены противоторпедные «заграждения — отговоркой явилось то, что это сузило бы фарватер порта Перл-Харбор и затруднило бы маневр кораблей.

Адмирал Киммель ответил в Вашингтон, что не предпримет никаких шагов до тех пор, пока не будет разработана легкая эффективная противолодочная сеть.

Западная пустыня

Эта пустыня представляет собой практически незаселенную территорию, по площади равную Индии. Она простирается от реки Нил приблизительно на 1200 миль на запад до Туниса и на тысячу миль к югу до тех мест, где количество выпадаемых осадков становится достаточным для существования скудной субэкваториальной растительности. Западная часть Ливии называлась Триполитанией. Здесь находится крупнейший город Ливии Триполи, через который державы «Оси» переправляли большую часть военного снаряжения войскам, действовавшим в Африке. В восточной части Ливии, называвшейся Киренаикой, самым важным портом был Тобрук.

Большую часть войны Тобрук находился в руках англичан.

Вдоль Средиземного моря от египетского города Александрия до Киренаики тянется узкая прибрежная полоса. Морской берег, засыпанный известняковым песком, совершенно белый, особенно летом, когда морская вода становится прозрачно-голубой. Кое-где разбросаны расположенные далеко друг от друга деревни и крошечные города, окруженные редкими рощами чахлых пальм и клочками обработанной земли. Многие географические названия тех мест — Эль-Даба, Фука, Бук-Бук — не больше чем просто названия: ни построек, ни людей, ни питьевой воды. Летом здесь становится слишком жарко для того, чтобы воевать. Почти все боевые действия проходили в узкой полосе пустыни шириной около 40 миль. Однако населения здесь почти не было; это была скорее не война с четкими линиями фронта, а борьба за крепости, окруженные колючей проволокой и обширными минными полями, которую вели быстро перемещавшиеся по пустыне колонны войск. «Пустыня, — говорил генерал Роммель, — это рай для полководца и ад для интенданта».

Прибрежные районы расположены выше, чем начинающаяся к югу от них пустыня. Рано или поздно любой путешественник, направляющийся на юг, наталкивается на «Великое песчаное море». В некоторых местах переход к пустыне обозначен крутым обрывом вниз, трудно проходимым для колесной и даже гусеничной техники. Вот почему район Эль-Аламейна был так важен для обороны Египта; именно здесь между впадиной Каттара и морем образуется узкая полоска земли, где армия может держать оборону, не опасаясь обхода с флангов.

В Эль-Агейле «Великое песчаное море» снова приближается к побережью, и здесь армия также может не беспокоиться за свои фланги. За исключением этих двух мест войска могут чувствовать себя в безопасности, лишь если они окружены по периметру укрепленной линией и поблизости имеется источник пресной воды и порт, через который поступает снабжение. Вот почему вся кампания в Северной Африке велась за обладание тремя пунктами: Эль-Аламейном в Египте, Эль-Агейла в Киренаике и портом Тобрук приблизительно посередине.

Вдоль побережья Ливии была проложена хорошая дорога: виа Бальбиа. Англичане же протянули через Египет лишь полоску асфальта, неспособного выдержать постоянную нагрузку тяжелой техники. Вдоль этой дороги англичане начали строить очень важную железнодорожную магистраль, однако к концу 1940 года она заканчивалась в районе Мерса-Матрух (почти за 150 миль до границы с Ливией).

Остальными дорогами в пустыне были лишь колеи, ведущие через каменные россыпи и самые разнообразные виды песка. В основном песок в Северной Африке — это измельченная в порошок глина, образующая облака белой пыли, так что даже с расстояния в несколько миль можно заметить десяток пеших людей. Пыль проникает в глаза, волосы, одежду и питьевую воду. От нее не защищают лучшие фильтры, и ею покрывается все, что ешь и пьешь.

Несмотря на подобные неудобства, большинство солдат быстро привыкали к пустыне. В этих негостеприимных местах царили свободные нравы, и в большинстве частей офицеры и рядовые одевались каждый во что хотел. Вскоре войска полностью отказались от пробковых солнечных шлемов, а также от всех мифов насчет полуденного солнца, целое столетие определявших одежду британских колониальных войск. У офицеров вошло в моду щеголять, размахивая мухобойками, в брезентовых брюках, пестрых шарфах и замшевых туфлях или даже сандалиях. В жару рядовой состав оставался в одних шортах и ботинках и, несмотря на бесконечные консервы, пребывал в полном здравии.

Большая часть пустыни проходима для механических транспортных средств, и спрессованный песок представляет собой неплохое «дорожное покрытие», хотя и ходили страшные рассказы о танках, которые засасывали зыбучие пески, размокшие после проливного дождя. Но начиная от западной границы Египта и еще дальше на запад простирается не отмеченное на картах, постоянно меняющееся «Великое песчаное море». Имеющее размеры около 600 миль в длину и 200 миль в ширину, оно является, вероятно, самой обширной непрерывной областью песчаных барханов в мире; некоторые барханы достигают в высоту 400 футов. Таким образом, практически граница между Египтом и Ливией имеет протяженность всего приблизительно 200 миль. Однако для целеустремленных путешественников «песчаное море» не является непроходимым. «Для того чтобы въехать на тяжелом грузовике на гору сыпучего песка высотой футов 200–300 с уклоном 1 к 3, необходимо хорошенько разогнаться… Однако надо обладать железной выдержкой, чтобы мчаться на полной скорости на то, что с виду кажется вертикальной стеной ослепительной желтизны», — сказал бригадир Баньолд на лекции в Королевском географическом обществе. Для опытного взгляда цвет и кривизна бархана и рябь на его поверхности скажут очень многое о том, можно ли по нему проехать. Вскоре после начала военных действий группы солдат — многие получившие в одночасье повышение в чине — начали переоборудовать и оснащать грузовики «Шевроле» для того, чтобы на них обходить итальянцев с флангов.

Небольшой отряд новозеландцев под предводительством людей, хорошо знакомых с пустынями, получил название «Группа для ведения боевых действий в глубине пустыни»; его невероятные рискованные подвиги стали легендой. Он появлялся с юга — сначала для того, чтобы наблюдать, затем для того, чтобы атаковать. Изучая следы колес и гусениц, опытные солдаты определяли все передвижения неприятеля — так по отпечатку ноги верблюда кочевник-бедуин сможет прочесть его возраст, породу и состояние. В глубине пустыни бойцы группы обнаружили следы, оставленные «Фордами» «Легких автомобильных патрулей» еще в 1916 году. И до сих пор в южной части пустыни можно видеть следы, оставленные армиями Второй мировой войны.

Углубляясь в пустыню далеко на юг, отважные бойцы отрывались от баз снабжения, и это требовало большого мужества. Климат в «песчаном море» был гораздо суровее, чем в прибрежной полосе. Сильные знойные ветры нередко приводили к обморокам. В одном донесении мимоходом упоминается про мертвых и умирающих птиц, пытавшихся скрыться от палящего солнца в тени скал.

Расстояния в пустыне огромные. Один разведывательный отряд углубился так далеко на юг, что достиг пограничных застав французской Экваториальной Африки, и выяснилось, что там есть французы, желающие сражаться против Германии. Однажды одного раненого везли 700 миль на грузовике до французского военного госпиталя в Тибести. После этого ему пришлось лететь на самолете 3000 миль до Каира. Вода и горючее были на вес золота; одну из машин тащили на буксире больше 1000 миль до ремонтной мастерской. Уничтожив все транспортные средства итальянского опорного пункта, диверсионная группа отрезала его от окружающего мира. Порой бойцам приходилось туго. Двум гвардейцам и одному новозеландцу, имевшим на троих два галлона воды и консервную банку с вареньем, пришлось идти пешком по пустыне десять дней, в течение которых они преодолели 21 милю.

Генерал Уэйвелл

Британскими владениями в этой части света управлял генерал-лейтенант Арчибальд Персиваль Уэйвелл, одна из самых интересных личностей Второй мировой войны. Его положение главнокомандующего вооруженными силами на Ближнем Востоке давало ему власть над британскими силами в Египте, Судане, Палестине, Трансиордании и на Кипре. Во время войны войска Уэйвелла сражались в Восточной Африке, Сирии, Ливане, Греции и на Крите, а после начала боевых действий в Ираке под его ответственность попал и Персидский залив. Эти страны не были британскими доминионами и не входили в состав империи. Египет, в столице которого Каире находилась штаб-квартире Уэйвелла, оставался нейтральным буквально до самых последних дней войны. Английские солдаты воевали в этих странах либо в соответствии с договором, либо по приглашению местного правителя. Уэйвелл не подчинялся представительствам Великобритании — послам, верховным уполномоченным, генерал-губернаторам и так далее, — но и те ему не подчинялись. Все эти чиновники отправляли свои донесения в Лондон, кто в министерство иностранных дел, кто в управление по делам колоний. Эти департаменты Уайтхолла не согласовывали свои действия ни с военным ведомством, ни друг с другом. И они не прилагали почти никаких усилий для того, чтобы понять проблемы, стоящие перед ведущим боевые действия против неприятеля Уэйвеллом.

Ни одному другому главнокомандующему не приходилось отвечать за такую огромную территорию. Уэйвеллу, чьи ресурсы были весьма скудные, приходилось одновременно сражаться сразу в нескольких местах. Тяжелая политическая, географическая, климатическая и военная обстановка, в которой приходилось действовать, требовала, чтобы на этом посту находился человек, обладающий острым политическим чутьем дипломата, подготовкой профессионального солдата и выдержкой святого. Но первым делом Уэйвелл должен был ублажать Черчилля, чье глубокое недоверие к генералам было под стать укоренившемуся в душе Уэйвелл а презрению к политикам. Черчилль был деятельным и кипучим, в то время как Уэйвелл являл собой образец молчаливости и задумчивости. По природе своей осторожный, он был склонен считать своих врагов по крайней мере равными по силе и возможностям. Черчилль же, высокого мнения о себе, был убежден, что с любым противником можно справиться исключительно за счет дерзости и решительности. Симпатии Черчилля лежали на стороне сионизма; Уэйвелл же постоянно опасался, как бы его действия не стали причиной вооруженного восстания со стороны арабов.

Уэйвелла называли самым образованным военачальником своего времени. По словам его биографа, в поэзии «он неизменно находил утешение от всех невзгод». Уэйвелл был настолько силен как писатель, что когда однажды Черчилль заговорил о его отставке, его предостерегли о том эффекте, который будут иметь военные мемуары генерала (кстати, так никогда и не написанные). Лекции Уэйвелла в колледже Генерального штаба цитируются до сих пор, однако сам он пробыл в Королевском военном колледже в Сэндхерсте лишь очень недолго, а те знания, которые Уэйвелл получил в Винчестере, как это было свойственно вообще британскому образованию того времени, не были никак связаны с точными науками и их практическим применением.

Вероятно, Уэйвелла точнее назвать самым культурным военачальником своего времени. Но даже в этом мы должны быть осторожны, ибо большую часть своего времени он проводил в окружении огромного числа военных. Уэйвелл умел внушать к себе любовь и доверие — качество, которым обладают очень немногие. Коренастый невысокий человек в кожаных гамашах и с морщинистым лицом, почти не отличавшимся от них по цвету, он не любил появляться на людях и не заботился о безупречности своей формы, что было свойственно большинству старших офицеров. Возможно,^именно его любовью к поэзии объясняется то, что Уэйвелл не тратил слов напрасно, хотя его прямота и резкость нередко смущали окружающих его людей. Один младший офицер, сидевший рядом с бригадиром Уэйвеллом на торжественном полковом обеде в 1931 году, попытался в ответ на его «добрый вечер» завязать разговор. «Добрый вечер, сэр, — осмелился юноша. — Кажется, вы знакомы с майором X из полка Y?» «Да, — ответил Уэйвелл, — и он мне не нравится».

Военные действия измотали Уэйвелла. Когда прямо накануне нападения Гитлера на Россию он оставил свой пост, на смену ему пришел не один человек, а несколько. Несмотря на критические высказывания Черчилля, генерал оставил после себя легендарную репутацию, однако отчасти это объясняется тем, что ему лично приписывали заслуги во всех успешных операциях, проведенных войсками под его командованием, в то же время редко обвиняя в неудачах, которых можно было бы избежать. В течение долгого времени комплименты, расточаемые Уэйвеллу, одновременно были направлены на то, чтобы выставить Черчилля необразованным дилетантом с диктаторскими замашками, чьи представления о войне так и не вышли за рамки его участия в южноафриканской кампании в отроческом возрасте. Однако трудно предположить, что подобная писанина доставила бы удовольствие самому Уэйвеллу.

Арчи Уэйвелл говорил, что он пошел в армию только для того, чтобы порадовать своего отца. Когда англо-бурский кризис внезапно потребовал большого количества сухопутных офицеров, срок обучения Уэйвелла в Сэндхерсте был сокращен с полутора лет до двух семестров. В сентябре 1901 года восемнадцатилетний лейтенант «Черного дозора» Уэйвелл уже направлялся в Южную Африку. Во время Первой мировой войны он служил в Египте и Палестине; и в Палестину он вернулся в 1937 году. Теперь-же, в Каире, Уэйвелл был в зените своей карьеры.

Генерал О'Коннор едва не завоевывает Ливию

Итальянская армия в Ливии находилась в состоянии войны с англичанами в соседнем Египте еще с июня 1940 года, когда Муссолини вторгся в Южную Францию. Но летом в Африке слишком жарко для того, чтобы вести боевые действия. Итальянцы осторожно выжидали, пытаясь определить, собираются ли сражаться французские войска, находящиеся к западу от Ливии, в Тунисе и Алжире. Довольно скоро выяснилось, что те не имеют ни малейшего желания воевать. Уэйвелл к тому времени пришел к выводу, что лучшим видом обороны будет постоянная демонстрация воинственности по всей границе Египта. Через три дня после того, как Италия объявила войну, из Палестины был отозван вместе со своим штабом генерал-майор Р. Н. О'Коннор, которому предстояло возглавить так называемые Силы Западной пустыни. (Это ошибочное название «Западная пустыня» родилось во время Первой мировой войны — так Сахару отличали от Синая, «Восточной пустыни».)

О'Коннор был человеком тихим и скромным, запомнившимся слушателям колледжа Генерального штаба своими весьма посредственными лекциями. Во время Первой мировой войны он воевал бок о бок с итальянцами, наградившими его Серебряной медалью за доблесть. Обычно одевался О'Коннор неброско, он терпеть не мог показухи. Улыбался он крайне редко, и, по словам одного из его подчиненных, тот никогда не видел, чтобы О'Коннор смеялся. Несмотря на такую суровую нелюдимость, О'Коннор был одним из самых любимых генералов старой школы. Для учащихся военных заведений он до сих пор является, пожалуй, самым талантливым полководцем своего времени.

Через два дня после начала войны дозор 11-й гусарской дивизии на бронемашинах «Роллс-Ройс» выпуска конца 20-х годов пересек границу с Ливией и захватил в плен двух итальянских офицеров и 59 рядовых. Впоследствии подобные рейды стали обычным делом; дерзкими набегами англичане держали итальянские войска в постоянном напряжении.

«Армия действовала небольшими мобильными отрядами, совершавшими дерзкие стремительные набеги преимущественно по ночам. Эти группы нападали на итальянские форпосты, взрывали захваченные склады с военным снаряжением и быстро отступали. Они оставались на одном месте час, день, неделю, а затем бесследно исчезали… Пал форт Маддалена, затем форт Капуццо. Сиди-Азиз подвергся опустошительному набегу. Английские бронемашины внезапно появились на дороге, ведущей в Бардию, громя колонны со снаряжением».

О'Коннор стремился лично познакомиться с неприятелем. Дозорная группа 11-й гусарской дивизии, углубившись на занятую неприятелем территорию, встретила движущуюся с запада штабную машину. Однако, когда машина подъехала ближе, разведчики опустили оружие, узнав генерала О'Коннора. «Мне это очень не понравилось», — сказал один из гусаров.

Попавшие в пустыню впервые больше всего страдали от сурового климата. Один молодой офицер, только что прибывший из Англии, так описывал хамсин, песчаную бурю:

«Внезапно на землю опустилась темнота, и задул горячий ветер — словно распахнулась дверца огромной печки, — принеся с собой облако раскаленной пыли. На нас обрушился хамсин. Этот непрерывно завывающий яростный ветер, забивающий глаза и уши песком и проникающий повсюду, задержал нас на несколько дней… наполнив наши сердца меланхолией и тревогой. Как мы выяснили позднее, эти ужасные песчаные бури, пожалуй, были единственным, что могло останавливать военные действия».

Но для бывалых солдат пустыня была так же хорошо знакома, как и оружие, которым им приходилось сражаться. Мало что изменилось со времен Первой мировой войны. На летающие над колючей проволокой истребители-бипланы смотрели пехотинцы, вооруженные винтовками «Ли-Энфилд». Пулеметы «Виккерс» и «Льюис» использовались в английской армии еще в 1914 году; не менее древними были и орудия: 18-фунтовая пушка и 6-дюймовая гаубица. Когда в авиакатастрофе погиб маршал Итало Бальбо, до назначения губернатором Ливии бывший летчиком с мировой известностью, самолеты Королевских ВВС, перелетев через линию фронта, словно в кадре из голливудского фильма «Предрассветный патруль», сбросили на итальянские позиции послание с выражением соболезнования.

Итальянская армия была оснащена еще более древним вооружением: бронемашины были образца 1909 года, а танки Роммель назвал «полностью устаревшими». Маршал Родольфо Грациани, принявший пост губернатора Ливии и командование итальянскими войсками после гибели Бальбо, заслужил себе репутацию во время колониальных войн, которые вела Италия, однако он не имел опыта борьбы с современным противником.

Муссолини приказал Грациани начать наступление, и в сентябре итальянские войска, почти не встречая сопротивления англичан, продвинулись вперед примерно на 60 миль. В Сиди-Баррани Грациани остановился, чтобы подвести дороги и водопровод и построить линию укрепленных фортов. Однако цепочка крепостей, простиравшаяся на 50 миль в глубь материка, не была приспособлена для ведения круговой обороны. Соседствующие форты не обеспечивали друг другу огневую поддержку, и в одном месте в линии обороны была брешь в 20 миль.

Римское радио раструбило по всему миру о победе. «Теперь в Сиди-Баррани снова спокойно, — объявил диктор. — Магазины открылись, и возобновлено движение трамваев». Однако не требовалось заканчивать академии, чтобы видеть, какие возможности предоставляет брешь в линии обороны. Войска могли пройти в нее, а затем нанести итальянцам удар с тыла. Артобстрел фортов должен был внести смятение в ряды оборонявшихся, а тяжелые танки «Матильда», практически неуязвимые для противотанковых орудий, двигались бы по следам итальянской техники (нанесенным на карты по данным аэрофотосъемки), преодолевая без потерь минные поля. Вслед за танками в прорыв предстояло продвинуться пехоте, погруженной на грузовики.

Силы Западной пустыни состояли из механизированной дивизии и имеющей боевой опыт индийской дивизии, в состав которой, как и в состав большинства индийских дивизий, входили британские пехотные батальоны. План О'Коннора состоял в том, чтобы, приблизившись к линии крепостей ночью, осуществить глубокий рейд продолжительностью в пять дней. Ничейная территория простиралась приблизительно на 70 миль, поэтому необходимое снаряжение было выдвинуто вперед и замаскировано там. Самолеты Королевских ВВС, осуществлявшие прикрытие с воздуха, должны были уничтожить авиацию неприятеля на аэродромах, а Королевскому флоту предстояло нанести огневой удар по прибрежным целям.

Были приняты особо строгие меры предосторожности. Войска не получили предупреждения о предстоящем наступлении, увольнения не отменялись, выдвижение вперед объяснялось лишь предупредительными действиями, и даже медицинская служба не была уведомлена о возможном резком увеличении числа раненых. Поскольку О'Коннор планировал лишь пятидневный рейд, он был очень удивлен, узнав в самый последний момент, что Уэйвелл замыслил полномасштабный прорыв. «Весьма вероятно, обстоятельства сложатся так, что у нас появится возможность развить частный успех в решающую победу над противником, — написал Уэйвелл, добавив: — Я не питаю никаких грандиозных надежд по поводу предстоящей операции, но в то же время я хочу дать твердо понять, что если перед нами откроется благоприятная возможность, мы должны быть готовы — морально и технически — максимально полно использовать ее».

Наступление началось в ночь на 8 декабря 1940 года, запомнившуюся всем яркой луной и безоблачным звездным небом. С началом артиллерийской подготовки тяжелые танки двинулись вперед, а за ними под звуки волынок пошел Камеронский полк шотландских горцев. Бойцы Раджпутского стрелкового полка внезапно обрушились на заспанных и изумленных итальянцев, не успевших даже одеться.

В отличие от картин сражений в пустыне, представленных на живописных полотнах, в эту холодную ночь солдаты были одеты в теплое нижнее белье и шерстяные свитера. Многие несли шинели в скатках и вещмешки с запасом продовольствия на три дня, гранатами и патронами — кто сколько мог нести.

Итальянцы сражались упорно, но наступление было спланировано безукоризненно. Крепости пали, и Сиди-Баррани был взят. Слышавшие победные реляции римского радио напрасно искали бы магазины и трамваи. Сиди-Баррани оказался не более чем «несколькими глинобитными хижинами и узкой полоской причала». Англичане продолжали наступление, и итальянцы под их натиском катились назад по прекрасной дороге вдоль побережья, которую сами же построили для подвоза боеприпасов и снаряжения.

Пятидневный рейд вскоре перерос в полномасштабное наступление, в результате которого была захвачена полоса побережья до самого Тобрука. 6-я австралийская дивизия наступала вдоль берега моря, а 7-я танковая дивизия нанесла удар в глубь материка, где у местечка Эль-Мекили произошло столкновение с крупным итальянским танковым соединением, в котором обе стороны понесли потери. Продемонстрировав тактическое мастерство, итальянцы ночью 26 января отошли к Джебель-Акдар (Зеленым горам).

Джебель представляет собой возвышенную область с горами, достигающими высоты в 2500 футов; плодородная почва и достаточное количество осадков стали причиной того, что этот район облюбовали итальянские колонисты-фермеры. Сейчас они встречали наступавшие английские войска свежими яйцами и фруктами, жалуясь на то, что после ухода итальянской армии местные арабы стали совершать набеги на фермы, грабить и насиловать. Арабы этого не отрицали; больше того, они ждали от англичан одобрения: ведь итальянцы их враги, не так ли? «Нам ничего не оставалось делать, кроме как двигаться дальше, надеясь на лучшее», — писал военный корреспондент Александр Клиффорд.

В то время как итальянцы отступали по идущей вдоль побережья дороге, а за ними по пятам шла австралийская дивизия, О'Коннор задумал двинуть механизированную дивизию наперерез. Двигаясь напрямую через пустыню и держась южнее Джебеля, она должна была выйти к морю у Беда-Фомм, опередив отступающие итальянские войска. Дозор, высланный вперед для того, чтобы разведать дорогу, вернувшись, решительно заявил, что пустыня «непроходима». Это донесение оставили без внимания. О'Коннор решил не дожидаться новых танков и припасов, а вместо этого, собрав бронетехнику со всех частей, создал одну полноценную бригаду. И вот эта потрепанная механизированная дивизия, за которой следовали все имевшиеся в наличии грузовики со снабжением, ориентируясь только указаниями компаса, двинулась на юго-запад через земли, обозначенные на карте белым пятном. Надо было не просто благополучно дойти до моря; вся операция становилась совершенно бесполезной, если англичане выходили на дорогу у Беда-Фомм после того, как по ней прошла отступающая итальянская армия. Клиффорд писал:

«Передовой дозор не солгал… Милю за милей нам приходилось трястись по огромным россыпям острых неровных камней, которые пересекали полосы мельчайшего мягкого песка, в котором колеса машин тонули по ось. Когда налетали песчаные бури, грузовикам, чтобы не заблудиться, приходилось двигаться вперед, буквально касаясь один другого. Вся колонна тонула в непроницаемом мраке, и лишь через несколько часов восстанавливался визуальный контакт. Было очень холодно, и вторую половину перехода постоянно шли проливные ледяные дожди. Солдаты взяли с собой только самое необходимое, и не было ни лишнего одеяла, ни лишней шинели; в день человеку выдавалось чуть больше стакана воды… Итак, после полудня 5 февраля Седьмая танковая дивизия перерезала дорогу в двух местах милях в пятидесяти к югу от Бенгази. И только тут выяснилось, что вся уцелевшая итальянская армия оказалась зажата между двумя зубцами».

«Англичане не смогут этого сделать, — сказал итальянский главнокомандующий по поводу марша через пустыню, — но если они все же это сделают, у нас в запасе есть еще два дня». На самом деле если бы итальянцы успели пройти через Беда-Фомм двумя часами раньше, они были бы спасены.

Сражение началось с того, что огнем артиллерии были подбиты передовые итальянские грузовики. Извивающаяся по дороге на несколько миль колонна оказалась зажата на этой совершенно плоской равнине, где возвышался единственный холм, прозванный англичанами «Оспина», за который развернулись ожесточенные бои.

В течение полутора суток англичане, постоянно маневрируя, сражались с превосходящими силами итальянской армии, имевшей значительное преимущество в артиллерии. Один танковый батальон англичан, пробившись с боем к находящемуся в десяти милях складу, пополнил запасы топлива и боеприпасов и снова вступил в сражение. Взаимодействие танков, артиллерии, пехоты и инженерных частей было на высоте. Когда итальянские танки выстроились в боевой порядок, готовясь к контратаке, саперы выдвинулись вперед и прямо у них перед носом поставили минные заграждения. В другом случае Стрелковая бригада совершила стремительный бросок, предотвратив попытку прорыва итальянцев по грунтовой дороге.

Весь день итальянские войска при поддержке танков и артиллерии совершали яростные попытки прорваться. В сводках об этом сражении редко упоминается то немаловажное обстоятельство, что среди частей отступавшей армии находилось много итальянских гражданских лиц, что создавало огромные трудности. Командующий армией генерал Теллера был смертельно ранен. Рано утром на следующий день итальянцы предприняли последнюю отчаянную контратаку, задействовав всю бронетехнику, но понесли большие потери, и это был конец. Лишившись поддержки танков, пехота была вынуждена остановиться. Около девяти часов утра итальянцы подняли белый флаг.

Генерал О'Коннор прибыл на ферму в Солуке, куда доставили взятых в плен шестерых итальянских генералов. Он обнаружил, что итальянские военачальники одеты в безукоризненно чистые щегольские мундиры и начищенные до блеска ботинки, в то время как сам он был, по обыкновению, в холщовых брюках, кожаной безрукавке, вязаном шарфе и помятой фуражке.

«Прошу извинить за доставленные неудобства, — сказал О'Коннор. — У нас не было времени, чтобы подготовиться должным образом».

«Ну что вы, — ответил генерал Кона. — Мы понимаем, что вы очень спешили».

На протяжении многих лет проезжавшие мимо могли лицезреть наглядные свидетельства тех боев: вытянувшуюся на несколько миль колонну танков, орудий, грузовиков, топливных цистерн — трофейной техники было так много, что даже местные кочевники-арабы не смогли растащить ее всю.

О'Коннор не терял времени. Уже через несколько часов после победы под Беда-Фомм бронемашины 11-й гусарской дивизии неслись вперед по дороге на Эль-Агейлу. За исключением нескольких человек, поспешно сдавшихся в плен, неприятеля не было видно. Начался уже февраль 1941 года, и «пятидневный рейд» Уэйвелла продолжался 62 дня. 4-я индийская дивизия, сердце армии, была переброшена в Восточную Африку, и на смену ей пришли австралийцы. Наступавшие войска продвинулись на 500 миль, и в результате боев армия Грациани была полностью разгромлена. Десять итальянских дивизий были уничтожены. 133 295 человек были взяты в плен; англичане захватили около 400 танков и 1240 орудий. Британская армия также была истощена. Практически все транспортные средства Сил Западной пустыни были или списаны, или непременно оказались бы списаны, если бы попались на глаза механикам из мастерских. Однако потери в живой силе были весьма незначительными: 500 убитых, 1373 раненых и 55 пропавших без вести.

Однако каково бы ни было состояние Сил Западной пустыни, противостоять им было некому. Боевой дух союзных войск был очень высокий, солдаты почувствовали вкус победы. Несмотря на то что впереди еще оставалось огромное пространство неприятельской территории, англичанам могли противостоять только разрозненные тыловые части. Военное снаряжение и подкрепления уже были в пути; порт в Тобруке действовал, а с началом работы порта в Бенгази, хотя и слишком мелкого для больших судов, снабжение поступало бы непосредственно к передовым частям. Флот господствовал в прибрежных водах, а Королевские ВВС должны были в самое ближайшее время уничтожить остатки итальянской авиации. Все было готово к последнему натиску, в результате которого итальянцы должны были быть изгнаны из Северной Африки.

Великолепная операция, проведенная О'Коннором, заслужила место в военных учебниках, и она его получила. Однако в решающий момент все остановилось, и итальянцы так и не были изгнаны из Северной Африки. Черчилль — в настоящее время это общепризнанно считается одним из самых неудачных стратегических решений в войне — остановил победоносное продвижение армии О'Коннора и приказал Уэйвеллу передать механизированную бригаду и три пехотные, дивизии для отправки в Грецию, где со дня на день ожидалось вторжение немецких войск.

Большое путешествие Гитлера на поезде: октябрь 1940 года

Для того чтобы проследить за цепочкой событий, приведших к кризису в Греции, нам необходимо вернуться назад в октябрь 1940 года, когда маршал Родольфо Грациани все еще строил в пустыне крепости и подводил к ним дорогу и водопровод. Ничто не предвещало наступление О'Коннора, и у Гитлера были все основания верить, что обещанное Грациани наступление на англичан приведет итальянскую армию в Каир. Как только итальянцы оккупируют Египет, итальянский флот сможет войти в Александрию, взять под свой контроль Суэцкий канал и, таким образом, откроется дорога к нефтяным запасам Персидского залива.

Лелея подобные надежды, немцы направили в Ливию для оценки ситуации итальянской армии признанного специалиста по танкам генерала Риттера фон Тома с группой офицеров. Фон Тома должен был доложить Гитлеру положение вещей 3 ноября, но фюрер к тому времени уже был убежден, что «итальянцы смогут разобраться с англичанами в Африке сами». В крайнем случае, им потребуется небольшая помощь со стороны немцев.

В то время как войска Муссолини угрожали Египту, Гитлер искал пути захватить Гибралтар и запечатать Средиземное море с другого конца. Сев на роскошный поезд «Америка», он отправился в Андей, небольшой французский городок у самой границы с Испанией, чтобы встретиться с генералом Франко. Гитлер попросил Франко вступить в войну на стороне держав «Оси» или, по крайней мере, пропустить через Испанию германские войска, которые должны будут захватить Гибралтар.

Франко никак не отреагировал на щедрые обещания Гитлера снабжать Испанию войсками и сырьем и отдать ей французские колонии и Гибралтар. Фюрер предлагал испанскому диктатору даже нефть, ибо вторгшиеся во Францию немецкие армии захватили огромное количество складов горючего, которого хватило для проведения Битвы за Англию и первого наступления на Москву. У Франко и его советников был готов ответ. Еще совсем недавно Испанию раздирала на части гражданская война, и Франко не был уверен, что война с внешним врагом сплотит нацию. Больше того, его кровопролитная борьба против собственного народа велась под знаменем крестового похода против коммунизма: как он может верить человеку, ставшему ближайшим другом Иосифа Сталина? Франко и его окружение держались так холодно, что Гитлер, не выдержав, вскочил на ноги и заявил, что не видит смысла продолжать переговоры. Однако фюрер был не из тех, кто сдается с легкостью; он еще долго продолжал убеждать своего собеседника, а затем оба диктатора отправились обедать в вагон-ресторан. Гитлер не привык к подобному пренебрежению, и когда в 2.15 утра поезд Франко тронулся под звуки государственного гимна Испании, он разразился гневной бранью по поводу Франко и «этой свиньи-иезуита», министра иностранных дел Испании, вмешивавшегося в разговор с такой бесцеремонностью, на которую не осмелился бы ни один немец. Гитлер уже успел привыкнуть к тому, что все складывается только так, как этого хочет он сам. Впоследствии он признался Муссолини: «Я предпочел бы, чтобы у меня вырвали три или даже четыре зуба, только чтобы не переживать этого вновь».

В июне 1940 года после капитуляции Франции многие ожидали, что итальянские войска войдут во французские колонии в Африке. Подобное расширение итальянского владычества сделало бы Муссолини влиятельным государственным деятелем, к чему он постоянно стремился. Причину, по которой этого не произошло, следует искать в тексте секретного документа, подписанного Гитлером, когда его поезд прибыл на следующий день в городок Монтуар, расположенный в 25 милях к северу от Тура.

Там Гитлер встретился с маршалом Петэном, человеком, отныне повелевавшим Вишистской Францией. Петэн, солидно выглядящий старик с огромными седыми усами, прибыл на встречу одетый в генеральский мундир, напоминая этим всем, что он герой Первой мировой войны. Гитлер, понимавший тщеславие старика, выставил почетный караул. Петэн, не уступавший ему в хитрости, догадавшись, какой шум поднимет по поводу фотографий германская пропаганда, оставил почетный караул без внимания и перешел прямо к делу — подписанию секретного протокола с победителем.

«Державы «Оси» и Франция одинаково заинтересованы в скорейшем поражении Англии. Соответственно, французское правительство будет по мере возможности способствовать всем действиям держав «Оси», направленным на достижение этой цели».

Гитлеру этот договор пришелся по душе, к тому же на него произвело впечатление спокойное достоинство Петэна, и он решил, что лучше всего будет оставить колонии в руках Франции, позволив Петэну все больше и больше приспосабливать их к нуждам Германии. Гитлер «выразил бурную радость», узнав о том, как французские колониальные власти в Дакаре дали отпор англо-французским войскам и Королевскому флоту. Скорее всего французские колонии, переданные под управление таким иностранцам, как Франко или Гитлер, будут настроены не так антибритански. В выпущенной после встречи директиве Гитлер упомянул «настоятельную необходимость» французским колониям в Западной и Экваториальной Африке выступать против Великобритании и всеми возможными силами бороться со «Свободной Францией».

Снова сев в свой личный поезд, Гитлер приготовился ехать в Берлин на встречу с русским министром иностранных дел, когда пришла длинная шифрованная телеграмма от Муссолини, предупреждавшего о том, что Петэн ведет секретные переговоры с представителями «Свободной Франции» в Лондоне, а англичане собираются захватить Грецию. Последнюю угрозу, намекал хитрый Муссолини, следует предвосхитить, нанеся упреждающий удар по Греции. И сделать это должны итальянские войска, находящиеся в Албании. Оба заявления дуче были совершенно беспочвенными и были сделаны им в корыстных целях.

Встревоженный Гитлер спешно переменил свои планы. Он попросил Муссолини о встрече, и тот предложил ему приехать в следующий понедельник, 28 октября, во Флоренцию. Когда поезд Гитлера проезжал через Болонью, поступило сообщение, что сегодня утром итальянские войска, расположенные в Албании, вторглись на территорию Греции. Разумеется, Муссолини хотел поставить своего старшего партнера перед fait accompli[268], как уже не раз поступал с ним Гитлер. Фюрер был недоволен, однако его возражения не были принципиальными. Он предпочел бы, чтобы дуче подождал до президентских выборов в Америке, до которых оставалась всего одна неделя. Он показал бы наиболее удобные пути вторжения и скоординировал действия итальянских и германских войск. Гитлер вынужден был принять новое положение дел, однако ему пришлось приложить все силы, чтобы изобразить радость, когда Муссолини бросился ему Навстречу со словами: «Führer, wir marschieren!»[269], ожидая поздравлений.

Гитлер любил сюрпризы только тогда, когда они исходили от него. Он был взбешен тем, что ни один германский атташе, ни один офицер, прикомандированный к итальянским войскам, не предупредил его о таком развитии событий. На самом деле это не итальянцы так преуспели в соблюдении секретности; просто немцы показали свою полную некомпетентность. О приготовлениях итальянских войск к вторжению в Грецию поступало много предостережений, но ни одно из них не дошло до Гитлера.

Пока Гитлер пребывал в раздумье, англичане действовали. Всего через пять дней после того, как итальянские войска перешли границу Греции, англичане высадились на Крит и остров Лемнос, расположенный к северу от него. На материке греческая армия оказывала упорное сопротивление, и итальянцы начали отступление. Кто-то радовался успехам греков, но другие понимали, что неудачи итальянцев вовлекут в войну в Греции немцев. А это, в свою очередь, вовлечет в нее англичан.

15 ноября, задолго до того, как стал очевиден провал итальянских войск, генерал Томас Блейми, командующий австралийскими силами на Ближнем Востоке, послал неофициальное письмо своему премьер-министру. Австралийцы стали костяком британских сил в Северной Африке, и Блейми писал, что «необходимо все силы и энергию направить на подготовку к тому, что развитие международной обстановки, в том числе в балканских государствах, может вынудить нас оказаться вовлеченными в постоянные наземные боевые действия».

Глава 14

Если у вас неприятности и на вас обрушиваются новые неприятности, это значит, что ваши неприятности удваиваются.

Даниэль Дефо. «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо».

ДВОЙНОЕ ПОРАЖЕНИЕ: ГРЕЦИЯ И КИРЕНАИКА

Обязательства Великобритании перед Грецией были основаны на обещании, данном правительством Чемберлена в апреле 1939 года с целью обуздать притязания Гитлера. В то время положение дел было совершенно иным, чем в полные отчаяния дни начала 1941 года, когда Великобритании приходилось сражаться за свое выживание. Теперь, когда Греция вступила в войну, Черчилль убедил себя и всех тех, кто был готов его слушать, что отправка Британских экспедиционных сил в Грецию, возможно, вовлечет в войну Турцию и Югославию на стороне союзных держав и, таким образом, образуется новый единый южный фронт. Быть может, лучше организованная разведка смогла бы убедить Черчилля в том, что у Турции нет ни желания, ни ресурсов воевать на чьей бы то ни было стороне, что германская армия имеет 150 дивизий и мощные военно-воздушные силы, готовые к бою, и его стратегические замыслы — лишь попытка выдать желаемое за действительность.

Однако Интеллидженс сервис была не способна предоставлять имеющую какую-либо ценность информацию, помимо того что поступало из Блетчли-Парка, где в начале февраля 1941 года был расколот шифр «Энигмы» «Рейхсбана» (железных дорог Германии). В то время большая часть грузов и пассажиров передвигалась по железной дороге, поэтому служба БП стала получать достоверные сведения о германских перевозках, в частности о товарных вагонах, доставлявших евреев в лагеря уничтожения, и железнодорожных платформах, на которых перебрасывались к местам новой дислокации танковые дивизии. Внезапно возросший объем информации свидетельствовал о передвижении оборудования «Люфтваффе», снаряжения и, что самое важное, боеприпасов в Южную Болгарию, где немцы в спешном порядке принялись строить аэродромы. Все это позволяло сделать вывод о неминуемом вторжении германских войск в Грецию с востока, далеко от тех мест, где греки сражались с итальянцами.

Черчилль правильно истолковал эти данные, и 11 февраля Комитет обороны принял решение отдать приказ генералу Уэйвеллу вмешаться в происходящее в Греции, причем это имело приоритет перед наступлением на Триполи и изгнанием итальянцев из Северной Африки. Это оказалось одним из самых судьбоносных решений войны.

Уэйвелл должен был бы отказаться. Он был достаточно независим и авторитетен для того, чтобы сказать Черчиллю «нет». Неудача союзников во Франции, хорошая взбучка, полученная ими в Норвегии, показывали, что для таких операций жизненно важным является господство в воздухе, завоевать которое с теми разрозненными малочисленными эскадрильями Королевских ВВС, имевшихся в распоряжении Уэйвелла, не было никакой надежды. Однако Уэйвелл не сказал «нет». Оголив свою армию, он выделил четыре дивизии для отправки в Грецию. Похоже, никто не задался вопросом, как найти замену этим частям.

После того как немцы без особого труда завоевали Грецию, многие дневники и воспоминания были надлежащим образом подменены. По учебникам истории складывается впечатление, что Черчилль с криками и руганью подталкивал всех к войне в Греции, которой никто не хотел. Однако если внимательно изучить точки зрения, высказанные до принятия решения, сложится совершенно иная картина. Конечно, осторожных слов было предостаточно, однако трудно найти хотя бы несколько значительных политических и военных фигур, упорно выступавших против британского вмешательства в Греции. Один из друзей Уэйвелла, бывший в то время в его штабе, пишет:

«Впоследствии нашлось много умников, заявлявших, что отправка войск в Грецию явилась безумием; однако в действительности лишь один старший офицер штаба с самого начала последовательно и решительно выступал против этого, и только он может положа руку на сердце сказать: «Я же предупреждал…» И Уэйвелл, и Вильсон впоследствии признавались — черным по белому, — что в свете тогдашних сведений они снова поступили бы именно так, как поступили».

Офицером, последовательно выступавшим против отправки британских войск в Грецию, был Френсис де Гиньян, служивший в группе планирования Ближневосточного штаба Уэйвелла. В своих мемуарах он так пишет о кампании в Греции:

«Насколько я помню, никто не просил группу планирования предоставить прогноз по поводу осуществимости этого замысла. А у нас были весьма серьезные возражения. Начальник службы разведки бригадир Ширер подготовил доклад, в котором обращалось особое внимание на то, какие угрозы может таить в себе эта кампания с учетом имеющихся у Германии ресурсов, а также современных методов ведения войны. Я помню, как этот документ вернулся от главнокомандующего генерала Уэйвелла. Вверху его рукой было написано: «Война — это преодоление трудностей» — Вульф. Присоединяюсь. А.П.У». Разумеется, такой боевой дух заслуживал восхищения, но мы задавались вопросом — в той степени, насколько это позволено младшим офицерам, — верно ли принятое решение».

Помимо Уэйвелла, пожалуй, на всем Ближнем Востоке был всего один человек, обладавший достаточным влиянием, чтобы наложить вето на решение отправить людей и боевую технику в Грецию, и им был генерал Томас Блейми, командующий австралийскими частями. Этот грузный 57-летний весельчак не снимал фетровую шляпу и обладал репутацией дамского угодника. Он имел приказ своего правительства ни в коем случае не отдавать австралийские подразделения «целиком или по частям» под командование английских военачальников. Правительство Австралии было полно решимости не допустить того, чтобы их соотечественников бездумно приносили в жертву — так, как это было во время Первой мировой войны.

У Блейми уже было несколько стычек с Уэйвеллом. В сентябре 1940 года, когда Блейми отказался выполнить приказ «Джамбо» Вильсона передать ему бригаду из состава австралийских сил, последовало подтверждение этого приказа сначала от Уэйвелла, а затем и от самого Черчилля, «требовавшего» Блейми подчиниться. Тот твердо стоял на своем, и Черчиллю пришлось отступить. И вот 18 февраля, возвратившись прямо из своего штаба, находящегося на передовой, Блейми выслушал план Уэйвелла отправить в Грецию экспедиционные силы, состоящие в основном из австралийцев и новозеландцев. Мнения Блейми о целесообразности этой операции никто не спросил.

Блейми ответил, что он сначала должен проконсультироваться со своим правительством, можно ли задействовать в предстоящей кампании австралийские войска. Уэйвелл заявил, что он уже говорил с Робертом Мензисом, премьер-министром Австралии, к тому же это предложение было принято на заседании британского военного совета, на котором присутствовал Мензис. Блейми, чувствуя, что решение принято у него за спиной, все же дал свое согласие, но 9 марта, после новой встречи с Уэйвеллом, отправил своему правительству подробный отчет, полный предостережений. Он телеграфировал, что его совершенно не радует перспектива ставить своих людей под удар значительно превосходящих сил хорошо оснащенного и подготовленного противника, предупреждая, что кампания в Греции в высшей степени рискованная в свете огромного неравенства в численности и обученности сторон.

Мензис и правительство Австралии, прочтя донесение, были крайне встревожены. Они были уверены, что англичане спросили мнение Блейми по поводу предстоящей операции и получили его согласие. Без войск доминионов проведение операции становилось невозможным, но все решили, что теперь уже слишком поздно что-либо менять.

Блейми не желал отдавать своих людей под начало англичан. «Прошедший опыт научил меня смотреть с тревогой на то, как английские командиры становятся во главе крупных соединений первоклассных войск доминионов, — сказал он, — в то время как военачальники доминионов полностью исключаются из обсуждения вопросов управления войсками и планирования боевых операций».

Австралии и Новой Зеландии предстояло выделить все войска для отправки в Грецию, за исключением механизированной бригады и артиллерии, однако командовать экспедиционными силами должны были не Блейми и не новозеландский генерал сэр Бернард Фрейберг. Вместо этого командование было поручено английскому генералу сэру Мейтленду «Джамбо» Вильсону, командующему группировкой в Египте и бывшему правой рукой Уэйвелла. Вильсон не пользовался популярностью в войсках. Всем была памятна его желчная склока на людях с одним из немногих английских специалистов по боевому применению танковых частей — генерал-майором Перси Гобартом, — который был с позором отослан в Англию.

Блейми возразил, что, поскольку основу экспедиционных сил составят войска доминионов, командование должно быть поручено ему. Уэйвелл, не отрицая, что в составе экспедиционных сил будет 42 тысячи австралийцев и новозеландцев, сказал, что с учетом служб обеспечения, связи и так далее общая численность войск, направляемых в Грецию, достигнет 126 тысяч человек, так что солдаты доминионов будут составлять в них лишь треть. Блейми уступил, но вскоре у него возникли подозрения, что Уэйвелл обманул его, назвав цифру, бывшую не более чем долгосрочным прогнозом. «Часть этих войск еще в пути, а часть вообще не существует», — писал он. Подозрения Блейми оказались обоснованными: в Грецию было отправлено 17 125 австралийцев и 16 720 новозеландцев, что составило больше половины общей численности экспедиционных сил. Если Уэйвелла и втягивали в войну в Греции помимо его воли, он великолепно скрывал свои истинные чувства. Один из его младших штабных офицеров, де Гиньян, был вместе с ним в Афинах, когда делегация Великобритании сделала- греческому правительству конкретное предложение о помощи. Он писал:

«Когда пришло время высказать свое мнение по поводу военного аспекта предстоящей операции и шансов на успех Британских экспедиционных сил, Иден [министр иностранных дел Великобритании] обратился к генералу Уэйвеллу с просьбой поделиться своими соображениями. Это был очень напряженный момент; казалось, было слышно, как растет трава. Уэйвелл не спеша встал, готовясь отвечать. Помню, я мысленно вознес к небу молитву, чтобы он высказал сомнения по поводу исхода операции; когда же Уэйвелл закончил свой доклад, я почувствовал, что меня захлестнула волна ярости, ибо я не мог понять, как может опытный военачальник говорить подобные вещи. Тихим и подавленным голосом Уэйвелл доложил всем присутствующим, что, по его убеждению, предполагаемая помощь обязательно должна позволить союзникам предотвратить захват Греции германскими войсками».

Сторонники Уэйвелла утверждают, что он значительно переоценивал силу греческой армии и считал, что гористый ландшафт облегчит ведение оборонительных действий. Однако окончательное решение, принятое в тот день, как и все стратегические решения, было в первую очередь политическим. Делегацию в Афины возглавлял Антони Идеи, глава внешнеполитического ведомства, и именно он больше всех горел энтузиазмом сражаться на стороне Греции. Еще в самолете по пути в Афины Иден составил подробный список, сколько танков, орудий и солдат он пообещает греческому правительству. Греки отказались бы от помощи, если бы сочли ее недостаточно эффективной, и люди Идена «раздули» цифры. «Мне казалось… это граничит с бесчестием», — признается в своих воспоминаниях де Гиньян. Он продолжает, описывая Идена после окончания конференции, когда уже было принято решение отправить войска в Грецию:

«Иден вышел с торжествующим видом. Он подошел к камину и, потирая руки у огня, начал диктовать текст донесения своему секретарю. Все сотрудники министерства иностранных дел были рады исходу переговоров не меньше своего шефа и буквально расточали друг другу комплименты. Судя по всему, Идеи добился своей цели, выполнил ту задачу, с которой прибыл сюда».

Просто диву даешься, как могла возникнуть одна только мысль об этом неподготовленном вторжении в Европу с юга. Даже если оставить в стороне полное отсутствие поддержки с воздуха, сыгравшее такую большую роль в поражении Британских экспедиционных сил, что потрясенные солдаты, которым посчастливилось спастись, ни о чем другом не говорили; даже если отбросить то, что линии снабжения протянулись через Средиземное море; забыть о том, что британские войска на Ближнем Востоке снабжались конвоями, которым приходилось огибать Африку и проходить через Суэцкий канал или же пересекать ставшее похожим на огромное стрельбище Средиземное море, — задумайтесь, как могла английская армия, не говоря уж о всего 4 дивизиях образца 1941 года, противостоять огромным силам, подготовленным Германией к вторжению в Россию.

Уэйвелл уступил. Начиная с 5 марта 1941 года морские конвои доставили из Александрии в греческий порт Пирей 60-тысячную армию — без необходимой боевой техники и почти без авиационного прикрытия, — которой предстояло вступить в заранее проигранное сражение. За три недели до этого О'Коннор был уведомлен о том, что о продолжении его наступления в Ливии не может быть и речи. 12 февраля 1941 года честолюбивый генерал Эрвин Роммель провел свою первую ночь на африканской земле, перед тем как лечь в кровать успев облететь линию фронта. Роммель был решительно настроен оттеснить англичан к Каиру и оставить свой след в истории.

Без участия в греческой кампании Уэйвелл смог бы удержать всю завоеванную пустыню и, возможно, сохранить жизненно важный остров Крит. Но приговор историка Коррелли Барнетта суров:

«Таким образом, высадка в Греции затянула еще на два года кампанию в Северной Африке — кампанию, высасывавшую основные силы Британского Содружества наций, вследствие чего Дальний Восток остался практически совершенно беззащитен перед японцами».

Воздух и море

Война демонстрировала, каким совершенно невыносимым бременем являются растянутые пути снабжения и — какое жизненно важное значение имеет господство в воздухе на полях сражений. Господство в воздухе не имело ничего общего с ночными налетами дальних бомбардировщиков. Оно означало преимущество в воздухе непосредственно над головами противника — на передовой и ближайшими тылами, так что его войска подвергались постоянным бомбовым ударам и существенно осложнялся подвоз боеприпасов и снаряжения. Это новое измерение войны получило название «огневая поддержка».

Для того чтобы быть успешным, огневая поддержка должна быть непрерывной, а для этого требуются фронтовые аэродромы — со всем необходимым оборудованием, расположенные непосредственно рядом с передовой, позволяющие обеспечивать постоянную смену действующих на линии фронта авиационных подразделений. Такое авиационное прикрытие невозможно осуществить издалека или из-за моря.

Регулярное морское сообщение между итальянскими портами и Триполи, единственным имевшимся у держав «Оси» глубоководным портом на африканском побережье, следует признать триумфом экипажей транспортов и кораблей прикрытия. Теоретически Королевский военно-морской флот должен был бы нарушать линии снабжения, топя транспорты, но темные ночи и небольшие расстояния помогали конвоям держав «Оси» следовать практически беспрепятственно. Во второй половине 1940 года эти конвои доставили в Северную Африку 690 тысяч тонн грузов, при этом потери составили меньше 2 процентов.

Когда резко возросло морское сообщение Великобритании с Критом и Грецией, у итальянского флота появилась возможность коренным образом изменить расстановку сил, атакуя конвои с войсками и снаряжением. Но итальянский флот оказался совершенно не готов к этому. Запас в 1 800 000 тонн мазута, имевшийся к началу войны, расходовался со скоростью около 100 тысяч тонн в месяц, и к марту 1941 года топливный рацион военных кораблей был строго урезан. Германские обещания нефти так никогда и не материализовались ни во что большее, чем скудные 21 166 тонн в месяц. Неудивительно, что начальник итальянского генерального штаба в сердцах признался: «У меня есть две главных заботы: нефть и Мальта».

Несомненно, англичане выделили бы для сопровождения конвоев столько боевых кораблей, сколько смогли бы, и, если бы итальянцы вздумали действовать против них крупными надводными кораблями, большого морского сражения было бы не избежать.

У итальянцев не было авианосцев, а к этому времени уже стало ясно, что без прикрытия с воздуха корабли становятся легкой добычей авиации противника. Кроме того, Муссолини считал, что боевыми кораблями, особенно крупными, рисковать ни в коей случае не следует.

И все же, несмотря на все это, немцам удалось убедить итальянцев выделить крупное соединение кораблей для нападения на английские конвои. Для большей убедительности немцы пообещали, что «Люфтваффе» обеспечат прикрытие с воздуха, добавив, что германские бомбардировщики в марте значительно ослабили Королевский военно-морской флот, потопив два линкора.

Основу плана английского командования составили перехваченные сообщения, зашифрованные с помощью «Энигмы». Регулярно дешифруемые переговоры «Люфтваффе» предупредили англичан о том, что «Люфтваффе» выделяют воздушное прикрытие для предстоящей операции; кроме того, они содержали информацию о действиях итальянских подводных лодок. Основные книжные шифры, использовавшиеся итальянским флотом (для передачи важных сообщений), так до конца войны и не были вскрыты специалистами Блетчли-Парка, но в данном случае сообщения, зашифрованные «Энигмой», передаваемые один-два раза в день, позволили составить точную картину замысла итальянского флота. Мощный линкор «Витторио Венето» из Неаполя, три крейсера из Мессины, три крейсера — «Фиуме», «Пола» и «Зара» — из Таранто и два крейсера из Бриндизи в сопровождении нескольких миноносцев должны были координированными действиями уничтожать конвои у берегов Греции.

В свете информации, полученной из расшифрованных сообщений, передававшихся с помощью «Энигмы», все английские конвои получили приказ избегать опасного района. Это было выполнено с мерами глубочайшей предосторожности, чтобы итальянцы не заподозрили, что их планы известны противнику. Адмирал Каннингхэм приложил много сил к тому, чтобы скрыть свои намерения. В день накануне выхода в море он отправился в свой гольф-клуб и снял там номер на два дня, причем постарался сделать все так, чтобы это стало известно японскому генеральному консулу (партнеру по гольфу и осведомителю держав «Оси»). После этого Каннингхэм незаметно вернулся на свой корабль и вывел флот в море.

В боевое соприкосновение с итальянской эскадрой вступило легкое соединение из четырех крейсеров и четырех эсминцев, попытавшихся заманить итальянские корабли под огонь основных сил английского флота, в составе которого был авианосец «Формидебл». Итальянцы не заглотили наживу, поэтому Королевский флот прибегнул к действию морской авиации. Летчики, преодолев интенсивный зенитный огонь, сбросили торпеды, нанесшие повреждения «Витторио Венето» и лишившие хода крейсер «Пола». «Фиуме» и «Зара» получили приказ остаться вместе с «Пола» и охранять его от того, что итальянский адмирал считал лишь английскими легкими крейсерами.

Ночь была темной и облачной. Крейсер «Аякс», единственный корабль из соединения легких сил, оснащенный радаром, нашел на экране локатора крейсер «Пола». Каннингхэм, решив, что неподвижным кораблем является линкор «Венето», направил к месту главные силы флота. Около полуночи линкор «Велиэнт», установив радиолокационный контакт, открыл огонь. Лучи прожекторов, вспоровшие темноту, открыли картину того, как итальянцы, совершенно не подозревавшие о надвигающейся опасности, пытались взять искалеченный «Пола» на буксир. Несмотря на бесстрашные действия итальянских эсминцев, все три крейсера были потоплены. В бою, получившем название Сражение у мыса Матапан, итальянцы были побеждены с помощью разведки, авиации и радара. Во всех этих направлениях англичане учились быстрее, чем их противники.

Однако действия в Средиземном море обходились Королевскому флоту все дороже и дороже. По мере того как немецкие войска продвигались к югу, их авиация начинала действовать все более активно над морем. Доказательством того, что части «Люфтваффе» движутся на юг, явилось то, что 10 января 1941 года пикирующие бомбардировщики из состава X авиационного корпуса добились шести прямых попаданий в авианосец «Илластриес», находившийся в море, а затем проследовали за ним в порт на Мальте, нанося все новые удары, в результате чего корабль с трудом доковылял до Александрии, а впоследствии был вынужден отправиться в Соединенные Штаты на капитальный ремонт.

Высадка в Греции должна была добавить новые трудности и опасности. Осуществление операции требовало от флота сопровождения конвоев, прикрытия выгрузки, а затем эвакуации войск и техники, артобстрела позиций противника в прибрежных районах, при этом оставался риск столкновения с итальянским флотом. Задача эта была практически невыполнимой.

Кампания на Балканах

Перебравшись на другой брег Адриатики и оккупировав Албанию, Муссолини обратил свой алчный взор на соседнюю Грецию. Греческий диктатор генерал Иоаннис Метаксис, фашист по убеждению, открыто симпатизировал державам «Оси».

Муссолини считал, что если не сам Метаксис, то население Греции отнесется благосклонно к итальянской оккупации. На рассвете 28 октября 1940 года две итальянские армии без достаточного оснащения выступили с баз в Албании и пересекли границу Греции. Греки спешно осуществили мобилизацию, и уже через две недели захватчикам, которым противостоял превосходящий по численности противник, приходилось думать только о том, как бы унести ноги. Муссолини неправильно выбрал момент для начала военных действий, в результате чего его солдаты были обречены мокнуть под постоянными проливными дождями, вскоре сменившимися снегопадами при температуре, опускавшейся в горах до 20 градусов ниже нуля. 3 ноября греческие войска перешли в общее наступление по всему фронту и вскоре прогнали захватчиков назад на территорию Албании, захватив тысячи пленных. Это унизительное поражение вынудило маршала Пьетро Бадольо, начальника итальянского генерального штаба, и адмирала Доменико Каваньари, командующего ВМФ, подать в отставку. В Мантоне, оккупированном итальянцами городе во французской Ривьере, дерзкий шутник распространил листовки с призывом: «Греки, это французский город, прекратите наступление!»

Генерал Метаксис отвергал все предложения англичан выслать на помощь экспедиционные силы, полагая, что подобные действия спровоцируют германское вторжение, но в то же время британские войска не смогут его остановить. Однако он позволил англичанам занять остров Крит и согласился на то, чтобы эскадрильи Королевских ВВС приняли участие в боевых действиях против итальянцев. В середине ноября самолеты и войска обслуживания, общей численностью 3400 человек, прибыли в Грецию.

Пока итальянцы отчаянно сражались в Греции и отступали под натиском О'Коннора в Северной Африке, Гитлер потребовал от Балканских государств Венгрии, Болгарии и Румынии вступить в более тесный союз с Германией. Те с различной степенью энтузиазма выполнили это требование.

Военные действия продолжались, и в феврале 1941-го, после того как в греческом правительстве поменялись люди и настроения, Греция согласилась принять Британские экспедиционные силы для совместной борьбы против итальянцев — в том случае, если они будут достаточно внушительными. Идеи заверил греков, что Великобритания отправит значительные силы. Видя, что Муссолини попал в беду, Гитлер решил направить немецкие войска, чтобы помочь ему справиться с греками. Но для того, чтобы перебросить эти войска и необходимое снаряжение, ему требовались шоссейные и железные дороги Югославии.

Югославия была образована после окончания Первой мировой войны: искусственное сочетание по меньшей мере шести не имевших ничего общего народов, питавших друг к другу глубокую ненависть. Эти народы были разделены языком, религией, культурой, историей и устремлениями в будущее. Они даже пользовались разными алфавитами. «Противоречия в Югославии были настолько глубокими, что начиная с 1929 года этой страной заправляли только монархи-диктаторы — что было единственной альтернативой гражданской войне», — писал один историк в 1989 году, незадолго до крушения коммунистической диктатуры и начала кровопролитной гражданской войны, разорвавшей Боснию, Сербию и Хорватию.

В 1941 году Югославия отвергла требования Гитлера. Принц Павел, регент, получил образование в Оксфорде, и его симпатии были на стороне Великобритании. Женатый на гречанке, он не имел ни малейшего желания помогать Гитлеру завоевывать Грецию. Однако в марте 1941 года, когда германские армии стали угрожать Югославии с территорий Венгрии, Румынии и Болгарии, югославы подписали договор с Гитлером.

Однако в ночь с 26 на 27 марта группа офицеров-сербов денонсировала соглашение и взяла власть в Белграде. Этот романтический порыв, вдохновленный английскими спецслужбами, был обречен с самого начала. Возможно, Гитлер смог бы свергнуть новую власть и мирным путем, но он слишком много времени потратил на терпеливые переговоры и сейчас спешил. «Я принял решение уничтожить Югославию», — заявил он Герингу, Браухичу и Риббентропу 26 марта. Планы этой кампании были разработаны еще несколько месяцев назад. Югославия, которой пришлось защищать границы общей протяженностью свыше тысячи километров, подверглась нападению со всех сторон. Итальянцы и венгры действовали согласованно с немецкими войсками. 12-я германская армия с приданной ей для пущей важности болгарской дивизией вторглась в Северную Грецию.

Югославская армия была примитивной в сравнении с немецкими бронированными колоннами, глубоко вклинившимися вдоль речных долин на территорию страны. «Люфтваффе» нанесли бомбовый удар по Белграду, целясь по центру города, где располагалось правительство, в результате чего была полностью прервана связь с войсками. По разным оценкам, во время этих налетов погибло от 3 до 17 тысяч мирных жителей. (В 1946 году полковник «Люфтваффе» Мартин Фиберг был за эту бомбардировку казнен как военный преступник.)

Германское наступление обнажило внутренние противоречия отдельных частей югославской монархии. Армия, состоявшая преимущественно из сербов, почти не оказала сопротивления. Некоторые хорватские части, подняв мятеж, перешли на сторону немцев, за всю кампанию в Югославии потерявших всего 151 человека убитыми.

Победа Германии развязала в стране кровавый террор. Зверства немецких и итальянских оккупационных сил меркнут по сравнению с тем, что сделала хорватская фашистская милиция всего за три месяца, истребив 250 тысяч человек. Боснийские мусульмане уничтожили десятую часть христианского населения страны, в то время как сербы, разбившись на монархические и коммунистические партизанские отряды, устраивали такие же кровавые побоища в Сербии; венгры занимались тем же в Воеводине, а болгары в Македонии и Фракии. В течение всей войны противоборствующие партизанские группировки, проливая реки крови, сражались друг с другом безжалостнее, чем с немецко-фашистскими захватчиками.

Теперь немецкие армии могли всей силой навалиться на Грецию. То же самое сделали и «Люфтваффе», и именно бесконечные удары с воздуха больше всего запомнились тем, кто остался в живых. С итальянской авиацией летчики Королевских ВВС еще могли сражаться на равных, обеспечивая войскам прикрытие с воздуха, но когда в дело вступили немцы, они были просто смяты.

Королевские ВВС имели всего 192 самолета, из которых ни в один день боевых действий к вылету не было готово больше 80 машин. Им противостояли объединенные силы германской и итальянской авиации, насчитывающие около тысячи самолетов[270].

Лишь немногие аэродромы, на которых базировались самолеты Королевских ВВС, были прикрыты зенитными орудиями, и во всей Греции не было ни одной взлетно-посадочной площадки, пригодной к использованию в любую погоду, в то время как недавно построенные аэродромы противника в Албании и Болгарии имели мощное противовоздушное прикрытие и были оборудованы всем необходимым. В очередной раз проявились катастрофические последствия предвоенной одержимости министерства авиации Великобритании строить исключительно стратегические бомбардировщики. Официальный историк замечает по этому поводу с несвойственной резкостью:

«В 1938 году правительство Чемберлена разрешило министерству авиации заказывать буквально все самолеты, какие только могла производить английская промышленность. Огромные суммы были израсходованы на развитие бомбардировочных сил, оказавшихся практически совершенно бесполезными для выполнения той задачи, для которой они предназначались: нанесению ударов по промышленным объектам Германии. И в то же время в 1940 году британская армия испытывала острую нехватку современных самолетов, необходимых для поддержки морских и сухопутных сил на Средиземном море и Ближнем Востоке».

В который раз становилось очевидно, что оружие играет важную роль в решении исхода сражений. Устаревшие танки, которые англичане переправили в Грецию, не были способны противостоять не то что немецким танкам, но даже бездорожью. Один танковый полк экспедиционных сил потерял в боевых действиях только один танк; остальные 51 просто сломались, и их пришлось бросить. И без прикрытия с воздуха сухопутная армия была обречена на неминуемое поражение. 17 апреля, в день капитуляции Югославии, Черчилль согласился с тем, что британские войска необходимо эвакуировать с материковой части Греции. Потерпев поражение на поле боя, англичане были вынуждены организовывать второй «Дюнкерк», бросая ценное тяжелое вооружение. Войскам пришлось оставить танки, артиллерию и неисправные самолеты, в то время как на счету была каждая единица боевой техники. К тому же теперь отступавшим частям предстояло пересечь не 21 милю Ла-Манша под прикрытием радаров и истребителей. До спасения был долгий тяжелый путь, и многим не удалось его пройти.

Одним из немногих утешений в дни катастрофы было настроение, выказываемое греками. Оно не изменилось даже тогда, когда британская армия начала эвакуацию. Полковник 1-й механизированной бригады вспоминает:

«Никто из тех, кто проходил в тот день через город в составе бригады Барроуклоу, никогда этого не забудет. Мы всегда будем с теплом вспоминать то утро — 25 апреля 1941 года. Машины, орудия и люди несли на себе отчетливые следы двенадцатичасового боя и ночного перехода в сто шестьдесят миль. Скорее всего мы были последними английскими солдатами, которых видели эти люди, и по пятам за нами шли немцы; однако вдоль улиц стояли восторженные рукоплещущие толпы, буквально не дававшие нам пройти. Мужчины и девушки вскакивали на подножки машин, чтобы поцеловать или пожать руку усталым угрюмым артиллеристам. Греки бросали нам вслед цветы с криками: «Возвращайтесь! Вы должны вернуться! До свидания! Удачи!»

Греческий берег скрылся за горизонтом. Как выяснилось, у англичан хороший аппетит, но гнилые зубы. К маю «Люфтваффе» были готовы показать, как нужно вести современную войну. Немцы были полны решимости проглотить стратегически важный остров, который англичане использовали в качестве плацдарма для своих действий в Греции.

Крит: «Иф ю лай, ю уилл би шотт»

«Иф ю лай, ю уилл би шотт» («Если ты солжешь, ты будешь убит») — таким было первое предложение в кратком разговорнике, выданном немецким парашютистам, выделенным для операции по захвату Крита. Этот механический язык как нельзя лучше подходил солдатам, которым предстояло спускаться на землю с неба под шелковым куполом, убивая всех, кто, по их мнению, лгал.

Подобно многим практически не реализуемым замыслам, идея крупномасштабного парашютного десанта родилась в советской России. В 1936 году небольшая английская военная делегация, находившаяся в Москве, получила приглашение наблюдать за маневрами Красной армии. В составе массового парашютного десанта был военный оркестр, музыканты которого, едва встав на ноги, «принялись играть как одержимые».

Одним из членов этой делегации был Арчи Уэйвелл, которому в 1941 году на средиземноморском острове Крит предстояло потерпеть единственное в мировой истории поражение от действовавшего без поддержки парашютного десанта.

Мастерски снятые документальные кадры красноармейцев-парашютистов, спускающихся с небес, были завораживающими. Однако даже школьники говорили, что их всех перестреляют, пока они будут лететь к земле. Возможно, это был лишь пропагандистский блеф Советов. Во время войны Красная армия использовала лишь малочисленные парашютные десанты для действий в тылу противника. Но на немцев это произвело впечатление. Военно-воздушные силы Германии отличались от всего того, что имелось в других государствах. В состав огромной бюрократической машины «Люфтваффе», подчинявшейся Герингу, входила также большая часть средств противовоздушной обороны и много вспомогательных служб. Геринг, расширяя свою империю, позаботился о том, чтобы парашютно-десантные войска также стали частью «Люфтваффе».

В 1940 году германские войска применяли парашютные десанты во время операций в Северной Европе. Поэтому когда 26 апреля 1941 года из перехватов сообщений, зашифрованных с помощью «Энигмы» железных дорог, выяснилось, что единственная парашютно-десантная часть германской армии — 7-я воздушно-десантная дивизия — перебрасывается на Балканы, это немедленно привлекло внимание. Английская разведка пыталась предугадать, каким будет следующий шаг немцев. В дешифрованном сообщении, переданном с помощью «Энигмы» «Люфтваффе» в тот же день, указывалось название: Крит. Итак, местом действия будет остров Крит, но сколько времени еще есть в запасе?

Гитлер лично отдал предпочтение Криту перед Мальтой. Сил для одновременного проведения двух операций было недостаточно. Большинство высокопоставленных германских военачальников считало наиболее желанной целью Мальту, но генерал Курт Штудент, командующий воздушно-десантными силами, сказал, что Крит более уязвим. Штудент, летчик-истребитель во время Первой мировой войны, впоследствии стал неутомимым энтузиастом воздушно-десантных войск. Во время боев в Роттердаме голландский хирург извлек из его мозга пулю снайпера, и вот сейчас полностью поправившийся Штудент, рвавшийся в дело, объяснил, что Крит, вытянутый в длину остров всего с одной хорошей дорогой, защищать будет гораздо сложнее, чем Мальту, уже много лет являющуюся военной базой Великобритании. Германские войска уже находились в соседней Греции. Гитлер поддержал Штудента. Он не желал согласовывать свои- действия с Муссолини, что ему пришлось бы сделать, если бы он решил воспользоваться базами рядом с Мальтой.

Крит — покрытый горами остров в 160 миль длиной и 36 миль шириной. Хотя к тому времени на острове имелось три аэродрома, в его порты могли заходить лишь небольшие рыболовецкие суда, а его узкие плохие дороги были практически непроходимы для больших грузовиков. В большинство районов острова вообще невозможно было попасть ни на каком механизированном транспортном средстве. Однако географическое расположение Крита делало его желанной базой для обеих сторон. Немецкого вторжения ждали на острове 42 640 человек, из них 10 258 греков.

Силы Курта Штудента состояли из воздушно-десантной дивизии (трех парашютно-десантных полков и полка планеров), усиленной инженерными подразделениями, военными медиками и подразделениями противовоздушной обороны. С учетом приданных частей горной дивизии общая численность нападавших доходила до 25 тысяч человек. В распоряжении Штудента было 493 трехмоторных транспортных самолета «Юнкерс-52», каждый из которых мог взять на борт 14 десантников или 15 пехотинцев, хотя с учетом того, что требовалось отдельно сбрасывать на парашютах пулеметы и минометы, часть самолетов брала на борт лишь по шесть десантников. У Штудента было также 85 планеров «ДФС-230», которые могли взять на борт восемь человек или груз. Перед ним стояла двойная задача: он должен был захватить остров и осуществлять по воздуху снабжение сражающихся частей. Бомбардировщики и истребители генерала Фрайхерра Вольфрама фон Рихтгофена должны были обеспечить прикрытие с воздуха, что означало подавление действий Королевских ВВС и Королевского флота.

Блетчли-Парк, постоянно вскрывавший переданные с помощью «Энигмы» сообщения, нарисовал полную картину предстоящей операции (численность всех участвующих немецких частей, их дислокацию и перемещения), при этом все дешифрованные данные передавались прямо на Крит. «Энигма» позволила составить необычайно точный план. В нем были перечислены конкретные этапы наступления, расписанные по каждому подразделению и сектору действия. Кроме того, сообщалось даже то, какое снаряжение будет перебрасываться по морю.

Приблизительно в половине восьмого утра 20 мая 1941 года в тишине, последовавшей за яростным воздушным налетом, защитники Крита услышали в воздухе слабое жужжание, подобно тому, которое производят тучи насекомых, иногда нападающих на остров в летнюю жару. Звук все нарастал, и наконец стали видны низко летящие над морем транспортные самолеты, направляющиеся к аэродрому Малеме. Начался воздушный десант на Крит. Непосредственно перед началом операции Штудент получил предупреждение о том, что десантные самолеты может встретить сильный заградительный огонь английских боевых кораблей, расположенных у берегов острова. Однако этого не произошло; не подверглись беззащитные транспортные самолеты и атакам истребителей. Потеряв 29 из 35 истребителей, базировавшихся на острове, Королевские ВВС за день до начала операции перебросили шесть оставшихся самолетов с Крита.

Сигнал воздушной тревоги прозвучал в последний раз: с этого времени налеты не прекращались. Первыми появились бесшумные планеры, со слабым свистом рассекавшие воздух крыльями. Затем небо запестрело тысячами парашютов: зеленых, желтых, красных и белых. Были слышны доносившиеся сверху голоса немецких десантников. Один из очевидцев назвал их «красивыми куколками, дергавшими ногами». «Воздушные потоки и ветер действительно переносили их по воздуху как куклы», — сказал военный историк Джон Киган, добавивший, что американские и английские парашютисты, увидев снаряжение немецких десантников, «пришли бы в ужас и не поверили своим глазам». Они были прикреплены к стропам парашюта одной лямкой на спине. Травмы при приземлении были весьма многочисленны.

Планеры садились вблизи важных объектов: мостов, зенитных батарей и так далее. После этого вдалеке от обороняющихся сбрасывались парашютисты. Как только захватчикам удавалось закрепиться на аэродроме, туда сразу же начинали приземляться транспортные самолеты с пехотой. Часто это происходило под сильным огнем англичан.

Десантники сбрасывались с самолета на высоте 400 футов. Специальный фал, закрепленный в самолете, срывал оболочку с парашютов, чтобы те раскрывались в воздушном потоке. Каждый парашютист широко растопыривал руки, чтобы не запутаться в стропах парашюта предыдущего десантника. Десантники летели к земле со скоростью около 16 футов в секунду, причем каждый последующий был выше на 16 футов и дальше на 150 футов того, кто был сброшен перед ним. Таким образом, 36 десантников из звена в три самолета приземлялись на полосе приблизительно 120 на 500 ярдов. Планеры буксировали к месту десанта трехмоторные транспортные самолеты «Ю-52», причем в каждом планере находилась определенная группа, например боевой расчет миномета из пяти человек, три автоматчика, десять ящиков гранат и тележка. В другом планере находились саперы со специальными взрывными зарядами большой разрушительной мощности или только автоматчики с боезапасом. Первая волна десанта не имела транспорта и пользовалась только тем, что могла захватить у противника.

Остров обороняли греческие, австралийские, новозеландские и английские части, большинство из которых было эвакуировано с материковой части Греции без автомашин, артиллерии и зенитных орудий. Командовал ими сэр Бернард Фрейберг, несомненно, один из самых примечательных людей, стоявших во главе армии.

Получив образование зубного врача в Новой Зеландии, он был в молодости чемпионом по плаванию. В 1914 году он отправился в Мексику, чтобы под командованием генерала Панчо Вильи сражаться в революционной войне. После начала Первой мировой войны Фрейберг бросил Вилью и поспешил в Лондон. Он стал лейтенантом в батальоне Худа в Королевской морской дивизии и служил вместе со многими известными поэтами, в частности с Рупертом Бруком. Фрейберг принимал участие в боях за Галлиполи и был удостоен ордена «За отличную военную службу» второй степени, а затем сражался во Франции. Закончил он войну, имея также «Крест Виктории» и орден «За отличную военную службу» первой степени. Получивший девять ранений, Фрейберг в 1919 году в возрасте тридцати лет стал одним из самых молодых генералов английской армии.

Ко времени начала операции по захвату Крита Фрейберг был назначен командующим Новозеландскими экспедиционными силами. В биографии своего отца сын Фрейберга делает упор на то, что генерал в первую очередь отвечал перед правительством Новой Зеландии, а не перед Уэйвеллом (главнокомандующим вооруженными силами на Ближнем Востоке), которого часто критиковали за то, как он распоряжается войсками доминионов.

Фрейберг был боец — отличный выбор человека, которому поручено оборонять Крит; во время боев за остров он бы ранен десять раз! И его люди сражались отважно. В первый день казалось, что германский десант окончится неудачей. Рассеянные и неорганизованные подразделения парашютистов истреблялись прежде, чем успевали добраться до контейнеров с оружием. Не спасало от гибели и высокое звание. В первые часы операции погиб командир воздушно-десантной дивизии: лопнул буксировочный трос, и его планер рухнул в море. Другой немецкий генерал был смертельно ранен, попав под пулеметный огонь союзников вскоре после высадки на остров. 3-й парашютно-десантный полк, который должен был захватить аэродром Ретимо, был окружен целой австралийской бригадой и уничтожен полностью. Большинство десантников вынуждены были сражаться поодиночке и небольшими группами без офицеров. Многие были перебиты еще в воздухе. Один очевидец вспоминает:

«Вернувшись, мы обнаружили, что буквально вся позиция, занимаемая батальоном, усеяна скомканными разноцветными парашютами, придававшими особенно зловещий вид картине побоища. Повсюду лежали тела убитых немецких десантников, многие из которых запутались в лямках и стропах, словно в гигантских водорослях».

Тот же очевидец — Я. М. Дж. Стюарт, офицер мед службы 1-го Валлийского полка — видел, какими беззащитными были десантники перед быстрой контратакой. Они спускались на землю, вооруженные лишь гранатами и 9-мм пистолетом «Люгер» с двумя дополнительными обоймами по 8 патронов. Все остальное оружие — автоматы, винтовки, пулеметы и минометы — сбрасывалось отдельно в специальных контейнерах. Короткие пистолеты-пулеметы, которыми были вооружены десантники, создавались для ближнего боя в окопах. Для этой цели они были великолепным оружием, но на дальнем расстоянии их огонь был неточным и неэффективным.

Опытные пехотинцы, вооруженные традиционными винтовками, могли бы без труда справиться с только что приземлившимися десантниками. Но обороняющиеся действовали медленно. Контрмеры долго обсуждались. Приказы на батальонном, да и на ротном уровне передавались очень долго. Младшие офицеры предпочитали выжидать, дожидаясь распоряжений начальства. То, чего могли бы достичь защитники, демонстрируют действия 60 солдат, выпущенных из гауптвахты в Модионе и в течение одного часа уничтоживших отряд немецких парашютистов в 110 человек.

Англичане, австралийцы и новозеландцы, гордые своим индивидуализмом, никак не могли поверить, что немцы превзойдут их в инициативе и умении действовать в соответствии с меняющейся обстановкой. Однако действия захватчиков свидетельствовали, что они преуспели и в том, и в другом. Один из командиров новозеландского батальона очень быстро столкнулся с косностью своих начальников. Он попросил о том, чтобы отряд летчиков и аэродромной обслуги общей численностью 339 офицеров и рядовых был официально передан в его подчинение. Новозеландские солдаты попытались было обучить летный состав обращению с оружием, но те не желали учиться. «Они играли в карты, надеясь, что все образуется само собой». На просьбу полковника передать этих людей непосредственно ему в подчинение командование ответило отказом. Стюарт сардонически замечает, что «ничем нельзя оправдать подобное «братство по оружию».

Вечером первого дня тот самый новозеландский полковник, ветеран Первой мировой войны и кавалер «Креста Виктории», столкнулся лицом к лицу с решительностью немцев. Его батальон занимал позицию у аэродрома Малеме. Два подразделения немецких десантников под командованием старшего лейтенанта и полкового хирурга, вооруженные только пистолетами и гранатами, захватили высоту 107. Немецкий врач, давно заслуживший репутацию своей воинственностью, получил за это «Рыцарский крест», хотя кое-кто утверждает, будто бы он просто занял уже оставленные позиции. Так или иначе, в распоряжении немцев оказалась позиция, господствующая над аэродромом.

Не имевшие радиосвязи новозеландцы отступили на запасные позиции, где, как был уверен их полковник, к ним на следующий день подойдет подкрепление, после чего можно будет выбить немцев с захваченной господствующей высоты. Когда рассвело, горстка немцев все еще оставалась на высоте 107. Курт Штудент выбрал аэродром в Малеме в качестве главного направления наступления и со свойственной немцам решимостью упорно продолжал отправлять транспортные самолеты в эту мясорубку. Это было одним из самых безрассудных тактических решений за всю войну. Изрешеченные осколками и пулями, полученными при пролете над головами обороняющихся, 40 «Юнкерсов» плюхнулись на брюхо на взлетно-посадочную полосу. Немецкие солдаты, перепрыгивая через тела убитых и раненых товарищей, выскакивали из самолетов и сразу же вступали в бой. Это были даже не десантники, а бойцы 100-го горно-стрелкового полка. К пяти часам дня городок Малеме и аэродром были в руках немцев. Один историк утверждает:

«Не будет преувеличением сказать, что исход битвы за Крит решила бездеятельность полковника новозеландской армии. К полудню 21 мая столько немецких парашютистов благополучно приземлились в этом районе, столько планеров совершили посадку и столько транспортов Ю-52 плюхнулись на фюзеляж на взлетно-посадочную полосу в Малеме, что здесь были сконцентрированы огромные силы. К вечеру они выплеснулись на весь остров, и егеря выполнили приказ Штудента «затопить Крит, начиная с запада».

Захват Крита дался немцам нелегко. Ожесточенные бои продолжались в течение целой недели. «Юнкерсы» доставляли все новых и новых солдат, отказываясь ради этого от переброски продовольствия и даже боеприпасов. Однако к концу недели исход сражения был решен. Фрейберг получил разрешение начать эвакуацию британских сил. Королевский флот выполнил свою задачу до конца. Он не только прикрывал отход экспедиционных сил, понеся при этом тяжелые потери, но и не позволял немцам доставлять подкрепление по морю. До конца июня все снабжение Крита немцы осуществляли исключительно по воздуху.

По прошествии почти полувека две книги снова попытались поднять тему сражения за Крит. В одной утверждается, что Фрейберг, ошибочно истолковав результаты дешифровки «Энигмы», решил, что основной десант будет высажен немцами с моря. Уверенный в этом, заявляет автор, Фрейберг не видел причин жертвовать своими людьми, сражаясь за аэродромы.

В другой, написанной сыном Фрейберга, говорится, что Фрейберг получил подробный план предстоящей германской операции за девять дней до ее начала. Эта информация была передана 12 мая 1941 года всем командирам частей и штабным офицерам. Но, добавляет Пол Фрейберг, полевые командиры не имели права действовать только на основании данных, полученных в результате дешифровки «Энигмы». Уэйвелл не мог отменить это правило, поэтому он не позволил Фрейбергу принять меры по защите Малеме.

Возможно, это повлияло бы на исход битвы за Крит. Однако неудача в бою за аэродром Малеме — и в целом поражение в сражении за остров — является в большой степени следствием решительных действий отборных десантных частей германской армии и их готовности пойти на любые потери ради достижения цели:

«По быстроте и гибкости принятия решений командиры немецких батальонов и бригад превзошли противостоящих им офицеров. Это неудивительно и никоим образом не бросает пятно на людей, оставивших гражданские занятия и вступивших в бой с противником, вот уже в течение многих лет посвятивших себя исключительно военному делу».

Однако были и другие обстоятельства. С момента высадки британских сил почти ничего не было сделано для подготовки острова к обороне. Шесть командующих, с различными уровнями компетенции и энергичности, последовательно сменили друг друга, а в ставке Уэйвелла так и не был разработан план защиты Крита. Данные перехватов «Энигмы» не были использованы в полной степени, так как лишь очень немногие английские военачальники понимали, что это безошибочное проникновение непосредственно в мозг неприятеля. Обороняющиеся так и не осознали, что единственным решающим фактором предстоящего сражения является обладание аэродромами. В противном случае, быть может, они защищали бы взлетно-посадочные площадки с таким упорством, что немцы, понеся огромные потери, вынуждены были бы прекратить атаки.

Германское командование было неудовлетворено действиями своих солдат. Десантники понесли колоссальные потери. Из 8500 человек, высаженных в первый день, 3764 были убиты и 2494 ранены. Фрайгерр фон дер Гейдте, командующий парашютным десантом в Малеме, приписал высокие потери недостаточной подготовке и отсутствию боевого опыта, особенно у младших офицеров. Большие потери в живой силе и транспортных самолетах привели к тому, что немцы впоследствии больше не предпринимали крупномасштабных парашютно-десантных операций. Командованию вермахта пришлось отказаться от планов вслед за успешным захватом Крита осуществить подобную операцию и на Кипре — а затем и на Мальте. Большинство ветеранов Крита погибли в окопах на Русском и Итальянском фронтах, сражаясь в качестве простых пехотинцев.

Королевский военно-морской флот атаковал конвои, доставлявшие подкрепления по морю, и прикрывал эвакуацию. Это была схватка немецких бомбардировщиков и английских боевых кораблей. Флот понес серьезные потери: три крейсера и шесть эсминцев были потоплены; три линкора, авианосец, шесть крейсеров и семь эсминцев получили повреждения. В который раз было продемонстрировано, что боевые корабли не могут действовать без эффективного прикрытия с воздуха. Адмирал Эндрю Каннингхэм, командующий Средиземноморским флотом, утверждал, что трех эскадрилий истребителей было бы достаточно для того, чтобы спасти Крит (и английские корабли, несомненно). Но истребителей не было. Министерство авиации продолжало отдавать большую часть сил производству стратегических бомбардировщиков. Не было никаких признаков того, что лондонские чиновники, принимающие решения, извлекли из случившегося какие-либо уроки. Стоит ли удивляться, что после войны официальный историк язвительно процитировал изречение Цицерона: «Войско мало чего стоит на поле боя, если дома остались неумные консулы».

Сражение оставило горький привкус. Взбудораженные слухами о плохом обращении с немецкими военнопленными, десантники-победители, превратившись в палачей, принялись расстреливать заложников (200 человек были казнены только на центральной площади одного из городков). Проведенное немцами расследование выявило, что эти слухи совершенно безосновательны. На послевоенном суде Курт Штудент был приговорен к пяти годам тюрьмы за расправу над британскими пленными в Малеме, но этот приговор не был утвержден.

Несмотря на то что германское командование было разочаровано действиями парашютного десанта на Крите, англичане и американцы, завороженные идеей воздушно-десантных армий, начали создавать свои части. Некоторые из них принимали участие во время высадки в Нормандии. В 1944 году под городом Арнем в Голландии был выброшен большой воздушный десант за линией фронта, однако он действовал крайне неудачно.

Вероятно, в стратегическом отношении жертвы, принесенные немцами, были ненапрасны — достаточно лишь взглянуть на карту. Остров представлял собой базу, позволявшую Германии получить господство над всей восточной частью Средиземного моря, — настолько хорошую базу, что некоторые критики Уэйвелла упрекали его в том, что военачальник, лучше разбирающийся в стратегии, не стал бы распылять силы на борьбу в материковой части Греции, а сосредоточил бы все ресурсы для укрепления Крита.

Сражение за Крит в очередной раз выявило недостатки «Энигмы». «Люфтваффе» всегда были самыми уязвимыми пользователями этого шифратора, в основном из-за небрежности и отсутствия дисциплины обработки секретных сообщений. Но и боксер, давно потерявший практику, может сказать, что соперник весил целых 250 фунтов, мастерски делал хуки правой и все же пропустил несколько ударов. Перехваты сообщений, зашифрованных с помощью «Энигмы», были оружием пассивным, как «асдик» и радар. Они сообщали о присутствии врага или раскрывали его намерения; все равно требовалось оружие, чтобы нанести ему удар. После Крита англичане получили возможность присмотреться повнимательнее к методам германской армии, которые после этой операции стали видны как на ладони.

Глава 15

Разные люди приходят в Рим разными дорогами.

Чосер. «Трактат об астролябии»

ДВЕ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ

Кампания в Восточной Африке теми, кто в ней не участвовал, была названа «вспомогательной операцией». Возможно, это соответствует действительности. Каждое вооруженное столкновение кажется кому-то «вспомогательной операцией, однако то, что получило название «Абиссинская кампания», имеет все признаки крупного сражения и занимает особое место в истории Второй мировой войны.

Все началось через несколько недель после того, как Италия объявила войну союзникам. 3 августа 1940 года три батальона итальянской армии и четырнадцать батальонов колониальной пехоты при поддержке артиллерии, средних танков и бронемашин пересекли границу британского Сомали, расположенного на «Африканском роге». Это была небольшая колония по сравнению с соседней Абиссинией, завоеванной итальянцами в 1936 году, и все ее оборонительные силы состояли из батальона «Черной гвардии», двух восточно-африканских батальонов и Сомалийского корпуса всадников на верблюдах. После двух дней ожесточенных боев британские войска были эвакуированы. Прикрывал отход батальон «Черной гвардии».

Черчилль был в ярости. Он считал, что поражение, нанесенное англичанам итальянцами, — первое и единственное за всю историю — поднимет боевой дух итальянской армии, действующей в Ливии, как раз тогда, «когда так много зависит от нашего престижа». Итальянская пропаганда максимально раздула изгнание англичан из этой африканской колонии. Генерал Уэйвелл получил черную метку, а у Черчилля этих меток набралось столько, что ему было впору менять их, словно коллекцию марок, на что-нибудь другое.

Настроение Уэйвелла было еще хуже оттого, что император Абиссинии Хайле Селассие сидел в Хартуме и ждал, когда англичане отвоюют для него его страну. Он прибыл в Египет на летающей лодке еще 25 июня. Министерство иностранных дел выпихнуло его из Лондона, усадив на один из последних самолетов, которым удалось пересечь Европу до капитуляции Франции. Несчастный император понятия не имел о том, что возвращается в Африку. После поражения англичан в Сомали Хайле Селассие превратился в постоянный источник бесконечных забот, общение с которым было к тому же крайне затруднено, так как он говорил исключительно по-амхарски. Единственный переводчик с амхарского, которого удалось разыскать в Хартуме, знал только арабский, и однажды, поскольку приглашенный переводчик с арабского говорил только по-французски, общаться с императором пришлось через трех переводчиков.

Сражение за Восточную Африку

В январе 1941 года после победы генерала О'Коннора у Си-ди-Баррани в Западной пустыне 4-я Индийская дивизия была переброшена за 2 тысячи миль к югу от места боев в Восточную Африку. 5-я Индийская дивизия была переброшена в Хартум. Западно-африканские части и несколько южно-африканских бригад были переброшены в Кению. Существовало несколько причин, по которым Черчилль требовал от Уэйвелла предпринять наступление с трех сторон на полосу земли площадью в миллион квадратных миль. Помимо очевидного огорчения от поражения в британском Сомали и желания заставить итальянцев раз и навсегда расстаться с мечтами об объединении владений в Восточной Африке с Ливией после захвата Египта, за этим шагом стояли и более широкие стратегические планы.

Черчилль хотел вовлечь Южную Африку непосредственно в военные действия, перебросив южноафриканские сухопутные и авиационные части на север, в важные в стратегическом отношении районы (вместо того, чтобы использовать их в качестве гарнизонов — максимум, на что давало согласие правительство Южной Африки), где они примут участие в боях и одержат победу — не слишком далеко от своей родины. Южноафриканцы сомневались по поводу того, следует ли им воевать против Германии, и Ян Христиан Смите, Настроенный пробритански, победил на парламентских выборах с минимальным преимуществом. Победа, одержанная южноафриканскими частями, должна была усилить весьма шаткие позиции Смитса.

Уэйвелл не был посвящен в эти мысли Черчилля. Он не был политиком и — в глобальном смысле — стратегом. У Уэйвелла не было никакого желания предпринимать наступление в Абиссинии; он предпочитал выжидать, пока местное население, которому он поставлял в больших количествах винтовки, не поднимет восстание против итальянского владычества — или, по крайней мере, пока не закончится сезон дождей. Уэйвелл направил в Абиссинию капитана Орда Уингейта, специалиста по партизанской борьбе, но Черчилль не мог спокойно наблюдать за тем, как огромные скопления войск стоят в бездействии, ожидая начала партизанской войны. Он хотел одержать победу в этой кампании и перебросить войска — в том числе южноафриканские части — на север в Египет, чтобы быть готовым к новому обострению обстановки.

Немногие кампании могут сравниться с Абиссинской по ожесточенности сражений и пестроте участников действия. В состав 5-й Индийской дивизии, прибывшей под Керен, входили такие части, как 5-й Махратский легкий пехотный полк, 3-й Пенджабский полк, Скиннерский кавалерийский полк, Вустерский полк, рота мотоциклистов из Суданских сил обороны и 1-й Трансваальский шотландский полк с оркестром волынок. На итальянской стороне сражались Легион чернорубашечников, Савойские гренадеры и Альпийские части.

Местность также была экзотична. В этом краю неприступных скал, высокогорных плато, обрывистых ущелий и оврагов, а также тропических низменностей, Керен был железнодорожным и шоссейным узлом и ключом к пути на север. Расположенный на высоте 4000 футов над уровнем моря, город окружен каменистой пустыней, напоминающей лунный ландшафт. Для того чтобы наглухо запечатать широкий каньон, итальянские саперы заложили взрывчатку под скалой высотой в 200 футов. «Керен, — сказал один очевидец, описывая город после того, как обороняющиеся перегородили единственную дорогу, — был похож на средневековый замок, в котором подняли мост и опустили ворота».

Для наступления была выбрана 4-я Индийская дивизия, имевшая опыт ведения боевых действий в горах. Ей противостояли отборные подразделения Берсальерского батальона Савойских гренадер, которыми командовал молодой энергичный полковник. Пять дней боев стоили итальянцам потерь в 5 тысяч человек, в том числе 1135 убитыми. Потери союзников бы-, ли не меньше. Осада Керена продолжалась 53 дня, и командующий английскими войсками вынужден был сделать передышку и подтянуть вторую дивизию, и только после этого город наконец пал.

Никто из состава союзных частей, сражавшихся под Кереном, не упрекнет итальянцев в том, что они не умели воевать. Бои в Восточной Африке были одними из самых ожесточенных за всю войну. Королевские ВВС, военно-воздушные силы Южной Африки и родезийские эскадрильи использовали такие допотопные самолеты, как «Глостер Гладиатор», «Уэстленд Лайзендерс», «Виккерс Уэллислейз» и «Виккерс Винсенте». Без превосходства в воздухе, которого союзникам удалось добиться с помощью этих древних машин, они вряд ли смогли бы овладеть Кереном. Итальянскими войсками командовал герцог Аоста, женатый на французской принцессе. Черчилль назвал его «благородным культурным человеком, получившим частичное образование в Англии». Возможно, Черчилль хотел сказать, что Аоста «получил образование, в частности, в Англии», но, имея дело с Черчиллем, трудно быть в чем-либо уверенным.

В составе союзных частей также принимали участие в боевых действиях батальон французского Иностранного легиона и Легкая горная пехота. В изобилии присутствовали экзотические названия: одна из мобильных групп именовалась «Флитом» (в честь популярной марки средства против москитов); самолет главнокомандующего британских сил назывался «Сварливая миссис». Официальный военный живописец Эдвин Боуден запечатлел кампанию в серии великолепных акварелей, которые в настоящее время находятся в Имперском военном музее в Лондоне.

Одной из колонн, «Силами Гедеона», командовал «Гедеон» Орд Уингейт, жаловавшийся, что ему достались «только больные верблюды и весь сброд из кавалерийской дивизии». Вместе с этой колонной находился «Лев Иудеи», известный также под именем Хайле Селассие, возвращавшийся в свою столицу. В составе колонны было около 700 верблюдов, 200 мулов и несколько лошадей, император и его личная гвардия, а также подразделение пропаганды, везшее печатный станок с амхарской гарнитурой и разноцветную краску. Говорят, найти след колонны можно было без помощи компаса, ориентируясь только по вони дохлых верблюдов. Только за один день пало пятьдесят семь животных. Один из офицеров кавалерийской дивизии записал:

«Мы медленно, приблизительно со скоростью две мили в час, проходили по безлюдным пустынным скалам, где вся растительность была сожжена в кострах прошедших- до нас караванов. Стоявшее в зените солнце раскаляло черные камни. Повсюду валялись зловонные останки павших верблюдов, которые не смогли преодолеть подъем. Кровь искалеченных верблюдов, добитых погонщиками, запекалась на обломках скал. Живые верблюды испуганно шарахались от трупов; погонщиков рвало. Сотни стервятников с набитыми падалью животами тяжело кружили в воздухе».

5 мая 1941 года Хайле Селассие вернулся в свою столицу Аддис-Абебу. Абиссинская кампания была отмечена удивительным благородством: не было зафиксировано случаев изнасилований, убийств, грабежей и бомбардировок мирных жителей. Итальянские войска, оборонявшие Керен, сражались упорно, и, когда они все же вынуждены были отступить, их отход был осуществлен очень искусно. Бои в Восточной Африке продолжались еще в течение семи месяцев после падения. Аддис-Абебы. Времени было достаточно, чтобы разобраться в противоречивых чувствах, которые оставила о себе итальянская армия. Некоторые части сражались упорно и умело, в то время как другие или не хотели воевать, или были слишком дезорганизованы, чтобы оказать значительное сопротивление. Некоторые историки утверждают, что итальянской армии не хватало настоящих офицеров, поставлять которых в современные войска мог только многочисленный образованный средний класс. Прикомандированные для осуществления связи немецкие офицеры отмечали также низкий уровень подготовки и отсутствие инициативы у младших офицеров. Очень многое зависело от оружия. В Италии отсутствовала развитая промышленная база, и модернизация вооружения проходила крайне медленно; то оружие, которое считалось достаточно хорошим в начале 30-х годов, к 40-м годам уже было устаревшим. Среди итальянских солдат, кроме, быть может, отборных фашистских частей, было распространено убеждение, что они воюют не на той стороне; англичане, французы и американцы традиционно являлись друзьями Италии, а немцы и австрийцы — ее непримиримыми врагами.

По большому счету планы Черчилля оказались верными. Итальянская Восточная Африка перестала быть итальянской. Это явилось первой стратегической победой союзников, и произошла она в тот момент, когда они отчаянно нуждались в какой бы то ни было победе. В который раз было продемонстрировано, чего можно достичь, имея превосходство в воздухе, и как четкое взаимодействие разношерстных частей неизбежно приводит к победе. Восточно-африканские, западно-африканские, английские, индийские, суданские, кипрские и южноафриканские солдаты — последние лишь совсем недавно отказывались воевать вдали от Южной Африки — теперь стали частью единых союзных сил. Однако Абиссинская кампания никоим образом не смогла рассеять подозрения Черчилля насчет Уэйвелла. Когда эти двое впервые встретились в августе 1940 года, сразу же стало ясно, что они — полные противоположности из-за характеров и взглядов на жизнь. По-видимому, молчаливый осторожный профессионал Уэйвелл считал Черчилля назойливым политиком, сующим нос в военные дела, в которых он ничего не смыслит. Черчилль, человек экспрессивный, в зависимости от настроения воинственный или расточающий похвалы, несомненно, считал Уэйвелла нелюдимым ограниченным солдафоном. Последующие встречи только укрепили обоих в своих точках зрения.

Эта победа повлекла за собой чрезвычайно важное изменение стратегической обстановки. Президент Рузвельт смог с чистым сердцем объявить, что Красное море больше не является «военной зоной». Это означало, что американские транспортные суда вновь получили разрешение от правительства и страховых компаний плавать в Суэц. Американские танки, орудия и самолеты стали переправляться по морю вокруг мыса Доброй Надежды в Египет.

Зона боевых действий расширялась. 4-я Британская индийская дивизия после битвы при Сиди-Баррани была переброшена на юг и участвовала в осаде Керена, где шли самые кровопролитные бои. Затем она в спешном порядке направилась на север, чтобы воевать против войск Вишистской Франции в Дамаске, Сирия. Точно так же Южноафриканская бригада после победы в Восточной Африке была отправлена на север в Египет. Дальнейшим свидетельством расширения масштабов войны стала переброска таких нужных и на Британских островах истребителей «Хокер Харрикейн» в Африку. Самолеты доставлялись в порт Такоради на Золотом Берегу, часть в разобранном виде в контейнерах, а некоторые прямо на палубах авианосцев. Из Такоради эти маленькие машины совершали беспримерный перелет через весь континент в Египет, делая промежуточные посадки в Северной Нигерии и в суданском городе Хартум. Обычно истребители «на всякий случай» сопровождал двухмоторный «Бристоль Бленхейм».

Хаббания и то, что было потом: Ирак и Сирия

Всем тем, кто посчитал кампанию в итальянской Восточной Африке второстепенной операцией, бои за базу Королевских ВВС Хаббания в Ираке покажутся вообще малозначительной стычкой. Однако давайте не будем спешить с выводами.

Базы в Ираке имели большое значение для Королевских ВВС еще со времен Первой мировой войны, когда австралийские и новозеландские пилоты вылетали с них на бипланах «Лонгхорн» производства фирмы Мориса Фармана, чтобы прикрывать английскую армию, продвигающуюся вдоль долины реки Тигр навстречу турецким войскам. После войны Великобритания получила мандат на управление Ираком, и Уинстон Черчилль (в то время государственный секретарь по делам колоний) и сэр Хью Тренчард («отец» Королевских ВВС) предположили, что контроль за этой огромной пустынной территорией, безлюдным пространством камня и песка, можно с успехом осуществлять, имея всего несколько истребителей и бомбардировщиков, переоборудованных для переброски солдат. Таким образом, английские налогоплательщики будут избавлены от необходимости содержать двенадцать пехотных батальонов, кавалерийский полк, вьючную артиллерийскую батарею и саперов, что, по оценкам, требовалось для поддержания порядка среди местных арабов.

Это было то время, когда Джулио Дуэ опубликовал свою нашумевшую книгу «Господство в воздухе», когда американский летчик Билли Митчелл продемонстрировал, что его бомбардировщики могут топить линкоры. Так почему бы Ираку не стать первой колонией, управлять которой станут авиационные гарнизоны? Казалось, идея оправдывает себя. Деревни, дававшие приют беспокойным курдским повстанцам, подвергались бомбежке. Летчики действовали во взаимодействии с экипажами бронеавтомобилей «Роллс-Ройс», снабжавшиеся с воздуха. Одному офицеру военно-воздушных сил, Хью Даудингу, пришла в голову мысль, что поучительным будет и наказание, не сопровождающееся кровопролитием. Как только его начальник отбыл в отпуск, Даудинг приказал предупредить с помощью листовок жителей деревень о готовящейся бомбардировке, и впоследствии это стало распространенной практикой. К тому времени, как в 1932 году истек срок мандата Великобритании, в Багдаде была установлена пробританская монархия, на севере страны началась добыча нефти, и английские фирмы получили концессии. Королевские ВВС остались: договор закрепил за ними две базы, которые обслуживали и при необходимости обороняли рекруты из местных, и право беспрепятственного пролета над территорией Ирака в случае войны. Рекрутов набирали в основном из дисциплинированных преданных ассирийцев, ненавидевших арабов лютой ненавистью и сыгравших важную роль в присутствии англичан в Ираке.

В 1941 году эта континентальная страна, выходящая лишь узкой полоской побережья в Персидский залив и имеющая небольшой плодородный район, орошаемый водами рек Тигр и Евфрат, по двум большим нефтепроводам качала нефть к Средиземному морю. Один из этих нефтепроводов проходил через подчиняющуюся Вишистской Франции Сирию, не позволявшую англичанам пользоваться им. Другой, проходивший через пробританскую Иорданию к порту Хайфа в Палестине, использовался англичанами для снабжения своих вооруженных сил на Ближнем Востоке. Нефть принесла с собой огромные перемены и политическую нестабильность в жизнь Ирака. Военные заговоры следовали один за другим. Воинственные кочевые племена постоянно сражались между собой, используя винтовки «Ли-Энфилд» и турецкие винтовки, оставшиеся со времен Первой мировой войны. Богачи спокойно жили в домах, наполненных слугами, шелками и серебром. Непрерывно сменяющие друг друга иракские правительства неизменно находили деньги, чтобы содержать небольшую, хорошо оснащенную армию и военно-воздушные силы.

Германия всегда проявляла особый интерес к этому региону. Немецкие археологи и исследователи написали много работ о пустыне и ее истории, ставших классическими. В берлинском музее «Пергамон» до сих пор можно увидеть захватывающие дух сокровища Ирака. Однако Германия имела в стране также военный и политический интересы, и разветвленная шпионская сеть постоянно подпитывала антибританский арабский национализм. Поэтому стоит ли удивляться, что клика Рашида Али, захватившая власть в апреле 1941 года, была поддержана Германией, а сам переворот произошел сразу же вслед за унизительными поражениями, которые потерпела Великобритания в Греции и Киренаике? В отличие от всех предшествующих режимов Рашид Али надеялся полностью избавиться от англичан, а май в здешних краях — месяц половодья, что крайне затруднило бы действия британских войск.

Никто особенно не удивлялся, что Рашид Али сверг правительство пробритански настроенного регента эмира Абдуллы-Иллаха (правившего под именем короля Фейсала II). То, что это произошло без убийства молодого регента, следует приписать исключительно везению. Врачи, прибывшие во дворец регента в Багдаде с заключением о смерти Фейсала в результате «сердечной недостаточности», опоздали. Жертве удалось в самый последний момент бежать из дворца в багажнике автомобиля американского священника, после чего самолет Королевских ВВС перебросил его на ближайшую базу.

Рашид Али эль-Гайлани был не молодым худым арабом, как это можно предположить по его имени, а грузным мужчиной средних лет, носившим очки. За время пребывания на посту премьер-министра он снискал себе славу вероломного политика — и это в тех краях, где на вероломство редко обращают внимание. Он был известен своими симпатиями к Германии, и англичане очень встревожились этим путчем. Собственнические чувства Великобритании по отношению к Суэцкому каналу, иракским нефтяным месторождениям и маршрутам сообщения между Египтом и Индией вызвали незамедлительный отклик на дворцовый переворот в Багдаде. Воздушное патрулирование было временно приостановлено. 20-я Индийская пехотная бригада, ожидавшая в Карачи погрузки на корабли, чтобы следовать в Сингапур, внезапно получила приказ развернуться в противоположную сторону и поспешить в город Басра в Южном Ираке. В ответ на возражения иракского правительства англичане, отрицая, что новые войска прибыли для того, чтобы свергнуть прогерманскую клику, спокойно заявили, что Индийская бригада просто «направляется в Палестину» через Ирак.

Приблизительно в 60 милях от Багдада и недалеко от реки Евфрат находится озеро, которым пользовались английские летающие лодки «Эмпайр», перелетавшие от одного водоема к другому в Индию и дальше. И здесь за стальным забором имелись уютные домики с лужайками и клумбами, полем для игры в поло и площадкой для гольфа, которые построили английские летчики, пытавшиеся забыть, что при хорошем ударе мяч может улететь в песчаные барханы, простирающиеся до самого горизонта. Это была Хаббания — летная школа номер 4 Королевских ВВС. Здесь не было современных боевых самолетов — Королевские ВВС дорожили каждой машиной, — только 27 «Эрспид Оксфордов» и 32 «Хокер Одакса», а также несколько «Глостер Гладиаторов» и такие музейные реликвии, как «Фейри Гордоны» и «Виккерс Валенсия».

В одном из своих первых распоряжений Рашид Али заявил, что не допустит высадки новых войск в Басре. Он хотел ограничить численность английских солдат, единовременно находящихся на территории Ирака. Пусть сначала уйдут те, что уже пришли, и лишь после этого приходят новые. В Лондоне стало известно, что Рашид Али 25 апреля подписал секретное соглашение с Германией и Италией. Поступающие из различных источников данные свидетельствовали о том, что Рашид Али ожидает военной помощи со стороны Германии и высадка английских войск в Басре спутала его планы.

Обстановка все более накалялась. Было принято решение переправить находящихся на британских базах женщин и детей в безопасное место. Часть укрылась в американской дипломатической миссии, часть в посольстве Великобритании, а некоторых вообще должны были вывезти по воздуху из страны. Когда беженцы покидали Багдад, их задержали иракские солдаты, через некоторое время позволившие проследовать на базу Хаббания, где к тому времени скопилось до тысячи солдат Королевских ВВС — в основном аэродромной обслуги, административных работников и летных инструкторов. Кроме того, на базе было также 1200 солдат из числа местных жителей — арабов, курдов и христиан-ассирийцев, — нанятых англичанами. В дополнение к ним по воздуху были переброшены 350 бойцов Королевского пехотного полка.

Приблизительно в это же время люди Рашида Али захватили нефтяные скважины и переключили нефтепроводы так, что вся нефть потекла в Сирию (принадлежащую Вишистской Франции), а Палестине (британской) не досталось ничего. Замигали красные лампочки: это была серьезная угроза. Английское правительство убедило компании «Шелл» и «Англо-Ираниан Ойл» построить в Хайфе нефтеперабатывающий завод производительностью 2 миллиона тонн горючего в год. Это топливо требовалось британскому Средиземноморскому флоту. Кроме того, завод поставлял высококачественные масла, что приобрело особую важность после того, как с началом войны оказались отрезанными нефтеперерабатывающие заводы Румынии.

Подразделения иракской армии (пехотная бригада при поддержке бригады самоходной артиллерии) вскоре прибыли в район Хаббании и заняли господствующие высоты. Солдаты Королевских ВВС прочистили и смазали две древние гаубицы, реликвии Первой мировой войны, использовавшиеся на базе в качестве украшения газона перед складами. Кроме этого, у защитников базы было 18 бронемашин, а также легкие минометы и пулеметы. На учебные бипланы «Одакс» и двухмоторные учебные самолеты «Оксфорд» были установлены крепления для подвески авиабомб, и курсантам летной школы стали в спешном порядке преподавать основы бомбометания. Нелишне будет напомнить, что военно-воздушные силы Ирака были оснащены американскими бомбардировщиками и итальянскими истребителями.

Утром 1 мая иракцы стали разворачивать зенитные орудия и подтягивать бронемашины как можно ближе к взлетно-посадочной полосе. Ультиматум иракского командующего требовал, чтобы все полеты были прекращены, иначе по самолетам будет открыт огонь. Англичане ответили, что учебные полеты будут продолжаться согласно распорядку, а любые враждебные действия со стороны иракцев встретят достойный отпор. Один английский самолет, взлетев, сделал круг над аэродромом и благополучно приземлился. После этого англичане передали иракцам ноту с требованием отвести боевую технику, так как в настоящий момент действия иракских войск вели к началу военных действий. Ночью было решено нанести утром бомбовый удар по позициям иракцев, если они к тому времени не отойдут.

Под прикрытием темноты «Одаксы» и «Оксфорды» были выкачены из ангаров, чтобы в 5 часов утра они смогли подняться в воздух. К ним присоединились восемь двухмоторных бомбардировщиков «Виккерс Веллингтон» из 37-й эскадрильи, расположенной в местечке Шайба под Басрой. Эти «Веллингтоны» были единственными современными самолетами, принимавшими участие в боевых действиях в Ираке. Английские самолеты, действуя без какого-то ни было боевого порядка, совершая рискованные маневры и едва не сталкиваясь друг с другом в воздухе, нанесли бомбовый удар по позициям иракцев. Зенитная артиллерия противников открыла огонь по самолетам, затем последовал артобстрел базы. Один из «Оксфордов» рухнул вниз, объятый пламенем; «Веллингтон» получил прямое попадание снаряда полевой пушки при посадке. Остальным самолетам удалось благополучно приземлиться, хотя во многих зияли пробоины от пуль и осколков.

База Королевских ВВС подвергалась обстрелу в течение всего дня, вечером ее бомбили «Одаксы» Королевских иракских ВВС, однако их отогнали английские «Гладиаторы». И все же основная опасность исходила от иракских орудий. «Хотя в полевую часовню было несколько попаданий — это объясняется тем, что безразличные артиллеристы неизменно испытывают сильное притяжение к религиозным объектам, — водонапорная башня не пострадала», — говорилось в донесении министерства авиации.

Пока английские «Одаксы» наносили отвлекающие удары, транспортные самолеты, приняв на борт женщин и детей, поднялись в воздух. После того как «Одаксы» приземлились, их перекатили на поле для игры в поло, и отныне взлетать им приходилось через главные ворота! Нагрузка на старые самолеты была очень большой, так что из 27 «Оксфордов» к вечеру осталось лишь четыре машины, способных взлететь, и было решено, что поднимать в воздух оставшиеся машины будут только инструктора. Однако прибытие бомбардировщиков «Бристоль Бленхейм» позволило англичанам нанести бомбовый удар по колоннам, снабжавшим иракские войска водой, горючим и боеприпасами. После этого самолеты полетели бомбить расположенные поблизости иракские аэродромы.

Внезапно без предупреждения на пятый день осады плато вокруг базы опустело. Иракцы отступили. «Военно-воздушные силы Хаббании» преследовали их, нанося бомбовые удары по автобусам, реквизированным иракцами на улицах Багдада. После объявления о том, что в случае успешного боевого вылета курсанты летной школы будут освобождаться от дальнейших занятий, все курсанты стали рваться в бой, а в летчиках по-прежнему испытывался недостаток.

Успех англичан в Хаббании не заставил Рашида Али отступить. 12 мая он вместе с министрами своего правительства и другими высокопоставленными лицами отправился в аэропорт Багдада, чтобы встретить делегацию немецких офицеров, возглавляемую майором Акселем фон Бломбергом (сыном знаменитого фельдмаршала). Бломберг был направлен в Ирак для того, чтобы направлять действия «Люфтваффе» против англичан. Иракские полицейские в аэропорту не были предупреждены насчет визита высоких гостей, и когда в небе появился бомбардировщик «Хейнкель», они открыли по нему огонь. Одна из пуль пробила фюзеляж и по роковому стечению обстоятельств смертельно ранила Бломберга. На следующий день в Багдаде было передано радиообращение находящегося в изгнании муфтия Иерусалима, призывавшего все исламские страны присоединиться к войне против Великобритании.

Вооруженные столкновения произошли и в Басре. Высадившиеся на берег индийские части попали под огонь 2- и 3- дюймовых мортир, которые поставили в иракскую армию англичане. Индийцы же, как и большинство британских частей, были без тяжелого вооружения. В столкновениях, в которых приняло участие и мирное население, англичане разоружили местную полицию.

На следующий день «Бристоль Бленхейм» Королевских ВВС был атакован немецким самолетом в районе Мосула в Северном Ираке. Последовали донесения о том, что в этом районе действуют многочисленные немецкие самолеты и туда по железной дороге из Сирии перебрасывается вооружение и боеприпасы. Несомненно, правительство Вишистской Франции не только предоставило в распоряжение немцам транспортные коммуникации колоний, но и активно поддерживало интервенцию германских войск на стороне Рашида Али.

Англичане беспокоились по поводу того, до какой степени дойдет вмешательство Германии. 20 мая парашютно-десантные части «Люфтваффе» начали операцию по захвату далекого острова Крит. Если намерения немцев в Ираке были серьезными, именно такие части и требовались для усиления режима Рашида Али. Но к 29 мая, когда сражение за Крит завершилось, численность воздушно-десантной дивизии Курта Штудента сократилась на одну десятую, а долины и склоны гор острова были усыпаны обломками 151 транспортного «Юнкерса». И все же немцам удалось собрать небольшой отряд разрозненных транспортных самолетов и направить его на помощь иракскому восстанию[271], однако он прибыл слишком поздно. Рашид Али с приспешниками, его германские и итальянские советники и бывший муфтий Иерусалима бежали в Персию. Путч закончился, и англичане вернули в Багдад регента.

Однако на этом история не заканчивается. Еще до окончания боевых действий в Хаббании самолет Королевских ВВС совершил посадку на базе «Эйч-4» (затерявшемуся в пустыне аэродрому рядом с трубой нефтепровода) в Трансиордании после разведывательного полета над Сирией. (Подобно властям соседнего Ливана, французские колониальные власти Сирии отвергли все предложения присоединиться к войне против Германии и Италии.) По сообщениям разведчика, на аэродроме в Пальмире стоял большой немецкий транспортный самолет. Судя по всему, он заправлялся горючим и должен был в самое ближайшее время подняться в воздух, взяв курс, несомненно, на Ирак.

Английские летчики обратили внимание на то, что заправка осуществлялась вручную, а наливать топливо в баки из канистр — процедура длительная. Один из летчиков предложил своему начальству, что, если ему дать истребитель с зажигательными боеприпасами, он позаботится о том, чтобы немецкий самолет больше никогда не взлетел.

«Молодой человек, сознаете ли вы, что мы не находимся в состоянии войны с Сирией?» — спросил его командир, сидевший за письменным столом.

«Так точно, сэр, — ответил летчик, — мне это известно; но мне кажется, было бы гораздо лучше, черт побери, если бы находились».

Вот так Великобритания и начала войну с Сирией. Получив разрешение командования, летчики, торопливо перекусив и подготовив самолет к вылету, в сопровождении двух истребителей «Томагавк» нанесли удар по немцам.

На самом деле Лондон был в курсе всего происходящего. Дешифровка сообщений, переданных с помощью «Энигмы», выявила, что в Сирию вылетели бомбардировщики «Хейнкель-111» и двухмоторные истребители «Мессершмитт-110» без опознавательных знаков. В Лондоне заключили, что вмешательство немцев будет ограниченным, но решили не рисковать. В Сирию направилась колонна войск из Палестины; были приведены в готовность части в Басре.

В последовавших жестоких боях — порой температура доходила до 50 градусов по Цельсию — французы сражались против французов, а арабы — против арабов. И когда дела англичан были совсем плохи, эмир Трансиордании Абдулла послал в бой на стороне союзников свой небольшой, но прекрасно обученный Арабский легион. Настроения местного населения изменились коренным образом после того, как немецкий самолет бомбил Бейрут и попал в школу и мечеть. Так и не было установлено, явилось ли это следствием ошибки штурмана или же это была провокация с целью обвинить в случившемся Королевские ВВС.

27 июня из перехваченных сообщений «Люфтваффе», зашифрованных с помощью «Энигмы», стало ясно, что Вишистская Франция собирается направить в Сирию подкрепления. Транспортные суда с пехотными частями на борту должны были проследовать в сопровождении соединения французского флота: линкора, четырех крейсеров и шести эсминцев. Воздушное прикрытие операции предстояло осуществить «Люфтваффе». Складывалось впечатление, что масштабы боевых действий на Ближнем Востоке увеличиваются и Франция становится полноценным союзником Германии. Адмиралтейство направило подводные лодки Королевского флота для противодействия французским транспортным судам и боевым кораблям. Затем 2 июля поступило сообщение об отмене этой операции. У всех, кто понял, как близка была катастрофа, вырвался вздох облегчения.

Боевые действия закончились тогда, когда английские войска полностью установили контроль над Сирией и Ливаном, но раны этих сражений долго не затягивались. Потерпевшим поражение французским правительственным войскам было предложено присоединиться к «Свободной Франции» де Голля и сражаться против немцев, но почти все солдаты предпочли вернуться во Францию. Де Голль, относившийся серьезно к своей самопровозглашенной роли главы государства в изгнании и испытывавший давление со стороны англичан (и неофициально американцев), пообещал населению французских подмандатных территорий Сирии и Ливана независимость. Последовала буря возмущения. Заявление де Голля не только возмутило вишистское правительство, считавшее, что только оно вправе принимать подобные решения; солдаты «Свободной Франции» стали задаваться вопросом, зачем они сражались и погибали за страну, которую все равно придется отдать.

Все закончилось фарсом. В нарушение условий перемирия вишистское правительство попыталось переправить пленных англичан в Германию. Это привело к тому, что несколько высокопоставленных французских офицеров были посажены под домашний арест в своей гостинице до тех пор, пока военнопленные не были найдены и переданы англичанам. Во время подписания договора о перемирии пьяный австралийский фотограф упал, запутавшись в кабеле, в результате чего был полностью отключен свет. В темноте и суматохе у одного из французских генералов украли шитое золотом кепи.

Впоследствии Черчилль заметил, что: «Гитлер на Ближнем Востоке, несомненно, упустил шанс захватить небольшой ценой большой приз». Уэйвелл видел случившееся совершенно в ином свете. Получив приказ выделить части из числа войск в Палестине для отправки в Ирак, он дал понять, что Палестина (чей муфтий состоял в сговоре с Рашидом Али и где господствовали антибританские настроения) не может дать ни одного солдата. Не выказывая сочувствия проблемам, с которыми столкнулась Великобритания в Ираке, Уэйвелл раздраженно ответил: «В вашем послании совершенно не учитывается реальное положение дел. Необходимо взглянуть в лицо фактам… следует как можно раньше начать переговоры».

Перехватив сообщение, переданное итальянской дипломатической службой, в котором говорилось, что Рашид Али израсходовал весь запас бомб и снарядов, Лондон (главы штабов) недовольно ответил: «Переговоры могут начаться только в том случае, если иракская сторона безоговорочно примет все условия… реальное положение дел таково, что Рашид Али действует рука об руку с державами «Оси»…»

«Меня глубоко встревожила позиция генерала Уэйвелла», — записал Черчилль, полагавший, что сущность войны заключается в быстром перемещении сил. Он попытался убедить Уэйвелла воспользоваться благоприятной ситуацией и двинуться на Багдад, «даже имея весьма незначительные силы… рискуя так же, как привыкли немцы, неизменно оказывающиеся в выигрыше».

Поворчав, Уэйвелл подчинился прямому приказу отправить колонну войск на Хаббанию, которую он считал «не имеющим стратегического значения районом». Но даже тут, не удержавшись, он добавил, что «не сможет занять Багдад», и повторил свой совет найти политическое решение ситуации в Ираке. Уэйвелл, как он признался позднее, всегда «недолюбливал Ирак, страну и живущих в ней людей, и не хотел ввязываться там в боевые действия».

Нелюбовь к Ираку привела Уэйвелл а к тому, что он недооценил значение этой страны. В телеграмме, датированной 25 мая, он сказал, что его основной задачей является оборона Палестины и Египта, добавив, что «недружественный режим в Багдаде осложнит выполнение этой задачи, но все же ни в коей мере не сделает ее неосуществимой». Его точка зрения не выдерживает никакой критики: под боком Палестины и Египта появился бы подконтрольный державам «Оси» Ирак, а армия Уэйвелла и Средиземноморский флот всецело зависели от нефтяных месторождений Ирака и нефтепровода.

Беспокойство Уэйвелла по поводу Сирии, Палестины и Ирака, а также его осторожность в Восточной Африке происходили из убеждения, что все военные действия и даже просто переходы по чужой территории требуют «сотрудничества местного населения и кочевых племен». Какими бы ни были моральные качества этого заявления, оно далеко не всегда соответствует истине. В частности, так оно и произошло после того, как Черчилль заставил Уэйвелла действовать.

То, насколько серьезно Черчилль воспринимал любую угрозу британскому присутствию в Ираке, проявляется, в частности, в том, как английская военная разведка разыскала в Палестине экстремистски настроенного лидера сионистов Иргуна Зваи Леуми. Завербованные иракские евреи были внедрены шпионить в организацию Рашида Али. Один из добровольцев, Давид Рашиль, ближайший сподвижник Иргуна, происходивший из зажиточной багдадской семьи, во время мятежа был схвачен повстанцами и казнен.

Когда через месяц, в июне 1941 года, Уэйвелл был отстранен от командования, большинство людей приписало это его неудачам в Северной Африке. Над причинами этого провала и несправедливого решения Черчилля спорят до сих пор, но одно не вызывает сомнения: недовольство Черчилля имело более глубокие корни.

Глава 16

Победа — это мираж в пустыне, который появляется после долгой войны.

Б. Г. Лиддел Гарт

АД ДЛЯ ИНТЕНДАНТА

«Крит дал истории великое имя; Африка — величайшее». Эти слова древнеримского поэта Марциала как нельзя лучше описывают соперничество Карла Штудента и еще более честолюбивого Эрвина Роммеля, 12 февраля вступившего в должность командующего немецким корпусом «Африка»: «Вечером фюрер показал мне американские и английские иллюстрированные журналы, описывавшие наступление генерала Уэйвелла в Киренаике. Особый интерес представляла безукоризненная согласованность действий бронетанковых сухопутных частей, авиации и флота».

События развивались быстро. Общая сводка, представленная английскими разведслужбами, датированная мартом 1941 года, гласила: «Части германских экспедиционных сил под командованием ничем себя до этого не проявившего генерала Роммеля высадились в Северной Африке».

Лишившиеся большей части тяжелого вооружения и транспортных средств (которые были отправлены в Грецию), усталые, недоукомплектованные английские части, не имевшие боевого опыта, противостояли в Северной Африке генералу Ром-мелю. Уэйвелл и его штаб в Каире решили понапрасну не беспокоиться. Они утешали себя верой в то, что итальянские войска в Триполитании можно не принимать в расчет, а немецких подкреплений будет недостаточно для начала контрнаступления в обозримом будущем.

дешифровальщики из Блетчли-Парка следили за действиями Роммеля. Когда Черчилль справился о том, что происходит в Африке, ему предоставили перехваченные сообщения ОКБ, ставки верховного командования германскими сухопутными силами, в которых приводились приблизительные даты прибытия отдельных подразделений корпуса «Африка» в Триполи. Хотя Каир частенько жаловался на нерасторопность Блетчли-Парка, на этот раз вся информация была передана Уэйвеллу без задержки.

В начале марта начальник разведки доложил Уэйвеллу, что немецкий корпус «Африка» может в ближайшее время нанести удар. Он показал Уэйвеллу план предполагаемых действий Роммеля. Тот даже не стал его слушать. Не оспаривая информацию, полученную из Лондона, штаб Уэйвелла — учитывая, сколько времени потребовалось бы на подготовку подобной операции английской армии, — рассчитал, что Роммель не будет готов к наступлению раньше мая. Его коммуникации слишком растянуты, и ему потребуется значительное время для подготовки резервов и складов.

В Берлине главнокомандующий германской армии фельдмаршал фон Браухич пришел к таким же выводам, что и Уэйвелл. Он сообщил Роммелю, что не может быть и речи о подготовке наступательных действий в Африке в ближайшем будущем. Подобного же мнения придерживалось и итальянское верховное командование. Но Роммель был агрессивен и честолюбив. Он понял, что Берлин надеется на то, что боевые действия в Западной пустыне станут позиционными, но у него не было ни малейшего желания быть командующим затхлого болота. Роммель был полон решимости вести войну, и он торопился. Когда транспортные суда прибывали в порт, по его приказу всю ночь горели прожектора, и разгрузка не прекращалась ни на минуту, несмотря на опасность воздушных налетов. Танки и бронемашины, в начале февраля качавшиеся на лебедках кранов в Триполи, уже через десять дней были готовы к бою.

Одержавший выдающуюся победу генерал О'Коннор был отправлен в отпуск, и в должность командующего армией вступил генерал Филип Ним, человек, отличавшийся необычайной личной отвагой, о чем свидетельствовал «Крест Виктории», но не имевший опыта ведения боевых действий с применением бронетехники в условиях пустыни. По данным разведки и аэрофотосъемки Роммелю было известно, что в английских частях не хватает транспортных средств, а коммуникации до складов в Египте были чрезмерно растянуты. Роммель видел, что англичане строят оборонительные укрепления, а это свидетельствовало о том, что они не собираются переходить в наступление. На самом деле, Роммель оказался точно в такой же ситуации, в которой был генерал О'Коннор незадолго до этого.

По-прежнему ни о чем не беспокоившийся Уэйвелл 30 марта сказал Ниму, что неприятель не сможет «предпринять никаких крупных шагов по крайней мере в течение еще месяца».

В 9.22 утра на следующий день бронемашины 3-го разведывательного батальона Штансдорфа — уже выдвинувшиеся в район Эль-Агейлы — пошли в наступление. Вслед за ними двигались танки 5-го танкового полка. На следующий день в дело вступили пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» и универсальные 88-миллиметровые орудия. Использование зенитных орудий в качестве полевой артиллерии явилось для англичан полной неожиданностью, как это было до того под Аррасом, в Дюнкерке и во время гражданской войны в Испании.

Хроническая неспособность английской военной разведки докладывать, что 88-миллиметровые зенитные орудия являются универсальными, печально дополняется сообщением, отправленным Уэйвеллом в Генеральный штаб в Лондон, в котором он оценивал количество танков в механизированной дивизии Роммеля в 400 машин, в то время как на самом деле у немцев было всего 168 танков и 30 разведывательных бронемашин.

Военные действия в пустыне

Пустыня — это безлюдная местность, где войска обороняют «крепости». Стоит захватить одну крепость, и растерянному противнику приходится откатываться назад. Вы обходите его с флангов, а он торопливо ищет, где бы закрепиться снова. Именно это и произошло, когда Роммель, надавив на англичан, выслал вперед самолеты «Люфтваффе», чтобы узнать, что происходит. Вскоре из материалов аэрофотосъемки выяснилось, что британские войска отступают.

После того как Роммель подтянул дисциплину итальянских и немецких закрытых переговоров, английская служба перехвата, к которой и прежде никто не относился серьезно, перестала добывать хоть сколько-нибудь значащие сведения. Роммель же, с другой стороны, придавал особое значение службе радиоперехватов. Он использовал полученные с ее помощью данные в сочетании с результатами аэрофотосъемки и действий мобильных бронированных групп для того, чтобы следить за движениями отступающих англичан.

Британское командование познало то смятение, что еще совсем недавно царило в итальянских штабах. И в точности так же, как итальянцы, англичане оправдывали свои неудачи, все больше и больше преувеличивая количество сил действовавшего против них противника. Британские военачальники сходились лишь в одном: происходившее было невероятным, если не сказать — невозможным.

Командир батальона австралийской пехоты во время отхода всех частей назад отдал приказ остановиться на завтрак. Тех солдат, кто подчинился этому приказу, в лагере, где им пришлось провести следующие четыре года, называли «кухонной командой».

Уэйвелл, пытавшийся понять, какие последствия для его армии имеют действия германских войск, оставался спокоен. Он лично заверил министра иностранных дел Антони Идена и генералов Уайтхолла, что немцы не смогут начать полномасштабное наступление раньше середины мая. На дворе был еще апрель, и подчиненные Уэйвелла разделяли его невозмутимый оптимизм. Они были убеждены, что наступление Роммеля выдохнется само собой. Где немцы достанут воду? Где они достанут горючее? На эти жизненно важные вопросы Роммель ответил, захватывая воду и подвозя горючее на грузовиках. К тому же немцы доставили в Африку великолепные цистерны для воды и горючего, сделанные из стального листа и сваренные по швам. Англичане вскоре прозвали эти цистерны «джеррикэнами»[272] и захватывали те, что им попадались. Свои 4-галлонные канистры, заслуженно прозванные «бумажными стаканчиками», они без сожаления выкидывали. В официальной истории цитируются сводки, датируемые декабрем 1941 года, из которых следует, что 30 и даже более процентов горючего, перевозимого в «бумажных стаканчиках» войсками, действовавшими в Западной пустыне, терялись в результате течи. Судя по словам одного из водителей, доставлявшего горючее на передовую, 30-процентные потери — это явное преуменьшение.

«Когда мы наконец добрались до склада с горючим, выяснилось, что после перехода через пустыню из 70 тысяч галлонов осталось только 30 тысяч. К нашему несказанному удивлению, оказалось, что это очень неплохой результат. Такие потери были следствием того, что канистры, называемые солдатами «бумажными стаканчиками», протекали. Такое положение дел исправилось только тогда, когда в войсках появились «джеррикэны», скопированные у немцев».

Внезапно Уэйвелл решил лично принять участие в боевых действиях. Он отменил приказ Нима, командующего силами Западной пустыни, прикрывать дороги как вдоль побережья, так и внутри континента. Уэйвелл считал, что Роммель будет следовать только по виа Бальбия, асфальтированному шоссе вдоль побережья, и поэтому направил на его защиту все бронетанковые силы. Как выяснилось, он напрасно недооценивал Роммеля. Немцы, подобно англичанам, смогли осуществить бросок через пустыню, следуя дорогой, проходимость которой установил еще генерал О'Коннор.

К вечеру 3 апреля немцы вошли в Бенгази, и англичане поспешно подожгли все склады. Решив, что генерал Ним потерял контроль над войсками, Уэйвелл приказал генерал-майору О'Коннору принять у него командование. О'Коннор попросил Уэйвелла не спешить с принятием решения, указав на то, что нельзя менять командующего в разгар сражения. Он также сказал, что не знаком с войсками, и предложил назначить его ответственным за подготовку оборонительных позиций, призванных не допустить вторжения Роммеля в Египет. Уэйвелл уступил, попросив О'Коннора провести несколько дней в ставке Нима, помогая ему советами. Это было худшее из возможных решений, и впоследствии Уэйвелл более-менее признал это.

Английская армия разваливалась на глазах, и две головы были никак не лучше, чем одна. Охваченные паникой войска сожгли в Завиет-Мсусе горючее и другие запасы задолго до того, как немцы приблизились к городу. 3-я бронетанковая дивизия осталась без топлива. 2-я бронетанковая дивизия, направленная для поддержки австралийской пехоты, была настолько деморализована, что бросила всю технику и присоединилась к отходящим частям. По словам О'Коннора, «уму непостижимо: никто не желал выполнять приказы». Однако проблемы, возникшие после того, как командование войсками было поручено совместно Ниму и О'Коннору, разрешились очень быстро. 6 апреля во время перебазирования объединенного штаба на несколько миль назад О'Коннор, не имевший личной машины, воспользовался приглашением Нима, вызвавшегося его подвезти.

«Вскоре после наступления сумерек выяснилось, что машина сбилась с пути и попала на одну из дорог на север, но все сочли это безопасным. Ним приказал водителю следовать в сторону Дерны. Далеко за полночь О'Коннор и подполковник Коумб, задремавшие на заднем сиденье, были разбужены тем, что машина стоит и слышны громкие голоса. Коумб, вышедший из машины, чтобы узнать, в чем дело, быстро понял, что голоса говорят не по-английски, и спросил водителя, что происходит. На это последовал классический ответ: «По-моему, это чертовы киприоты, сэр!»

Как выяснилось, это были не совсем киприоты. Генералов захватила в плен разведгруппа немецких мотоциклистов — одна из тех, что постоянно высылал вперед Роммель. Странно, но бригадир, ехавший впереди двух генералов, благополучно достиг места назначения, не имея понятия, какая судьба постигла тех, кто следовал во второй машине. Только рано утром на следующий день отсутствие генералов было обнаружено.

Роммель не переставал преподносить своим противникам сюрпризы. Это были именно те военные действия, которые он вел мастерски. Роммель приказал своей авиации сосредоточить все силы на уничтожении английских коммуникаций. Все больше и больше британских частей охватывала «паника Роммеля». 7 апреля три колонны наступавших германских войск встретились у Эль-Мекили, куда была выдвинута Индийская моторизованная бригада, получившая приказ занять оборону.

Окруженная, бригада сложила оружие без боя. В Западную пустыню пришла настоящая война.

В действительности Роммель по большому счету лишь повторял методы О'Коннора. Бесстыдно воспользовавшись «непроходимой» дорогой О'Коннора через пустыню южнее Джебель Акдара, он отрезал британские части, отступавшие вдоль побережья. Но немцы добавили к войне в пустыне дух блицкрига. Один немецкий генерал приписал успехи того периода взаимодействию и маневренности своих частей. Наступавшие немецкие танки всегда сопровождали противотанковые батареи, занимавшиеся исключительно неприятельскими танками. Для огневого удара по противотанковым батареям противника использовалась исключительно полевая артиллерия. Этот немецкий генерал недоумевал, почему английские 3,7-дюймовые орудия не были переоборудованы для ведения огня по наземным целям. Он отмечал, что «англичане смотрели на противотанковые орудия как на оборонительное оружие и не использовали в полной степени свою полевую артиллерию, которой следовало сосредоточивать все усилия в первую очередь на уничтожении наших противотанковых орудий». Броня средних немецких танков Т-II и Т-IV была уязвима не только перед снарядами 25-фунтовых полевых пушек, но и 2-фунтовых танковых и противотанковых орудий — если они только действовали на достаточно близком расстоянии.

Генерал Эрвин Роммель

Роммель не был одним из величайших полководцев Второй мировой войны. Многие немцы удивлены тем, что его имя знакомо самым широким кругам американской и английской публики: сами они считают его продуктом нацистской пропаганды. Роммель руководил войсками фронта, а его стиль командования подходил командиру дивизии. Он стал героем солдат союзных войск, сражавшихся на передовой, которые редко, а то и вообще никогда не видели на позициях свое высшее начальство. Английские генералы предпочитали устраивать штаб миль за шестьдесят от передовой. Кроме того, у Роммеля в корпусе «Африка» были выдающиеся полководцы: Кройвелл, Неринг и Байерляйн. И все же мало кому удалось вдохновить пеструю деморализованную германо-итальянскую армию, воевавшую в пустыне, так, как это смог сделать Роммель. Он купался в популярности и наслаждался неофициальными отношениями, которые складывались в войсках обеих противоборствующих сторон в условиях пустыни. В своей статье «Управление войсками в современной войне» Роммель писал:

«Командир должен стараться в первую очередь установить личный товарищеский контакт со своими подчиненными, при этом ни на пядь не поступаясь своим авторитетом… ни в коем случае нельзя допустить, чтобы у солдат, получивших приказ идти в наступление, возникало ощущение, что будущие потери уже просчитаны в соответствии с теорией вероятностей».

Решающим фактором кампании Роммеля в Северной Африке было снабжение по морю и порты. Даже Триполи не был готов к такому огромному грузообороту, которого требовали военные действия. Если бы державам «Оси» удалось уговорить французов позволить им пользоваться Тунисом и при этом Триполи и другие не столь значительные ливийские порты использовались бы максимально эффективно, а также они уделили бы должное внимание сухопутным путям сообщения, возможно, им удалось бы собрать силы, достаточные для захвата Египта. Тогда, захватив порт Александрия, они смогли бы перебрасывать через него подкрепления, необходимые для оккупации всего Египта и зоны Суэцкого канала. Но даже и в этом случае в стратегическом отношении их действия были обречены на неудачу: начиная с лета 1941 года германские заводы были полностью подчинены требованиям Русского фронта.

Но подобный сценарий развития событий никогда не становился реальной возможностью. Роковой ошибкой Роммеля была его неспособность сознавать важность тылового обеспечения. Он постоянно винил во всех перебоях со снабжением итальянских моряков, и историки с готовностью поддержали его суждения. Однако в действительности итальянские моряки проявляли чудеса героизма. По расчетам Джона Эллиса, германо-итальянские силы в Северной Африке получали в день в среднем 800 тонн грузов на дивизию. При этом Эллис замечает, что «даже прожорливые американские бронетанковые дивизии в северо-западной Европе требовали всего 600 тонн грузов, включая горючее».

Роммеля подвели его собственные действия. Все неприятности Роммеля явились следствием его дерзости и импровизации в сочетании с полным пренебрежением теми огромными проблемами, которые создают подобные стремительные действия тыловым службам. Роммель не раз во всеуслышание заявлял, что все проблемы снабжения он оставляет своему штабу. Весьма примечательно, что в 1941 году начальник службы снабжения корпуса «Африка» был всего в звании майора.

Ключ к пониманию проблем Роммеля дает тот факт, что грузовик, доставлявший тысячу галлонов горючего из порта Тобрук в Эль-Аламейн, расходовал 120 галлонов топлива и 9,6 галлона смазочных веществ. Учитывая потери в жарком сухом климате пустыни, необходимо списать еще десять процентов. Если добавить к этому горючее на обратный путь, получится, что до фронта доходило не больше 650 галлонов. Горючее требовалось для снабжения передовых частей провиантом и боеприпасами. Если взглянуть на карту, будет видно, что Тобрук, находившийся в 300 милях от линии фронта, являлся ключевым пунктом в снабжении боевых частей. Большую часть войны этот порт находился в руках англичан, а то недолгое время, что Тобрук находился в руках немцев, он был излюбленной мишенью бомбардировщиков Королевских ВВС. Триполи же, главный порт, через который снабжалась армия Роммеля, порой находился от фронта на удалении 1500 миль! Англичане же по возможности пользовались для снабжения железной дорогой, шедшей из Александрии вдоль побережья. Это было экономично и эффективно. Когда Роммель захватил 300 миль этой дороги (в 1942 году), он не предпринял никаких шагов, чтобы воспользоваться ею.

Несомненно, что Роммель своей репутацией полководца во многом обязан умелому использованию разведданных. Многие его тактические ходы основывались на сведениях, добытых действовавшей с высокой эффективностью «Службой дальнего радиоперехвата». Эти мобильные станции радиоперехвата прослушивали все, что им удавалось поймать: переговоры подразделений, ведущих боевые действия, связь одного танка с другим, приказы командования и донесения служб снабжения. Службы перехвата собирали Роммелю богатый урожай, ибо в 1941 году англичане еще не сознавали, сколько неприятностей доставляет плохая дисциплина радиопереговоров. В дополнение к данным тактической разведки Роммель получал нечто лучшее, чем вскрытые англичанами сообщения «Энигмы»: перехваты сообщений, передаваемых в Вашингтон американским военным атташе в Каире.

В то время англичане показывали этому американцу все, что он желал видеть. Сообщения американского атташе содержали не только сведения о составе и местоположении английских бронетанковых частей, но и планы предстоящих операций, в частности рейдов подразделений коммандос. Вместо отрывочных сведений, получаемых англичанами в результате дешифровки сообщений, переданных с помощью «Энигмы», к услугам Роммеля была информация о воздушных, сухопутных и морских операциях британцев, причем об оперативности, с какой ему поступала эта информация, БП не мог даже мечтать. Самый сведущий в этих вопросах историк пишет:

«И какая это была информация! Из всех военачальников держав «Оси» Роммель, несомненно, получал самую полную и четкую картину о действиях и планах неприятеля».

Стойкая оборона Тобрука частями австралийской пехоты при поддержке английской артиллерии не позволила Роммелю пользоваться этим портом даже после того, как вся британская армия откатилась до самой египетской границы. Остановившись, Роммель все свои силы сосредоточил на взятии Тобрука.

Неожиданное наступление Роммеля в апреле 1941 года застало врасплох Берлин, в результате чего в Африку, был направлен высокопоставленный инспектор, генерал-лейтенант Ф. Паулюс, которому предстояло выяснить, что происходит в Ливии. Высокий и стройный, Паулюс был одним из лучших штабных офицеров германской армии и специалистом по мобильной войне. Работой в качестве начальника штаба 6-й армии во время победоносных кампаний в Польше, Бельгии и Франции Паулюс заслужил свое назначение на пост заместителя начальника генерального штаба, которому было поручено подготовить стратегическое обозрение для нападения на Советский Союз. Паулюс, прозванный «благородным господином», дотошный теоретик старой школы, принимал ванну так часто, как предоставлялась возможность, и постоянно носил перчатки, чтобы не испачкать руки. В 20-е годы он командовал ротой, в которой служил Роммель, и сейчас ему пришлись не по душе нахрапистые методы своего бывшего подчиненного. Прибывший в Ливию с инспекционной поездкой 27 апреля, Паулюс высказал серьезные опасения по поводу предполагаемого наступления Роммеля на Тобрук, к этому времени уже превращенный англичанами в неприступную крепость. Подозрения Паулюса оказались небезосновательными. Массированная бомбардировка и артиллерийский обстрел проделали лишь небольшую брешь в линии обороны вокруг Тобрука, и противоборствующие стороны перешли к позиционной осаде, нарушаемой ожесточенными ночными стычками. Окрестности Тобрука представляли собой в основном твердую как камень почву, в которой было очень непросто рыть окопы и блиндажи. Открытые палящим лучам солнца, австралийцы были вынуждены терпеть невыносимый зной., а малейшее неосторожное движение тотчас же навлекало прицельный огонь снайперов. В ночь с 5 на 6 мая у защитников Тобрука появилась первая надежда: в осажденный порт эсминец доставил продовольствие и боеприпасы. Отныне ночные визиты эсминцев стали регулярными; каждую неделю в Тобрук доставлялись свежие части и забирались раненые.

Следствием инспекционной поездки Паулюса явился язвительный доклад, в котором говорилось, что линии снабжения армии Роммеля чрезмерно растянуты, его люди устали, а резервов недостаточно. Роммелю было предписано забыть о захвате Тобрука, отойти к Эль-Газали или Эль-Мекили и действовать в соответствии с имеющимися силами и возможностями.

Эксперты из Блетчли-Парка, дешифровав сообщение, переданное с помощью «Энигмы», передали его Черчиллю, рассудившему, что, раз Роммель устал и его коммуникации растянуты, настал подходящий момент нанести по нему удар и прогнать назад в Киренаику. Медлить было нельзя, так как из других вскрытых дешифровальщиками сообщений следовало, что вскоре армия Роммеля будет усилена 15-й танковой дивизией. Не обращая внимания на опасения, высказываемые всем его окружением, Черчилль собрал все истребители и танки, которые удалось наскрести на Британских островах, погрузил их на транспортные суда и, снова вопреки всем советам, направил конвой через Средиземное море, где господствовали державы «Оси». Четырем из пяти транспортов удалось дойти до Египта, и в середине мая 238 танков и 43 истребителя «Хокер Харрикейн» были выгружены в Александрии.

Как только прибывшая техника была подготовлена к боевым действиям и распределена по частям, началось ограниченное контрнаступление, получившее кодовое название «Стремительность». Его целью был захват ключевых позиций, необходимых для подготовки полномасштабного наступления.

В одном из отчетов о войне в пустыне говорится: «Операция «Стремительность» началась на рассвете 15 мая, и скоро стало очевидно, что ни Роммель, ни его подчиненные… или не знают о заключениях, выведенных Паулюсом, или с ними не согласны». Англичанам удалось захватить один из намеченных объектов, проход Хальфайя, но в остальном наступление закончилось провалом. Служба радиоперехвата заблаговременно предупредила Роммеля о том, что происходит, и даже истощенный корпус «Африка» оказался англичанам не по зубам. Организовав контрнаступление, Роммель отбил назад проход Хальфайя.

Когда английские танки, прибывшие с таким риском через Средиземное море, были выгружены на берег, выяснилось, что это весьма пестрое сборище. Из каждых двадцати танков восемь нуждались в капитальном ремонте. Большинство машин отслужило не менее половины положенного срока; почти всем «Матильдам» требовался ремонт. Все танки необходимо было приспособить к боевым действиям в условиях тропиков и перекрасить. Задолго до того, как эта техника была готова к бою, в подкрепление армии Роммеля прибыла 15-я танковая дивизия.

15 июня, в невыносимую летнюю жару началось обещанное английское наступление, операция «Секира». Немцы поочередно завлекали английские танки под огонь своих тщательно замаскированных орудий. У них имелось в наличии всего тринадцать 88-миллиметровых универсальных орудий, но они сыграли решающую роль в сражении. Англичане упрямо придерживались «морской тактики», разворачивая свои танки широким фронтом против танков противника. Совершенно не учитывая окружающую обстановку, британские танковые подразделения предпочитали действовать в лихом кавалерийском стиле без поддержки пехоты и артиллерии. Не было Никаких признаков того, что английское военное командование всех уровней учится на своих ошибках. Всего после трех дней боев Уэйвелл послал Черчиллю телеграмму: «С сожалением докладываю о неудаче операции «Секира». Черчилль немедленно отстранил его от командования.

Немцы акклиматизировались к пустыне. В первые несколько месяцев боевых действий солдаты довольствовались однообразным питанием, состоявшим из черного хлеба, консервированных сардин, консервированной говядины и тертого сыра. Подобная диета приводила к медицинским проблемам, в особенности к желудочным болезням. Но это побуждало немецких солдат к решительным действиям. Британские склады с провиантом были желанной добычей — хотя бы потому, что это привносило разнообразие. «Черного хлеба в картонных коробках у нас/было достаточно, — писал после войны немецкий корреспондент, — но как мы мечтали о ваших полевых печах, о свежем белом хлебе! И джеме!» Когда наконец в Ливию прибыли полевые печи, перебои со свежим хлебом по-прежнему продолжались: интенданты поставили в корпус «Африка» стандартные печи, топливом для которых служили дрова. В большей части Европы достать дрова не проблема, но в пустыне они большая редкость. Свежего хлеба по-прежнему не хватало.

Хотя война в пустыне, казалось, остановилась, это было иллюзией. На самом деле она просто меняла лицо. Менялись люди, методы ведения боевых действий, техника. 22 июня Германия напала на Россию. Должны были пройти многие месяцы, прежде чем последствия этого вторжения начали сказываться в полной мере, но отныне война в Северной Африке потускнела в сравнении с Восточным фронтом. С этих пор все требования Роммеля дать ему людей, боевую технику, транспорт и горючее удовлетворялись только с учетом более насущных нужд.

Уэйвелл был направлен в Индию. Никто не мог даже предположить, насколько был востребован этот военачальник. Он провел столько сражений — в местах, находящихся друг от друга на удалении сотен миль, — имея весьма ограниченные средства. В Каир прибыл новый главнокомандующий вооруженными силами на Ближнем Востоке сэр Клод Окинлек. В придачу ему было назначено столько вспомогательных командующих, что в его руках никогда не было сосредоточено столько власти, сколько ее было у Уэйвелла. В Африку стали прибывать новые самолеты, и вскоре над пустыней стали летать «Бостоны», «Мериленды», «Бофайтеры», «Томагавки» и «Харрикейны». В песках появились новые танки «Крусейдер». У командующих были новые планы и идеи. Даже армия, воюющая в пустыне, получила новое название: отныне она стала именоваться «Восьмой армией».

Осада Тобрука

Роммель пытался уничтожить гарнизон Тобрука, остававшийся гноящейся раной у него в тылу. Ему был нужен порт. Он постоянно испытывал острую нехватку грузовых автомобилей, а если бы снабжение осуществлялось через порт Тобрук, это значительно сократило бы путь до линии фронта. Подвергавшийся бомбардировкам непрерывно сменяющих друг друга эскадрилий Ю-87 и артобстрелам, гарнизон Тобрука держался. Корабли Королевского военно-морского флота так эффективно наладили снабжение осажденного города, что солдаты гарнизона отправлялись на отдых, а затем снова возвращались на позиции. Для сообщения с Тобруком использовались проворные эсминцы, так как регулярные налеты «Люфтваффе» крайне затрудняли маневрирование в порту между останками потопленных кораблей. Однако ничто не могло помешать осуществить выгрузку и погрузку:

«Сначала бомбы со свистом падают на южный берег гавани; затем ближе — в воду в пятистах ярдах. Бывалые солдаты продолжают спокойно работать, но молодые, как мы, моментально бросаются к кормовому укрытию эсминца. От человека с мегафоном следует суровое внушение: «Вы что прекратили работу? Эти чертовы бомбы не имеют к вам никакого отношения!»

В октябре 1941 года гарнизон Тобрука, состоявший в основном из австралийцев, отметил полгода осады. Странная жизнь защитников города стала темой многочисленных газетных статей в Англии и Австралии. Когда они наконец покинули Тобрук, причина этого была не в генерале Роммеле, а в генерале Блейми. Правительство Австралии пришло к выводу, что австралийцы слишком долго несли все тяготы борьбы на передовой, и потребовало сменить их. На смену австралийцам в Тобрук прибыли англичане и бойцы 1-й Карпатской польской бригады.

Снабжение и потребности

К ноябрю 1941 года англичане, собрав достаточное количество танков, предприняли очередное наступление. Им противостояла получившая новое название танковая группа «Африка»: германские и итальянские части под командованием Роммеля. Целью операции «Крестоносец» был фланговый обход войск Роммеля со стороны материка, окружение германо-итальянских танковых частей, продвижение вперед и деблокирование Тобрука. Это было стремительное сражение, одно из самых жестоких и противоречивых в истории кампании в Северной Африке. Все сомнения в боевых качествах итальянских солдат были сняты, когда английская 22-я — бронетанковая бригада была наголову разбита Ариетской дивизией. Повсюду бои носили упорный характер, и решающую роль в них, как правило, играли танки. Только что поступившие в войска танки «Хани», имевшие высокий силуэт и короткую базу и пахнувшие свежей краской, развивали скорость до 30–40 миль в час. «Хани» налетали на боевые порядки немецких танков T-III и T-IV, проходили сквозь их строй, разворачивались и налетали сзади. К этой тактике от отчаяния вынуждены были прибегать английские командиры, знавшие, что для того, чтобы крошечные 2-фунтовые орудия их танков оказали хоть какое-то действие на броню неприятельских машин, необходимо было сблизиться с ними до 800 ярдов. В то же время 50- и 75-миллиметровые орудия немецких танков с расстояния в 1500 ярдов вскрывали «Хани» как консервные банки.

50-миллиметровые орудия оказались для немцев более ценными, чем большие «восемьдесят восьмые». Небольшие орудия в плане баллистики превосходили все вооружение, имевшееся на английских танках. Подобными орудиями было оснащено свыше половины немецких танков; кроме того, большое количество таких орудий использовалось в качестве противотанковых орудий.

В начале операции «Крестоносец» англичане имели 748 танков против 395 танков Роммеля, из которых половину составляли устаревшие итальянские машины, но немцы были очень бережливы. Ночами раненые английские солдаты, оставшиеся на поле боя, удивлялись, слыша незнакомую речь и видя в темноте множество людей. Это были немецкие группы ремонта танков; с помощью мощных тягачей они оттаскивали подбитые стальные чудовища домой для починки. Для сильно поврежденных машин приезжали специальные гусеничные и колесные транспортеры. Немецкие механики работали не покладая рук, и все же они находили минутку, чтобы укрыть раненых англичан, страдающих в морозные ноябрьские ночи, одеялом и дать им глоток горячего кофе. Высокие чины в штабах, не поверившие в подобные рассказы о группах ремонта танков, были еще больше удивлены, увидев эти группы при свете дня, вытаскивающие немецкие и английские подбитые танки прямо под огнем.

В течение нескольких дней ожесточенные бои с переменным успехом шли в районе аэродрома в долине Сиди-Резех. Немцы обнаружили, что англичан можно застать врасплох, начав наступление рано утром, а в пылу боя английские новобранцы теряются и не знают, что им делать. В самый критический момент командиры обеих противоборствующих сторон выехали на поле боя и, не обращая внимания на яростный орудийный огонь и горящие танки, вылезли на крышу своих машин и стали криками и жестами отдавать приказы своим солдатам. Оставшийся в живых боец 2-го родезийского батальона Черной гвардии, истребленного практически поголовно, вспоминал:

«Противник не открывал огонь до тех пор, пока мы не прошли через проволочное заграждение. Только после этого немецкие пулеметчики принялись за работу. Те из нас, кому посчастливилось остаться в живых, упали на землю, пытаясь притаиться за малейшим укрытием; но наш лейтенант, несмотря на рану, подполз к нам и поднялся во весь рост. «Разве мы не Черная гвардия? — воскликнул он. — Если так, то в атаку!» Он взмахнул стеком и тотчас же был убит».

Немцы также понесли большие потери в живой силе и технике. 23 ноября — этот день отмечен в немецких календарях как «День памяти умерших»; полагается возносить молитвы за души нашедших вечное успокоение — стал не только днем гибели 5-й Южноафриканской бригады, но и днем траура по танковой группе «Африка». К концу ожесточенных боев, длившихся до самой ночи, у англичан осталось меньше 150 танков, а у немцев — около 170. На северном участке фронта новозеландская пехота, прорвав оборону противника, захватила штаб корпуса «Африка».

Роммель, как всегда использующий благоприятные моменты, воспользовался суматохой и двинул свои танковые дивизии к «проволоке», египетской границе. Немецкие танки прошлись по тылам британских войск, рождая новые легенды о Роммеле.

Военные стоматологи, прислуга передвижных прачечных и штабные писари, увидавшие вблизи войска Роммеля, до конца жизни рассказывали об этом. Роммелю показалось, до победы рукой подать, но в действительности он совершал грубую ошибку. У него заканчивалось горючее, его солдаты устали, британские коммуникации, которые он нарушил на короткое время, заработали снова и, что самое главное, новозеландцы продолжали продвижение по прибрежной дороге в направление Тобрука.

Деморализованный огромными потерями, командующий британской Восьмой армией генерал Алан Каннингхэм начал разрабатывать план общего отступления. Когда в штаб прибыл новый главнокомандующий генерал Окинлек, Каннингхэм объяснил ему, что приказал своим войскам отойти назад из Ливии и организовать заслон, который не позволит Роммелю двинуться на Каир. Окинлек тотчас же сел за стол и написал длинный подробный отчет о текущей ситуации. Наступление должно продолжаться — это был приказ, письменный приказ. Решительность Окинлека спасла положение, но для Каннингхэма это был конец. После лечения в госпитале он был назначен начальником колледжа генерального штаба. А его преемнику пришлось разбираться в неразберихе, оставленной мобильной войной.

Роммеля, получавшего наслаждение от возбуждения передовой, нигде не могли найти, чтобы сообщить ему: передовые части новозеландской пехоты достигли Тобрука и соединились с осажденным гарнизоном. В отсутствие командующего подчиненные Роммеля взяли ответственность на себя. Они приняли решение отвести немецкие войска из Египта. Вынырнувший на поверхность Роммель встретил известие об этом самоуправстве с изумлением и яростью, но как только ему показали карты, он осознал всю опасность оставлять у себя в тылу значительные силы британских войск, начавших перегруппировку.

«Ни с кем не поздоровавшись, — вспоминает один из адъютантов Роммеля, — он молча прошел в штабной автобус и взглянул на карты… После этого Роммель внезапно объявил, что очень устал и собирается прилечь отдохнуть».

Роммель не получал новых танков с июня. 5 декабря, когда германский Восточный фронт стиснула ледяная хватка русской зимы, верховное командование Германии, составив долгосрочные прогнозы снабжения войск, сообщило Роммелю, что ему не следует в ближайшее время ожидать подкреплений живой силой и техникой. Роммелю пришлось сосредоточить все свои силы на взятии Тобрука, но осознание роли, которую играло снабжение, пришло к нему слишком поздно. Защитники Тобрука успешно отбивали все атаки.

В середине декабря, когда войска Роммеля откатывались к Эль-Агейле, итальянский военно-морской флот предпринял отчаянную попытку помочь африканским армиям. Несмотря на хроническую нехватку топлива, итальянцы снарядили конвой в Ливии, выделив для его сопровождения четыре линкора, три легких крейсера и двадцать эсминцев. Таким образом, транспортные суда общим водоизмещением 20 000 тонн сопровождали боевые корабли общим водоизмещением 100 000 тонн.

Сообщения о передвижении такого количества кораблей были перехвачены специалистами из Блетчли-Парка, определившими, что конвой, получивший название «Конвой 52», должен будет доставить танки Роммелю. Потребности германо-итальянских войск были такими острыми, что конвой разделился. Три транспортных корабля направились в Триполи, а «Анкара» с 22 тяжелыми танками Т-III и Т-IV на борту пришла в Бенгази, небольшой порт, расположенный, однако, значительно ближе к линии фронта.

Британские разведслужбы в Каире, рассудив, что в Бенгази нет портовых кранов, способных поднять тяжелые танки, решили не придавать значения этому сообщению. Донесения Группы ведения боевых действий в глубине пустыни о том, что на прибрежной дороге замечены немецкие танки Т-III и Т-IV, подкрепленные аналогичной информацией, полученной разведкой 4-й Индийской дивизии, не смогли переубедить каирских начальников.

Через два дня после Рождества 60 немецких танков атаковали головную колонну британской бронетанковой бригады, уничтожив 37 машин и потеряв при этом семь. 22-я бронетанковая бригада, в которой остались только одни легкие танки, вынуждена была выйти из боя. Немецкому транспортному судну «Анкара», построенному для доставки железнодорожных локомотивов в Южную Америку, не требовались портовые краны; его собственные лебедки без труда сгружали на причал тяжелые танки. 30 декабря произошло новое танковое столкновение, в котором немцы семью танками уничтожили 23 английские машины.

У немцев по сравнению с англичанами было одно огромное преимущество. Все немецкие танки были в основном похожи друг на друга; в то же время английским экипажам приходилось иметь дело со множеством самых разнообразных и непохожих конструкций. Немецкие танки прибывали в Африку готовые к боевым действиям. Английские танки, доставлявшиеся в Египет, нуждались первым делом в ремонте и переоборудовании в соответствии с условиями пустыни, а на это уходило много времени. «Механики в ремонтных мастерских работали с прохладцей, делая частые перерывы на чай», — сказал инспектор военного снаряжения Восьмой армии Дж. К. Стен-форд, которому приходилось расследовать случаи халатности, растрат, плохого управления и воровства военной техники в масштабах, превзойти которые удалось только во время войны во Вьетнаме.

Военные канцелярии в Каире закрывались на период с 1.15 дня до 5 часов вечера. В неприятностях, испытываемых английскими войсками с боевой техникой, виноват весь путь снабжения от военных заводов до мастерских в пустыне. В тыловых районах британская армия демонстрировала всю кровожадность и порочность, которыми отличались довоенные профсоюзы. Слово Стенфорду: «Офицерам, прибывшим в Суэц за запасными частями для танков, в которых испытывалась острая необходимость, пришлось ждать целый день, так как в первую очередь выгружались десять тонн пива». Команды английских торговых судов были укомплектованы дилетантами. Известны случаи, когда бронемашины перевозились в трюмах, засыпанные пятьюстами тонн муки. Американские корабли были загружены в высшей степени рационально, но английские, по словам Стенфорда, загружались «наспех, кое-как».

Полная расхлябанность интендантских служб прекрасно раскрывается в жалобе, поступившей из Египта на два образца только что прибывших танка «Черчилль».

«Эти машины перевозились на верхней палубе, ничем не прикрытые, с незадраенными люками. В результате машины были подвержены действию морской воды. Когда танки прибыли в порт назначения, у них внутри был слой воды толщи — ной девять дюймов».

Специалистам пришлось работать четырнадцать дней, чтобы устранить неисправности электро- и радиооборудования, причиненные попавшей соленой водой, и лишь после этого можно было приступить к испытаниям танков в боевых условиях. Донесение заканчивалось словами: «Все американские танки поступают со. щелями и люками, заклеенными специальной лентой…»

В следующем донесении отмечалось, что при погрузке танков на борт транспортных судов не присутствуют представители заводов-изготовителей. В порту прибывшие танки не осматривает представитель артиллерийско-технической службы. Сержант, принимавший поступившую технику, заметил отсутствие смазки во многих узлах, но никому об этом не доложил

В дополнение к широкомасштабному воровству военного снаряжения, которым занимались местные жители, тыловые части крали то, в чем остро нуждались солдаты на передовой. Наиболее желанной добычей были компасы и бинокли. Дезертиры, собиравшиеся в бандитские шайки, поставляли местным торговцам сигареты, продовольствие и виски целыми грузовиками. Грузовые и легковые машины исчезали сотнями. Стен-форд упоминает, что в результате одного расследования, проведенного его инспекционной группой, была выявлена пропажа 6000 грузовиков. Большой вред наносило и нецелевое использование различных мелочей.

«Для того чтобы смягчить кровать, на нее, бывало, укладывалось до тринадцати одеял, покрывал и простыней. Одеяла использовались в качестве занавесок, ковров и скатертей или прибивались к стенам, чтобы развешивать на них форму. Солдаты забирали ящики из-под патронов, чтобы складывать туда туалетные принадлежности; посуду из столовой использовали для личных нужд; снимали с машин поисковые фары и делали из них ночники; слушали с помощью радиостанций музыку и запирали замками свои тумбочки…»

И все же несмотря на крайнюю неэффективность служб снабжения и самоубийственную тактику командиров, у англичан оставалось много танков. Восьмая армия начала операцию «Крестоносец», имея тяжелых и средних танков втрое больше, чем Роммель. В резерве (частично в Египте, частично в прифронтовом тылу) у англичан имелось 216 тяжелых, 129 средних и 150 легких танков. Было подсчитано, что англичане смогут потерять средние и тяжелые танки в соотношении четыре против одного немецкого, и все равно у них останется вчетверо больше танков, чем у Роммеля!

Тактика англичан не претерпела сколько-нибудь существенных изменений. Постоянно откликавшиеся на действия германо-итальянских войск с запозданием, они никак не могли понять, что даже несмотря на практически неограниченные поставки боевой техники, лихие кавалерийские наскоки танковых подразделений в, конце концов неизбежно закончатся неудачей. Роммель сохранил свою армию нетронутой и, отступив на базы в Триполитании, был готов продолжать войну в Северной Африке.

Однако, в то время как сухопутная армия снова и снова повторяла одни и те же ошибки, Военно-воздушные силы пустыни постоянно совершенствовались. Новых самолетов поступало все больше и больше. Звезды «Люфтваффе» начинали тускнеть, поскольку катастрофическая нехватка наземного грузового транспорта не позволяла подбирать неисправные и подбитые самолеты. К середине декабря 1941 года перебои с горючим привели к сокращению боевых вылетов до одного в день, и корпус «Африка» вкусил, каково вести боевые действия с противником, имеющим преимущество в воздухе.

Угроза Каиру

Роммель угрожал Египту так, как ему никогда не угрожали итальянцы. В 1941 году операция в Северной Африке была единственным сухопутным сражением, в котором англичанам противостоял противник, полный решимости победить. Британцы, по словам одного из историков:

«…по-прежнему считали Ближний Восток эпицентром борьбы. Суэцкий канал стал, если не в действительности, то по крайней мере теоретически, точкой опоры британского владычества во всем мире: снабжение нефтепродуктами, связь с Индией, господство над странами арабского мира — казалось, все зависело от того, смогут ли англичане сохранить свою власть в Египте».

В довоенный период единственный британский экспедиционный корпус, постоянно готовый к выдвижению, предназначался для действий в Египте, а не во Франции. Даже в начале 40-х годов, когда немецкие силы вторжения угрожали Великобритании с другого берега Ла-Манша, Черчилль послал в Египет бронетанковую бригаду и 100 боевых самолетов, причем направил эти силы через Средиземное море, не обращая внимания на руководство сухопутных сил и флота, решительно выступавшее против.

В 1940 и 1941 годах Каир — в не меньшей степени, чем Лондон, — превратился в место, откуда Великобритания управляла военными действиями. Формально Египет продолжал оставаться нейтральным государством. Молодой пухлый король Фарук, унаследовавший трон в 1936 году, сосредоточился всецело на экономическом развитии страны и реформе сельского хозяйства. С началом войны он практически безвылазно находился в своем дворце, окруженный итальянской свитой, и выслушивал постоянные нравоучения со стороны британского эмиссара. Внешняя политика Великобритании на Ближнем Востоке, во многом определяемая обменом любезностями между королем Египта и британским посланником, была начисто лишена предвидения. Проблемы, возникшие на Ближнем Востоке с началом войны, были творением чиновников из Уайт-холла, чья «политика канонерок» к 40-м годам устарела как минимум на столетие.

Каир в 1940 и 1941 годах предоставил дипломатам со всего света удобные места, с которых был прекрасно виден поединок величайших тяжеловесов этого века. Военные корреспонденты всех ведущих мировых газет, вернувшись с передовых, получали в свое распоряжение телеграф, номера с горячей водой и виски. Главнокомандующий британскими силами на Ближнем Востоке, выслушав от Черчилля поток советов, из своей ставки в Каире отдавал приказы солдатам, сражающимся в Ливии, Греции, Югославии, на Крите, в Итальянской Восточной Африке, Персии, Сирии, Ираке и в океанах.

«В первые годы войны в Каире можно было встретить военных во всех мундирах империи. Здесь были шотландские юбки и тюрбаны, фески и пробковые шлемы, широкополые фетровые шляпы и шпоры. Тут попадались кенийские саперы, индийские погонщики мулов, австралийские танкисты, английские артиллеристы, новозеландские летчики-истребители и южноафриканские военные инженеры. Молодые штабные теоретики, только что из колледжей Оксфорда, перемежались с заносчивыми практиками, вернувшимися с секретной миссии на Балканах, и шумливыми призывниками, еще совсем недавно пасшими овец или нежившимися на пляжах».

Для Великобритании потеря Египта означала поражение в войне. Вот почему подобные мысли никогда не всплывали в разговорах в военных учреждениях, барах, борделях, танцевальных залах, ночных клубах, открытых кинотеатрах, казино, дорогих ресторанах и элитных клубах этого поразительного города Каир, еще перед войной ставшего столицей сплетен всего мира.

Раненые

Возможно, война в пустыне не была современной. В 1941 году во время боевых действий в пустыне почти не применялись уловки и новшества современной войны. Даже транспортеры для перевозки танков были редкостью, а без них гусеницы быстро изнашивались, что создавало новые проблемы для служб снабжения. Вся военная техника, и в первую очередь двигатели, страдала от абразивного действия песка. Немцы показали пример, оборудовав передвижные ремонтные станции, возвращавшие к жизни прямо на поле боя подбитые танки.

Массированные бомбардировки и артобстрелы, предварявшие наступательные операции, приводили к большому количеству раненых. Ни у одной из противоборствующих сторон не было ни пенициллина, ни сульфамидных препаратов. Постоянную угрозу представляли собой обширные минные поля, а сама природа боевых действий в условиях «рая для полководца» требовала постоянного передвижения войск. Поэтому солдаты оказывались не защищенными от пуль, снарядов и осколков. Следствием этого были многочисленные ранения, приводившие к осложнениям. Естественно, среди танкистов были распространены ожоги. Дополнительные мучения раненым причиняла долгая дорога до медицинской помощи:

«В среднем цепочка звеньев пути раненых в то время включала в себя 8—12 миль от полковой (батальонной) санчасти до передового пункта сбора раненых; затем 80–90 миль до главного сборного пункта; еще 80 миль до полевого госпиталя и чуть ли не 250 миль до главного военного госпиталя. Все эти мили раненым предстояло преодолеть в грузовиках, рессоры которых не заслуживали чести носить это название, в условиях палящего зноя или ледяного холода, под постоянной угрозой воздушных налетов».

Отступающие армии вынуждены были бросать раненых на произвол судьбы, поэтому потери отступающих войск были всегда гораздо выше, чем наступающих. Во время боев в районе Сиди-Резех в ноябре 1941 года два новозеландских батальона потеряли 450 человек, из них 120 убитыми, что явилось одним из самых высоких показателей относительных потерь за всю войну. Войска доминионов несли более высокие потери, чем английские (или, позднее, американские), так как они состояли в основном из строевых солдат и практически не имели тыловых служб.

Подводные лодки и морские коммуникации

Во время Средиземноморской кампании обе противоборствующие стороны зависели от морских конвоев, осуществлявших снабжение боевых частей, и в ее исходе важную роль сыграли подводные лодки. 100 подводных лодок итальянского флота действовали относительно неэффективно, но в сентябре 1941 года через Гибралтар в Средиземное море вошли первые шесть немецких субмарин, и уже 13 ноября одна из них потопила английский авианосец «Арк-Ройял». Меньше чем через две недели «U-331» поразила тремя торпедами линкор «Бархэм». Шедший полным ходом огромный корабль перевернулся, и последовал взрыв крюйт-камеры. Этот страшный взрыв, заснятый на любительскую кинокамеру, является одним из самых ужасных зрелищ этой войны.

Полноценные большие итальянские подводные лодки добились меньших результатов, чем их собратья, крошечные «подводные велосипеды» с экипажем из двух человек, одетых в гидрокостюмы. Имеющие в длину около 20 футов, эти лодки приводились в движение двумя винтами, вращаемыми электрическим мотором. Передняя часть этого устройства, прозванного итальянцами «maiale» («свинья»), представляла собой боевую головку, содержащую 550 фунтов взрывчатого вещества высокой разрушительной силы. Пилот с помощью штурвала управлял горизонтальным и вертикальным движением лодки, пользуясь компасом и простейшими приборами. Сидевший у него за спиной второй член экипажа обслуживал балластные цистерны, обеспечивая погружение и всплытие. Подобные дерзкие и индивидуальные средства ведения подводной войны как нельзя лучше соответствовали итальянскому темпераменту. В ночь на 18 декабря 1941 года итальянская подводная лодка «Скире» под командованием принца Боргезе, преодолев минные заграждения, выпустила три «подводных велосипеда». Те, пристроившись за двумя эсминцами Королевского флота, прошли через противоторпедные сети в Александрийскую бухту. Водолазы под предводительством Тененте Луиджи де ла Пенна «спешились» со своих «свиней» и прикрепили боевые заряды под днища линкоров «Куин Элизабет» и «Велиэнт», а также к танкеру. Схваченные и поднятые на борт одного из обреченных кораблей, итальянцы отказались говорить и пошли на дно вместе со своей жертвой, но глубина под килем была лишь шесть футов. Командование Королевским флотом, чтобы скрыть известие об успешных действиях итальянцев, сделало вид, что с кораблями ничего не произошло. В рождественский вечер на борту «Куин Элизабет» даже был устроен праздничный бал.

Через много месяцев, когда Италия уже сражалась на другой стороне, адмирал Морган, бывший во время нападения командиром «Велиэнта», присутствовал при награждении де ла Пенна итальянской «Золотой медалью за храбрость». Повинуясь порыву, Морган шагнул вперед и лично прикрепил награду на грудь человека, потопившего его корабль.

Английские подводные лодки, действовавшие на итальянских коммуникациях, всецело зависели от своей базы на Мальте. Мальту помимо того, что она являлась противолодочной базой, часто называли «непотопляемым авианосцем», однако после того, как местные жители насчитали за две недели 115 воздушных налетов, они задались вопросом, известно ли об этом летчикам бомбардировочных соединений держав «Оси».

Пять островов Мальтийского архипелага — всего 125 квадратных миль суши — расположены в 22 милях от ливийского порта Триполи и в 60 милях от Сицилии. Корабли, подходившие к островам в войну, часто еще издалека замечали дым и пепел пожаров, вызванных бомбардировками. Еще в стародавние времена в известняковых скалах под главным городом Ла-Валлетта были высечены подземные галереи, и сейчас они были расширены, и многие мирные жители проводили в них все ночи. Некоторые семьи перебрались в подземелье вместе с мебелью и домашней утварью.

Когда войскам на Мальте или армии, воюющей в пустыне, срочно требовалось снабжение, снаряжался конвой под сильным прикрытием, которому предстояло пройти через Гибралтар. Издалека такие конвои производили впечатление банок с вареньем в праздничный день, так как вокруг них постоянно кружили истребители с авианосцев, отражавшие непрекращающиеся атаки бомбардировщиков и торпедоносцев. Когда конвой прибывал на Мальту, казалось, не меньше половины острова высыпало в порт, чтобы пересчитать корабли, понимая, что каждая коробка с продовольствием, спускаемая на берег, означает гарантию питания на следующую неделю.

История войн полна примеров, когда непрерывные атаки наполняют население осажденного города упрямой гордостью и решимостью. Подобно большинству военных гарнизонов, Мальта терпела Королевский военно-морской флот, но не любила это соседство. Бомбардировки продолжались месяц за месяцем, но мальтийцы не выказывали признаков того, что готовы опустить руки. После окончания войны было подсчитано, что острову досталось 16 тысяч тонн бомб, и вся гавань была заполнена остовами погибших кораблей. Мальте принадлежит не вызывающий зависти рекорд места, подвергавшегося самым сильным бомбардировкам за всю историю. Весь остров был награжден высшей наградой Великобритании за доблесть, орденом «Георгиевский крест» — беспрецедентный жест уважения[273].

Пути снабжения войск Роммеля подвергались постоянным атакам английских ВВС и флота с баз на Мальте и в Египте. Осенью 1941 года Роммель обвинил во всех своих неудачах итальянских моряков, убедив берлинское руководство, что война в пустыне была проиграна на море. Хотя действительно были дни отчаяния, как, например, конец октября, когда морские потери достигли 75 процентов, эти цифры свидетельствуют об отваге и решимости итальянских моряков. Если изучить данные за более продолжительный период, окажется, что во второй половине 1941 года войска Роммеля недополучили 16,4 процента горючего и 26,8 процента других припасов из тех, что были им отправлены. Несомненно, большие потери, однако благоразумный командующий должен был заложить не меньшие с учетом того, что все снабжение осуществлялось через море, где постоянно вел активные действия неприятельский флот.

Легко представить, как воспринимали в Берлине донесения Роммеля, порывистого протеже фюрера. Опытный штабист Паулюс посоветовал Роммелю не распылять силы и остановиться. Его опасения оказались не напрасными. Для того чтобы показать неправоту Паулюса, Роммелю требовалось ввести жестокую экономию топлива, уделить много внимания снабжению и тылам, а затем захватить порт Тобрук, чтобы сократить коммуникации. Ничего этого он не сделал.

По мере того как в Берлине доверие к Роммелю становилось все менее безграничным, сомнения начинали появляться и у тех, кто служил под его командованием. Непосредственным подчиненным Роммеля пришлось в спешном порядке отводить танковые дивизии из Египта, куда их загнало плохо спланированное наступление. Простые солдаты, становившиеся свидетелями слишком уж частых отступлений, совершавшихся в строгом порядке, но тем не менее оказывающих деморализующее действие, уже не считали своих командиров непогрешимыми. В новогоднее утро 1942 года генерал фон Верст, командир 15-й танковой дивизии, отправился лично осматривать передовые позиции.

«В каждом окопе солдаты рапортовали ему согласно уставу. Только один часовой молча поднес бинокль к глазам. «В новом году вам обязательно станет лучше», — сказал генерал, пытаясь его подбодрить. «Надеюсь, и вам также, господин генерал», — последовал ответ. Старик фон Верст только рассмеялся».

Если согласиться с утверждением, что решающие сражения Роммеля вели итальянские моряки, доставлявшие снабжение его войскам, то в ночь с 8 на 9 ноября 1941 года он потерпел серьезное поражение. Два крейсера и два эсминца Королевского флота, вышедшие из Мальты, в ночном нападении на конвой потопили все транспортные суда и один корабль сопровождения. Это, а также нападение на другой конвой, последовавшее через две недели, вынудило итальянцев временно прекратить отправку морских конвоев в Северную Африку.

После этого Берлин предпринял решительный шаг. Восстановить снабжение войск Роммеля должен был фельдмаршал Альберт Кессельринг. «Улыбающийся Альберт» был назначен Верховным командующим Силами Юга («Oberbefehlshaber Sud»); под его начало попали войска «Люфтваффе», находящиеся в Ливии, Греции, Италии и Сицилии, усиленные частями с Русского фронта, где активность авиации заметно снизилась вследствие наступления зимы. Эти опытные войска состояли из пяти полков дальней бомбардировочной авиации, полка пикирующих бомбардировщиков, ночных истребителей и истребителей дальнего сопровождения. Задачей Кессельринга было установление полного господства на воздушных и морских путях сообщений между Италией и Африкой.

Вот когда надо было бы осуществить высадку на Мальту, ключ к коммуникациям Роммеля. Но было уже слишком поздно; воздушно-десантная армия «Люфтваффе», понесшая огромные потери во время вторжения на Крит, так и не смогла оправиться. Война с Советским Союзом с каждым днем все меньше и меньше походила на блицкриг. Отчасти кампания в Северной Африке была проиграна на судостроительных верфях (где на каждое транспортное судно, построенное державами «Оси», союзники отвечали десятью), но от кораблей было мало толку в отсутствие грузовиков, которые подвозили бы все необходимое на передовые. Мольбы Роммеля о 8000 грузовых машинах остались не услышанными в Берлине — в это время все германские части, сражающиеся на Восточном фронте, испытывали острую нехватку транспортных средств.

Прекращение наступления Роммеля на Каир означало конец притязаниям Гитлера в Африке и на Ближнем Востоке. Один выдающийся военный историк заключает:

«Если бы Роммель в ноябре 1941 года был на пятьдесят процентов сильнее, весьма вероятно, что он захватил бы Тобрук; Окинлек не осмелился бы начать контрнаступление; а после захвата Тобрука Роммель завоевал бы весь Египет».

Если бы! На самом деле североафриканские порты, находящиеся под контролем Роммеля, не обладали достаточным грузооборотом, чтобы обеспечить снабжение армии таких размеров, какие требовались для завоевания и удержания Египта. Сухопутный транспорт германской армии — который мог бы склонить чашу весов — ни количественно, ни качественно не соответствовал требованиям, и подкрепления, прибывавшие к Роммелю, каждый едок, каждое орудие и каждый танк еще больше ухудшали ситуацию со снабжением!

Роммелю было известно, что учебники истории распухли от имен полководцев, захвативших большие города, однако ему следовало заткнуть уши и не слушать песни сирен, доносившиеся из Каира, уводившие его далеко от родного дома навстречу лишениям. Роммель представляет собой великолепный пример «Правила Питера» (человек, компетентный в определенных делах, получает повышение и занимает пост, который ему не по силам). Роммель был превосходным, дерзким и смелым командиром дивизии, но ему требовался начальник, который контролировал бы его действия и заставлял понимать всю важность черной работы снабжения и тылов.

Муссолини: триумфов больше нет

Все высшие итальянские военачальники поняли, что назначение Кессельринга знаменует собой конец Италии как самостоятельной державы. В июне 1940 года Муссолини вступил в войну, уверенный, что Великобритания находится на грани капитуляции. Таким образом, задача состояла лишь в том, чтобы разделить заморские владения Великобритании и Франции. Однако после полутора лет военных действий в действительном проигрыше оказалась Италия. В стране возникли серьезные трудности с зерном и нефтепродуктами, и к концу 1941 года валютные запасы настолько оскудели, что зарплату дипломатическому корпусу пришлось выплачивать частично в лирах. Могучий итальянский флот — гордость каждого гражданина страны — получил серьезную взбучку, и в Средиземном море теперь командовали немецкие подводные лодки. Англичане завоевали Итальянскую Восточную Африку, а греки раскровили нос итальянской армии. Войсками в итальянской Ливии командовал немецкий генерал, а назначение Кессельринга означало, что на священной итальянской земле появились германские сухопутные и авиационные базы. Граф Чиано, министр иностранных дел Италии, записал в своем дневнике 5 ноября 1941 года:

«Муссолини молча проглотил горькую пилюлю. Он осознает истинный смысл назначения Кессельринга — как для страны, так и для ситуации в целом, — но, подобно хорошему боксеру, он, получив удар, не показывает, что чувствует его».

К этому времени Муссолини настолько разочаровался, что постоянно разражался антигерманской бранью в присутствии своего окружения, злорадствовал по поводу неудач немецкой армии в России и заявлял, что если даже Германия не будет побеждена силой оружия, в конце концов она рухнет сама. В то время многие итальянцы считали неизбежной перспективу революции в Германии. Немцы думали то же самое насчет Италии и Великобритании. Англичане были уверены, что бомбардировки немецких городов неминуемо ускорят революцию в Германии. Все стороны спешили выдать желаемое за действительное.

3 декабря 1941 года японский посол сказал Муссолини, оказавшемуся втянутым в войну с советской Россией, что, согласно условиям Тройственного союза, Италия будет обязана объявлять войну Соединенным Штатам. Муссолини спокойно отнесся к идее войны с Америкой, однако, когда он обратился с речью с балкона, толпа приняла это известие «без особого воодушевления». Было три часа дня. Чиано отметил в своем дневнике, что погода стояла весьма холодная и люди проголодались. «Эти обстоятельства не слишком способствуют энтузиазму».

Будущее

Толпа, «без воодушевления» выслушавшая новость о том, что Муссолини объявил войну Америке, была проницательнее дуче. Многие итальянцы имели родственников в Новом Свете и гораздо лучше представляли себе потенциал Соединенных Штатов, чем Муссолини, король и Чиано. Вскоре им предоставилась возможность встретиться с американцами и познакомиться с ними очень близко. Победоносные американские армии, сконцентрировавшиеся в Северной Африке, пересекли море и высадились на европейский континент с юга, то есть на Сицилии, а затем в Италии. Италия перешла с одной из противоборствующих сторон на другую, и каждой миле этой страны пришлось перенести страшные мучения. Ни памятники истории, ни культурные сокровища, ни люди не смогли выйти из войны нетронутыми. Муссолини был расстрелян итальянскими партизанами и вместе со своей любовницей повешен вверх ногами, словно мясная туша, на центральной площади в Милане.

В середине 1942 года штаб службы перехвата Роммеля был захвачен англичанами, а ее начальник убит. Из захваченных документов союзники узнали, как много информации Роммель получал из их беспечных радиопереговоров, в результате чего была введена строгая дисциплина радиосвязи. В повседневные переговоры вставлялись сообщения, зашифрованные с помощью новых шифров, а также дезинформация. Кроме того, летом 1942 года из Каира был отозван американский посол, и этот ни с чем не сравнимый источник информации также иссяк. Военному гению Роммеля предстояли серьезные испытания.

Самые ожесточенные бои были еще впереди. Титанический натиск Германии на Советский Союз показал всем тем, кто хотел видеть, какими крошечными резервами располагает Великобритания. До конца 1942 года английским войскам не приходилось иметь дело больше чем с четырьмя неполноценными дивизиями из 200, имевшихся в германской армии. Однако последние слова нужно посвятить людям, сражавшимся в пустыне. Официальная британская история военной медицины позволяет взглянуть в самые сокровенные мысли солдат, воевавших в 1941 году на Ближнем Востоке:

«Среди военнослужащих вооруженных сил на Ближнем Востоке было распространено опасение, что им предстоит разделить судьбу своих отцов, которым в свое время обещали «жить в стране, достойной героев», и которым впоследствии пришлось многие годы жить на пособия по безработице… Людей беспокоило то, на какие деньги живут их близкие; они не имели никакой уверенности по поводу того, получат ли их близкие хоть какую-нибудь помощь от родины, если им будет суждено погибнуть, защищая ее, и они постоянно обращали внимание на те многочисленные преимущества, которыми пользуются солдаты из других частей Британской империи и Америки».

Часть IV

ВОЙНА В ВОЗДУХЕ

Глава 17

Я всегда рассматривал инструкцию как унижение, как признание того, что человек как летчик кончился, что на фронте от него больше не будет толку и он навсегда обречен день за днем гонять молодых курсантов вокруг аэродрома на безбожно устаревших самолетах.

Сесил Льюис, летчик-истребитель Первой мировой войны

ВОЙНЫ ПЕРЕД ВОЙНОЙ

Многие черты предшествующих столкновений предвосхитили то, что происходило во Вторую мировую войну. Это верно и относительно военно-воздушных сил. Англичане: импульсивные, плохо подготовленные, упорно сопротивляющиеся новым методам ведения военных действий и технике, всецело зависящие от своей способности с грехом пополам доводить дело до конца. Немцы: уверенные в том, что всякая импровизация должна быть основана на подготовке и тренировке, относящиеся с благоговейным почтением к науке и технике и, следовательно, с готовностью воспринимающие все новое.

В воздушных боях Первой мировой войны особенно преуспели канадские летчики. Канадцы явились становым хребтом Королевского авиационного корпуса, впоследствии переименованного в Королевские ВВС. Двадцать пять британских летчиков одержали по тридцать и больше воздушных побед, и десять из них — канадцы[274].

В условиях такой ужасной экономии катастрофы не были редкостью. По утверждению одного из летчиков, «аварии при летной подготовке происходили каждый день, и в каждой летной школе был специальный фонд на организацию похорон, составленный за счет еженедельных взносов курсантов».

За весь период Первой мировой войны английских летчиков во время обучения в школах погибло больше, чем в боевых действиях, в то время как число немецких летчиков, погибших во время обучения, в четыре раза меньше, чем боевые потери. Министр авиации Великобритании в 1918 году в ответ на вопрос о причинах такой удручающей статистики обвинил во всем отсутствие дисциплины в летных школах, упомянув при этом высокий уровень подготовки «самоучек» канадцев.

Англичане никак не желали расставаться с убеждением, что выдающийся вклад, который канадские, австралийские и новозеландские летчики внесли в войну, является следствием того, что они наслаждаются в колониях здоровым образом жизни на свежем воздухе. Ведущий британский специалист в области авиационной медицины объяснил, что летчикам из заокеанских колоний идут на пользу «суровые условия жизни, холодные ванны по утрам и скачки верхом по пересеченной местности в любую погоду». Однако подобные упражнения удивительно похожи на режим большинства британских элитных частных школ. На самом деле правительство путем подобных рассуждений пыталось принизить важность обучения и технического оснащения. Большинство канадских летчиков-асов родилось и выросло в городах.

Несмотря на то что верховное командование английской армии придавало большое значение аэрофотосъемке, в Королевском авиационном корпусе не готовили фотографов-наблюдателей. Еще долгое время после того, как стало очевидно, что съемка качественных фотографий с высоким разрешением — сложная задача, требующая высокого профессионализма, в двухместных английских самолетах-разведчиках в заднее кресло садился любой желающий, случайно оказавшийся поблизости. Французы были в этом отношении ничуть не лучше; в качестве примера можно привести признание, что аэрофотосъемка не позволила обнаружить в марте 1918 года осуществленную в течение пяти дней переброску 23 дивизий.

Командование германских ВВС не разделяло подобные нехитрые убеждения. Разведывательные самолеты вылетали тогда, когда возникала необходимость именно в разведданных; истребители поднимались в воздух для того, чтобы сбивать неприятельские самолеты, появившиеся над позициями, германских войск. Англичане прикрепляли эскадрильи к сухопутным частям, вследствие чего самолеты были равномерно распределены по всей линии фронта. Немцы использовали самолеты там, где они были нужны. Используя в качестве ангаров брезентовые палатки, они быстро концентрировали «авиационный цирк» в неожиданном месте, добивались превосходства в воздухе на данном участке фронта и перебазировались в другой район. Англичане всегда гордились своим любительским подходом к делу, и это особенно верно в отношении авиации. К командиру-эксцентрику все относились с благоговейным почтением. Яростные потасовки в столовой и импровизированное оборудование считались неотъемлемой частью английского метода ведения войны.

Военно-воздушные силы Германии, как и ее сухопутная армия, были построены на чисто профессиональной основе. Подготовка летчиков была очень тщательной. Для достижения максимальных результатов воздушной разведки наблюдатель часто назначался командиром самолета. Летчики истребительной авиации отбирались из числа пилотов, имеющих опыт полетов на двухместных самолетах. В войне, в которой преимущество в высоте, как правило, обеспечивало победу над противником, германские летчики уже к началу 1917 года имели комбинезоны с электрическим подогревом. Постоянно совершенствовались аэронавигационные приборы и парашюты.

Командование британских ВВС упорно сопротивлялось парашюту на том основании, что это понизит боевой дух летчиков. По сути дела подразумевалось, что английские летчики вместо того, чтобы вступать в бой, будут выпрыгивать с парашютом. Лишь в 1935 году в Королевских ВВС начались серьезные испытания парашютов.

Статистические данные Первой мировой войны раскрывают всю важность тщательной подготовки германских летчиков. Согласно цифрам, опубликованным в прессе в феврале 1919 года (и впоследствии повторенным официальной историей), британцы потеряли 6166 летчиков убитыми, в то время как немцы — 5853. Если учесть, что британские летчики делили Западный фронт с французской авиацией, а немцы одни сражались против этих двух противников и, помимо того, воевали и на Восточном фронте, это соотношение является ужасным. Однако официальный историк британской авиации считал, что истинное соотношение еще хуже. Подобно многим своим коллегам, он полагал, что обнародованные в Потсдаме германские архивы верны в отношении германских военных потерь, а в этом случае получалось, что потери летчиков германской авиации были в четыре раза меньше, чем британской. (См. таблицу 4. Разумеется, каждая из противоборствующих сторон располагала точными данными о собственных потерях, но потери противника вынуждена была оценивать.)

Таблица 4.

Численность погибших летчиков (согласно потсдамским архивам)

Те, кто считал, что британская военная статистика подправлена, получили новые основания думать так после того, как в 1922 году Министерство статистики Его Величества опубликовало весьма противоречивые данные, из которых, в частности, следовало заключение (совершенно невозможное), что 44 процента потерь личного состава британской авиации пришлись на семь последних месяцев войны.

В последние месяцы войны совершенствовавшаяся техника привела к изменению тактики ведения боевых действий, что явилось предвосхищением Второй мировой войны. Во время «Битвы Кайзера» — массированного германского наступления в марте 1918 года — в германской авиации были созданы «Schlachtstaffen» («боевые отряды»). Это были эскадрильи двухместных самолетов, вооруженных пулеметами и небольшими бомбами, атаковавшие неприятельскую пехоту на бреющем полете, чтобы «расшатывать противнику нервы». Такие подразделения подчинялись сухопутному командованию и использовались на решающих направлениях наступления. Им не приходилось рыскать по всей линии фронта, как это вынуждены были делать британские летчики.

Летом 1918 года англичане переняли германские идеи, заставив авиацию действовать на небольшой высоте, поддерживая танки. Главной задачей самолетов стала борьба с полевой артиллерией, злейшим врагом бронетанковых сил. В тот первоначальный период использования этого нового вида оружия специальной противотанковой артиллерии еще не было. Радиосообщение между землей и воздухом оставалось еще очень примитивным, поэтому связь между авиацией и сухопутными войсками осуществлялась преимущественно посредством световых сигналов. В 1939 году все эти идеи, только на принципиально новом техническом уровне, с учетом значительно усовершенствованных средств связи были воплощены в германскую теорию блицкрига.

Цеппелины и стратегические бомбардировки

Развитие транспортной и пассажирской авиации шло очень медленно. Самая первая пассажирская авиалиния открылась в 1914 году. Укутанный в теплую одежду, единственный пассажир за рейс перелетал из города Тампа в штате Флорида в соседний Сент-Питерсберг.

К этому времени дирижабли графа Цеппелина перевезли уже 37 250 пассажиров по сети воздушных маршрутов общей протяженностью 90 тысяч миль — без аварий и происшествий. Дирижабли открыли эпоху воздушного сообщения в 1900 году, задолго до первого полета братьев Райт. В германских сухопутной армии и военно-морском флоте были в короткие сроки созданы эскадрильи дирижаблей, которые с самого начала войны использовались в целях разведки и нанесения бомбовых ударов как на Западном, так и на Восточном фронтах. В ноябре 1914 года гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц написал, что если цеппелинам удастся зажечь в Лондоне тридцать пожаров, «то, что является ужасным при близком рассмотрении, отступит перед чем-то могущественным и грозным». Другими словами, цель оправдывает средства. К началу 1915 года военные дирижабли германского флота были готовы к первому налету на Англию.

Приблизительно в 8 часов вечера 19 января два дирижабля достигли побережья Великобритании в районе городка Ингхэм в графстве Норфолк. Цеппелин «Л-3» повернул к югу и сбросил семь бомб на Ярмут, в результате чего погибли два и были ранены три человека. Тем временем «Л-4» повернул в противоположную сторону и, проследовав вдоль побережья к району Болот, сбросил семь 50-килограммовых бомб, начиненных взрывчатым веществом высокой разрушительной силы, на Кингс-Линн. Погибли мужчина и женщина, и тринадцать человек получили ранения.

По мере улучшения погоды подобные налеты стали осуществляться все чаще, и германские дирижабли появились в небе над Лондоном. Эффект, произведенный бомбардировками на британское правительство и, в меньшей степени, на население, значительно превосходил истинные масштабы разрушений. Борьбе с угрозой авиационных налетов было посвящено много времени и усилий. Усовершенствованные истребители получили возможность подниматься на ту же высоту, что и дирижабли, и зажигательные пули воспламеняли наполнявший дирижабли водород. Немцы построили новые цеппелины, имеющие еще больший потолок. Вскоре противовоздушная оборона Великобритании стала ареной борьбы за высоту.

Большие потери дирижаблей вынудили Германию начать производство тяжелых бомбардировщиков с дальним радиусом действия, таких, как «Гота» и «Штаакенс». Название «Гота» (как «цеппелин» и «субмарина») внушали ужас и отвращение жителям Великобритании. За время войны на Лондон было сброшено около 280 тонн бомб, в результате чего погибли 1413 человек, в основном мирных жителей. В то время как людские жертвы и материальные разрушения не сыграли никакой роли в решении исхода войны, германские воздушные налеты на Лондон имели серьезные и далеко идущие последствия.

В качестве прямого следствия бомбардировок Лондона летом 1917 года было в спешном порядке создано министерство авиации Великобритании. Министр получил задание слить воедино Военно-воздушные силы Королевского флота и Королевский авиационный корпус. В докладе, предписывающем подобные действия, отмечалось: «Авиация может использоваться как независимое средство ведения боевых действий… И, быть может, недалек тот день, когда опустошительные действия авиации на территории государства противника и крупномасштабные разрушения промышленных центров и крупных городов станут основными операциями войны, а традиционные виды вооруженных сил станут второстепенными и вспомогательными».

Англичане не оставили без возмездия воздушные налеты на свои города. В октябре 1917 года был создан союзный бомбардировочный полк, целью которого были бомбардировки германских городов. В июне 1918 года этот полк, включавший в себя также французские, итальянские и американские самолеты, получил название Независимых военно-воздушных сил. Эти силы были детищем главнокомандующего Королевским авиационным корпусом во Франции генерал-бригадира сэра Хью «Бума» Тренчарда, ставшего начальником штаба созданных 1 апреля 1918 года Королевских военно-воздушных сил. С окончанием войны Независимые ВВС прекратили свое существование, но отныне политикой Королевских ВВС и затратами на производство самолетов распоряжались «бомбардировочные бароны».

Герман Геринг

Летчик-истребитель Герман Геринг закончил Первую мировую войну в должности командира эскадрильи в войсках Рихтгофена, имея высшую награду Германии за воинскую доблесть, орден «За храбрость». Геринг гордился своей дружбой с самым удачливым летчиком-истребителем войны, и гораздо позднее, когда он достиг высот в Третьем рейхе, в его личном распоряжении были три совершенно одинаковых авиалайнера Ю-52, выкрашенных в красный цвет, на каждом из которых было начертано имя Манфреда фон Рихтгофена. Уважаемый представитель среднего класса, как член нацистской партии Геринг был очень ценен Гитлеру. Получив ранение во время неудавшегося нацистского путча в ноябре 1923 года в Мюнхене, Геринг был вынужден тайно переправиться через границу в Австрию. Не оказанная вовремя медицинская помощь привела к за-гноению раны и лихорадке, сопровождающейся сильными болями, для облегчения которых использовался морфий. У Геринга выработалась зависимость от этого наркотика, сохранявшаяся до конца его жизни, хотя бывали времена, когда он перебарывал свое пристрастие. Когда Геринг после войны попал в плен к американцам, тюремный врач доктор Дуглас М. Келли подсчитал, что Геринг принимал около сотни таблеток паракодеина в день. Он держал их в большом флаконе на столе и постоянно принимал по нескольку штук в течение дня, как выкуривает сигареты курильщик. Ежедневная доза равнялась приблизительно трем-четырем гранам морфия. Если сравнивать с другими наркоманами, это не очень большая доза, и врач, постепенно уменьшая ее, в конце концов полностью избавил Геринга от зависимости.

Геринг был эксгибиционистом, возможно, трансвеститом, любившим одеваться в вычурные мундиры и в странные, похожие на женские, «охотничьи костюмы». Он не делал секрета из своих привычек, и многие обращали внимание на то, что лицо у него покрыто слоем косметики. Большинство нацистских лидеров жаловалось на то, что Геринг ленив, что еще больше усугублялось его пристрастием к наркотикам и обжорством. Во время Второй мировой войны он, несомненно, гораздо больше времени уделял покупке, обмену и присвоению картин и произведений искусства, чем управлению «Люфтваффе».

Историки, как правило, характеризуют Геринга как буффона, однако на людей, имевших случай близко познакомиться с ним, он произвел совершенно иное впечатление. Сэр Норман Беркетт, судья на Нюрнбергском процессе, писал:

«Не вызывало сомнения, что на скамье подсудимых сидит человек выдающихся личных качеств, хотя, быть может, и направленных на службу злу. Кажется, никто не был готов к тому, что Геринг продемонстрировал обширные знания и способности, а также великолепное знание и владение документами суда. Вкрадчивый, проницательный, ловкий, изворотливый, он быстро проникал во все тонкости ситуации, и по мере того как росла его самоуверенность, все больше проявлялись его повелительные замашки. Следует также отметить выдержку Геринга, и в довершение ко всему он мастерски пользовался звучным голосом и сдержанными, но красноречивыми жестами».

Придя к власти, Гитлер поручил Герингу руководство гражданской и военной авиацией Германии. Подобная концентрация власти практически не вызвала удивления в Европе, где авиация после окончания войны находилась под строгим политическим контролем. В 1919 году по инициативе Франции на мирной конференции была подписана Конвенция о регулировании воздушной навигации. Эта конвенция показала решимость правительств всех европейских государств контролировать все аспекты воздухоплавания. Перспектива «открытого неба» вселяла ужас в Европу, сохранявшую феодальный менталитет. Воспользовавшись этой самопровозглашенной свободой, летчики иностранных государств получили бы возможность увидеть с воздуха города, военные верфи и склады оружия; поэтому каждое правительство натянуло на авиацию смирительную рубашку строгих лицензий и разрешений. Это положило начало политике субсидий, картелей и фиксированных цен, до сегодняшнего дня мешающей настоящей конкуренции европейских авиалиний.

Однако власть Геринга не была ограничена авиацией. Когда в 1933 году нацисты сформировали свое первое правительство, Геринг — к тому времени уже министр внутренних дел Пруссии — занялся созданием концентрационных лагерей, в которые без суда и следствия бросались противники режима. Он взял под контроль своего министерства управление политической полиции Пруссии, получившее впоследствии название «Гестапо». Не меньшее значение имела созданная Герингом «Forschungsamt» («Служба разведки», ФА), организация, занимавшаяся прослушиванием телефонных разговоров. Неистощимым источником ценной информации были посольства иностранных государств, располагавшиеся в Берлине. Некоторые донесения ФА позволили изменить ход истории: в частности, из перехватов Гитлеру стало ясно, что англичане решили не вступаться за Австрию, а затем решили оставить без помощи и Чехословакию.

ФА использовала «Магнитофон», первый в мире магнитофон, а также набитый на перфокартах ссылочный каталог, для обработки которого использовались «машины Холлерита», первые устройства обработки данных. Подслушанные переговоры классифицировались и сортировались. Напечатанные на машинке копии перехваченных разговоров попадали в руки тех, кому они были нужны, через считанные минуты. Никто не был защищен от прослушивания. Телефонные разговоры Геббельса с его любовницей Лидой Бааровой, чешской актрисой регистрировались так же тщательно, как и «похождения» американских послов.

Служба подслушивания позволила Герингу обрести огромную власть над своими собратьями по партии и придала ему такой вес в глазах Гитлера, каким не обладал ни один из нацистских вождей. Именно осуществленные ФА перехваты убедили Гитлера в том, что Эрнст Рем и его армия коричневорубашечников СА замыслили заговор против него. С заговором был покончено летом 1934 года, когда Рем и другие противники режима стали жертвами головорезов Гиммлера в «Ночь длинных ножей». Многие поговаривали, что Геринг и его союзник Гиммлер (а также их помощники Бломберг и Мильх), обманув Гитлера, уничтожили политических соперников и обеспечили себе главенствующее положение в нацистской иерархии.

За свои заслуги перед Гитлером и нацистской партией Геринг был вознагражден сполна в декабре 1934 года, когда Гитлер объявил его своим первым заместителем и преемником. Вскоре в дополнение к руководству гражданской авиацией и военно-воздушными силами (запрещенными согласно условиям мирного договора) Геринг получил в свои руки управление промышленностью по производству газолина и синтетического каучука. Также к нему перешел (от Ялмара Шахта, президента Рейхсбанка) контроль над всеми золотовалютными резервами, а также производство стали, минеральных удобрений и маргарина. Не прошло много времени, как для импорта таких стратегических материалов, как вольфрам, хром и никель, стало требоваться личное разрешение Геринга.

В конце 1936 года расширение Герингом сферы контроля над экономикой Германии было узаконено секретным меморандумом, подписанным Гитлером. Оно давало в руки Герингу руководство «Четырехлетним планом» и, таким образом, делало его повелителем всей экономики Германии. Письменные распоряжения Гитлера требовали, чтобы по прошествии четырех лет государство и армия были готовы к войне. А тем временем руководители промышленности, которым требовались контракты, лицензии на импорт и валюта, вынуждены были обращаться к Герингу. И они выяснили, что внушительные взятки неизменно пробуждают у него сочувствие к их нуждам.

Однако роль руководителя германской экономики, возложенная на Геринга, ничуть не означала ослабления его интереса к авиации. Огромное здание министерства авиации, построенное в Берлине по его приказу, состояло из 2800 комнат, которые в самое короткое время наполнились шумливыми офицерами и честолюбивыми чиновниками.

Гражданская война в Испании

История гражданской войны в Испании началась в конце июля 1936 года. Генерал Франсиско Франко, уволенный с должности начальника генерального штаба и сосланный на Канарские острова, заручился поддержкой испанских воинских частей, расквартированных в Марокко. После того как практически вся испанская армия перешла в оппозицию против только что избранного левого правительства, Франко, одолжив у Гитлера транспортные самолеты, перебросил из испанской Африки на континент мавританские части и начал борьбу за свержение республиканского правительства. Пол Фасселл объяснил суть гражданской войны в Испании следующими сардоническими словами: «В испаноязычных странах есть такая традиция… если демократическое правительство заходит с реформами слишком далеко, армия вступается за церковь, частную собственность и порядок».

Несомненно, именно таким было описание конфликта в Испании в освещении прессы и радио Великобритании, Франции и Соединенных Штатов. В настоящее время учебники истории рисуют более сложную картину, в которой далеко не так просто разобраться. Республиканское правительство, «Народный фронт», или «лоялисты», как его иногда называли, представляло собой пеструю противоречивую коалицию коммунистов, анархистов, «радикалов» и социалистов, в чьи программы входили требования коренного перераспределения собственности. Помимо аграрной реформы и борьбы за права рабочих, правительство также намеревалось осуществить значительное сокращение вооруженных сил и уменьшить влияние армии на государство, а также уменьшить роль католической церкви, особенно в образовательной сфере. Имеющему такую программу новому правительству не пришлось далеко ходить за врагами, особенно если учесть, что на выборах его поддержало меньше половины населения. В довершение ко всему реформы начались буквально через несколько часов после выборов в феврале 1936 года.

Отряды левацких экстремистов принялись сжигать церкви и отнимать собственность; правительство — слабое и разрозненное — не предприняло практически никаких шагов, чтобы прекратить эти эксцессы. Вместо этого армия была отправлена в отпуска, а Национальная гвардия не выходила из казарм. Ответ правых экстремистов был не менее жестоким, и в некоторых областях страны воцарилась анархия. В Мадриде каждое утро лучи восходящего солнца освещали новые трупы, сброшенные в сточные канавы: это были жертвы противоборствующих группировок.

Тогда 17 июля 1936 года высшее руководство армии устроило попытку государственного переворота. В Мадриде мятежники потерпели неудачу, но некоторые важные центры Испании перешли под их контроль. В ночь с 18 на 19 июля премьер-министр подал в отставку, и сформировать правительство было предложено Мартинесу Баррио, умеренному политическому деятелю, известному своим умением достигать компромисса. Баррио позвонил по телефону генералу Эмилио Моле, предводителю правого крыла военных, и предложил ему место в правительстве. Мола ответил:

«Все готово к сражению. Если я скажу этим людям, что договорился с вами, первой падет моя голова. То же самое произойдет в Мадриде и с вами. Ни вы, ни я больше не контролируем своих людей».

В этот же день, в воскресенье 19 июля, в день начала гражданской войны, генерал Франко отправил Муссолини послание в Рим с просьбой выделить ему бомбардировщики. Через три дня он попросил немцев дать ему транспортные самолеты для переброски войск из Тетуана в Испанском Марокко в континентальную Испанию. Другой возможности переправить их через Гибралтарский пролив не было. Моряки испанского военно-морского флота взяли боевые корабли в свои руки и, подчиняясь республиканскому правительству, вывели в море два крейсера и два эсминца, чтобы не позволить Франко перебросить войска по морю.

В то время как военно-морской флот поддержал республиканцев, сухопутная армия, в том числе и рядовой состав, преимущественно выступили против, поэтому правительству пришлось создавать свою армию. Армия эта состояла в основном из отрядов необученных людей, вооруженных самым разнообразным оружием, использовавших вместо формы нарукавные повязки. Политические партии и профсоюзы организовывали местные вооруженные силы. Политические взгляды сторонников республиканцев были настолько различными, что в мае 1937 года республиканской армии пришлось, продвигаясь к Барселоне, преодолевать вооруженное сопротивление троцкистских сил ПОУМ и анархистов ФАЙ.

Весь мир разделился в своих симпатиях. Республиканцев поддержало правительство Советского Союза. Около 40 тысяч иностранных добровольцев, представлявших собой самый широкий спектр антифашистских и демократических сил, приехали со всего мира, чтобы сражаться за республику. Среди них было 10000 французов, 5000 немцев и австрийцев и 5000 поляков. Небольшое количество добровольцев прибыло из Италии, Великобритании и Соединенных Штатов. Добровольцами вызвались также около 10 тысяч медицинских работников, и в них была острая необходимость, так как добровольческие войска несли большие потери. Писатели и ученые Запада практически единодушно поддержали республиканцев. Опрос 145 таких людей, проведенный в 1937 году, показал, что лишь пятеро поддерживают Франко.

Всю жизнь Франко сопутствовала удача, и она не подвела его, когда он попросил помощи у Германии. Военное ведомство и министерство иностранных дел отказались принять прибывших в Берлин эмиссаров Франко (двух немцев в сопровождении испанского офицера). Проявив похвальное упорство, эти люди отправились искать Гитлера на Вагнеровский фестиваль в Байрейте. Они обратились к фюреру, когда тот выходил из концертного зала, и он, «подчиняясь минутной эйфории, не проконсультировавшись с министерствами, принял решение об оказании активной помощи Франко».

Геринг, также присутствовавший на фестивале, получил приказ оказать помощь испанским мятежникам, и, надо отдать должное, эта помощь оказалась неоценима. Двадцать транспортных трехмоторных самолетов Ю-52 вылетели в Севилью. Встретивший там летчиков офицер «Люфтваффе» сказал им: «Никаких карт нет. Я произвел кое-какие расчеты относительно маршрута и времени полета до Тетуана; следуйте за мной и приземляйтесь там, где приземлюсь я!»

В Марокко самолеты ждали солдаты испанского Иностранного легиона. Набивая солдат по тридцать пять человек в самолет, предназначенный для перевозки всего двенадцати пассажиров, немецким летчикам удалось переправить в Испанию 3000 человек всего за один день! Через некоторое время из Гамбурга в Кадис вышло судно «Усарамо» с запасными частями для «Юнкерсов», обслуживающим персоналом «Люфтваффе» и шестью истребителями-бипланами «Хейнкель» Хе-51 на борту. В конце ноября в путь двинулось значительно более крупное немецкое авиационное соединение: истребительный полк (три эскадрильи истребителей Хе-51), четыре эскадрильи транспортных самолетов Ю-52, переоборудованных для использования в качестве бомбардировщиков, и разведывательная эскадрилья, укомплектованная самолетами «Хейнкель» Хе-70. Затем в Испанию были направлены летающие лодки, подразделения противовоздушной обороны и обслуживающий персонал. Существование легиона «Кондор» старались держать в тайне как можно дольше. На бумаге персонал «Люфтваффе» был гражданскими лицами, добровольно вызвавшимися помогать Франко.

В августе 1937 года на помощь Франко прибыла первая «Casa Legionara», группа итальянских летчиков-«добровольцев». Вместе с ними прибыли девять трехмоторных бомбардировщиков «Савойя-Марчетти СМ-81 Пипистрелло», несколько истребителей-бипланов «Фиат» и двухместных самолетов-разведчиков.

В середине сентября в Картахену начала прибывать помощь республиканцам. Первым делом в Испанию прибыл отряд русских истребителей-бипланов «Поликарпов И-15» и скоростных бомбардировщиков «Туполев СБ-2», отправленных Сталиным по морю. Вскоре после этого в Бильбао прибыла укомплектованная эскадрилья ВВС Красной армии, оснащенная истребителями-монопланами И-16, прозванными испанцами «Рата» («крыса»). К началу ноября большинство этих самолетов уже принимало участие в военных действиях, и крупные воздушные бои стали распространенным явлением. За время гражданской войны Россия поставила в Испанию около 1000 боевых самолетов, по сравнению с 600, поставленными Германией, и 660 — Италией.

Уроки усваивались очень быстро. Крупные плотные боевые построения республиканцев оказались крайне уязвимы перед агрессивной тактикой летчиков Франко. Немцы, первыми применившие тактику действия свободных пар, обнаружили, что их бипланы «Хейнкель» уступают «Ратам» и с очень большим трудом справляются с русскими бомбардировщиками СБ-2. Вскоре эти истребители Хе-51 были оснащены креплениями для подвески бомб и использовались в качестве истребителей-бомбардировщиков.

Подобно Германии и Италии, Советский Союз посылал в Испанию самое лучшее военное снаряжение. Истребитель И-16 «Рата», моноплан с низким расположением крыла, убирающимся шасси и закрытой кабиной, явился первым в мире современным истребителем. Английский пилот, которому довелось полетать на нем, описывает его так:

«Несмотря на толстый фюзеляж, кабина оказалась тесной и неудобной. Приборы имелись только самые основные — и расположенные в полном беспорядке… Органы управления были очень чувствительные, и легкие как пушинка элероны постоянно сильно вибрировали. «Рата» оказался очень маневренным и обладал непревзойденной скороподъемностью. На высоте 10 тысяч футов он развивал максимальную скорость 283 мили в час, однако ускорение в пикировании было на удивление небольшим. Нос самолета все время норовил задраться, а жестко закрепленный двигатель на больших оборотах вызывал вибрацию всего корпуса. Это весьма затрудняло ведение прицельного огня».

Несмотря на эти недостатки, «Рата» — его двигатель и вооружение постоянно модифицировались — не только прекрасно справлялся с немецкими и итальянскими бипланами, но и оказался достойным противником нового «Мессершмитта Me-109Б». Хотя на сухопутном фронте счастье постоянно отворачивалось то от одной, то от другой из сторон, весной 1937 года «Рата» и скоростные бомбардировщики Туполева обеспечили республиканцам практически полное господство в воздухе. Появились первые истребители-асы: американцы Альберт Дж. Баймлер и Франк Дж. Тинкер имели на своем счету по десять побед. Русские пилоты также вписывали свои имена в историю, и многие из героев Испании — как, например, Анатолий Серов — впоследствии стали асами Второй мировой войны. Не отставали и немцы — Адольф Галланд и Вернер Мелдерс из легиона «Кондор», по возвращении в Германию преподававшие в летных школах основы тактики и боевых построений, многие из которых не потеряли свою актуальность и поныне.

Иностранные добровольцы, воевавшие за дело республиканцев, были объединены в несколько батальонов Иностранной бригады. Эти подразделения состояли по большей части из идеалистов, не знакомых с военным делом, но в политических советниках они недостатка не испытывали. В каждой части был свой политический комиссар, и туда частенько заглядывали представители левых партий. Один из английских добровольцев записал в своем дневнике:

«Вторник, 9 марта. Подъем в 4.30 утра. Построились, молча выступили в поход. Шел сильный дождь. Но, несмотря на это, все были веселые и опрятные. Заняли позиции в резерве. Нас посетил редактор «Новых масс» и четверо американских товарищей.

Среда, 10 марта. Утро хорошее. Обстрел не слишком интенсивный, но снаряды падали совсем близко. Нас посетил поэт Стивен Спендер. Я был весьма удивлен, прочтя «Дейли уоркер» от 4 марта. Там сообщено о моей гибели.

Суббота, 13 марта. Очень трогательно слышать, как промокшие до нитки люди поют «Интернационал».

Однако широкое освещение действий Иностранной бригады в прессе имело и обратную сторону. Добровольцы несли очень большие потери. Один из участников боев вспоминает: «Там, где на этой же дороге три недели назад в двух американских батальонах было 900 человек, сейчас осталось только 280. Уолли Тэпсолл вывел остатки английского батальона, состоявшего из 360 человек, навстречу англичанам — их осталось всего 37, едва на один взвод. В 15-й интернациональной бригаде из почти 2500 человек осталось меньше 600.

Самая известная воздушная операция гражданской войны произошла 26 апреля 1937 года, когда немецкие самолеты совершили жестокий массированный налет на городок Герника неподалеку от Бильбао. Герника, город, священный для басков, был совершенно беззащитным. Налет произошел в ярмарочный день, и погибло много мирных жителей. «В течение целого часа эти восемнадцать самолетов, не поднимавшихся над землей выше чем на насколько сот метров, сбрасывали на Гернику бомбу за бомбой, — написал молодой баскский священник, находившийся в момент бомбардировки в городе. — Самолеты улетели около семи часов, и тотчас же появилась новая волна, на этот раз на большой высоте. Они сбросили на наш искалеченный город зажигательные бомбы. Новый налет продолжался тридцать пять минут — и этого оказалось достаточно, чтобы превратить город в одну огромную жаровню».

Герника находилась далеко от линии фронта. В окрестностях города оказались репортеры, и бомбардировка получила огромную огласку. Кое-кто утверждал, что этот налет был хладнокровным экспериментом, проведенным немецкими летчиками. До сих пор чувства не остыли, но в одном из самых полных исследований этого события, которое мне удалось найти, утверждается, что немцы скорее всего считали город оправданной военной целью, местом, где осуществляют перегруппировку силы республиканцев-басков. Бомбардировка Герники явилась событием, оказавшим самое большое международное влияние за всю войну. Репортажи о налете сыграли главную роль в том, что симпатии всего мира стали на стороне республиканцев. Публикации в журналах «Тайм», «Лайф» и «Ньюсуик» присоединились к голосам, выступавшим в поддержку республиканской идеи.

В отправленном в Берлин офицером штаба военно-морского флота секретном докладе говорилось, что подобные нападения на объекты, имеющие небольшое военное значение, вместо того, чтобы сломить решимость неприятеля, только еще больше укрепляют ее. Он заканчивался словами: «Память о воздушном налете на Гернику самолетами легиона «Кондор» еще и сегодня [в июле 1938 года] сильна среди населения, в результате чего среди басков, до этого бывших настроенными крайне благожелательно к немцам и ни в коей мере не симпатизировавших коммунистам, невозможны дружеские чувства к Германии».

Специалисты «Люфтваффе» критиковали операцию в Гернике по другой причине. В ее планировании и осуществлении проявилось столь часто встречающееся в германских ВВС разгильдяйство. Большинство штурманов просто сбрасывало бомбы в облака дыма и пыли, поднимавшиеся от пожаров, вызванных первыми взрывами в центре города. Цели, которые они должны были поразить — мост и железнодорожный узел в восточной части города, — остались нетронутыми.

В последние недели войны в Испанию прибыли первые новые истребители «Мессершмитт». Модификация машины Me-109 «Эмиль» была сделана в свете того, как великолепно проявили себя в испанском небе русские «Раты». Me-109 во многочисленных модификациях выпускался до конца Второй мировой войны, и всего было выпущено свыше 33 000 машин. Эрик Хартманн, летчик-истребитель, одержавший наибольшее число воздушных побед за всю историю, летал исключительно на этом самолете.

В первую очередь испытательный полигон для «Люфтваффе», гражданская война в Испании использовалась в качестве лаборатории всего вооружения германской армии. Немцы постоянно меняли личный состав, ведущий активные действия в Испании, для того, чтобы как можно больше человек набрались боевого опыта. Одновременно в Испании находилось до 10 000 немецких военных специалистов. Было испытано большое количество вооружения и методов ведения войны. Во время наступления в Каталонии на заключительном этапе войны 8 8-миллиметровые зенитные орудия (показавшие себя эффективным оружием борьбы с самолетами противника) транспортировались на буксире за танками и использовались для борьбы с наземными целями.

Документы свидетельствуют, что Гитлер в то время вовсе не собирался помогать Франко как можно скорее одержать победу. Гражданская война в Испании стала причиной нестабильности; симпатии западного мира разделились. Гитлер пожинал плоды разногласий политиков.

Пришла весна 1939 года, и гражданская война в Испании завершилась победой Франко. Первыми среди потерь этой войны были надежды и идеалы тех, кто отправился воевать в Испанию. Война явилась противоборством тоталитарных сил правого и левого толков; причем обе стороны одинаково запятнали себя отвратительными жестокостями по отношению как к своим врагам, так и к невиновным. Людей убивали за то, кто они, а не за то, что они сделали. Тех, кто требовал хлеба для своих семей, убивали как красных агитаторов. Рабочих, у которых были книги, убивали как коммунистов. Крестьян, возделывавших крошечные клочки собственной земли, убивали как капиталистов. Республиканцы убивали военнопленных, обвиняя их в вооруженном мятеже. Со священниками расправлялись за то, что они священники, а с прислугой священников — за то, что она прислуга священников. Во главе обеих противоборствующих сторон стояли люди, не оставлявшие на земле места своим политическим противникам.

Для тех, кто верил в силу богатства, результат был предсказуем. Республиканцы начали войну, обладая многими преимуществами, в том числе стабильной валютой и золотым запасом в 700 тонн (стоимостью свыше 788 миллионов долларов). У Франко не было другого выбора, кроме как воевать в кредит. Одна техасская нефтяная компания поставила ему нефти на 6 миллионов долларов, а после предупреждения о том, что этим она нарушает Закон о нейтралитете США, продолжила поставлять нефть через Италию. К концу войны Франко был должен 225 миллионов долларов Германии и 273 миллиона — Италии. Республиканцы же, с другой стороны, заплатили за русское вооружение Сталину 600 миллионов долларов (преимущественно золотом). Таким образом, Германия и Италия инвестировали победу Франко; только в этом случае они могли рассчитывать вернуть свои деньги. Сталин, чья тайная полиция и отряды наемных убийц постоянно терроризировали республиканское руководство, манипулируя им по собственному усмотрению, мог философски пожимать плечами при каждой неудаче республиканцев. В ноябре 1938 года он в конце концов решил предоставить Испанию самой себе. Военные советники и твердокаменные сталинисты из интернациональных бригад покинули страну. Морские поставки вооружения прекратились.

К 30 мая 1939 года авиация Франко торжествовала повсеместно, и ведущим асом войны был Гарсия Морато, который, совершив свыше 500 боевых вылетов, одержал 36 воздушных побед над республиканцами. 4 апреля Морато получил приказ отправиться в Гриньон, город к югу от Мадрида, для того чтобы принять участие в съемках фильма о легионе «Кондор». Во время показательного воздушного боя самолет Морато при крутом наборе высоты сорвался в штопор и разбился. Морато погиб.

22 мая 1939 года легион «Кондор» на торжественной церемонии был распущен и вернулся в Германию. До новой войны оставалось всего три месяца, и у летчиков легиона едва хватило времени, чтобы сменить форму и приготовиться к сражению с новым врагом.

Немецкие летчики, вернувшись домой, принесли поразительные новости, что бомбардировщики за счет скорости могут ускользать от истребителей и огня зенитных орудий. Это продемонстрировали и Хе-111, и СБ-2, хотя в последний период войны потери среди СБ-2 были высокими. Гораздо большие последствия имели сложившиеся у них убеждения, что максимального эффекта авиация достигает в случае тесного взаимодействия с сухопутными войсками. В Испании возможностей для стратегического бомбометания не было. Испанцы всеми силами противились разрушению городов, ради которых сражались. Вольфрам фон Рихтгофен, начальник штаба легиона «Кондор» и двоюродный брат аса Первой мировой войны, не имел иного выбора, кроме как выполнять то, что от него требовали сухопутные войска. Действуя по собственной инициативе и часто преодолевая сильное сопротивление окружения, он подчинил своих летчиков требованиям сухопутных командиров. В первое время не было даже самой примитивной связи между сухопутными и авиационными частями, но к концу войны офицеры «Люфтваффе» находились на передовых позициях и направляли удары с воздуха, тесно взаимодействуя'с наземными частями. Все эти методы были внимательно изучены в Берлине, и результаты были отражены в программах обучения.

Министр обороны Великобритании Лесли Гор-Белиша предположил, что гражданская война в Испании продемонстрировала важность тесной авиационной поддержки. Но начальник штаба Королевских ВВС и слушать его не захотел. Он немедленно обвинил эту теорию в пустых растратах авиационных сил, и даже после молниеносной кампании Германии в Польше штаб Королевских ВВС продолжал прятать голову в песок. Авиационные генералы выпустили меморандум, в котором хитроумно повторили «взгляды командования ВВС — основанные на внимательном изучении вопроса на протяжении многих лет»: авиация ни в коем случае не должна использоваться для поддержки сухопутной армии. Подобные действия, утверждали высокопоставленные авиаторы, «не только приводят к очень большим потерям, но также являются неэкономичными и неэффективными». Истина заключается в том, что подобные негативные взгляды на использование авиации во время сухопутных операций и такие же негативные взгляды на ее использование для защиты морских коммуникаций просто были следствием опасений высокопоставленных авиационных чинов лишиться части своей власти, что могло бы произойти вследствие более тесного взаимодействия с армией и военно-морским флотом.

Самым большим неприятным откровением для германской авиации в Испании явился тот факт, что, как выяснилось, даже самые опытные экипажи бомбардировщиков не могут обнаруживать цели ночью или в условиях плохой погоды. Настоятельное требование каких-либо радионавигационных приборов привело к немедленной адаптации системы захода на посадку «Лоренц» для задач обнаружения целей. Но потребовалось еще очень много времени, прежде чем Королевские ВВС признались в подобных недочетах.

Глава 18

Я не раз был свидетелем того, как рейхсмаршал [Геринг] в середине совещания начинал клевать носом — например, если совещание затягивалось или действие морфия прекращалось. И это был главнокомандующий наших ВВС!

Генерал «Люфтваффе» Гельмут Форстер

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Строительство боевых кораблей — простая задача в сравнении с созданием военно-воздушных сил. Авиация должна начаться с разработки и строительства учебных самолетов. После этого следует набрать и подготовить инструкторов и учителей. Затем потребуется создать авиационную промышленность и проводить научные исследования. Понадобится строить аэродромы со всеми наземными службами. Только после этого военно-воздушные силы будут обладать современными постоянно совершенствующимися машинами и притоком обученных людей, умеющих на этих машинах летать.

Гитлер и нацисты пришли к власти в 1933 году. Они не смогли бы всего через шесть лет ввергнуть Германию в войну без предварительной подготовки, осуществленной во времена Веймарской республики (под таким названием известны демократические правительства периода с 1919 по 1933 год). Именно в до-гитлеровскую эпоху Германия подписала договор в Рапалло, по которому Красная армия в обход условий Версальского мирного договора развернула сотрудничество с немцами. Секретные полигоны в Советском Союзе использовались для испытаний новых видов оружия и подготовки в условиях строжайшей секретности немецких военных летчиков и танкистов. Именно там с 1924 по 1933 год, когда Гитлер в одностороннем порядке отказался от соглашения, опытные летчики получали навыки боевых стрельб и бомбометания. Гитлеровские «Люфтваффе» родились в советской России, и их отцом была Веймарская республика.

Военачальники в авиации Геринга

С приходом Гитлера к власти завеса секретности, окружавшая военные приготовления, была снята. Руководить всей авиацией был назначен Геринг, и для того чтобы в кратчайшие сроки построить мощные нацистские военно-воздушные силы, он получил право отбирать офицеров в других родах войск. Своим начальником штаба Геринг назначил полковника Вальтера Вевера, полковник Альберт Кессельринг стал начальником администрации, а полковник Ганс-Юрген Штумпфф получил ответственный пост начальника по кадрам. Никто из этих людей прежде не имел ни малейшего авиационного опыта.

Однако истинным создателем нацистских «Люфтваффе» был Эрхард Мильх. Во время Первой мировой войны он служил разведчиком-наблюдателем в авиации поддержки сухопутных сил. (До самого начала войны в 1939 году в немецкой авиации командиром двухместного самолета, как правило, назначался не пилот, а наблюдатель.) Поднимаясь по служебной лестнице, Мильх стал заместителем командира эскадрильи, затем после небольшого перерыва, во время которого он командовал пехотной ротой, он к концу войны дослужился до должности командира 6-й эскадрильи, так и не научившись управлять самолетом. Хотя на фотографиях Мильх выглядит пухлым коротышкой, те, кто был лично с ним знаком, сказали мне, что он был красивым мужчиной, пользовавшимся успехом у женщин, и вообще производил сильное впечатление.

В мае 1922 года Мильх поступил на работу в авиакомпанию «Юнкерс», дочернюю фирму самолетостроительной компании, и вскоре показал себя безжалостным и беспринципным взяточником. В возрасте 36 лет Мильх стал главой «Люфтганзы», германской государственной авиакомпании, созданной Веймарским правительством, заставившим всех мелких авиаперевозчиков объединиться в один национализированный конгломерат. Маршруты «Люфтганзы» простирались от Китая до Южной Америки. По мере усиления нацистов Мильх становился все более и более замешан в темных махинациях с их участием. Именно он организовал бесплатные перелеты Гитлера по городам Германии во время предвыборной кампании. Полетам Гитлера на трехмоторном авиалайнере «Юнкерс» придавала особое значение нацистская пропаганда, придумавшая амбициозный лозунг: «Гитлер над Германией».

С приходом нацистов к власти Мильх был вознагражден за свои старания. Он стал вторым человеком, сразу за самим Герингом, в империи, вобравшей в себя все стороны военной и гражданской авиации, а со временем и противовоздушные силы Рейха, воздушно-десантные войска и даже сухопутные части.

Доживший до преклонного возраста и переговоривший с бесчисленным количеством историков, Мильх сумел подправить послевоенные отчеты в свою пользу. Опытный чиновник, обладавший выдающимися организаторскими способностями, он совершенно не разбирался в сути дела. Подчиненность «Люфтваффе» сухопутной армии, пренебрежение нуждами производства и науки, закрытие программы строительства стратегического бомбардировщика, отсутствие истребителей сопровождения с дальним радиусом действия, катастрофическая неудача установления воздушных сообщений с окруженным Сталинградом — вот неполный перечень грубых просчетов Мильха.

Такое же пренебрежение своими обязанностями продемонстрировали Геринг и его военный товарищ генерал-полковник Эрнст Удет, отвечавший за техническое обеспечение «Люфтваффе». Удет чувствовал себя по-настоящему счастливым в кабине самолета, а Мильх в основном был занят воплощением в жизнь своих грандиозных амбиций — одно время он даже думал о том, чтобы занять место Геринга. С началом войны власть Мильха стала ослабевать, но к этому времени исправить нанесенный им вред уже было невозможно. После войны Мильх за военные преступления был приговорен к 15 годам тюремного заключения. Освобожденный в 1955 году, он был принят на работу в качестве авиационного консультанта в «Фиат» и «Тиссен Стил».

Рождение реактивного самолета

Самую роковую ошибку Мильх совершил 27 августа 1939 года, когда первый в мире реактивный самолет «Хейнкель» Хе-178 — с установленным на нем двигателем, созданным доктором Пабстом фон Охайномо, — совершил свой первый полет.

Мильх присутствовал при этом, но реактивный самолет не произвел на него никакого впечатления. Даже когда Хейнкель усовершенствовал свою машину и 2 апреля 1941 года предложил «Люфтваффе» Хе-280, первый в мире реактивный истребитель, Мильх не проявил к этому никакого интереса. Как и Удет, отвечавший за научно-исследовательские работы, Мильх не видел необходимости в реактивных самолетах.

Великобритания была единственным в мире государством помимо Германии, где проводились работы по созданию реактивного самолета. Министерство авиации Великобритании отнеслось к этому с тем же безразличием, что и Мильх с Удетом. Франк Уиттл, молодой офицер Королевских ВВС, запатентовал свой реактивный двигатель в 1930 году. Четыре года спустя официальная позиция министерства авиации была изложена в письме, написанном заместителем министра:

«Мы с интересом следим за всеми работами по созданию реактивного двигателя, проводимыми в других странах, но научные исследования показывают, что нет оснований считать подобный метод серьезной конкуренцией традиционному воздушному винту. Поэтому мы считаем, что не имеем права тратить на подобные работы ни время, ни деньги».

Несмотря на такую позицию официальных властей, Уиттл в 1937 году построил свой первый действующий реактивный двигатель. В мае 1941 года «Глостер» Е-28/39 с этим двигателем, установленным на нем, стал первым реактивным самолетом, поднявшимся в воздух за пределами Германии. Америка не проявляла интереса к реактивной авиации до тех пор, пока в октябре 1941 года двигатель Уиттла не был доставлен в Соединенные Штаты, где он был изготовлен в нескольких экземплярах. Дальше работы развивались стремительно. На самом деле вполне можно сказать, что американская реактивная авиация родилась из английского двигателя[275].

За период с 1918 по 1939 год материальная база и техническое оснащение боевых флотов изменились самым незначительным образом. Многие военные корабли, принимавшие участие во Второй мировой войне, бороздили просторы океанов и в Первую. В авиации о подобной экономии нечего было и думать. Конструкция аэропланов изменилась кардинальным образом. Истребители-бипланы, сделанные из дерева и ткани, уступили место цельнометаллическим монопланам. Все более и более тяжелые самолеты несли все больше и больше возрастающую бомбовую нагрузку. В теоретиках грядущей войны не было недостатка, и масса книг была написана про стратегию боевой авиации, наносящей бомбовые удары по главным городам противника и вынуждающей его сложить оружие. Никто, утверждали эти теоретики, не укроется от «войны в воздухе».

Стратегический бомбардировщик: Великобритания

В 1917 году английские летчики, принадлежавшие до этого времени к Королевскому авиационному корпусу, стали совершенно самостоятельной службой, на которую с завистью смотрели летчики армий всех других государств. Когда в конце войны Уинстон Черчилль получил под свое начало оба министерства — военное и авиации, — кое-кто решил, что он распустит Королевские военно-воздушные силы и вернет авиацию пехотинцам и морякам. Вместо этого Черчилль назначил начальником штаба Хью «Бума» Тренчарда. Тренчард был талантливым организатором, так и не успевшим к тому времени переварить все уроки, полученные им во время командования Независимыми военно-воздушными силами, бомбившими Германию в 1918 году. Он понял, что поддержка теории стратегических бомбардировок является лучшим, если не единственным способом превратить Королевские ВВС в род войск, не уступающий по значимости сухопутным силам и военно-морскому флоту.

Перспектива стратегических бомбардировок неизбежно привела к вопросу о моральном духе рабочего люда, который этим бомбардировкам подвергнется. Чьи рабочие сдадутся раньше: их или наши! В 20-е годы, когда Германия еще не оправилась от поражения в войне, главным потенциальным врагом Великобритании стала Франция. Во всех английских теориях просвечивает национальная гордость: «в бомбовой дуэли французы скорее всего застонут раньше нас», — заявил в июле 1923 года Тренчард, добавив, что потери среди личного состава военно-воздушных сил произведут больший эффект на французских летчиков, чем на английских.

К этому времени истребитель, показавший себя решающим оружием в небе Первой мировой войны, был преждевременно списан в отставку. В меморандуме штаба ВВС, выпущенном в марте 1924 года, говорилось, что «главное оружие, бомбардировочные эскадрильи, будут как можно более многочисленными, а истребительные соединения сокращены до той степени, как того позволят общественное мнение и необходимость защиты самых важных объектов».

Тренчард позаботился о том, чтобы Королевские ВВС все свои силы направили на строительство бомбардировочного флота, даже несмотря на то, что в межвоенное время они в основном выполняли полицейские, функции в колониях. Сотрудничество с армией и флотом было отвергнуто. Парашютно-десантные части не нужны, решительно заявили начальники штабов ВВС в 1938 году, ибо это отвлечет самолеты от бомбардировок.

Однако в то же время к началу войны у Великобритании не было дальних бомбардировщиков, а конструкции средних бомбардировщиков оставляли желать лучшего. Только «Веллингтон», построенный фирмой «Виккерс» — планер самолета был разработан Барнсом Уоллисом, — был готов вступить в противоборство с системой противовоздушной обороны Германии. «Хэмпден» от «Хендли-Пейдж» и «Уитли» от «Авро Уитворт» вскоре были разжалованы до постановки минных заграждений и выполнения учебных полетов.

Конструкциями гражданских самолетов Великобритания также не могла похвастаться. В 1918 году авиастроительная промышленность переживала пик, и само существование Британской империи делало необходимыми авиационные маршруты во все точки земного шара. Но самолета, который бы воспользовался этой золотой возможностью, в Великобритании так и не появилось. В 1926 году, когда в других странах на авиалиниях уже летали великолепные трехмоторные цельнометаллические монопланы, такие, как, например, «Форд Три-мотор», «Фоккер» Ф-VII/Зм и «Юнкерс» Г-31, на воздушных трассах Великобритании появились «Армстронг Уитворт Аргоси» и «Де-Хэвиленд» ДХ-66 «Геркулес». Обе машины были неуклюжими бипланами с открыто установленными двигателями- и квадратными фюзеляжами, обтянутыми перкалью.

30-е годы были отмечены метанием министерства авиации из стороны в сторону и неудачной попыткой создать летающую лодку, способную совершать трансатлантические рейсы. Та же участь ожидала появившиеся в 1938 году проекты создания сухопутного лайнера, обладающего большой дальностью полета. Британские вооруженные силы были разбросаны по всему свету — в большей степени, чем это можно сказать о любой другой стране, однако Королевские ВВС не проявляли никакого интереса к транспортной авиации. Новая тактика переброски по воздуху пехоты и вооружения не находила поддержки. Даже блестящая операция по переправке войск Франко, в континентальную часть Испании не подтолкнула министерство авиации начать работы в этом направлении.

После начала войны Королевские ВВС были вынуждены прибегнуть к позорным и унизительным мерам реквизиции «практически всех английских гражданских самолетов» для снабжения Британских экспедиционных сил во Франции. Привожу слова военного корреспондента Би-би-си Чарльза Гарднера:

«Величественно, хотя и со стыдливым покашливанием, у авиакомпании «Империал Эйруэйз» были похищены все авиалайнеры «Энсайн» и даже допотопные «Хендли-Пейдж 42». «Де-Хэвиленд Альбатрос», «Рапид», «Дракон» и ДХ-86, набранные в местных авиакомпаниях, призваны были усилить жидкий транспортный флот Королевских ВВС… Провиант, полевые телефоны, одеяла, палатки, кабели, запасные части для двигателей, карты, люди, военная форма, орудия, боеприпасы, оборудование аэродромов — все это, а также еще сотни других вещей были переброшены по воздуху из Англии, и без единого происшествия».

Отсутствие современных самолетов дальнего радиуса действия собственной разработки вынудило Королевские ВВС во время войны и после ее окончания пользоваться американскими самолетами. Историки постоянно повторяют миф о том, что первому месту в послевоенной гонке транспортной авиации Соединенные Штаты обязаны тайному соглашению, по которому Великобритания занималась созданием бомбардировщиков, а Америка — транспортных самолетов. Подобного соглашения не существовало в природе.

Прогресс Великобритании по части создания тяжелых бомбардировщиков был немногим лучше, чем ее успехи в области гражданской авиации. Когда Великобритания вступила в войну, в Королевских ВВС все еще состояли на службе причудливые с виду бомбардировщики «Хендли-Пейдж Хейфорд»: бипланы с огромными неубирающимися шасси. Один историк заметил: «Если учесть, что «стратегические» бомбардировки были смыслом существования Королевских военно-воздушных сил, просто удивительно, как мало они сделали, чтобы подготовиться к выполнению этой задачи». Английские прицелы для бомбардировщиков были очень плохого качества, и точность бомбометания, по словам помощника начальника штаба ВВС, была «просто отвратительная».

Когда войной уже запахло в воздухе, Королевские ВВС выдвинули идею создания флота новых тяжелых бомбардировщиков. В качестве прообразов будущих стратегических самолетов компания «Хендли-Пейдж» предложила «Галифакс», а «Авро» — «Манчестер». Вмешавшийся премьер-министр Чемберлен остановил оба проекта. Он сказал, что создание бомбардировщика «Галифакс» спровоцирует немцев приступить к разработке «супер-Галифакса». К тому же, как всегда, остро реагирующий на стоимость работ, Чемберлен добавил, что тяжелый бомбардировщик дороже четырех истребителей.

Решающим в создании самолетов были авиационные двигатели. Превосходный двигатель может превратить посредственный самолет в загляденье, но из великолепного планера, на котором установлен плохой двигатель, никогда не получится хороший самолет. В Великобритании производилась только одна отличная авиационная тяговая установка: двигатель с жидкостным охлаждением «Мерлин», и то в очень ограниченных количествах. Этими двигателями в первую очередь комплектовались истребители «Спитфайр» и «Харрикейн», но после того как четыре «Мерлина» были установлены на весьма ненадежный «Манчестер», он превратился в хороший «Ланкастер».

Первыми четырехмоторными бомбардировщиками, поступившими в действующие части, стали «Шорт Стирлинги», заказанные прямо с чертежной доски, без пробных испытаний.

На них были установлены не «Мерлины», и в результате получилась наименее удачная модель тяжелого бомбардировщика, состоявшего на вооружении в Королевских ВВС. В полете этот самолет имел опасную тенденцию заваливаться вправо, а воздушное сопротивление шасси и хвостового оперения было таким, что даже при слабом боковом ветре эта тенденция приводила к печальным последствиям. Неразумные требования, выдвинутые министерством авиации, ограничили размах крыла этого самолета 100 футами, следствием чего стала большая нагрузка на крыло и маленький потолок. Стойки шасси пришлось делать очень высокими, чтобы придать самолету больший угол атаки и позволить ему подниматься в воздух после разбега по взлетно-посадочной полосе нормальной длины. В результате эта неуклюжая машины с непрочным шасси несла очень большие потери, так как не могла подниматься высоко, выходя из зоны досягаемости немецких зенитных орудий.

Политика Тренчарда состояла в том, чтобы убедить всех и вся в решающей роли бомбардировок в современной войне, поэтому высокопоставленные авиационные чины вынуждены были рисовать бомбардировочные силы неприятеля такими же жуткими красками. Все это привело к тому, что, по сделанным в декабре 1938 года официальным оценкам, в первые три недели войны в Великобритании из 14 миллионов жилых домов будет уничтожено полностью около 465 тысяч, а частично разрушено — свыше 5 миллионов. Имперский комитет безопасности в 1937 году, оценивая размеры компенсационных выплат пострадавшим, начал с цифры 1 800 000 пострадавших в первые восемь недель, из которых не меньше трети убитыми. Цифры, принятые британским кабинетом министров в октябре 1938 года, оценивали уничтожение в течение первых трех недель войны 5 процентов всего государственного состояния общей стоимостью 550 миллионов фунтов. Подобные предсказания придавали весомости лживым аргументам сторонников умиротворения Германии и позволяли Гитлеру действовать безнаказанно.

Стратегический бомбардировщик: Германия

Геринг добился того, чтобы его только что созданные «Люфтваффе» стали независимым родом войск, однако немецкой авиации была отведена узкая и строго определенная роль. Военно-воздушные силы должны были стать чем-то вроде дальнобойной артиллерии, обеспечивающей поддержку сухопутных войск в коротких стремительных войнах, которые только и могла вынести очень чувствительная экономика Германии.

Один дотошный американский историк, цитируя немецкие источники, обвиняет экономику Германии в отсутствии стратегического бомбардировщика. Мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 году в Соединенных Штатах, больно ударил по Германии. Даже после того, как в середине 30-х экономика страны начала поправляться, нехватка валютных средств оставалась очень острой. Все импортируемое сырье строго распределялось, и приоритет, разумеется, получала армия. Так что ресурсов, необходимых для строительства мощного бомбардировочного флота, никогда не было; туманными были и перспективы обеспечить подобный флот горючим.

Однако прежде чем безоговорочно согласиться с этим утверждением, неплохо было бы вспомнить, что по власти, сосредоточенной у него в руках, Геринг в нацистской Германии стоял на втором месте после самого Гитлера, и экономика полностью подчинялась ему. Если бы влияние Геринга и организаторские способности и энергия Мильха были направлены на создание стратегических бомбардировочных сил, можно ли сомневаться, что результат был бы достигнут, какими бы ни были его последствия для германской экономики? Факт остается фактом: работы по созданию стратегического бомбардировщика были остановлены потому, что он не был нужен никому из военно-политической верхушки Германии.

Но дела не всегда обстояли именно так. В 1933 году, когда появились сведения, что Сталин строит заводы в глубине территории СССР, министерство авиации Германии начало работы по созданию «Уральского бомбардировщика». Руководителем проекта был подполковник Вильгельм Виммер, глава авиационно-технического ведомства, и он пользовался поддержкой генерал-майора Вальтера Вевера, бывшего офицера сухопутной армии, ставшего начальником штаба «Люфтваффе». Эти двое поручили создание двух проектов четырехмоторных самолетов фирмам «Дорнье» и «Юнкерс». Через два года Виммер уже смог показать министру обороны (генералу фон Бломбергу) деревянный макет «Юнкерса» и на вопрос, когда самолет будет готов к боевому применению, ответил: «Через четыре-пять лет». «Что ж, это будет достаточно скоро», — сказал Бломберг.

Однако генералу Веверу не было суждено прожить так долго. Подобно большинству бывших старших армейских офицеров, он прошел курс летной подготовки, и теперь, находясь на высоком посту, использовал в личных целях скоростной самолет «Хейнкель» Хе-70 «Блиц». Вевера подвела нетерпеливость. Прождав слишком долго своего механика, Вевер, как только он появился, раздраженно приказал ему подниматься в самолет и последовал за ним, забыв, что не произвел предполетный осмотр. Самолет разбился из-за того, что у него заклинило элероны, и Вевер погиб. В 1936 году его пост занял генерал-майор «Улыбающийся Альберт» Кессельринг. Одновременно с этим по личному распоряжению Гитлера Виммер был переведен на другую работу, а руководителем технического ведомства стал полковник Эрнст Удет.

Стратегический бомбардировщик лишился всех своих сторонников. Удет не обладал качествами, требующимися для его новой должности, и не хотел ее занимать, но слово Гитлера было законом. В довершение ко всему чиновники министерства авиации начали организационные преобразования в результате которых техническое ведомство оказалось разделенным на тринадцать отдельных ведомств, к которым они добавили девять служб снабжения и управление всеми испытательными полигонами. Удет попытался было установить контакт с таким великим множеством своих подчиненных и попытался разобраться в сложных технических вопросах, выходящих за рамки его понимания, но скоро сдался. Большую часть времени на своем новом посту он проводил, предаваясь воспоминаниям со старыми боевыми друзьями. Подчиненным иногда приходилось по нескольку месяцев ждать его решений, в том числе и по поводу создания «Уральского бомбардировщика». 29 апреля 1937 года, через десять месяцев после гибели Вевера, Удет издал распоряжение о прекращении работ по созданию стратегического бомбардировщика. Кессельринг и Мильх убедили его, что это будет пустой тратой средств.

Королевские ВВС искусно помогали немцам отказаться от строительства стратегического бомбардировщика. Во время официального визита в Великобританию в конце 1937 года Удет имел личную встречу с сэром Виктором Годдардом, главой европейской разведки Королевских ВВС и ярым сторонником стратегического бомбардировщика. Позднее Годдард вспоминал, что Удет признался ему, что «промышленность и коллеги из министерства авиации подталкивают его к идее создания стратегического бомбардировщика, но сам он настроен решительно против… Он даже начал перечислять недостатки тяжелой машины: низкая маневренность, трудности в управлении, частые отказы двигателей. Он находил все новые и новые причины, а я с готовностью ему поддакивал…»

Когда вышло решение о прекращении работ по созданию «Уральского бомбардировщика», первые прототипы уже были выкачены из ангаров. Оба самолета получились весьма неуклюжими на вид, и их энерговооруженность оставляла желать лучшего. «Дорнье» передала свой экспериментальный образец армии, и он использовался для транспортировки войск, но «Юнкерс» проявила настойчивость и построила 40-местный транспортный самолет, «Юнкерс» Ю-90. Позднее, во время войны улучшенная модификация этого самолета Ю-290 совершала регулярные перелеты между Одессой и японскими аэродромами в Китае, доставляя туда радиолокационные установки и реактивные двигатели и возвращаясь с каучуком и «экзотическими металлами». Еще более крупный самолет был оснащен шестью радиальными двигателями «БМВ». Вылетев из Монмарсана во Франции, этот самолет, не долетев всего 12 миль до Нью-Йорка, благополучно вернулся на базу.

Германская авиационная промышленность была знакома с самолетами, способными совершать дальние перелеты. Перед войной авиалайнер «Фокке-Вульф Кондор» установил мировой рекорд, пролетев без посадки от Берлина до Нью-Йорка. (Эти самолеты впоследствии оказали неоценимую помощь в проведении разведки над Атлантикой.) Странно, но единственным четырехмоторным бомбардировщиком, на котором настояло германское министерство авиации, был «Хейнкель» Хе-177. Заказ на его разработку поступил всего через несколько дней после прекращения работ по созданию «Уральского бомбардировщика». «Хейнкель» имел очень сложную конструкцию: установленные попарно двигатели вращали одну ось. Это создавало многочисленные технические проблемы, и неудача, постигшая Хе-177, ознаменовала окончательную смерть германской программы строительства стратегического бомбардировщика[276].

Пикирующий бомбардировщик

Люди, подобные Герингу и Удету, испытывавшие ностальгию по непритязательным самолетам дней их молодости, согласились с отведенной «Люфтваффе» ролью ограничиваться поддержкой сухопутных сражений. Они не желали забивать себе голову такими проблемами, как всепогодные полеты, навигационное оборудование дальнего действия, ночные перехватчики и прицелы, необходимые для прицельного бомбометания с большой высоты.

Основой авиационной поддержки сухопутных войск является пикирующий бомбардировщик, однако изобрели его не «Люфтваффе». Считается, что бомбометание из пикирования впервые осуществил в 1917 году летчик 84-й эскадрильи Королевского авиационного корпуса лейтенант Гарри Браун. После войны Королевские ВВС провели несколько испытаний, но в конце концов отказались от этой тактики.

Целенаправленное применение пикирующих бомбардировщиков берет начало в 1928 году, когда летчики американской морской пехоты бросали бомбы со своих самолетов «Кертисс» ОС-1 (модифицированный вариант двухместного истребителя Ф8С-1). Фирма «Кертисс» назвала вторую модификацию своего самолета «Хеллдайвер» («ныряющий в ад»), и это название закрепилось за новым классом самолетов[277].

Эрнсту Удету, любившему все показное, пикирующий бомбардировщик пришелся по вкусу. Установив на моноплане с верхним расположением крыла «Фокке-Вульф» ФВ-56 импровизированное крепление для подвески бомб, он устроил показательные бомбометания с использованием бетонных болванок на аэродроме в Бремене. Один английский летчик рассказывал:

«В 1936 году я посетил Берлин во время Олимпийских игр и впервые познакомился с новыми «Люфтваффе» в лице полковника Эрнста Удета, горячего проповедника идеи пикирующего бомбардировщика, а впоследствии главы технического ведомства министерства авиации Германии. В начале 30-х годов Удет был свидетелем демонстрации «Кертисс Хеллдайвер» из состава американского флота в Кливленде, штат Огайо, и это произвело на него такое впечатление, что 27 сентября 1933 года он разместил контракт на создание подобного самолета. Результатом этого явился «Юнкерс» Ю-87: опытный образец совершил первый полет в конце осени 1935 года, в присутствии гордого Удета».

Пикирующие бомбардировщики «Ю-87» показали то, чего стоят, в Испании. «Юнкерс» бросал 500-килограммовую бомбу с точностью, достаточной для поражения небольшого объекта — моста или штаба. В то же время эти машины были дешевыми в производстве, и их было не жалко: небольшой самолет с экипажем, состоящим всего из двух человек, и неприхотливым надежным двигателем. Неубирающиеся шасси и толстые ломаные крылья делали «Юнкерс» очень прочным, и хотя с виду он выглядел достаточно грубовато, летать на нем было одно удовольствие, и он великолепно справлялся с задачей, для выполнения которой был предназначен.

Истребитель-моноплан

Еще пионеры авиации, начиная с Отто Лилиенталя, знали, что моноплан неминуемо станет основным видом будущих самолетов. Самые первые летательные аппараты тяжелее воздуха с крыльями, соединенными многочисленными расчалками, похожие на воздушных змеев, были такими потому, что подобная конструкция прочна и дешева в изготовлении. В 1912 году высшие руководители французской и английской армий сделали все, чтобы помешать прогрессу, и запретили использование монопланов в военных целях; вследствие этого во время Первой мировой войны только немцы сделали серьезные шаги в области прикладной аэродинамики. Хотя самый знаменитый моноплан той войны — укрепленный проволочными расчалками «Фоккер Айндекер» — являлся не чем иным, как немецкой версией моноплана Блерио, истребитель «Фоккер» Д-VIII, моноплан с верхним расположением крыла, закрепленного распорками, продемонстрировал, что готовит будущее. Не отставала и команда конструкторов под руководством профессора Уго Юнкерса, создавшего первый в мире цельнометаллический моноплан с нижним расположением крыла — конфигурацию, используемую до сих пор. «Юнкерс» Ю-1 впервые поднялся в воздух в декабре 1915 года. Всего было построено около 200 машин, и один из этих самолетов летал в Испании еще в 1956 году.

Немцы были нацией, мечтающей о небе. Опутанные условиями Версальского договора, они обнаружили, что планер может преподать хорошие уроки как летчику, так и конструктору, и свыше 15 тысяч немцев получили удостоверения на управление планером — гораздо больше, чем вся остальная Европа вместе взятая. Аэродинамика планера не оставляла сомнений в превосходстве моноплана. Для летательных аппаратов с движителем немцы также предпочитали монопланы. В 1922 году, когда 60 процентов немецких самолетов были монопланами, в Англии монопланы составляли лишь 6 процентов от общего числа машин, во Франции — 9, а в Америке — 27 процентов.

К 1927 году, когда уже 62 процента немецких самолетов были монопланами, политика руководства британской авиацией практически не изменилась: только 13 процентов английских самолетов были монопланами. Франция прозрела, и уже 36 процентов французских самолетов были монопланами. В Соединенных Штатах — вероятно, по той причине, что флот считал бипланы более подходящими для авианосцев — удельное количество монопланов сократилось до 21 процента. Даже в 1934 году единственными монопланами в Королевских ВВС оставались малочисленные специальные самолеты и учебные амфибии; все остальные воздушные машины были бипланами.

Королевские ВВС серьезно задумались о современном моноплане с нижним расположением крыла лишь после того, как компания «Фейри» попробовала установить американский двигатель «Кертисс» Д-12 на биплане «Фейри Фокс». Воодушевленные приростом в скорости, достигнутым в результате применения рядного двигателя, конструкторы «Роллс-Ройса» немедленно разработали такой же: «Кестрел». В 1933 году специалисты «Роллс-Ройса» уговорили установить «Кестрел» на изящный моноплан «Хейнкель» Хе-70. Ко всеобщему удивлению, этот большой шестиместный самолет оказался более скоростным, чем состоящий на вооружении Королевских ВВС в то время истребитель «Супер Фьюри». «Меньше чем за год министерство авиации составило первые требования на создание истребителя-моноплана с убирающимся шасси, и дорога «Харрикейну» и «Спитфайру» была открыта».

Разумеется, волшебное превращение привлекло внимание и немцев. «Мессершмитт», дожидаясь создания нового двигателя, установил на свой новый истребитель Me-109 «Кестрел». «Роллc-Ройс», не получив от правительства ни пенни, усовершенствовал «Кестрел», в результате чего получился «Мерлин». Вначале этот двигатель был установлен на «Харрикейне», первом моноплане в длинном ряду истребителей-бипланов компании «Хокер». Когда был готов более сложный «Спитфайр», на него был также установлен «Мерлин». Возможно, не будет преувеличением сказать, что англ о-германский гибрид, «Хейнкель» с двигателем «Кестрел», вдохновил и «Мессершмитт-109», и «Спитфайр» с установленным на нем «Мерлином», которому пришлось противостоять ему в военном небе.

Соединенные Штаты так и не смогли в предвоенные годы создать самолет, равный по качеству «Спитфайру» и «Мессершмитту». После Великой депрессии американская авиастроительная промышленность пребывала в плачевном состоянии. В 1938 году фирма «Пратт энд Уитни» находилась на грани банкротства, и ее спасли только заказы французского правительства. В это время во всей американской авиапромышленности работало лишь 36 тысяч сотрудников, меньше, чем в трикотажной отрасли.

«Спитфайр» и Me-109 ознаменовали собой разительную перемену в конструкции истребителя. Из большого просторного и маневренного биплана со стойками, расчалками, неубирающимся шасси и открытой кабиной он превратился в высокоскоростной, одетый в металл моноплан. Шасси стало убираться в крылья, вследствие чего самолет получил возможность быстро подниматься на недостижимые прежде высоты, а летчики, вынужденные привыкнуть к стесненным условиям новых кабин, стали связываться между собой посредством радио.

«Кабина «Спитфайра» обтягивает летчика словно перчатка. Вы только что не касаетесь плечами стенок по обеим сторонам.

Плексигласовый колпак почти касается вашей головы. Обутые в ботинки ноги можно передвинуть всего на несколько дюймов; руки можно вытянуть вперед или вниз, но если вытягивать их вверх, придется опустить плечи. Но это не имеет никакого значения; истребителем можно управлять, передвигая руки и ноги лишь на несколько дюймов».

Летом 1940 года на одноместном истребителе «Мессершмитт» был установлен двигатель «Даймлер-Бенц». Машины, воевавшие в небе Испании, уступили место новой модификации Ме-109Е, или «Эмилю». Этот самолет был во многих отношениях похож на состоявшего на вооружении Королевских ВВС «Супермарин Спитфайр II» фирмы «Виккерс». Соперники были достойны друг друга. Проведенные после войны испытания установили, что «Спитфайр» обладал большей скоростью на низких высотах, но на больших высотах уступал Me-109. Скороподъемность у «Спитфайра» также была чуть хуже. «Маневренность обоих самолетов оказалась практически одинаковой; быть может, у «Спитфайра» она была чуть лучше, но часто решающим фактором было мастерство летчика».

Поскольку очень немногие пилоты доводили свои самолеты до критических нагрузок, минимальный радиус имеющих большое значение в воздушном бою горизонтальных разворотов определялся не столько техническими характеристиками истребителя, сколько личными качествами летчика. Один из летчиков так описывает выполнение маневра при критических нагрузках:

«Необходимо правильно войти в поворот, а затем дать двигателю полный форсаж. Главное — нужно было чувствовать самолет. Заметив, что скорость становилась критической — самолет начинал вибрировать, — летчик должен был немного сбросить скорость, а потом снова дать газ, в результате чего хороший разворот был похож скорее на яйцо или горизонтальный эллипс, чем на окружность. Только так можно было перехитрить «Спитфайр» — и я сам за счет такого маневра сбил шесть английских истребителей».

Теоретики склонны уделять слишком много внимания способности самолета выполнять горизонтальные развороты. Асы считали иначе. Подполковник Адольф Галланд жаловался, что верховное командование «Люфтваффе» упрямо продолжало настаивать на том, что «горизонтальная маневренность истребителя является решающим фактором воздушного боя… Они не могли или не хотели видеть, что для современного истребителя горизонтальный разворот с небольшим радиусом как метод воздушного боя является исключением».

Вице-маршал авиации Дж. Э. Джонсон, ас Королевских ВВС, согласен с ним: «Такие развороты были скорее оборонительной, чем наступательной тактикой; не они приносили победу в воздушном бою». Учитывая схожие тактико-технические характеристики «Спитфайра» и Me-109, необходимо не упускать из виду то, что немцы во время Битвы за Британию использовали горючее с октановым числом 87, в то время как Королевские ВВС после внесения поправок в американский Закон о нейтралитете получали из Соединенных Штатов превосходный бензин с октановым числом 100. Это позволило значительно улучшить показатели двигателя «Мерлин», в особенности сказавшиеся на скороподъемности «Спитфайров». Их скорость также возросла. В «Люфтваффе» только небольшое число разведывательных самолетов пользовалось преимуществами высокооктанового топлива до того, как в конце 1940 года не появился Ме-109Ф.

«Спитфайры» и «Харрикейны» были вооружены каждый восемью пулеметами, по четыре в крыле. Этим они уступали «Эмилю», вооруженному двумя пулеметами и двумя пушками. Пулемет по наносимым им повреждениям не шел ни в какое сравнение с пушкой, снаряды которой имели большую дальность поражения и взрывались при попадании. Пуля, выпущенная из пулемета, если только не поражала летчика или важный механизм, просто пробивала в обшивке самолета маленькую дырку. Королевские ВВС пытались подготовить к летним сражениям вооруженные пушками «Спитфайры», но это им не удалось.

Английские историки часто изображают «Эмиль» как истребитель, значительно уступающий «Спитфайру» по всем показателям. Этим они допускают несправедливость по отношению к английским летчикам. В одном недавно вышедшем историческом труде утверждается, что основным недостатком «Мессершмитта» была недостаточная продолжительность полета, так как его бензобаки вмещали только 88 галлонов топлива. Бензобак «Спитфайра II» вмещал всего 85 галлонов.

Немецкие пилоты любили свои машины. Один из них говорил: «Мне кажется, если судить по содержанию «Летного наставления», управление «Спитфайром» в полете требовало всего внимания летчика. В этом отношении Me-109 гораздо проще».

В 1940 году число «Хокер Харрикейнов», стоявших на вооружении Королевских ВВС, значительно превышало число «Спитфайров». Для того чтобы ускорить темпы производства/ специалисты фирмы «Хокер» использовали часто компоненты своих истребителей-бипланов. Конструкция «Харрикейна» была значительно проще, чем «Спитфайра», и он уступал по боевым качествам «Эмилю», но «Харрикейны» были неприхотливыми. Техники и механики Королевских ВВС были знакомы с их устройством, и полученные в боях повреждения часто исправлялись прямо в мастерских эскадрилий, без отправки самолетов на завод. Темпы производства «Харрикейнов» были гораздо выше, чем темпы производства «Спитфайров». К началу войны было изготовлено 299 «Спитфайров» с общими трудозатратами 24 миллиона человеко-часов, в то время как на производство 578 «Харрикейнов» было затрачено только 20 миллионов человеко-часов. Небольшое количество имевшихся в строю «Спитфайров» обусловливало то, что эти самолеты практически не использовались за пределами Англии. Заморские части Королевских ВВС не получили ни одной такой машины, и даже Британским экспедиционным силам во Франции приходилось действовать без прикрытия «Спитфайров».

Рехлин — канун войны

Летом 1939 года, когда война уже была более или менее неизбежна, Геринг решил поразить Гитлера своими достижениями и устроил для фюрера демонстрацию авиационных достижений в исследовательском центре в Рехлине. «Хейнкель» Хе-176 с реактивным-ускорителем показал феноменальную скороподъемность. «Хейнкель» Хе-178, первый в мире реактивный самолет, также принимал участие в показательных полетах. На Гитлера увиденное произвело сильное впечатление, но ему не раскрыли, что от этих опытных образцов еще очень далеко до промышленного производства, в результате чего демонстрация еще больше убедила нацистского вождя, что вооруженные силы Германии непобедимы.

По иронии судьбы, реактивные самолеты произвели большее впечатление на Гитлера, чем на руководство «Люфтваффе», не желавшее тратить силы и средства на разработку новых волшебных самолетов. Мильх не координировал и не поощрял долгосрочные разработки, и министерство авиации, во главе которого он стоял, пользовалось печальной известностью своими бюрократическими проволочками и отсутствием четкого курса. Геринг мало того что ничего не делал, но и еще имел наглость жаловаться по поводу собственной некомпетентности: «Какие же шарлатаны наши фокусники в сравнении с теми, кто организовал эту демонстрацию! Мы все до сих пор ждем от них показанных трюков — прямо у нас на глазах и, что хуже, на глазах у фюрера».

Глава 19

Спой мне песню про погибшего парня; Скажи, быть может, этот парень — это я?

Р. Л. Стивенсон. «Погибший парень»

СВИСТЯТ ПУЛИ

Не заняв в 1933 году пост президента, Гитлер уклонился от президентской клятвы выполнять конституцию. Вместо этого он изобрел для себя должность фюрера, оставив пост президента Рейха свободным. В 1939 году он воспользовался этим трюком, чтобы нарушить конституцию, требовавшую одобрения рейхстага для объявления войны.

Ялмар Шахт (министр экономики и президент Рейхсбанка) заявил, что он направляется в ставку верховного командования, чтобы напомнить Вальтеру фон Браухичу, главнокомандующему сухопутными силами, и генералу Францу Гальдеру, начальнику штаба, о данной ими клятве соблюдать конституцию. Браухич ответил, что если Шахт появится в ставке, он его немедленно арестует.

1 сентября германская армия вторглась в Польшу. План вторжения был разработан при самом активном участии генерала Эриха фон Манштейна, 52-летнего командира дивизии, бывшего, по убеждению многих, самым выдающимся полководцем Второй мировой войны в армиях обеих противоборствующих сторон. Однако составленный им план не отличался никакими новшествами, и его успех определялся исключительно быстрой и эффективной мобилизацией, решившей в пользу Германии исход войны 1870 года. Германские войска были сосредоточены на железнодорожных узлах, как и в предыдущую войну, и основным направлением наступления был юг, где имелась более развитая сеть железных дорог. Задачей наступавших частей было стремительное пересечение границы, захват крупных железнодорожных узлов на территории Польши и препятствие мобилизации польской армии.

Хотя две немецкие танковые группы должны были наносить удар там, где никаких железных дорог не было, большая часть бронетехники была рассредоточена по всему фронту. Так или иначе, 90 процентов немецкой армии передвигались на конной тяге, и это необходимо было учитывать при составлении плана. Впоследствии проблеме подков было уделено гораздо больше внимания, чем чему бы то ни было еще.

Быстрым и легким победам в традиционных маневрах охвата и окружения немцы обязаны масштабам операций и помощи авиации. Именно «Люфтваффе» не позволили Польше отмобилизовать армию. Во вторжении принимало участие огромное количество немецких самолетов, и их основной целью были польские аэродромы. Массированные бомбовые удары наносились по мостам, железнодорожным и шоссейным узлам, при этом никто не заботился о возможных жертвах среди мирного населения. Некоторые польские авиационные части успели рассредоточиться по полевым аэродромам, но, несмотря на отвагу летчиков, поражение было предрешено возникшими трудностями с обслуживанием и снабжением.

Когда через три недели кампания приближалась к финалу, «Люфтваффе» устроили массированную бомбардировку Варшавы. Хотя германская пропаганда утверждала, что удары наносились исключительно по военным объектам, в действительности тридцать транспортных самолетов Ю-52, пролетая над городом, через грузовые люки разбрасывали зажигательные бомбы. Дым от возникших пожаров поднимался на высоту 18 000 футов, и ночами зарево от горящего города было видно за много миль. Утверждению о том, что «Люфтваффе» подчинялись законам войны, нисколько не помог снятый нацистами документальный фильм «Крещение огнем», показывавший разрушение города с высоты птичьего полета. После войны генерал Кессельринг, командующий «Люфтваффе», был обвинен в военных преступлениях за эту умышленную и не имевшую практических целей бомбардировку.

Огромные германские клещи сомкнулись южнее Брест-Литовска, окружив польскую армию. Борьба еще продолжалась, но ее исход был предрешен. Польша рухнула среди такого хаоса, что не осталось даже правительства, чтобы подписать соглашение о перемирии. Следом за германской армией шли части СС. Их задачей было систематическое уничтожение польского среднего класса. Учителя, врачи, чиновники местных органов власти убивались тысячами. Красная армия захватила восточную половину Польши, и советская тайная полиция стала заниматься тем же и приблизительно по таким же причинам. Польша была сожжена живьем.

Германская сухопутная армия была удовлетворена поддержкой, оказанной «Люфтваффе», и не скрывала этого. Не столько танки, сколько самолеты определили лицо этой кампании, и быстрая капитуляция Польши убедила немецких генералов в том, что надобности в стратегическом бомбардировщике нет. «Люфтваффе» были полны решимости стать самым преданным и любимым фюрером видом вооруженных сил.

Интеграция государства, вооруженных сил и промышленности давала бесчисленные преимущества. Еще во время войны в Польше «Люфтваффе» пришли к выводу, что быстрый ремонт на месте квалифицированными специалистами дешевле поставки новой техники. Немецкие авиастроительные заводы направили на передовую особые Werkstattszuge («поезда с мастерскими»). Эти «поезда» состояли из грузовиков, в которых были устроены мобильные мастерские с самым разнообразным оборудованием: токарными станками, сварочными аппаратами и тому подобным, обслуживаемым опытными рабочими.

Еще на уровне разработки немецкие конструкторы уделяли особое внимание возможности обслуживания и ремонта новой техники. Поддержание оптимального количества летчиков-истребителей позволяло авиационным частям максимально полно использовать поступающую с авиационных заводов технику.

Гельголанд: первый удар

К моменту вступления Великобритании в войну Берлин уже был под прицелом бомбардировщиков. В пятницу, 1 сентября 1939 года польские бомбардировщики получили приказ нанести удар по столице Германии, однако, согласно дневнику одного весьма известного жителя Берлина, не добились сколько-нибудь значительных результатов:

«Первый сигнал воздушной тревоги прозвучал в семь часов вечера… погас свет, и все сотрудники-немцы, взяв противогазы, спокойно направились в бомбоубежище… В темноте и суматохе мне удалось остаться на улице… Неприятельские самолеты над городом не появились».

Великобритания объявила войну

«Бленхейму» не удалось связаться с командованием по радио, поэтому налет был отложен до следующего дня, когда 15 «Бленхеймов» поднялись в воздух. Это был первый бомбовый удар, нанесенный Королевскими ВВС в войну. В условиях низкой облачности некоторые самолеты не смогли обнаружить корабли противника и сбросили бомбы в море. Однако группе бомбардировщиков удалось атаковать немецкие корабли: один из них рухнул на легкий крейсер «Эмден», другой добился прямого попадания в карманный линкор «Адмирал Шеер», но бомба — ее взрыватель был установлен на 7-секундную задержку — отскочила от бронеплиты и лишь потом взорвалась. Следом за «Бленхеймами» были отправлены шесть бомбардировщиков «Хендли-Пейдж Хэмпден», но уже в полете они получили приказ возвращаться, так как английское. командование испугалось, что бомбардировщики по ошибке нанесут удар по Гельголанду, в результате чего будут жертвы среди мирного населения. Четырнадцать самолетов «Виккерс Веллингтон», несмотря на плохие погодные условия, совершили налет на шлюз Брунсбюттель на Кильском канале. Были сбиты два «Веллингтона». Проблемы навигации даже днем были продемонстрированы тем фактом, что две бомбы упали на нейтральный датский город Эсбьорг в 110 милях к северу от Брунсбюттеля, в результате чего погибли два человека.

Эти операции, повлекшие большие потери, не дали сколько-нибудь значительных результатов, если не считать пропаганды. Однако дневные бомбардировочные налеты были основной тактикой Королевских ВВС, и в течение следующих недель было совершено еще несколько подобных атак. Немцы ответили, нанеся удары по военно-морским базам в Шотландии. Обе стороны принимали строжайшие меры, чтобы избежать жертв среди мирного населения.

«Донесение из Осло» и радар

Практически никто в Великобритании не знал и даже не подозревал, что подразделения Королевских ВВС, наносившие удары по немецким судостроительным верфям, заблаговременно обнаруживались-радиолокационными станциями. К ноябрю 1939 года оправданий неведению больше не оставалось. Профессор Р. В. Джонс из Центра научно-технической разведки вспоминал:

«Фред Уинтерботем, войдя ко мне в кабинет, бросил на стол небольшой пакет и сказал: «Вот тебе подарок!» Я спросил у него, в чем дело, и Фред ответил, что это пришло от нашего военно-морского атташе в Осло. Вначале атташе получил письмо, опущенное непосредственно в почтовый ящик, в котором говорилось, что если англичане хотят узнать о новых немецких научно-технических разработках, необходимо начать выпуск новостей по радио вместо обычной фразы словами «Hello, hier ist London…»

Поступивший пакет содержал то, что, по мнению большинства историков, является самыми поразительными разведданными, добытыми в войну: перечень секретных немецких научных разработок, получивший название «Донесение из Осло». Этот перечень поступил от немецкого ученого-антифашиста, попавшего затем в концлагерь Заксенхаузен, но выжившего и умершего в 1980 году. Его личность до сих пор не открыта. В восьмом разделе донесения говорилось:

«Во время налета английских бомбардировщиков на Вильгельмсхафен в начале сентября они были обнаружены еще в 120 километрах от побережья. Вдоль всего морского побережья Германии расположены коротковолновые передатчики мощностью по 20 киловатт, посылающие очень короткие импульсы длительностью 10 микросекунд».

Далее в донесении подробно описывалось устройство радиолокационной установки, но пользы от этого не было никакой. Чиновники Уайтхолла, среди которых почти никто не мог разобраться в научных терминах, отмахнулись от этого донесения, сочтя его состряпанной немцами дезинформацией. Они не могли поверить, что немецкие ученые смогли создать радиолокационное устройство, равное по возможностям, а то и превосходящее то, что сделали англичане. Отчасти благодаря нашей гениальной способности к самовосхвалению до сих пор большинство англичан пребывает в этом заблуждении.

После боя у устья реки Ла-Платы в 1939 году английский специалист по радиолокации отправился в южноамериканский порт Монтевидео, чтобы изучить странную на вид антенну, установленную на немецком линкоре «Адмирал граф Шпее». Он взобрался на легший на дно на мелководье корабль, и его доклад подтвердил, что на «Адмирале Шпее» действительно был установлен радар, действующий на волне длиной 80 сантиметров. Однако «докладу было суждено еще полтора года пролежать на полке, и в течение этого времени чиновники Уайтхолла спорили, есть ли у немцев радар».

В 1940 году служба радиоперехвата Королевских ВВС перехватила разговор немецкого летчика-истребителя с наземной радиолокационной станцией «Фрея», помогавшей ему найти его цель — английский бомбардировщик. В январе 1940 года немецкая радиолокационная станция была обнаружена и сфотографирована с воздуха. И тем не менее 24 февраля 1941 года — практически спустя полтора года после начала войны — состоялось заседание коллегии министерства авиации с единственным пунктом в повестке дня: «Обсуждение возможности существования радара в германской армии». Приблизительно в это время Деррик Гаррард, «ученая голова», дожидаясь, пока спецслужбы проверят его и позволят присоединиться к профессору Джонсу из Службы научно-технической разведки, разъезжал по южному побережью Англии с коротковолновым приемником. Гаррард был задержан по подозрению в шпионаже, но перед этим он успел засечь передачи немецкой радиолокационной станции «Фрея», расположенной во Франции, и даже сделал грубые прикидки относительно ее местонахождения. Нанеся эти линии на карту, профессор Джонс понял, что Гаррард засек станцию артиллерийской наводки, используемую для борьбы с английским судоходством в проливе Ла-Манш. В районе, указанном Гаррардом, в результате авиаразведки была сфотографирована большая антенна. Вот свидетельство самого Джонса: «Когда заседание началось, я дал высказаться сомневающимся в существовании немецкого радара, а затем показал фотографии и данные перехвата Геррарда». С этого дня немецкий радар официально начал существовать. Перед англичанами встала задача выяснить, как он работает и как с ним бороться.

Скандинавия

Одним из сюрпризов кампании в Норвегии — и предвестником того, что затем произошло на Тихом океане — было потопление крейсера водоизмещением 6000 тонн в результате великолепно осуществленной атаки 16 пикирующих бомбардировщиков, действовавших на расстоянии 300 миль от базы на предельной дальности. Каждый самолет нес по одной 500-фунтовой бомбе, и англичане добились трех прямых попаданий. Крейсер, получивший до этого повреждения и стоявший у дамбы, лег на борт и затонул.

Наверное, самое удивительное состояло в том, что это были немецкий крейсер «Кенигсберг» и пикирующие бомбардировщики Королевского военно-морского флота «Блекберн Скуа», вылетевшие с базы на Оркнейских островах. «Скуа» разрабатывались как морские истребители и пикирующие бомбардировщики, однако в первом своем качестве они смотрелись неважно. Немецкий крейсер пал первой жертвой воздушного налета.

Во время мрачной норвежской кампании морская авиация Великобритании одержала и другие победы. «Скуа», взлетавшие с борта авианосца «Арк-Ройял», поддерживали англофранцузские сухопутные части, и за время боев они сбили девять бомбардировщиков «Хейнкель» и два новых бомбардировщика «Люфтваффе» «Юнкерс-88». Именно в этих сражениях родился первый ас английской морской авиации лейтенант У. П. Люси, погибший в воздушном бою.

У берегов Норвегии также действовали английские авианосцы «Глориес» и «Фьюриес», доставившие английские истребители, которые взлетали с норвежских аэродромов. В последние часы эвакуации английских войск было решено перевозить истребители на авианосцах. Бипланы «Гладиаторы» могли без труда совершить посадку на палубу авианосца, но командир 46-й эскадрильи Кеннет «Бинг» Кросс получил приказ уничтожить свои «Харрикейны». Однако пилоты «Харрикейнов», не имевшие опыта посадки на авианосцы, пошли на отчаянный шаг и, несмотря на высокую посадочную скорость своих истребителей, решили попытаться посадить их на авианосец. Эти сухопутные самолеты не имели посадочных крюков, но невозможное было достигнуто за счет того, что авианосец шел против ветра в 40 узлов, в хвосте каждого истребителя был уложен мешок с песком весом в 14 фунтов, и колеса шасси были приспущены, чтобы облегчить торможение. В довершение ко всему посадка происходила ночью; седьмой и последний «Харрикейн» подлетел к авианосцу в 3 часа утра.

Основываясь на результатах радиоперехватов и воздушной разведки, немцы отправили отряд кораблей — линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» и шесть вспомогательных кораблей — на поиски конвоев, принимавших участие в эвакуации союзных войск из Норвегии. В Блетчли-Парке были засечены радиопереговоры этих кораблей. Оперативный разведывательный центр адмиралтейства был предупрежден, что «несколько неприятельских кораблей, их число и класс неизвестен, движутся с Балтики через Скагеррак» и надо опасаться возможных- активных действий. Это донесение было отложено в сторону, и английские корабли, находящиеся в море, не получили никаких предостережений.

Самым уязвимым был «Глориес». Его командир, специалист по противолодочной борьбе, не имел опыта авиационных операций и не верил в них. По описанию знавших его, очень тщеславный человек, не желавший признать свое невежество в вопросах использования авиации, он в самый разгар Норвежской кампании списал на берег командира авиационного соединения своего корабля и предал его суду военного трибунала по обвинению в трусости. Команда авианосца, вернувшегося из длительного похода в Средиземное море, уже давно не отпускалась в увольнение. Боевой дух моряков был очень низким; по словам одного очевидца, «пахло бунтом». Несмотря на отсутствие на «Глориес» радара, не были выставлены наблюдатели, и один летчик, видевший авианосец за шестнадцать часов до гибели, сказал: «Они даже не могли выслать авиационные дозоры; верхняя палуба была заставлена «Харрикейнами»[278].

Немецкий отряд уже успел потопить танкер и пустой пассажирский транспорт, следовавший за воинскими частями. Наконец молодой мичман, несший вахту на фок-мачте «Шарнхорста», заметил в 28 милях от судна «Глориес». К тому времени немецкий радар «Зеетакт» уже дал более точное расстояние до цели, чем оптические дальномеры, к тому же его действие, разумеется, не зависело ни от тумана, ни от темноты. Немецкий линкор открыл огонь с расстояния в 28 000 ярдов, и «Глориес» получил попадания. На авианосце вспыхнул пожар, он перевернулся и затонул, унеся с собой на дно почти всю команду и две эскадрильи закаленных в боях летчиков. Большинство шлюпок английского корабля было повреждено артиллерийским огнем, многие из уцелевших опрокинулись на большой волне. В письме домой командир эскадрильи «Бинг» Кросс писал: «Мимо нашего плота проходил немецкий корабль. Он заметил нас, но, не снижая скорости, пошел дальше. Тогда я проникся ко всем немцам лютой ненавистью». На этом плоту было 29 человек, из которых к тому времени, как его подобрали через три ночи и два дня в штормовом море, в живых осталось только семеро, и из них еще двое умерли потом. Всего из экипажа в 1400 моряков в живых осталось 39 человек.

Во время этого боя два английских эсминца «Акаста» и «Ардент», бывшие единственным сопровождением авианосца, поставили дымовую завесу и попытались нанести по немецким кораблям торпедный удар, но были оба потоплены. И все же одна из торпед «Акасты», выпущенная, когда эсминец уже корчился в предсмертных судорогах, попала в «Шарнхорст», выведя из строя два машинных отсека из трех. В результате этого немецкому отряду пришлось ковылять назад в Тронхейм со скоростью 20 узлов. Из экипажей обоих английских эсминцев в живых осталось только три человека, однако их доблестный поступок, несомненно, спас многочисленные конвои, к которым так близко подошли немецкие корабли.

Потеря «Глориес» побудила адмиралтейство нанести по «Шарнхорсту», стоявшему на якоре в Тронхейме, авиационный удар возмездия. Для выполнения этой задачи был выбран авианосец «Арк-Ройял». Вместо того чтобы предоставить морским летчикам самим выбирать способ атаки, высшее командование флота приказало использовать пикирующие бомбардировщики «Скуа», а не торпедоносцы «Содфиш», что обрекло операцию на полную неудачу. 500-фунтовые бомбы не могли пробить палубную броню линкора, толщиной достигавшую местами 105 миллиметров. (Потопленный пикирующими бомбардировщиками 10 апреля «Кенигсберг» был легким крейсером, у которого толщина бронепалубы не превышала 20 миллиметров.)

Тронхейм расположен на берегу узкого фиорда, врезающегося на 50 миль в глубь побережья. Ровно в полночь в ночь с 12 на 13 июня 15 «Скуа», взлетев с «Арк-Ройяла», начали долгое путешествие в глубь материка, но немецкие наблюдатели заметили английские бомбардировщики еще тогда, когда им оставалось лететь до цели 20 минут. На таких северных широтах в июне темноты почти не бывает, а немцы всегда защищали имеющие большую ценность объекты умело расположенными зенитными батареями. Погода была совершенно безоблачная. «Скуа», устремившиеся вниз в атаку с высоты 11500 футов, встретили на своем пути заслон истребителей «Мессершмиттов». Хотя английские бомбардировщики заходили на цель поочередно с различных направлений, восемь «Скуа» были сбиты, а немецкие корабли не понесли сколько-нибудь значительного урона.

Проведенная операция явилась еще одним свидетельством неспособности чиновников адмиралтейства понять роль авиации — в разведке, обороне и нападении. После потери «Глориес» адмирал сэр Чарльз Форбс, главнокомандующий флотом метрополии, недовольно заметил, что, хотя «Люфтваффе» совершают регулярные частые налеты на базу флота в Скапа-Флоу, «мы, как правило, узнаем о местонахождении основных сил противника только тогда, когда он топит один или несколько наших кораблей».

Нет летчика отважнее и искуснее того, который летает над морем, поднимаясь с палубы авианосца, но бипланы «Скуа» и «Гладиаторы» не шли ни в какое сравнение с современными истребителями вроде «Мессершмитта». Даже когда в авиацию Королевского флота начали поступать «современные» истребители «Фейри Фулмар», вооруженные восемью пулеметами, это не смогло сколько-нибудь существенно изменить соотношение сил. «Фейри Альбакор» вообще оказались совершенно непригодными. Эти бипланы, пришедшие на смену «Содфишам», были таким разочарованием, что их в самом скором времени отозвали с боевой службы, вернув на авианосцы старички «Содфиши».

Был проведен подробный разбор печального фиаско в Норвегии. В частности, Королевские ВВС отправили истребители-бипланы «Глостер Гладиатор», которым предстояло использовать в качестве аэродрома замерзшее озеро, подвергавшееся непрерывным атакам неприятельских бомбардировщиков. История этого подразделения короткая, но от этого не менее трагичная. По возвращении в Лондон командир 263-й эскадрильи и его заместитель Стюарт Миллс были вызваны в министерство авиации для отчета. Вот рассказ Миллса:

«Когда мы рассказали о трудностях, с которыми нам пришлось столкнуться, — не тот сорт авиационного бензина, не тот сорт масла, отсутствие перезаряжаемых аккумуляторов, нехватка оборудования, полное отсутствие карт, недостаточное количество боеприпасов — руководство министерства не смогло дать нам никаких ответов. Нам просто сказали: «Вы должны понять, что ваша эскадрилья была отправлена в Норвегию в качестве жертвы».

Затем летчики были приглашены в палату общин, где их рассказ выслушал сэр Самюэль Хоур, государственный секретарь по делам авиации. Однако:

«В министерстве авиации нас предупредили, что мы ни при каких обстоятельствах не должны рассказывать государственному секретарю об ошибках, допущенных во время Норвежской кампании; скорее наоборот, нам следует нарисовать как можно более благоприятную картину… Мне показалось, что все эти попытки отмыться совершенно бесчестны».

Престиж «Люфтваффе» после Норвежской кампании укрепился еще больше. При захвате Осло решающим фактором стали действия немецкой авиации. Немецкие парашютисты захватили аэродром и удерживали его, дожидаясь переброски по воздуху подкреплений. Не позволяя Королевскому флоту активно участвовать в операции, помогая продвижению наступающих сухопутных частей и обеспечивая снабжение по воздуху изолированных соединений, «Люфтваффе» повсеместно склонили чашу весов на сторону Германии.

Наступление на запад — май 1940 года

Полицейские функции, осуществлением которых занимались Королевские ВВС в межвоенные годы в Ираке и на северо-западной границе Индии, обеспечили их кадрами, имеющими опыт взаимодействия с сухопутными подразделениями. Но когда в 1939 году во Францию были направлены Британские экспедиционные силы, ВВС выделили всего четыре эскадрильи поддержки. (Во время Первой мировой войны, когда Королевский авиационный корпус был частью сухопутных сил, участку фронта той же протяженности было выделено 20 эскадрилий.) Самолеты «Уэстленд Лайзандер», специально предназначенные для поддержки сухопутных частей, оказались настолько неприспособлены к использованию в условиях передовой, что с началом немецкого наступления их пришлось отстранить от участия в боевых операциях. «Я отправился во Францию с эскадрильей «Лайзандеров» — самолетов непосредственной поддержки пехоты, — говорит командир авиационного полка Кристофер Фоксли-Норрис. — Мы потеряли двенадцать машин — двенадцать из двенадцати. Часть летчиков погибла, другим удалось выпрыгнуть с парашютом и спастись. Но самолетов у нас не осталось ни одного».

В начале войны несколько эскадрилий легких бомбардировщиков «Фейри Бэттл» из состава бомбардировочных сил были направлены во Францию в качестве «ударных авиационных сил». В течение нескольких первых спокойных дней «Бэттлы» летали вдоль линии фронта без прикрытия, но после столкновения с немецкими истребителями им в поддержку были срочно приданы две эскадрильи «Харрикейнов». Помимо «Харрикейнов», в составе Британских экспедиционных сил во Франции были истребители-бипланы «Гладиатор», но ни одного «Спитфайра», а только «Спитфайры» могли сражаться на равных с «Эмилями».

Во время «странной» войны пилоты «Гладиаторов» эскадрилий номер 607 (графство Дарем) и номер 615 (графство Суррей) обнаружили, что их мало того что полностью превосходят в классе немецкие истребители, но они даже не могут догнать немецкие бомбардировщики. Как и многие эскадрильи Королевских ВВС, эти принадлежали ко Вспомогательным авиационным силам и были укомплектованы гражданскими вольнонаемными специалистами, обучившимися летать на боевых самолетах в свободное от работы время. После начала полномасштабного немецкого наступления «Гладиаторы» продержались всего одну неделю. Большие потери вынудили командование объединить две эскадрильи в одну, а после того как в результате налета немецких бомбардировщиков были, уничтожены последние запасы горючего, летчики подожгли пять или шесть уцелевших самолетов и вернулись в Англию на корабле.

Летчиков Королевских ВВС нельзя было обвинить в недостатке храбрости. Когда немецкие армии, прорвав оборону, двинулись на запад, ударные авиационные силы наносили бомбовые удары по наступавшим колоннам. Рано утром 12 мая девять бомбардировщиков «Бленхейм» вылетели для нанесения удара по бронетанковой колонне противника, находившейся в районе Тонжерана. Они встретили мощное прикрытие истребителей, сопровождавших танковую колонну, и на аэродром вернулись всего два самолета. После того как две эскадрильи «Бленхеймов» понесли большие потери, в бой пришлось отправлять более уязвимые «Фейри Бэттл». Из шести самолетов — экипажи вызвались добровольно, — отправившихся бомбить два моста в районе Маастрихта, вернулся только один. Хотя английским бомбардировщикам удалось разрушить один мост, всего за тридцать минут немецкие саперы навели рядом понтонную переправу. Немецкий офицер сказал одному из оставшихся в живых английскому летчику:

«Вы, англичане, — сумасшедшие. Мы захватили мосты в пятницу рано утром. Вы дали нам два дня — пятницу и субботу — на то, чтобы поставить вокруг мостов зенитные батареи, а затем в воскресенье, когда все было готово, прилетели на трех самолетах и попробовали нанести бомбовый удар».

Два дня спустя ударные силы задействовали все имевшиеся в наличии самолеты, чтобы остановить хлынувшие неудержимым потоком немецкие бронетанковые колонны. «Бэттлы» и «Бленхеймы» вылетели бомбить переправы через реку Маас в районе Седана. Английские самолеты уничтожили два понтонных моста и еще два повредили, но понтонные мосты ремонтируются быстро. Около 60 процентов бомбардировщиков были сбиты немецкими истребителями и грамотно размещенными зенитными орудиями. Это были самые тяжелые потери, понесенные Королевскими ВВС в подобной операции. Не приходится сомневаться, что известие о трагедии сыграло свою роль в отказе кабинета министров направить во Францию новые авиационные части.

До начала Битвы за Британию роль «Люфтваффе» как оружия тесного взаимодействия с сухопутными войсками в молниеносных победоносных войнах казалась полностью оправданной. Какой смысл иметь стратегические бомбардировочные силы, когда любое государство можно полностью разгромить быстрыми тактическими ударами?

И в то же время эта роль предусматривала также акты безжалостной жестокости. В испанской Гернике «Люфтваффе» не щадили беззащитное мирное население. В Варшаве и Роттердаме немецкие бомбардировщики оставили великое множество убитых и искалеченных среди дымящихся развалин.

Бомбардировка Роттердама позволяет заглянуть в ту темную область, где война становится терроризмом. Обороняющаяся голландская армия выдвинулась из города, чтобы разгромить отряд немецких парашютистов в районе Оверзие к северу от Роттердама. Наступающие немецкие части спешили, пытаясь как можно скорее прийти на выручку десанту, но сделать это было нельзя без того, чтобы сначала не захватить Роттердам. Получив ультиматум, голландцы попытались оттянуть время, заспорив о том, что под ультиматумом нет ни звания, ни должности, ни фамилии командующего, предъявившего его. Они попросили исправить это упущение, что требовало переноса срока ультиматума. Переговоры усугублялись тем обстоятельством, что время в Нидерландах на 20 минут опережало Гринвичское. В результате продвижение сухопутных немецких частей было приостановлено, но воздушный налет никто не отменил. Центр Роттердама был сметен с лица земли. Некоторые историки называют это умышленным варварством.

Когда я описал бомбардировку Роттердама в своей книге «Истребитель», некоторые голландские читатели обвинили меня в том, что я слишком снисходительно отнесся к «Люфтваффе». Один из очевидцев налета писал: «Я категорически утверждаю, что во время налета немцы использовали зажигательные бомбы; в пределах города не было никаких воинских частей; в километре от берега реки дома и целые улицы вспыхнули в считанные минуты после начала бомбардировки».

И все же необходимо уточнить, что город оборонялся, какими бы слабыми ни были защищавшие его силы. На Нюрнбергском процессе бомбардировка Роттердама была признана оправданной с военной точки зрения. С другой стороны, как можно вообще оправдать грубое вторжение в соседнюю нейтральную миролюбивую страну? Решить такие вопросы непросто.

Хотя «Люфтваффе» были предназначены исключительно для участия в коротких стремительных кампаниях, такие кампании непрерывно следовали одна за другой, и война в воздухе не прекращалась. Сухопутные войска могли останавливаться, перегруппировываться, отдыхать, но и в этом случае им все равно требовалось авиационное прикрытие. Авиации приходилось все труднее, во Франции воздушные части понесли большие потери. 10 мая, в первый день наступления, были сбиты 47 немецких бомбардировщиков, 25 истребителей и несколько транспортных самолетов. Эти потери за один день сравнимы по тяжести с теми, что бывали во время Битвы за Британию. На следующий день «Люфтваффе» потеряли еще 22 тяжелых бомбардировщика, 8 пикирующих бомбардировщиков и 10 истребителей.

В мае и июне в боевых действиях было уничтожено 1129 немецких самолетов и еще 216 были потеряны вследствие аварий.

Несколько сотен боевых машин получили настолько серьезные повреждения, что не подлежали восстановлению. За этими цифрами стоят и людские потери. А подготовить замену опытному летчику очень трудно.

Стремительное завоевание Франции, Бельгии и Голландии и поражение Британских экспедиционных сил заняло у немцев шесть недель и стоило им 27 074 убитых[279]. Апологеты молниеносного краха Франции оправдывают это тем, что немцы имели подавляющее превосходство в танках и авиации. В отношении танков это однозначно неверно, но то, что действительно представляли из себя французские военно-воздушные силы, оценить гораздо сложнее.

В 30-е годы французская авиационная промышленность представляла собой хаос некомпетентности и коррупции. В январе 1938 года новому энергичному министру авиации Ги Лашамбру пришлось иметь дело с многочисленными мелкими заводами, разбросанными по всей стране. Только один из них имел оборудование, необходимое для массового производства самолетов. Лашамбр параллельно с закупкой американских самолетов начал осуществление программы, целью которой был выпуск 200 самолетов в месяц. Вначале дело шло очень медленно, но уже в июне 1940 года каждый час с конвейера сходил «Девуатен» Д-520 — замечательный истребитель, ничем не уступающий «Спитфайру» и «Мессершмитту».

Генерал Жозеф Вюймен, главнокомандующий французскими ВВС, утверждал, что во время кампании 1940 года соотношение боевых самолетов было один к пяти. Однако, несмотря на то что во французской авиации было много устаревших самолетов, в количественном отношении Франция не уступала Германии. Всего в двух немецких воздушных флотах было 2670 самолетов, из них около 1000 истребителей. Французские ВВС насчитывали 3289 самолетов современных типов, из них 2122 истребителя. И это без учета авиации Британских экспедиционных сил и боевых самолетов Бельгии и Голландии.

Многие французские летчики сражались отважно, но после начала массированных бомбардировочных налетов большинство эскадрилий было переброшено из опасной зоны и размещено на учебных и гражданских аэродромах, при этом в большинстве случаев никаких данных в архивах не сохранилось. Один очевидец утверждал, что в аэропорту Тура видел не меньше двухсот боевых самолетов, в основном истребителей. К моменту подписания перемирия около 4200 французских боевых самолетов находились в неоккупированной зоне. Среди них было много старых машин, непригодных к военным действиям, но, по оценкам, свыше 1700 самолетов были вполне боеспособны. Итальянская контрольная комиссия по Северной Африке обнаружила в этой колонии 1648 французских самолетов современных типов. Из них около семисот истребителей, совершенно новых. Как ни относиться к этим цифрам, все равно не получается, что превосходство немцев в авиации было пять к одному.

В Польше, в Скандинавии и в Западной Европе неотъемлемой составляющей побед немецкой армии были истребитель Me-109, пикирующий бомбардировщик Ю-87 и транспортный самолет Ю-52. Особенно ярко сверкала звезда трехмоторного «Юнкерса-52». За штурвалом большинства этих самолетов сидели летчики «Люфтганзы», знакомые с гражданскими маршрутами. Ю-52 сбрасывали парашютные десанты и садились на аэродромы, пляжи и широкие дороги, иногда в самой гуще сражений. Обслуживающий персонал истребительных эскадрилий и оборудование на этих самолетах перебрасывались вслед за наступающими сухопутными частями с одного прифронтового аэродрома на другой. Не отставала и армия: так, во время стремительного прорыва в северной Франции эскадрилья Ю-52 перебросила 2000 механиков в Шарлевиль, чтобы организовать там завод по ремонту танков.

В Голландии «Люфтваффе» потеряли около трети из тысячи участвовавших в операции самолетов. Большинство из них стало жертвой зенитных орудий. Парашютные десанты сбрасывались на высоте 400 футов, и тихоходные транспортные самолеты становились легкой добычей. Из 430 «тетушек Ю», задействованных в Нидерландах, было сбито около 230 самолетов, и две транспортные эскадрильи пришлось расформировать. Однако голландцы не сжигали и не уничтожали упавшие на землю самолеты. После окончания боевых действий 53 сбитых «Юнкерса» были восстановлены, а еще с 47 были сняты уцелевшие запасные части. Эти цифры показывают, насколько трудно оценивать военные успехи и неудачи.

Дюнкерк: операция «Динамо»

Впервые «Люфтваффе» столкнулись с проблемами в небе над Дюнкерком. Геринг предложил позволить пикирующим бомбардировщикам свободно выбирать цели среди прижатых к морю разрозненных частей, пытающихся переправиться домой на пестрой флотилии самых разнообразных судов. Однако для прикрытия эвакуации Британских экспедиционных сил из Дюнкерка Королевские ВВС выделили «Спитфайры», до этого использовавшиеся исключительно над Британскими островами. Первое время английские летчики, столкнувшиеся с тактикой немецких пикирующих бомбардировщиков, были в смятении, но они быстро усвоили уроки. Рассказывает ас Роберт Стэнфорд Так, летавший на «Спитфайре»:

«Мы летали вдоль побережья в плотном строю… Немцы придерживались гораздо более свободной тактики. Когда мы первый раз появились в районе Дюнкерка, они внезапно напали на нас, и мы потеряли одного летчика… Его самолет рухнул на землю, объятый пламенем. В следующий вылет в тот же день мы потеряли командира эскадрильи, командира звена и еще одного-двух летчиков… Неожиданно для самого себя я был назначен командиром эскадрильи. И я сказал себе и ребятам: «Все, хватит. Завтра мы летим на задание свободными парами».

В то время у «Люфтваффе» был только один одноместный истребитель, «Эмиль», узнать который было очень просто по прямоугольным, словно обрубленным крыльям. Эвакуацию Британских экспедиционных сил прикрывали «Спитфайры» и «Харрикейны», «Дефайанты» со стрелком, расположенным во вращающемся колпаке позади кабины летчика, и «Блекберн Скуа» морской авиации. Ошибки были нередки.

По словам одного морского летчика:

«Во время эвакуации 806-я эскадрилья, на вооружении которой состояли «Скуа» и «Роки», получила приказ 27 мая патрулировать побережье в районе Дюнкерка. Приблизительно в семь часов утра звено из трех «Скуа» было атаковано со стороны солнца эскадрильей «Спитфайров». Два сбитых «Скуа» упали в море недалеко от Дувра, при этом один летчик, мой близкий друг, погиб, и двое были ранены. Уцелевший «Скуа», пилотируемый младшим лейтенантом Хоггом, с трудом дотянул до Мэнстона. Самолет получил множество пулевых пробоин, стрелок был тяжело ранен. Продолжение этой истории таково. Хогг, прихватив парашют, единственное, что осталось нетронутым из снаряжения, в летном костюме поехал на поезде в город, где базировалась наша эскадрилья. На вокзале Виктория летчика задержал военный патруль, принявший его за вражеского парашютиста. После этого случая Хогг, которому тогда едва исполнилось восемнадцать, стал от волнения сильно заикаться. Когда он в штабе полка в Лондоне гневно выпалил свой рассказ, лощеный гвардейский офицер сочувственно похлопал его по плечу: «Что поделаешь, старина, война есть война!» Бесстрашный молодой Хогг впоследствии воевал на Средиземном море, где получил «Крест за боевые заслуги» и очередную лычку. К сожалению, он погиб — и совершенно напрасно — во время несчастного случая».

Несмотря на то что немецкие истребители, следуя за наступающими частями, перебазировались на аэродромы, расположенные у самой линии фронта, бомбардировщики «Люфтваффе» по-прежнему оставались на базах в Германии, и из-за этого до Дюнкерка им было не ближе, чем истребителям Королевских ВВС, летавших со своих баз по ту сторону Ла-Манша. Немецкие бомбардировочные эскадрильи не могли передвигаться так же быстро, как и истребители. Английские истребители старались вклиниться между немецкими бомбардировщиками и их целями. Как объяснял один пилот Королевских ВВС:

«Нашей задачей было встать на пути немецких самолетов. Нет смысла патрулировать вдоль побережья, если хочешь защитить тех, кто ждет эвакуации. Необходимо пролететь миль двадцать навстречу неприятелю, чтобы успеть атаковать его, прежде чем он достигнет побережья».

Подобная тактика английских летчиков приводила к тому, что солдаты, остававшиеся на берегу, практически не видели воздушных боев, поэтому многие из прошедших через Дюнкерк жаловались на бездействие Королевских ВВС. 31 мая старший лейтенант Р. Д. Дж. Уайт, летчик 213-й эскадрильи, сражавшийся на «Харрикейне», впоследствии погибший во время Битвы за Британию, написал своей матери:

«Если кто-нибудь будет тебе жаловаться на Королевские ВВС — думаю, солдаты БЭС в Дувре вспоминают нас самыми плохими словами, — передай, что мы делаем все что можем. Однако без самолетов мы можем мало что — то есть лучшее, на что мы способны, а это значит в пятьдесят раз лучше, чем немцы, хотя у них самые благоприятные условия. Так что не беспокойся, мы победим, даже если у нас останется только один самолет и один летчик, чтобы летать на нем, — пусть боши призовут хоть все «Люфтваффе», можешь не сомневаться, наш единственный летчик на последнем самолете вступит в бой».

Немцы были смущены тем, как отважно сражаются английские летчики, обеспечивающие воздушное прикрытие эвакуируемых частей. В боевом журнале 2-го воздушного корпуса отмечается, что всего за один день 27 мая было потеряно самолетов больше, чем за десять предыдущих дней. Истребители Королевских ВВС совершили 2739 самолето-вылетов, прикрывая эвакуацию из Дюнкерка. К этому надо добавить 651 самолето-вылет бомбардировочной авиации, непосредственно имеющий отношение к БЭС, и 171 разведывательный вылет. За девять дней с 26 мая по 3 июня на всей линии фронта Королевские ВВС потеряли 177 самолетов против 240 немецких.

«Морской лев»

Ни одного трезвомыслящего военного не прельщала идея вторжения сухопутными силами в Англию. Единственными водными преградами, которые форсировала немецкая армия, были реки, и, даже несмотря на весьма удачную переправу через Маас, они были от этого не в восторге. Германия не имела аналога американской или японской морской пехоте, подразделениям, приспособленным и обученным для морских операций. Если не считать паромов «Зибель» и небольших экспериментальных грузовиков-амфибий ЛВС, у немцев не было десантной техники, и они ничего не знали о том, как переправлять через водные преграды танки и бронемашины. Поскольку в то время немецкая армия передвигалась в основном на конной тяге, основной задачей было переправить через Ла-Манш несколько тысяч лошадей.

Трудности установки двигателей с гребными винтами на крупные суда привели к тому, что немцы стали оснащать большие десантные баржи авиационными двигателями с воздушными пропеллерами. Однако основу десантного флота должны были составить речные баржи «Prahme». Немцы начали собирать их по всей стране и подтягивать к портам на побережье пролива. Двигатели подобных судов не были предназначены для выхода в открытое море, а больше половины барж были вообще несамоходными. Потребовались буксиры, каждому из которых предстояло тянуть по две баржи. Было подсчитано, что максимальная скорость таких судов составит три узла, а некоторым частям вторжения предстояло пересечь участок пролива шириной от 40 до 50 миль при течении скоростью до 5 узлов. При подходе к побережью Англии буксиры должны были отцепить баржи, чтобы те на скорости выскакивали носами на берег. Носы всех барж должны были быть переоборудованы так, чтобы пологий пандус позволил осуществить высадку людей, лошадей и техники. Так предстояло пересечь Ла-Манш основным силам вторжения; впереди них должны были переправиться только штурмовые отряды на катерах и надувных лодках.

Если немецкая армия была плохо оснащена для выполнения операции «Морской лев» — такое название получил план вторжения в Англию, — то флот, похоже, вообще не думал о ней. После больших потерь, понесенных во время Норвежской кампании, у Германии почти не осталось боевых кораблей, способных выйти в море. Королевский военно-морской флот, с другой стороны, оголив на время конвои, собрал в проливе четыре флотилии эсминцев (общим числом 36). Линкоры и крейсеры Флота метрополии готовы были при необходимости помочь своей артиллерией.

Но все это ни в коей мере не принижает всю важность воздушных сражений лета 1940 года (которые немцы не отделяют от того периода, который мы называем «Битва за Британию»). Если бы «Люфтваффе» удалось полностью завладеть господством в воздухе и беспрепятственно рыскать по небу, засыпая каждую движущуюся цель бомбами и поливая ее снарядами, тогда отразить вторжение через пролив было бы очень трудно.

Именно потери, понесенные немецким флотом у берегов Норвегии, обусловили то, что «Люфтваффе» должны были завоевать абсолютное господство в воздухе во время Битвы за Британию. Только полное превосходство в небе над южной Англией и прибрежными водами могло позволить силам вторжения иметь хоть какие-то шансы на успех.

Битва за Британию

«Люфтваффе» потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что поставленная перед ним задача — заставить Великобританию покориться с помощью исключительно одной авиации — практически неосуществима имеющимися в их распоряжении средствами. Me-109, ограниченного радиуса действия, мог участвовать в боевых действиях лишь над узкой прибрежной полосой на юге Англии, и эскадрильи немецких бомбардировщиков, рискнувшие проникнуть в глубь острова, без прикрытия истребителей становились легкой добычей «Спитфайров» и «Харрикейнов».

Таким образом, несмотря на массированные бомбардировки юго-восточных районов, базы бомбардировочных и истребительных эскадрилий Королевских ВВС оставались в безопасной зоне. Дополнительным радостным событием было то обстоятельство, что к этому времени английские заводы выпускали в месяц на 200 истребителей больше, чем немецкие. Надвигалась зима, а это означало, что штормовое море не позволит осуществить операцию «Морской лев», а плохая видимость будет мешать прицельному бомбометанию — следовательно, время было на стороне Великобритании.

Прежде чем перейти к обсуждению причин неудач «Люфтваффе» в Битве за Британию, мы должны задаться вопросом, почему Me-109 не были оснащены подвесными топливными баками. На истребителях-бипланах «Хейнкель» из легиона «Кондор» подобные дополнительные баки устанавливались еще в середине 30-х годов. Оборудованные такими баками «Мессершмитты» могли сопровождать бомбардировщики до любых целей на территории Великобритании. Несомненно, это упущение отчасти вызвано безосновательной верой руководства «Люфтваффе» (и в частности самого Геринга) в боевые возможности двухмоторного «Мессершмитта-110», который предполагалось использовать в качестве дальнего истребителя сопровождения.

Работа английской радиолокационной сети

Уже в первые часы войны эскадрильи бомбардировщиков Королевских ВВС, направлявшиеся к побережью Германии, были отчетливо видны на экранах немецких радаров. Радиоволны, распространяющиеся над гладкой поверхностью моря, не встречают на своем пути горы, деревья и строения, вызывающие помехи.

Устройство английского радара было очень простым — другого не могло и быть, ведь он был сделан буквально накануне войны. Висящая на стене Британского экспериментального центра радиолокации надпись гласила: «Завтра — уже посредственный», напоминавшая ученым, что доведенное до совершенства устройство ничего не стоит, если оно появилось слишком поздно. В сентябре 1939 года в Великобритании была развернута «Домашняя сеть» радиолокационных станций, «просматривавшая» море на глубину около 120 миль. В дополнение к ней была развернута «Домашняя сеть обнаружения низколетящих целей» — эти станции были специально предназначены для обнаружения летящих на небольшой высоте самолетов на расстоянии до 50 миль. Кроме того, в наличии имелось несколько передвижных радиолокационных станций, использовавшихся для временного замещения неисправных или поврежденных радаров.

Однако недостаточно лишь обладать радиолокационной сетью; не менее важно правильно использовать полученные с ее помощью данные, и одним из самых замечательных творений главного маршала авиации Даудинга была система противовоздушной обороны. Эта разветвленная сеть принимала сообщения со всех станций, результатом чего являлись постоянно обновляющиеся карты, так что все действия бомбардировочных соединений противника отслеживались, и немецкие самолеты встречали в нужном месте достаточные, но без излишков силы истребителей.

На этом этапе борьбы в распоряжении Даудинга практически не было полезной информации, полученной в результате перехватов «Энигмы». Его возможности, а также возможности его заместителя вице-маршала авиации Кита Парка, командующего Группой 11 в юго-западной части Англии, нельзя даже сравнить с теми, которые были у генералов в более поздние периоды войны, когда они были в курсе буквально всех намерений немцев. Но все же p распоряжении Даудинга была «Служба Уай», отслеживавшая тестовые сообщения, как речевые, так и телеграфные, которыми ежедневно обменивались подразделения «Люфтваффе», и позволявшая определить силы противника, имеющиеся у него в каждый конкретный день, и — изредка — его замыслы.

У английской радиолокационной сети было одно неоспоримое преимущество: вся южная граница Великобритании проходит по берегу моря. Операторы радаров, установленных вдоль побережья, связывались по телефону с центрами слежения. Точность определения расстояния радиолокационными методами значительно повышалась, если приближающиеся самолеты противника засекались двумя станциями и удавалось провести на карте пеленгационные линии.

Как только самолеты неприятеля оказывались над сушей, все зависело от «Сил визуального наблюдения»: в распоряжении этих людей имелись бинокли, примитивные «прицелы», позволявшие определить высоту, на которой летит самолет, справочники типов самолетов и телефон. В туман и облачную погоду наблюдатели могли докладывать только о шуме авиационных двигателей. В Центре слежения данные всех наблюдательных станций сверялись и наносились на карту.

Местные конвои

К счастью для Королевских ВВС, «Люфтваффе» начали с небольших налетов на местные конвои, следовавшие через пролив Ла-Манш, и это дало возможность английской радиолокационной сети и центрам слежения отработать взаимодействие с истребительными частями в лабораторных условиях. Даже на несовершенных электронно-лучевых трубках первых радаров данные о перемещении объектов над поверхностью моря считывались относительно просто. К тому времени, как «Люфтваффе» перешли к массированным бомбардировкам наземных целей, система ПВО уже работала с максимальной эффективностью.

Многие летчики, прибывавшие в истребительные эскадрильи, были плохо обучены. Один из них рассказывал: «Я прошел обычный курс подготовки на бипланах, а в июле был направлен в 1-ю эскадрилью. Мне еще ни разу не приходилось летать на «Харрикейне». Прибыв в эскадрилью, я всего сорок минут поупражнялся на тренажере «Майлз мастере», и на следующий день я уже взлетел на «Харрикейне». Летчикам, которым не посчастливилось быть сбитыми над морем во время воздушных боев над Ла-Маншем, практически не имели шансов выжить. На истребителях Королевских ВВС не было надувных плотов, а спасательные службы действовали в первое время крайне неэффективно и получили развитие только к концу следующего года.

В июле налеты на следовавшие через пролив конвои прекратились. К этому времени «Люфтваффе» вынуждены были прийти к заключению, что двухмоторные истребители «Мессершмитт-110» не могут сражаться на равных с «Харрикейнами» и «Спитфайрами». Это означало, что немцам необходимо заново переоценивать свои силы. Бомбардировщикам не приходилось рассчитывать на мощное сопровождение, а летчики Me-109 отныне не могли и думать об отдыхе.

Главный натиск: операция «Адлерангрифф»

После июньских воздушных боев над проливом (немцы назвали этот период «Война в канале») наступила вторая стадия битвы. Противник предпринял главный натиск, продолжавшийся с 12 (кануна «Адлертага», «дня орла») до 24 августа 1940 года.

Нацистская пропаганда назвала эту операцию «Адлерангрифф», «Орлиный натиск», и вскоре она превратилась в упорную ожесточенную схватку, в которой «Люфтваффе» попытались подавить истребительные части Королевских ВВС с помощью грубой силы. Большинство эскадрилий Me-109 были сосредоточены на небольшом участке вдоль побережья Па-де-Кале, чтобы немецкие истребители могли находиться максимально долго над территорией Англии.

Один летчик «Спитфайра», пустившийся в погоню за «Мессершмиттом» и сбитый над Францией, был захвачен в плен, и немецкие летчики угостили его водкой. Он так описывает свои впечатления:

«Это было очень впечатляющее зрелище: несколько сотен самолетов кружились в воздухе, выстраиваясь в боевой порядок. После этого меня увезли с аэродрома, и я целый день провел в штабе. Адъютант писал письма родственникам сбитых немецких летчиков. Он сказал мне: «Видишь, не ты один. У нас тоже большие потери».

Этого летчика не расспрашивали о радарах. «Немцам было известно о них, но они не сознавали, какое они имеют для нас значение. Один немец спросил меня: «Почему вы всегда уже заблаговременно нас встречаете?» Я ответил: «У нас очень хорошие бинокли, и мы постоянно ведем наблюдение». На этом расспросы закончились».

Похоже, такое отношение к английскому радару преобладало, ибо радиолокационные станции практически не подвергались бомбовым ударам, несмотря на то что высокие мачты с антеннами заметны издалека. Немцы знали о существовании английского радара, но не могли представить себе в полной мере, какие это дает преимущества. В этом отношении исход битвы решила система взаимодействия с истребительными частями, введенная Даудингом.

15 августа совершили налет немецкие бомбардировщики, размещенные на базах в Скандинавии. Одномоторные Me-109 не смели и мечтать о том, чтобы преодолеть такое расстояние, и воздушное прикрытие осуществляли двухмоторные Me-110. Немецкое командование надеялось, что Королевские ВВС подготовили противовоздушную оборону северного и западного побережий не так тщательно, как это было сделано на юге, где были сосредоточены основные силы английской авиации. Однако Даудинг был человек осторожный, и немцы понесли большие потери.

Несмотря на то что к налетам из Скандинавии обычно относятся как к глупым причудам «Люфтваффе», и в этом кажущемся безумстве была своя логика. Отныне Королевские ВВС вынуждены были относиться к бомбардировке северных районов Великобритании как к реальной возможности. Для обороны этой части страны приходилось отвлекать силы и средства, необходимые в других местах.

Критический период: с 24 августа по 6 сентября 1940 года

Теперь основной целью налетов «Люфтваффе» стали аэродромы английских истребителей, расположенные на юго-востоке Англии. «Орлиный натиск» не ослабевал, но сейчас концентрированные бомбовые удары с малой высоты были сосредоточены на местах базирования истребительных эскадрилий, которые стали нести большие потери. Большие и маленькие группы Me-109 прочесывали местность, отыскивая на земле «возможные цели». Порой они нападали на английские истребители, когда те возвращались домой с израсходованными боеприпасами и горючим на исходе. Было много жертв среди наземного обслуживающего персонала, бомбардировки выводили из строя аэродромное оборудование и ремонтные мастерские. Эскадрильи приходилось поднимать в воздух только для того, чтобы они не были уничтожены на земле. Это совершенно не вязалось с тактикой Даудинга беречь силы, но другой альтернативы, кроме как вести бой по правилам Геринга, у англичан не было. Некоторые авиационные части были практически полностью уничтожены. Прибывшая 28 августа из Шотландии к месту боевых действий 603-я эскадрилья (город Эдинбург) к 6 сентября потеряла 16 «Спитфайров» и 12 летчиков. 253-я эскадрилья, базировавшаяся в Кенли, за семь дней потеряла 13 «Харрикейнов» и 9 летчиков, а 616-я эскадрилья потеряла за восемь дней 12 истребителей и 5 летчиков. Подобная картина была во всех частях истребительной авиации, и вскоре в каждой эскадрилье оставалось в среднем по 16 летчиков против 26, положенных по штатному расписанию.

Дополнительные неприятности вызывались тем обстоятельством, что сражавшиеся на равных с Me-109 «Спитфайры» были слишком сложными машинами и осуществить их ремонт было гораздо труднее, чем восстановить поврежденные в боях «Харрикейны». Несомненно, одним из наиболее удивительных обстоятельств этой битвы было то, что только восемь аэродромов во всем районе, прикрываемом авиационными группами 10, Ни 12, были оснащены мастерскими, оборудованными для проведения ремонта «Спитфайров».

Летчиков одолевала усталость. Двух недель обыкновенно оказывалось достаточно для того, чтобы измучить молодого, уверенного летчика так, чтобы ему настоятельно требовался отдых. Даудинг был вынужден пойти на отчаянные меры: он рассортировал свои эскадрильи по качеству на три группы и использовал их в соответствии с этой классификацией. Отныне эскадрильи группы «Ц» превратились, по сути дела, в учебные центры, где молодые летчики — а также перешедшие из бомбардировочной авиации, флота и авиации берегового командования — набирались опыта, который позволил бы им выжить в боевых условиях.

Хотя основной проблемой оставалась нехватка летчиков, поставки техники также не были неограниченными. Были периоды, когда потери самолетов Королевских ВВС превосходили количество новых машин, поступавших с заводов, причем имевшихся запасов оставалось всего на три недели боев. Так продолжалось до тех пор, пока в эскадрилью не был доставлен первый «Спитфайр II», собранный на новом заводе в Касл Бромуич под Бирмингемом. Битва затягивалась, и поредевшие немецкие эскадрильи стали внимательнее присматриваться к противнику в надежде увидеть первые признаки того, что английская истребительная авиация начинает сдавать. Однако Даудинг и Парк мастерски вводили в бой свои скудные резервы. Немцы не находили никаких свидетельств того, что у англичан есть какие-то трудности с пополнением парка боевых машин, и те истребители, что поднимались на перехват, сражались отважно и решительно.

Цель: Лондон

Обучить боевого летчика-истребителя — задача долгая и трудная. Известны случаи, когда опытные отважные пилоты так и не становились хорошими истребителями. Помимо летного мастерства, летчику-истребителю необходима агрессивная самоуверенность, а также редкая способность видеть все происходящее в воздухе и готовность опасно сближаться с самолетами противника. Но для того чтобы противника обнаружить, требуется какое-то шестое чувство, подсказывающее, где его искать, и помогающее правильно истолковать увиденное. Небо бескрайнее. По словам одного летчика-истребителя:

«Многих сбивали в первый же вылет, и эти летчики так и не понимали, что же произошло. Даже если выглянуть в крошечный иллюминатор пассажирского авиалайнера, поймешь, насколько огромно небо, где приходится искать вражеский самолет. А если еще добавить бесконечное пространство над головой и внизу, получится то бескрайнее небо, где может находиться противник».

За два месяца — июль и август — «Люфтваффе» потеряли 292 летчика, пилотировавших одноместные истребители, а Королевские ВВС — 321. В конце концов немцы поняли, что ключом к победе являются истребители сопровождения. У англичан, несмотря на то что продолжались действия авиации берегового командования и ночные вылеты бомбардировщиков, успех войны в воздухе определялся исключительно летчиками-истребителями, и их нехватка становилась катастрофической. За штурвалы истребителей пришлось садиться летчикам из бомбардировочных эскадрилий, из частей береговой авиации и авиации поддержки сухопутных сил. Сроки подготовки были сокращены: вместо положенных шести недель курсант уже через три недели вступал в бой.

Нехватка летного состава была в значительной степени обусловлена просчетами руководства министерства авиации. Несомненно, именно так считал Черчилль. Еще 3 июня 1940 года он направил письмо министру авиации, в котором передал, что кабинет министров «расстроен» известием о том, что нехватка опытных летчиков вынуждает ограничивать боевые действия:

«Впервые министерство авиации призналось в подобном. Нам известно, какое огромное количество самолетов используется для подготовки летчиков — намного больше, чем у немцев. Еще несколько месяцев назад нам докладывали о тысячах военных летчиков, которых, по заявлению министерства авиации, оно не может обеспечить боевыми машинами — их пришлось отправить на переподготовку: называлась цифра семь тысяч, и все эти пилоты налетали гораздо больше времени, чем немецкие летчики, которые в последнее время часто попадают к нам в плен. В таком случае как же можно объяснить внезапно возникшую нехватку летчиков-истребителей?»

Память не подвела Черчилля. В 1939 году Королевские ВВС не смогли должным образом организовать летные школы, и это означало, что многие летчики гражданской авиации и пилоты добровольного резерва, годные к прохождению курса переподготовки, были отправлены по домам и не приняли участия в Битве за Британию. Подготовка летчиков Королевских ВВС стала к этому времени немногим лучше, чем она была в Первую мировую войну. Например, в год, предшествующий началу Битвы за Британию, на 4000 учебных самолетов были подготовлены всего 2500 летчиков.

Даже в периоды самой острой нехватки летного состава Королевские ВВС упрямо придерживались принципа направлять в части больше летчиков, чем в них имелось пригодных к боевым действиям самолетов. В мирное время это позволяло отпускать личный состав в увольнения или использовать его для выполнения других задач. В разгар битвы подобное расточительство было крайне неэффективным. Летчиков было достаточно. Руководство Королевских ВВС неизменно требовало, чтобы даже административный состав имел летные навыки, и в 1940 году бесчисленное количество летчиков сидело в кабинетах. Многие из них имели большой практический опыт, но во время Битвы за Британию лишь 30 летчиков были переведены с административных должностей в боевые подразделения.

Вице-маршал авиации Кит Парк, командовавший во время этой битвы 11-й авиационной группой, отозвался о хронической нехватке летного состава так:

«…И только когда Битва за Британию была почти проиграна, штаб ВВС и министерство авиации пошли на уступку и перебросили в истребительные части летчиков из бомбардировочных эскадрилий и морской авиации. Совершенно случайно [уже после окончания Битвы за Британию] я, став начальником летных школ Великобритании, узнал, что в самый сложный период битвы, когда в истребительной авиации ощущалась особо острая нехватка летчиков, школы были загружены лишь на две трети от нормы и обучение велось в соответствии с нормативами мирного времени».

Если бы руководство Королевских ВВС использовало имевшихся в наличии летчиков более эффективно, можно было бы превратить эту битву в огромный триумф английской авиации. Однако в действительности дела обстояли так, что к концу августа 1940 года значительно поредевшая истребительная авиация была истощена до предела. Но в действиях английских летчиков по-прежнему было столько энергии и решимости, что немцы, как ни старались, не могли увидеть признаки того, что защита Англии начинает ослабевать. Геринг вынужден был кардинально изменить тактику боевых действий.

В субботу 7 сентября Геринг, облаченный в бледно-голубой фельдмаршальский мундир, шитый золотом и увешанный медалями, прибыл в Кале, чтобы взять на себя лично командование операцией. Целью «Люфтваффе» стал Лондон: точнее, лондонский порт.

Около 4 часов вечера, когда уже казалось, что в этот день немцы больше ничего предпринимать не станут, с радиолокационных станций начали поступать сигналы тревоги. Разноцветные фишки, появившиеся на карте, показали, что надвигается самый массированный на тот момент налет: 348 бомбардировщиков в сопровождении 617 истребителей. К половине пятого все истребители группы Парка или находились в готовности номер один, или уже были в воздухе. Но защитники, решив, что это еще один налет на авиационные базы, не догадались, что целью нового удара будет Лондон. Именно это позволило немцам беспрепятственно достичь города, и лишь когда бомбардировка уже началась, английские самолеты бросились им наперехват. Один из самых объективных историков Битвы за Британию описывает эту картину так:

«И тогда первые английские летчики увидели перед собой зрелище, которое те, кому посчастливилось выжить, не забыли до конца дней своих. Вынырнув над слоем облачности восточнее Шеппи, они увидели, что на них накатывается неудержимый вал самолетов, простирающийся больше чем на полторы мили в высоту и покрывающий площадь в 800 квадратных миль, застилающий все небо подобно бесконечной стае перелетных птиц».

Бомбовые удары немцев были точны. Хорошо узнаваемая береговая линия в районе устья Темзы является отличным ориентиром, и даже бомбы, сброшенные мимо цели, не пропали даром: река была забита кораблями. К 6 часам вечера немецкие самолеты повернули домой. В наступившей темноте были отчетливо видны поднимающиеся к небу языки пламени. Пожары не утихали до самого утра. Погибло много судов вместе с грузом. Горели склады с краской, спиртом, резиной и сахаром. Для борьбы с огнем были задействованы сотни пожарных машин, и никто из очевидцев не забудет эту ночь.

С этого дня и до 13 ноября в среднем по 160 самолетов каждый вечер налетали на английскую столицу — лишь однажды бомбардировка была отменена из-за плохих погодных условий. И все же, несмотря на жертвы и разрушения, причиненные бомбежками, переключение с военных целей на преимущественно гражданский объект Лондон явилось роковой ошибкой, ознаменовавшей собой крушение надежд на установление немецкого господства в воздухе над Англией.

15 сентября после относительно спокойной недели отражения вспомогательных налетов и ночных бомбардировок летчики 11-й группы снова поднялись в воздух, чтобы отразить еще один массированный удар, и снова наносимый средь бела дня. Однако теперь все сложилось для немцев по-иному. Английские летчики успели отдохнуть, их самолеты были отремонтированы — такими они не были уже несколько недель. Пилоты Королевских ВВС «показали, что к чему».

Воскресенье стало драматическим днем, и Черчилль, прибыв в штаб-квартиру Парка, наблюдал за ходом боев по карте. История свидетельствует, что Черчилль, спросив у Парка, какие у него есть в запасе резервы, «помрачнел», получив ответ: «Никаких». Однако командиры никогда не поднимали в воздух сразу все самолеты, поэтому более правдоподобным кажется объяснение, что только что приземлившиеся самолеты не были отмечены на карте как «имеющиеся в наличии»,

Так или иначе, ответ Парка зависел от того, что понимать под словом «резервы». Истребителей было достаточно, и честолюбивый вице-маршал авиации Т. Л. Лей-Мэллори, мечтавший сменить Парка в должности командира группы, сидел на своем командном пункте в северной части Лондона, изнывая от желания ввести в бой новые эскадрильи. К этому времени английские авиационные заводы на каждые два самолета, произведенные в Германии, отвечали тремя. После того как ремонтные службы были выведены из-под управления министерства авиации и переданы энергичному изобретательному газетному магнату Максу Бивербруку, возросло и количество самолетов, возвращаемых в строй. Несомненно, воодушевляемые кипящими над их головами сражениями, английские рабочие во второй половине 1940 года отремонтировали 4196 поврежденных самолетов. Из всех истребителей, поступивших в авиационные части за период с июля по октябрь, более 35 процентов составляли восстановленные машины.

Продолжение драмы последовало на другой день, когда Королевские ВВС, по их словам, сбили не меньше 183 вражеских самолетов. Истинная цифра значительно меньше, но проводимая министерством авиации политика щедро поощряла завышенные сведения, предоставляемые летчиками-истребителями. Правда, для того чтобы избежать возможной критики, министерство строго добавляло, что эти данные не являются официальными. Практически все воздушные бои происходили над территорией Англии, и обломки сбитых самолетов можно было без труда пересчитать. О каждом упавшем на землю самолете, своем или неприятельском, немедленно докладывалось в полицию, и возле него обязательно выставлялся вооруженный часовой. Точные данные фиксировались и доводились до сведения руководства страны, но в сводках Би-би-си за период с 16 августа по 6 сентября постоянно приводились искаженные сведения, вследствие чего потери Королевских ВВС были занижены на 15 процентов, а потери «Люфтваффе» завышены на 62 процента.

Дотошных американских журналистов эти цифры не вводили в заблуждение. Они просили разрешения посетить места базирования истребительных эскадрилий, чтобы лично ознакомиться со свидетельствами боев. Вмешавшийся Черчилль не позволил им этого. Он написал министру авиации сэру Арчибальду Синклеру: «Должен сказать, меня выводит из себя американский скептицизм. Главное — итог».

Черчилль был прав. Главным оказался итог. Победа в Битве за Британию была одержана беззаветно храбрыми усталыми молодыми летчиками, большинство из которых служили в Королевских ВВС и в мирное время, но многие пришли из «гражданских» Вспомогательных военно-воздушных сил и добровольного резерва. Каждый шестой летчик английских ВВС родился за пределами Соединенного Королевства. Как и в Первую мировую войну, большой вклад внесли летчики из стран Британского Содружества. Англию защищало много новозеландцев и 22 австралийца, из которых 14 погибли в воздушных боях. Бок о бок с ними сражались ирландцы, французы, южно-африканцы и канадцы. Поляки, уступавшие численностью только англичанам, снискали славу своей яростной отвагой, а самым результативным асом стал чех. Интересно также отметить то, что в списке десяти лучших асов летчики «Харрикейнов» ничуть не отстали от пилотов «Спитфайров».

Некоторые летчики на свои средства прибыли из самых отдаленных уголков земного шара. Один из пилотов вспоминает:

«В нашей эскадрилье было три американца: Ред Тобин, Энди Мамедофф и Шорти Key. Шорти Key в прошлом был профессиональным парашютистом и бродячим актером. Эти трое приехали добровольцами в Финляндию, чтобы воевать против русских в 1939 году, но Финляндия слишком быстро сдалась. Тогда они поступили добровольцами во французскую авиацию, но и Франция тоже сдалась. Кажется, после этого американцы попали в Бордо, где над ними сжалился один английский капитан, взявший их с собой в Англию… Они отправились заливать свое горе в пивную, где их вечером встретил наш командир звена. Они пожаловались на свою судьбу, и он сказал им: «Свяжитесь со мной завтра». Американцы связались с ним рано утром на следующий день. К полудню они уже были включены в состав Королевских ВВС, и им выдали деньги на покупку формы и всего остального… Это были очень колоритные личности. Ред Тобин, тощий долговязый парень, обычно бежал к своему самолету, размахивая руками и крича: «Седлайте его, ребята!»

Многие говорят, что апогей Битвы наступил 15 сентября, но на самом деле поворотной точкой стал налет на Лондон 7 сентября. В действительности немцев побеждала не техника, а время. Даже Гитлер, осознав это, отдал приказ, официально оформивший перенос операции вторжения на более поздний срок. Он все оттягивал и оттягивал принятие решения в надежде, что англичане согласятся на переговоры и вторжение не потребуется. Несомненно, немцам понадобилось бы приложить все силы, чтобы подготовить армию ко вторжению. Собрать необходимое количество больших судов и барж, подходящих для переброски войск и техники через пролив, было очень трудно. Затем этим плавсредствам предстоял долгий путь до портов на северном побережье Франции, а как только они оказались там, бомбардировщики Королевских ВВС принялись прилежно бомбить их каждую ночь. «Это мы одержали победу в Битве за Британию», — сказал один из этих летчиков, чьи заслуги обойдены вниманием во всех исторических трудах.

Теперь немцы могли выбросить за ненадобностью листовки, призванные подготовить немецкие оккупационные силы к запутанной общественной жизни Великобритании.

Основные правила поведения солдат оккупационных сил в Англии

1. Англичане, очутившись в незнакомой ситуации, испытывают определенные затруднения, вызванные отсутствием воображения. Поэтому они реагируют на вопросы и приказы гораздо медлительнее, чем большинство других европейских народов. Заторможенность не всегда является признаком дурных намерений.

2. Самая сильная сторона англичанина — изображать свое полное незнание (притворяться глупым). Англичане — мастера расспрашивать других, при этом они не выдают никаких сведений о себе. Если англичанин возражает, это практически всегда означает то, что у него есть какая-то тайная цель. Постоянно возражая, он пытается разговорить своего собеседника.

3. Англичане не любят говорить категорические «да» и «нет», они стараются не связывать себя словом и мастерски владеют искусством увиливать от ответов. Вместо четкого «да» англичанин скорее всего скажет: «Возможно», вместо «нет» ответит: «С этим возникнут определенные трудности». Англичанин никогда не скажет кому-либо, что тот ошибается, даже если его об этом прямо спросят. Англичане никогда никого не поправляют.

4. Англичане очень сдержанны. Настойчивость считается в Англии дурным тоном. Считается крайне бестактным влезать в чужие дела или навязываться кому-либо. Этим объясняется их прохладное отношение к иностранцам. Общепризнано, что по сравнению с англичанами шотландцы еще более молчаливы, а валлийцы гораздо более общительные и темпераментные. С валлийцами необходимо вести себя очень осторожно.

5. Англичане любят, чтобы даже приказы и распоряжения предварялись словом «пожалуйста», в то время как слово «verboten»[280] автоматически пробуждает у них желание сделать все наоборот.

6. Особенно хорошие результаты приносят дружелюбие и шутки, если они проявляются по отношению к представителям низших классов. Имея дело с рабочим, гораздо большего можно добиться шуткой, чем жестоким приказом.

7. Если подойти к рабочему с выдержкой и дружелюбием, его легко завоевать (заставить проникнуться к себе доверием). После этого ему можно до определенной степени доверять, а он будет признателен за то, что с ним хорошо обошлись.

8. Англичанки из всех слоев общества привыкли к необычайно вежливому и заботливому обхождению со стороны противоположного пола.

В некоторых из них утверждалось, что Черчилль умышленно спровоцировал немцев наносить бомбовые удары по Лондону. Якобы в ночь с 24 на 25 августа вследствие ошибки штурмана один из немецких самолетов сбросил несколько бомб на английскую столицу. Черчилль, не слушая своих помощников, приказал в следующую ночь нанести массированный бомбовый удар по Берлину, и за первой бомбардировкой последовали другие. Из всего вышесказанного следовало, что хитрый ход Черчилля вынудил немцев перенести основную тяжесть своих бомбежек на Лондон, и сам Черчилль счел это своей блестящей победой.

Со стороны может действительно показаться, что Черчилль добивался именно такого поворота событий, однако при более пристальном взгляде утверждение о том, что они были связаны, становится весьма сомнительным. Карта Лондона, на которой отмечены места, где в ночь с 24 на 25 августа упали бомбы, противоречит утверждению о том, что это был единичный случай, вызванный ошибкой штурмана, — по крайней мере, в ту ночь над столицей был не один самолет. Бомбы падали в различные районы города, расположенные далеко друг от друга, в промежутке времени начиная c 11 вечера до 3.40 следующего утра.

Что же касается ответного удара Королевских ВВС по Берлину, еще 19 июля Черчилль попросил Синклера подготовить план налета на столицу Германии — так, чтобы его можно было осуществить в течение 24 часов после принятия решения. Синклер, как выяснилось, вовсе не возражал против этого. Он обещал, что начиная со 2 августа Королевские ВВС будут готовы задействовать все бомбардировочные части, чтобы сбросить на Берлин 65–70 тонн бомб и продолжать налеты еще в течение недели.

Налет английских бомбардировщиков был осуществлен в ночь с 25 на 26 августа. Погода была облачная, и большая часть бомб упала на пустыри к югу от Берлина. Единственными пострадавшими были два случайных прохожих в северной части города, получивших легкие ранения. Налет был подготовлен настолько небрежно, что нацистские вожди сомневались, не явилось ли все случившееся следствием навигационной ошибки, в результате чего бомбы были сброшены куда попало.

Геринг отдал распоряжение ни в коем случае не бомбить Лондон, и он пришел в ярость, когда его приказ был нарушен. На следующее утро после налета он распорядился наказать экипажи, участвовавшие в нем. Он даже грозился послать командиров самолетов рядовыми в пехотные части. Возможно, именно этим и объясняется, что официальный документ «Люфтваффе» — полетная карта, — по которой можно было, определить, какие самолеты принимали участие в налете, пропал из архивов.

Все указывает на то, что первый налет «Люфтваффе» на Лондон был следствием неразберихи — ВВС нацистской Германии славились своей неорганизованностью — и начальство поспешно покрыло всех виновных. Черчилль поспешил ответить налетом на Берлин — однако это решение подверглось широкому обсуждению и было одобрено. Ответная бомбардировка Берлина никоим образом не сказалась на решении «Люфтваффе» сосредоточить всю силу удара на Лондоне. Только после того как бомбардировщики Королевских ВВС еще несколько раз посетили Берлин, Гитлер убедился, что это действительно сознательные налеты на столицу Германии.

И решение командующих немецкими воздушными флотами отказаться от бомбардировок аэродромов английской истребительной авиации и начать массированные налеты на Лондон не было необдуманной прихотью. Фельдмаршал Шперле хотел продолжать удары по аэродромам, но фельдмаршал Кессельринг возразил, что Королевские ВВС всегда могут отвести свои самолеты на север, так же, как вывел из-под удара свои корабли Королевский флот. Эти споры и решения были основаны на неточных цифрах, представленных разведслужбами. 30 августа командующие флотами получили данные, из которых следовало, что количество истребителей в Королевских ВВС сократилось до 420 машин, плюс еще около ста находятся в резерве. В действительности в то время английская истребительная авиация располагала 750 машинами и еще больше двухсот находились в резерве: В докладе немецкой разведки также сообщалось, что Королевские ВВС получают с английских и американских заводов меньше 650 самолетов в месяц. На самом же деле только английские заводы производили в месяц около 500 истребителей, а также 1000 бомбардировщиков и других самолетов.

Введенные в заблуждение этими оптимистичными цифрами, немцы решили, что пришло время уничтожить оставшиеся английские истребители, нанеся удар по цели, которую они будут защищать: по Лондону. Однако все произошло как раз наоборот. Налеты на Лондон вернули истребительной авиации — точнее, Парку — возможность вводить свои силы в бой так, как хочется ему.

Дневные налеты немецких бомбардировщиков становились все менее массированными, и в конце концов «Люфтваффе» совсем отказались от них. Планы операции «Морской лев» были отложены в долгий ящик. Впереди были долгие зимние месяцы ночных бомбардировок. И пусть сегодня немецкие историки отрицают это: «Люфтваффе» потерпели крупное поражение. И за ходом этой битвы мировая пресса могла наблюдать вблизи. Щелкали затворы фотокамер, и корреспонденты строчили на пишущих машинках статьи про тех, кто бомбит, и тех, кто под бомбами. Общий смысл публикаций сводился к тому, что «Великобритания выстоит»; поступающие из-за океана средства и техника идут на достойное дело. А смогут ли англичане расплатиться за военные поставки — это уже совершенно другой вопрос.

Самые далеко идущие последствия из событий сентября 1940 года имело распоряжение Гитлера сократить производство самолетов. К февралю 1941 года оно упало более чем на 40 процентов. Учитывая, что это решение было принято тогда, когда «Люфтваффе», по сути дела, потерпел поражение в Битве за Британию и потери за месяц превысили количество выпущенных заводами новых самолетов, оно кажется совершенно необъяснимым. Но просчеты руководства «Люфтваффе» — сонного, одурманенного наркотиками Геринга, близорукого Мильха и тупого начальника технического отдела Удета — стали следствием того, что так и не была сформулирована самолетостроительная программа, точнее, за первые два года войны были начаты и брошены не меньше 16 программ. Но так обстоят дела при любых диктаторских режимах, и никто не посмел оспорить приказ фюрера.

Даудинг, Парк и Лей-Мэллори

Главному маршалу авиации сэру Хью Даудингу по праву приписываются заслуги человека, одержавшего победу в Битве за Британию. Именно Даудинг, в качестве члена Совета по делам авиации, ответственный за поставки новой техники и исследовательские работы, принял большинство решений относительно боевой техники, которая участвовала в воздушных сражениях. В качестве командующего истребительной авиацией он устанавливал лимиты на переброску самолетов во Францию в мае 1940 года, и именно он командовал летом всеми истребительными частями, базировавшимися в Великобритании. Даудинг и его штаб принимали решение, сколько эскадрилий выделить каждой из авиационных групп; он распределял пополнение личного состава и техники и принимал все долгосрочные решения.

За тактику повседневных боев отвечал упорный новозеландец, сражавшийся под Галлиполи и на Западном фронте, а затем ставший одним из асов Первой мировой войны. Вице-маршал авиации Кит Парк командовал 11-й авиационной группой, в зону ответственности которой входила вся юго-восточная часть Англии, где проходили основные воздушные бои. Парк и его штаб решали, какой налет немецких бомбардировщиков является настоящим, а какой совершается лишь в качестве отвлекающего маневра. Они решали также, сколько эскадрилий нужно поднять в воздух и на каких высотах они должны патрулировать. Приказы о том, какие промышленные районы защищать и когда рисковать всеми имеющимися в его распоряжении ограниченными силами, отдавал только Парк.

Авиационной группой, действовавшей в районе, расположенном к северу от зоны действия Парка, командовал вице-маршал авиации Трэффорд Лей-Мэллори. Его постоянная критика методов ведения боевых действий Парка и недостатков, которые он находил и у самого Даудинга, добавила новое драматическое измерение летним переживаниям. Лей-Мэллори отказывался предоставлять свои эскадрильи на смену измученным в непрерывных боях частям Парка. Он постоянно настаивал на том, что на немцев надо нападать все более и более многочисленными соединениями Королевских ВВС. Один из командиров эскадрилий его группы Дуглас Бейдер особенно громко выступал в поддержку этой теории «большого звена». Когда такие крупные соединения вступали в бой, результат оказывался неплохим, но в воздушных боях число претензий различных летчиков на один и тот же сбитый вражеский самолет растет пропорционально количеству участвующих в них самолетов. Впоследствии исследования доказали ошибочность теории «большого звена»: за время, необходимое истребителям на то, чтобы построиться в боевые порядки, немецкие бомбардировщики успевали беспрепятственно долететь до цели. По словам командира эскадрильи Тома Глива:

«Дуглас Бейдер ошибался насчет тактики воздушных боев. Он отличался личной храбростью, но больше десяти лет не имел боевого опыта. Бейдер безнадежно отстал от современных концепций ведения войны. Насколько я понимаю, он представлял себе воздушный бой как карусель времен Первой мировой войны, что в действительности не имело ничего общего с тем, с чем мы столкнулись во время Битвы за Британию».

Это противостояние получило новое развитие, когда инспектор одной из эскадрилий группы Лей-Мэллори, в свободное время депутат парламента, доложил теорию «большого звена» непосредственно министру авиации и премьер-министру. В результате Парк и Даудинг были вынуждены отчитываться о своих действиях перед комиссией, председателем которой был вице-маршал авиации У. Шолто Дуглас, а одним из членов — Лей-Мэллори.

Из письменного заключения этого судилища инквизиции были исключены соображения Парка по поводу практических недостатков теории «большого звена». Парк пробовал было возражать, но комиссия оставила нетронутым свое изложение событий. Она отказалась внести даже незначительные поправки под предлогом того, что данное заключение является лишь «заметками на память, а не подробным отчетом о дискуссии».

Министр авиации и штабная верхушка были единодушны в решимости отстранить Даудинга. Неповиновение Лей-Мэллори не осталось без вознаграждения. После окончания битвы он получил должность Парка. Шолто Дуглас, поддержавший Лей-Мэллори, добился заветной (к этому времени) должности командующего истребительной авиацией. Парк был отправлен командовать учебными заведениями, а Даудинг послан в Соединенные Штаты. Министерство авиации хотело стереть воспоминание об этих людях. Когда в Великобритании вышла из печати брошюра, посвященная Битве за Британию, Даудинг не был в ней даже упомянут, хотя имена и Геринга, и Геббельса в ней были. Черчилль так отозвался об этой брошюре Синклеру: «Я очень расстроен тем, что вы оказались замешаны в такой неблаговидной истории…», и добавил:

«Зависть и ревность, приведшие к этой несправедливости, бросают пятно на министерство авиации. По-моему, ни одно, другое военное ведомство не допустило бы ничего подобного. Как бы отнеслись люди к тому, что министерство обороны изложило бы свою версию кампании в Ливии, ухитрившись исключить из нее имя генерала Уэйвелла, или же адмиралтейство поведало историю Трафальгарской битвы, не упомянув лорда Нельсона?»

Около 3000 летчиков защищали небо над Великобританией летом 1940 года. Они истекали кровью, горели, и больше 500 из них погибли, в то время как на земле, внизу, жизнь продолжалась практически как ни в чем не бывало. Летчики сидели в деревенской пивной, а уже через несколько минут им приходилось вступать в смертельную схватку в небе над ней. Подобная связь была палкой о двух концах. Пусть последними словами о Битве за Британию станут те, что сказал командир эскадрильи Питер Девитт:

«Мне как командиру эскадрильи приходилось писать письма соболезнования родителям летчиков моей эскадрильи, погибших в бою. И вот эти родители приезжают к тебе, а ты сражался весь день и смертельно устал. Дежурный звонит и говорит: «К нам приехал мистер такой-то; он хочет поговорить с вами». Тебе приходится спускаться вниз и рассказывать, как погиб сын этого человека. Для меня это были худшие моменты, хотя в целом родители переносили трагическое известие достаточно стойко».

Глава 20

Споем песню про молодых летчиков,

Если бы не война, они бы сидели за школьной партой.

Песенка 55-й эскадрильи Королевских ВВС, написанная приблизительно в 1918 году

ЧАСЫ ТЕМНОТЫ

Английские истребители одержали победу в Битве за Британию, но истребительная авиация понесла большие потери. Около 500 летчиков погибли, и к этому надо добавить тех, кто не вернулся с боевого задания еще до начала сражений в небе над Англией. Среди них было много опытных боевых летчиков, которые требовались пополнению в качестве вожаков и наставников. «Люфтваффе» потеряли приблизительно такое же количество летчиков-истребителей, но, если добавить экипажи бомбардировщиков, общие потери личного состава были не менее 2662 летчиков.

Однако в гонке технологий Германия была впереди. Великобритания вступила в войну, не обладая ни финансовыми, ни промышленными ресурсами, необходимыми для ведения полномасштабной войны. В стране ощущалась катастрофическая нехватка инженеров и опытных рабочих. Научно-исследовательские и конструкторские работы не проводились. Но корни отставания были еще глубже. Великобритания не могла производить станки, необходимые авиационной промышленности. В особенности это относилось к высокоточному оборудованию. В период с 1933 по 1937 год Германии принадлежали 48,3 процента мирового рынка металлообрабатывающих станков, следом за ней шли Соединенные Штаты, имевшие 35,3 процента рынка, а Великобритания со своими 7,1 процента плелась далеко позади. Коррелли Барнетт в своей книге «Ревизия войны» выносит суровый, но справедливый приговор:

«Нелицеприятная историческая правда состоит в том, что великие символы английского мифа, победители в Битве за Британию «Спитфайры» и «Харрикейны», и установленные на них двигатели «Мерлин» изготовлялись в основном с использованием иностранного оборудования, их вооружение и большая часть оснащения также были иностранными разработками и в некоторых случаях и сделаны за рубежом».

Природа боевого самолета такова, что если ввести новую модель в действие на полгода раньше того, как противник разработает соответствующий эквивалент, это принесет несказанные преимущества. Провалы немцев обусловлены в основном организационными причинами. На постоянные стычки военных и гражданских специалистов накладывались личная вражда и тлетворное влияние нацистской партии, но заводы, как правило, справлялись с этими проблемами. Постоянные задержки с производством на английских заводах — а немецкие конструкторы придавали особое значение простоте производства и ремонта — означали, что Королевским ВВС все время приходилось выставлять против новейших немецких разработок устаревшие модели самолетов. Барнетт также добавляет, что эту ношу еще более утяжеляло то, что в 1934–1936 годах министерство авиации заказывало «в огромных количествах самолеты старых и архистарых моделей… выполняя волю правительства, пребывавшего в то время в уверенности, что превосходства в боевых самолетах и эскадрильях будет достаточно, чтобы охладить амбиции Гитлера».

Прибытие первого американского самолета

«Локхид Гудзон» использовался в Королевских ВВС еще до начала войны. Это был довольно маленький самолет с непропорционально большой кабиной стрелка, однако он весьма неплохо справлялся с разведывательными задачами и был способен нести бомбовую нагрузку. «Дуглас» ДБ-7 «Бостон II», двухмоторный легкий бомбардировщик, начал поступать в Великобританию в конце 1940 года, и часть самолетов была немедленно переоборудована в ночные истребители. Сомневающиеся в том, что американцы могут делать самолеты, способные вынести тяготы войны, успокоились, увидев детище Джека Нортропа. Интенсивно использовавшийся различными авиационными частями в Европе и Северной Африке, этот самолет заставил краснеть со стыда убогий «Бристоль Бленхейм». И установленные на «Бостоне» двигатели — как «Пратт энд Уитни», так и пришедшие им на смену «Райт Циклон» — не страдали хроническими болезнями, свойственными рядному «Торесу», которым стали оснащаться совершенно новые разработки фирмы «Бристоль» — «Бофорты».

Морская авиация, к которой всегда относились с пренебрежением, вступила в войну с такими допотопными бипланами, как «Уолрус», «Фейри 1ПФ» и «Содфиш». Морские летчики были рады получить самолеты хоть сколько-нибудь лучшего качества, и первый поступивший на флот самолет, «Брюстер Буффало» (Ф2А-2 без тормозного приспособления и катапультного барабана), не слишком их обнадежил. Но «Грумман» Ф4Ф «Уайлдкэт» (первый истребитель-моноплан, разработанный специально для авианесущих кораблей) явился откровением. Впервые у летчиков Королевского ВМФ появился истребитель, созданный специально для авианосцев. В конце 1940 года на корпусе трофейного немецкого корабля водоизмещением 5000 тонн была установлена плоская полетная палуба, и оказалось, что новые самолеты могут взлетать и садиться на нее: так родился крошечный эскортный авианосец.

В Рождество 1940 года два «Грумман Уайлдкэт», пилотируемые летчиками морской авиации, сбили над базой флота в Скапа-Флоу «Юнкерс-88». Это была первая победа английских летчиков на американском самолете.

Но первые шесть месяцев 1941 года стали для Великобритании самым тяжелым испытанием. В январе «Люфтваффе» продемонстрировали, что их пикирующие бомбардировщики тоже могут атаковать боевые корабли. 10 января авианосец «Илластриес», находившийся в Средиземном море, в результате воздушного налета получил такие серьезные повреждения, что выбыл из строя на десять месяцев. На следующий день Ю-87 потопили крейсер «Саутгемптон».

Зима 1940/41 года: ночные налеты немецких бомбардировщиков

Оперативный план «Люфтваффе» на летние сражения 1940 года был развернутым и подробным. Бомбардировщики должны были наносить удары по истребительной авиации на земле, бомбить аэродромы и «системы наземного управления». Удары должны были быть нанесены по бомбардировочной авиации, по английской авиационной промышленности, в первую очередь по моторостроительным заводам, по портам, как военным, так и гражданским. Кроме этого, бомбардировке должны были подвергнуться города, чтобы запугать живущих в них людей. Возможно, кампания с более ограниченными задачами оказалась бы «Люфтваффе» по плечу, но подобная тотальная война явилась отражением гигантомании, царившей в нацистской верхушке.

1940 год близился к концу, дни становились короче, и «Люфтваффе» вынуждены были перейти к ночным бомбардировкам, однако амбициозная программа не подверглась сколько-нибудь существенным изменениям. Теоретически бомбардировщики по-прежнему пытались нанести удар по такому же количеству целей, какое им не удалось поразить при свете дня. Практически они действовали по тому же принципу, что и английские бомбардировщики: старались отыскать центр города и поджечь его.

«Люфтваффе» полностью пренебрегали такими техническими устройствами, как радионавигационные маяки, до тех пор, пока действовавший в Испании легион «Кондор» не пришел к необходимости их использования. Специалисты поспешно обратились к замечательным приборам слепой посадки, разработанным компанией «Телефункен» для гражданских авиалайнеров, и переоборудовали их, увеличив дальность действия. Два луча радиолокационной наводки «Лоренц», передаваемые из различных точек Германии, пересекались в строго заданном районе Англии. Специально обученные экипажи «следопытов» летели по одному из лучей; когда появлялся сигнал от второго «Лоренца», это означало, что самолет находится над целью. Эта система наведения работала на тех же частотах, что и приемники «Лоренц», которыми были оснащены все немецкие бомбардировщики, так что никакого дополнительного оборудования на них устанавливать не пришлось. Характеристики станций наведения были таковы, что самолет мог принимать их сигналы на расстоянии до 270 миль (при условии, что он находился на высоте 20 000 футов). По мере удаления от станции луч становился шире, и на расстоянии 180 миль бомбардировщик мог быть наведен на невидимую цель с точностью до одной мили. Бомба, падающая в миле от того места, которое вы хотите поразить, еще пригодна для нанесения удара по городу, но совершенно бесполезна, если требуется разрушить завод.

Однако с помощью усовершенствованной системы «Икс-Герет» точность наведения повышалась настолько, что появлялась возможность наносить удары по точечным объектам. И в этом случае использовались пересекающиеся лучи, только теперь для большей точности их было три. В каждом бомбардировщике имелись часы, очень напоминающие кухонный таймер-будильник. Первый луч просто предупреждал штурмана. Сразу же вслед за этим появлялся сигнал от второго, и штурман включал таймер. Как только раздавался сигнал от третьего луча, штурман останавливал одну стрелку часов. Вторая продолжала двигаться к первой. Как только стрелки встречались, замыкался электрический контакт и бомбы падали вниз.

Действие этого маленького замечательного устройства было основано на принципе точного определения одной из самых таинственных величин: скорости самолета относительно земли. Часы засекали промежуток времени между пересечениями с двумя соседними навигационными лучами. Поскольку действительная скорость самолета относительно поверхности земли была известна (без учета поправок на навигационные ошибки и неточные данные относительно ветра), таймер точно определял пройденное над землей расстояние, и бомбы или сигнальные устройства сбрасывались строго на цель. Вслед за «следопытом» подлетали основные силы бомбардировщиков, наносившие удары по местам пожаров или сигнальных устройств. Опытный экипаж с помощью «Икс-Герет», летящий на высоте 20 000 футов и находящийся на удалении 180 миль от станции, мог выйти на цель с точностью 60 футов.

Еще в ночь с 13 на 14 августа, в самый разгар летних боев, разведывательные отряды 100-й боевой группы пробовали свои силы, нанося удары по объектам авиационной промышленности Великобритании. В эту ночь девять бомбардировщиков Хе-111 совершили налет на Бермингем и сбросили бомбы на завод «Касл Бромуич», продукция которого использовалась при производстве «Спитфайров». Только четырем экипажам удалось выйти на цель, и одиннадцать 250-килограммовых бомб причинили лишь незначительный ущерб. В эту же ночь пятнадцать «Хейнкелей» того же самого разведывательного отряда нанесли удар по заводу «Шорт Бразерс» в Белфасте и уничтожили пять новых четырехмоторных бомбардировщиков «Стирлинг», готовых к отправке в боевые части Королевских ВВС.

Задача, стоявшая перед немецкими бомбардировщиками, была не из простых. Надвигалась зима, погода ухудшалась с каждым днем, и аварии происходили все чаще. Штурманы сбивались с пути по дороге домой: некоторые самолеты даже садились на английские аэродромы. Данные о направлениях и длинах волн навигационных лучей перехватывались аналитиками Блетчли-Парка; специальные глушители искажали эти сигналы, затрудняя работу немецких штурманов. И все же ночь за ночью бомбардировщики с черными крестами на крыльях появлялись в небе над Англией.

Лондонцы стали первыми жителями крупного современного города, в течение продолжительного времени подвергавшимися систематическим ночным бомбардировкам. Оставаться на ночь в метро было запрещено, но у них хватило ума нарушить это распоряжение. Горожане покупали билеты, пробирались через турникеты и спускались на платформы, нагруженные одеялами, бутербродами, термосами с чаем, подушками, а со временем и раскладушками. У властей не было другого выхода, кроме как изменить свой подход. Местные власти выделили деньги на закупки биотуалетов, коек и столовых принадлежностей, и через какое-то время этот подземный мир заменил лондонцам дом и социальный клуб, где семьи весело проводили вместе время, сторожили друг другу койки и выходили домой только для того, чтобы принять ванну и взять чистую смену белья.

С самого начала было совершенно ясно, что эффективного средства борьбы с ночными налетами нет. Возможно, именно этим объясняется то, как упал боевой дух лондонцев в первые несколько недель ночных бомбежек. Правительство приготовилось к худшему. В октябре 1940 года солдаты 4-го гвардейского гренадерского батальона, расквартированного в Уонстеде за пределами Лондона, получили приказ «постоянно находиться в состоянии готовности оказать помощь полиции в случае возникновения общественных беспорядков при особенно сильных разрушениях в лондонском Ист-Энде». Батальон находился в повышенной готовности в течение одиннадцати месяцев.

Но лондонцы — подобно жителям других городов — вскоре привыкли к тому, что они назвали «блицем». Зоны бомбометания, подобно районам развития города, повторяли изгибы Темзы. Хотя трудно измерять бомбардировки относительным страданием населения, все же отметим, что наиболее счастливым районам центральной части Лондона — Вестминстеру, Сити и Саутварку — за первые два месяца ночных бомбардировок досталось в среднем по 20–30 бомб на каждые сто квадратных акров территории. Самые несчастливые районы — Суррей, Лондонский порт, Шордитч Холборн и Челси — получили в среднем от 31 до 52 бомб.

Бомбардировки оказали на лондонцев сплачивающее действие. Почти у каждого был свой рассказ о бомбах. Одна молодая женщина так описывала звук падающей бомбы:

«Рядом разорвалась еще одна бомба, на этот раз ближе — и вдруг над крышами раздался странный скрежет — казалось, кто-то царапает по небу сломанным ногтем. Он длился не больше одной секунды, а потом раздался оглушительный грохот — казалось, бомба упала за соседним домом (на самом деле она взорвалась за Верхней Парк-роуд), и я почувствовала, как подо мной содрогнулась земля».

На моей памяти падающая авиабомба производила звук, больше похожий на шелест обернутого бумагой пакета по металлическому желобу, но сломанный ноготь — это более живое сравнение. «Люфтваффе» применяли широкий спектр взрывчатых веществ в емкостях самых разнообразных размеров, форм и конструкций. В начале войны немецкие бомбы, начиненные взрывчатым веществом высокой разрушительной силы, варьировались в пределах от 50 до 500 килограммов, но вскоре noявились толстые 1000-килограммовые (2200-фунтовые) бомбы, содержащие 600 килограммов взрывчатого вещества, которые сотрудники отрядов по обезвреживанию неразорвавшихся бомб прозвали «Германами». Самой тяжелой бомбой, сброшенной «Люфтваффе» во время «блица», была СЦ-2500, «Макс», имевшая почти четыре метра в длину и весившая чуть меньше двух с половиной тонн. Только два экипажа (оба из 26-го отряда III группы) имели разрешение сбрасывать такие бомбы на Великобританию. Впервые эти бомбы были применены в ночь с 20 на 21 ноября 1940 года.

Самым разрушительным оружием воздушной войны были зажигательные бомбы. Пожары выводили из строя даже тяжелое машиностроительное оборудование, выдерживавшее взрывы обыкновенных бомб. Зажигательные бомбы подразделялись на те, в которые разливался горящий мазут, и начиненные смесью бензина и фосфора.

Самой распространенной зажигательной бомбой — с которой вблизи столкнулся за время войны практически каждый житель Лондона — была 1-килограммовая бомба, начиненная магнием и термитом. Загасить такие бомбы было довольно легко, если вовремя засыпать их песком, но некоторые снабжались также зарядами взрывчатого вещества. Зажигательные бомбы сбрасывались тысячами, и вызванные ими пожары бы-ли причиной трех четвертей урона, нанесенного во время войны бомбардировками английских и немецких городов.

До тех пор пока бомбы не начали падать на территорию Beликобритании, министерство внутренних дел предписывало обходиться с подобными неразорвавшимися устройствами так же, как с бродячими собаками: сотрудники полиции должны были собирать их и доставлять в специально отведенные места. Потребовалось несколько месяцев войны и несколько бомб, случайно упавших на Шетландские острова, чтобы министерство внутренних дел призналось, что не имеет ни малейшего понятия, как обращаться с неразорвавшимися бомбами. 2 февраля 1940 года оно выделило для этой задачи Королевских саперов. Вскоре солдаты, передвигавшиеся на машинах с выкрашенными красной краской крыльями и с необычными желтыми значками в форме жучков на рукавах, стали для лондонцев героями. Сначала работа, которую им приходилось выполнять, была довольно несложной. Один из бойцов отряда по борьбе с неразорвавшимися бомбами объяснял, что до конца июня:

«Мы осторожно откапывали бомбу; затем удаляли или пытались удалить кольцо, блокирующее взрыватель, часто с помощью молотка и зубила; а потом, если еще к этому моменту оставались живы, вынимали взрыватель и запал. Эта последняя операция осуществлялась или вручную, или с помощью веревки, привязанной к взрывателю, за которую его вытягивали, отойдя на безопасное расстояние. Несмотря на неизбежные при таких кустарных методах потери, мы со временем научились справляться с бомбами довольно неплохо».

Но по мере продолжения бомбардировок отряды оказались заваленными работой. К августу 1940 года скопилось 2400 неразорвавшихся бомб, которые необходимо было обезвредить. В следующем месяце их количество возросло до 3759. К этому времени на помощь пришли специалисты флота и Королевских ВВС. Не отставали и добровольцы: была создана Вспомогательная добровольная служба разоружения бомб, и к марту 1941 года в ее составе было 250 человек, по различным убеждениям отказавшихся от военной службы.

Бомбы замедленного действия часто парализовали жизнь в Лондоне. Особенно много хлопот доставляли бомбы, упавшие на железнодорожные узлы. Больше всего забот вызвал «Герман», пробивший дыру в ступенях собора Святого Павла. Специалисты, внимательно исследовавшие место попадания, обнаружили, что бомба прошла в землю по извилистой траектории на глубину пятнадцать футов и находится почти под башней с часами. Собор Святого Павла, творение рук архитектора Рена, чей купол отчетливо вырисовывается на фоне неба, уже давно стал символом города и пользовался особой любовью его жителей. Сама мысль о том, что его фасад будет разрушен, наполнила печалью сердца лондонцев.

Работы по обезвреживанию бомбы были поручены подразделению 16/17 5-й роты спецвойск под командованием лейтенанта Роберта Девиса. Вскоре после начала работ «Герман» сместился и провалился еще на двенадцать футов. Когда бомба была откопана, оказалось, что она оборудована взрывателем Тип 17 замедленного действия, которые обычно защищались блокиратором «Zus-40», препятствующим извлечению взрывателя. Это было очень неприятное известие. В то время не были найдены способы обезвреживать такие взрыватели, и инструкция требовала уничтожать все бомбы, оснащенные взрывателем Тип 17, на месте.

Команда по разоружению не подчинилась приказу. К лебедке, поднимавшей бомбу, был подогнан как можно ближе грузовик, и 1000-килограммовая махина была на него осторожно уложена. Лейтенант Девис сел за руль и поехал по улицам, движение по которым было перекрыто полицией, к болоту Хэкни, огромному пустырю, где уничтожались неразорвавшиеся бомбы.

На короткий промежуток времени лейтенант Девис и его саперы стали самыми знаменитыми людьми в Великобритании. Ими восторгались и их почитали так, как нынешних спортивных звезд. Они получали письма со всех концов страны. Лейтенант Девис и сапер Джордж Уайли стали первыми кавалерами только что учрежденного «Георгиевского креста». Два года спустя Девис, обвиненный в мошенничестве, был с позором уволен из армии. История сапера Джорджа Уайли также имеет печальный конец. В 80-е годы он, разочарованный, по его словам, тем, что ему приходится жить в стране, где попираются права женщин и пенсионеров, выставил свой орден на продажу. Покупатель — расположенный поблизости банк — передал «Георгиевский крест» собору Святого Павла.

К отрядам по обезвреживанию бомб нередко обращались с просьбами разобраться с другими странными предметами. Один из офицеров, только что разрядивший бомбу, сидел в кафе и пил чай, когда к нему подошла пожилая дама, сказавшая, что во двор ее дома упал обломок аэроплана. На вопрос, как этот обломок выглядит, она ответила, что он напоминает большой котел.

«Полагаю, мне лучше пойти вместе с вами и взглянуть, что это такое», — предложил офицер, и они направились в дом, расположенный в нескольких кварталах.

Четыре вытертые ступени вели вниз с кухни во внутренний дворик, окруженный высокой кирпичной стеной. Прямо у лестницы, почти скрытая резными перилами, лежала авиабомба!

«Мы построили лестницу так, чтобы было удобнее доставать из подвала уголь».

Муж старой дамы сколотил новую лестницу в опасном соседстве с одной из тех морских мин, что немцы сбрасывали на парашютах на наземные цели. Прозванные лондонцами «сухопутными минами», эти устройства были настроены срабатывать на определенное атмосферное давление, и взрыв над землей вызывал большие разрушения.

Зарево над Англией

На протяжении трех месяцев навигационные лучи «Люфтваффе» пересекались высоко в воздухе над Королевскими доками, но потом они передвинулись к самому центру Лондона. Около 7 часов вечера 29 декабря 1940 года немецкие бомбардировщики появились над Сити, районом банков, где находится большая часть архитектурных памятников Лондона. Первыми летели «следопыты» из 100-й боевой группы. На штурманских картах этот район был обозначен как цель «Отто». Следопыты сбросили 10 470 зажигательных бомб, и весь район озарился пламенем пожаров. По общему убеждению, это была самая страшная ночь за все время «блица». 136 участвовавших в налете бомбардировщиков действовали на небольшом удалении от своих баз, и поэтому за счет уменьшения запасов горючего они взяли максимальную бомбовую нагрузку. Огромное количество зажигательных бомб привело к возникновению сильных пожаров, подобных которым Лондон не видел со времени Великого пожара 1666 года. Для многих эта ночь сохранилась в памяти как ночь гибели города. В ту декабрьскую ночь были разрушены восемь церквей работы Рена. Пострадало и прекрасное здание Ратуши пятнадцатого века.

Еще со времен «блица» «Люфтваффе» выбирали для особо крупных налетов ночь с субботы на воскресенье. В это время конторы Сити, занимающего квадратную милю, практически совершенно пусты. Уровень воды в Темзе был очень низким. Пожарным приходилось пробираться по холодной глубокой грязи, чтобы подвести воду к насосам. Власти к тому времени еще не ввели обязательные противопожарные наблюдательные службы. Пожары разгорались никем не замеченные, и нарушенная телефонная связь затрудняла передачу сообщений о новых очагах возгораний. Зажигательную бомбу можно загасить за полминуты, если под рукой есть ведро с песком. Герберт Мейсон, чья фотография собора Святого Павла, окруженного огнем пожаров, стала одним из символов войны, писал:

«Я в одиночку мог предотвратить ущерб на сумму в сотни тысяч фунтов, но здания были заперты, и никто не мог проникнуть внутрь. Нас было так мало. Картина была очень трагичной».

Жар и огонь создавал такую угрозу, что пожарные — как и в 1666 году — разрушали здания, создавая преграды на пути распространения искр и огня.

Налет завершился через три часа. По волшебно-счастливому стечению обстоятельств северную Францию затянули густые тучи, и плохая видимость не позволила продолжить выполнение операции, которая по замыслу должна была продолжаться девять часов. На следующий день погода ухудшилась еще больше, и так продолжалось до тех пор, пока немецкие аэродромы не завалил снег. Великобритания получила небольшую передышку.

Ночные бомбардировки продолжались, однако очевидцы свидетельствуют, что подобного кошмара больше не повторилось. С большим запозданием, но власти все же организовали службу противопожарных дежурств. В начале войны центральное правительство и местные власти были застигнуты врасплох немецкими бомбардировками.

Король и королева на ночь уезжали в Виндзор, и большинство лондонцев искали способы найти ночлег своим семьям подальше от города, ставшего мишенью ночных налетов. Те же, кому это оказалось не под силу, столкнулись со всеобщим нежеланием властей предоставлять удобные бомбоубежища, в которых можно было находиться и днем и ночью. Также оставались большие проблемы с предоставлением жилья людям, лишившимся крова. Однако недостатки местных властей не оставались незамеченными, и чиновники, обходящие оставшиеся после налетов развалины, постоянно выслушивали гневные обвинения горожан.

Но постепенно усовершенствования радаров, которыми оснащались ночные перехватчики, позволили Королевским ВВС бороться с немецкими бомбардировщиками. Специальные отряды английских истребителей стали барражировать ночное небо над немецкими аэродромами, готовые атаковать возвращающиеся с задания немецкие бомбардировщики, садящиеся на освещенные взлетно-посадочные полосы с зажженными посадочными огнями.

Маршал авиации Шолто Дуглас, ставший командующим истребительной авиации, всячески старался внедрить в качестве ночного перехватчика двухмоторные американские истребители «Дуглас Хавок»:

«Самой многообещающей мыслью, на развитие которой было потрачено много средств, времени и сил, было увеличение дальности действия установленного на самолетах радара. Известный под названием «Турбинлайт», он требовал совместного применения с прожектором… За неприятельским самолетом, ставшим мишенью английских истребителей, пристраивались два самолета. «Хавоку» предстояло отыскать немецкий бомбардировщик с помощью радара и осветить его лучом прожектора так, чтобы следовавший рядом «Харрикейн» сблизился с противником и поразил его».

Использовать прожектор мощностью 2700 миллионов ватт, установленный на самолете, было задачей весьма непростой. А летать на «Харрикейне» в связке с нагруженным таким образом «Хавоком» было практически невозможно. Как жаль, что потратившему «много средств, времени и сил» на развитие этой идеи Шолто Дугласу не пришло в голову, что как только летчик «Хавока» обнаружил на экране своего радара неприятельский бомбардировщик и пристроился к нему в хвост, ему больше не требовался летящий рядом помощник в лице «Харрикейна». Он мог сам поразить немецкий самолет имеющейся у него пушкой.

По мере того как англичане все больше узнавали о системе немецких навигационных лучей, меры противодействия становились все эффективнее. Высокочастотные сигналы, передаваемые английскими передатчиками, искажали систему наведения, но и здесь бывали сбои. Так, англичане заранее узнали о намеченном на 14 ноября 1940 года налете на Ковентри, но станции-глушители не смогли настроиться точно на частоту сигнала немецких систем — разница была такой же, как между свистом и писком, едва различимая для слуха человека; но точные частотные фильтры немецких приемников без труда выделили навигационные лучи из шума. Именно это позволило немецким бомбардировщикам-разведчикам отыскать Ковентри, и после этого сменяющие друг друга волны бомбардировщиков нанесли по городу опустошительный удар. Центр Ковентри, в том числе древний собор, был полностью разрушен; погибло множество мирных жителей, однако сотрудник департамента городской инженерии написал: «Многие утверждают, что бомбовые удары наносились без разбора, но наши исследования показали, что немцы атаковали строго определенные цели, стараясь поразить промышленные объекты».

Навигационные лучи работали довольно эффективно, но уже в начале января 1941 года большие потери и усиливающееся противодействие англичан убедили командование «Люфтваффе» перенести налеты с промышленных центров в глубине острова на цели на побережье, отыскать которые было гораздо проще с помощью навигационных лучей. Семь ночей в мае немецкие бомбардировщики наносили массированные успешные удары по Ливерпулю и побережью в районе Мерси. Центр города был превращен в руины. Взорвался корабль, загруженный 1000 тонн боеприпасов, предназначенных войскам на Ближнем Востоке, что причинило большой ущерб портовым сооружениям и стоявшим рядом судам. Не менее 160 человек погибли в бомбоубежище в одной из школ, еще 60 в больнице. Для расчистки улиц от развалин были привлечены войска. Больше 70000 человек остались без крова.

Появилось усовершенствованное немецкое устройство наведения, «Игрек-Герет». Сразу же за этим последовали контрмеры. Нет сомнения, немцы могли бы и дальше совершенствовать свое навигационное оборудование, а не переносить цели налетов, но к весне 1941 года бомбардировочная кампания «Люфтваффе» потеряла темп. Это стало заметно не сразу, и в ночь на 10 мая при свете полной луны Лондон подвергся одному из самых разрушительных налетов. Были попадания бомб в здание Парламента, в Вестминстер-Холл и башню Виктория. В Лондонском Тауэре и Монетном дворе возникли пожары. Всего в городе было зафиксировано около 2000 пожаров, из которых девять имели классификацию «особо крупных», собравших более чем по 100 пожарных команд. Все лондонские службы жизнеобеспечения работали на пределе. Но это был прощальный поклон «Люфтваффе». Укорачивающиеся ночи в сочетании с подготовкой вторжения на Балканы и приготовлениями к титанической схватке с Советским Союзом стали причиной того, что немецкие бомбардировочные эскадрильи стали постепенно перелетать на юг. Им предстояла другая работа.

Высотные воздушные бои

В ноябре 1940 года, когда ночные бомбардировки английских городов были в самом разгаре, истребители Королевских ВВС стали встречаться с новым противником: усовершенствованной версией «Мессершмитта» Ме-109Ф. Эти самолеты расправлялись со «Спитфайрами», обрушиваясь на них сверху. Даже «Спитфайры» по высотным характеристикам не могли сравниться с новыми немецкими истребителями; «Харрикейны» же уступали им безоговорочно.

К концу 1940 года уже никто не ставил под сомнение, что истребитель является одним из самых важных видов оружия, и обе противоборствующие стороны рассматривали его как показатель уровня промышленных технологий. В предвоенный период перспективы воздушного боя на большой высоте в Королевских ВВС даже не рассматривались, но теперь стало ясно, что это козырная карта истребителя. Высота дает летчику-истребителю огромное преимущество над противником. Только скорость является для него еще более важной, но даже скорость можно обменять на высоту.

Верхушка командования истребительной авиации Королевских ВВС с огорчением узнала, что «Спитфайры» крайне трудно модифицировать так, чтобы они смогли на равных сражаться на больших высотах с новыми «Мессершмиттами». Для этого им требовались более длинные крылья, но сделать это было нельзя, не увеличив их прочность. Полеты на больших высотах также требовали усовершенствования авиационных двигателей; кроме того, лопасти воздушных винтов «Де Хэвиленд» с постоянным углом на большой высоте обледеневали. И в других отношениях «Спитфайр» отставал от нового «Мессершмитта». Элероны английского истребителя были обтянуты перкалем, а на двигателе был установлен карбюратор с поплавковой камерой, в то время как двигатели «Мессершмиттов» были оборудованы устройствами непосредственного впрыска топлива. И все эти недостатки усугублялись упрямой решимостью высшего командования Королевских ВВС начать вторжение в воздушное пространство противника.

Дневные «чистки»

Весной 1941 года новое командование английской истребительной авиации, с помощью теории «большого звена» устранившее Даудинга и Парка, горело желанием доказать справедливость своих предположений. Приняв на вооружение свою теорию, они отправили подразделения истребителей барражировать над северной Францией (эта операция получила кодовое название «Ревень»). Подобные полеты были крайне непопулярны среди английских летчиков, получивших приказ в случае необнаружения немецких истребителей атаковать наземные цели. Напротив, отдел по связи с прессой министерства авиации максимально раздул этот «крен в сторону Франции», и газеты, жадно ждущие рассказов о новых военных успехах Великобритании, откликнулись огромными заголовками на передовых полосах.

Эти рейды истребителей Королевских ВВС мало способствовали достижению победы в войне, и вскоре была придумана новая тактика. Истребители стали летать в сопровождении бомбардировщиков. Операция получила новое кодовое название: «Цирк». Командование ВВС утверждало: «Цель этих рейдов — заставить противника вступить в бой в обстановке, тактически благоприятной для наших истребителей». В действительности же это означало, что английские истребители уступают Ме-109Ф на больших высотах. Следовательно, Королевские ВВС должны выманить немецкие истребители на небольшие высоты. Когда немцы не клюнули на истребители, было решено направлять в качестве приманки бомбардировщики. Для этой весьма незавидной роли был выбран «Шорт Стирлинг» — единственный английский четырехмоторный бомбардировщик. У него был очень небольшой максимальный потолок, и при свете дня со «Стирлингами» без труда расправлялись немецкие зенитные орудия, не давая возможности «Спитфайрам» вступить в бой. Боевой журнал 74-й эскадрильи отмечает, что «потери были очень высоки и убыль опытных летчиков не восполнялась прибывавшими в эскадрилью молодыми пилотами». С начала года и до середины июня 1941 года Королевские ВВС совершили 104 вылета по плану «Ревень» и 11 — по плану «Цирк». При этом они потеряли 33 летчика и сбили 26 немецких самолетов.

Неэффективность «чисток», осуществляемых Королевскими ВВС, можно оценить тем, что немцы в самый разгар этих «чисток» начали передислокацию истребительных частей из Франции. В мае на Западе осталось только две истребительных группы: 2-я (Рихтгофен) и 26-я (Шлагетер) под общим командованием Адольфа Галланда.

Истребитель немецкого конструктора Мессершмитта был великолепной машиной, и Ме-109Ф, вероятно, стал его самой удачной модификацией. Но и «Спитфайр» английского конструктора Митчелла был шедевром, и до самого конца войны он подвергался усовершенствованиям и модификациям. И в то время как крылья «Мессершмитта» были слишком хрупкими, чтобы нести более мощное вооружение, «Спитфайр», начавший войну с четырьмя пулеметами «Браунинг» в каждом крыле, мог проглотить практически все, что угодно. В спешном порядке были изготовлены с полдюжины модификаций «Спитфайра», в основном из уже старых машин. В различных моделях «Марки V» были установлены более мощные двигатели «Мерлин», усовершенствованные воздушные винты, размещенные в крыльях пушки и металлические элероны; у части самолетов были все эти изменения. И хотя новый Ме-109Ф по-прежнему незначительно превосходил по характеристикам эти усовершенствованные «Спитфайры», разница в классе заметно уменьшилась; кроме того, в строю «Люфтваффе» оставалось также много старых «Эмилей».

Но немецкие конструкторы давно поняли, что усовершенствованию «Мессершмитта» есть предел, и параллельно с производством Me-109 развернулось создание принципиально нового истребителя. «Фокке-Вульф» ФВ-180 был легкой машиной, на которой был установлен мощный двигатель БМВ. Летом 1941 года один экземпляр нового истребителя был направлен в 26-ю Истребительную группу, базировавшуюся в Аббевилле и Сен-Омере, для испытаний в боевых условиях.

Только в сентябре 1941 года в английских боевых сводках стал упоминаться новый истребитель, появившийся у противника, хотя «Фокке-Вульф» принимал участие в боевых действиях начиная с июля. Алан Дир, один из лучших летчиков-истребителей Второй мировой войны, так вспоминает первую встречу с ФВ-180:

«Звено из Норт-Вилд должно было лететь над звеном из Хорнчерча, и этот массированный боевой порядок должен был совершить рейд над занятой противником территорией, имея цель «искать и уничтожать неприятеля», как было сказано в полетном задании».

Но ФВ-180 оказался серьезным противником; на глазах у Дира новый немецкий истребитель расправился с летчиком его эскадрильи:

«На долю секунды «Спитфайр», казалось, застыл в воздухе, но тотчас же сложился и разломился надвое, и обе части полетели кружась вниз: ФВ-180 продемонстрировал ужасную убойную силу своих четырех пушек и двух пулеметов.

[Дир возвратился на базу.] Совершив посадку, я стал подруливать к стоянке, сперва не заметив ничего необычного. Но когда я оказался совсем близко, я с изумлением и недоумением увидел, что «Спитфайров» на своих местах осталось очень мало. Навстречу мне заторопился Брэд Уокер, и по выражению его лица я понял, что произошло нечто ужасное.

«Рад видеть, сэр, что вы вернулись, мы думали, вас тоже сбили», — таким было его мрачное приветствие».

Эскадрилья Дира потеряла две трети «Спитфайров». Для разведслужб внешний вид нового немецкого истребителя явился полной неожиданностью. Рядные двигатели с жидкостным охлаждением, казалось, раз и навсегда доказали свое превосходство для всех современных истребителей, однако новый «Фокке-Вульф» с звездообразным двигателем превосходил по скорости «Спитфайр VB». На ФВ-180 был установлен 42-литровый 14-цилиндровый двигатель БМВ-801 с расположенными в два ряда цилиндрами. Впоследствии появились усовершенствованные «Мерлины», новые двигатели для ФВ-190, но БМВ-801 остался, пожалуй, самым совершенным поршневым авиационным двигателем. Но уже совсем недалеко было время реактивной авиации.

Действия английской бомбардировочной авиации в 1939–1941 годах

Бомбардировочная авиация Королевских ВВС вступила в войну совершенно неподготовленной к выполнению той задачи, которая, как настойчиво твердили авиационные генералы, будет единственным способом достижения победы в грядущей войне. Бомбардировщиками с максимальной грузоподъемностью были двухмоторные «Армстронг-Уитворт Уитли», «Хендли-Пейдж Хэмпден» и «Виккерс Веллингтон», и в марте 1939 года общее число самолетов этих трех типов не превышало пятидесяти. Остальную часть бомбардировочных сил составляли «Фейри Бэттл» и «Бристоль Бленхейм», способные нести всего 1000 фунтов бомбовой нагрузки и обладавшие таким небольшим радиусом действия, что применение их для нанесения ударов по целям в Германии с английских баз было практически невозможно.

Не было ни четырехмоторных бомбардировщиков, ни тяжелых бомб. В 1918 году самая тяжелая бомба, имевшаяся в арсенале Королевских ВВС, весила 1650 фунтов; в 1939 году самая тяжелая бомба весила 500 фунтов[281]. Несмотря на то что в довоенные годы считалось, что бомбардировщикам предстоит летать днем, для их защиты не было принято почти никаких шагов, а мысль о возможном истребительном сопровождении отвергалась с ходу[282]. Много разговоров было про мощное стрелковое вооружение бомбардировщиков, однако устанавливаемые в башни мелкокалиберные пулеметы были ничуть не лучше тех, что использовались в предыдущую войну, и, разумеется, никак не могли быть действенным средством борьбы с современными скоростными самолетами, сделанными из металла. Не было в бомбардировочной авиации и надежного прицела. Установленный на большинстве самолетов курсовой прицел мало чем отличался от металлической линейки с делениями.

Командование ожидало, что бомбардировщики, не имеющие никаких иных навигационных систем, кроме рамочной антенны, будут определять свое местоположение с помощью треугольника скоростей. Подобный «абсолютно точный» метод основывался на том, что летчик, имея прогноз погоды, рассчитывает курс, учитывая поправку на скорость ветра. Этот способ еще подходит для летчиков-любителей, совершающих полеты в районе аэроклуба, но, по оценкам руководства бомбардировочной авиации, самолет с помощью таких расчетов выходил на цель с точностью не выше 50 миль. Поэтому Королевские ВВС направляли штурманов на четырехмесячные курсы астронавигации, где их учили обращаться с пузырьковым секстаном «Марка IX». Любой знакомый с основами навигации по звездам знает, как трудно измерить склонение звезды и в соответствии с этим определить свое положение, находясь на земле. Те же самые действия в тесной кабине быстро летящего бомбардировщика — это уже подвиг. Разумеется, в облачную погоду пользоваться этим методом было нельзя; а в ясные лунные ночи бомбардировщики становились уязвимой добычей истребителей и были прекрасно видны наводчикам зенитных орудий с земли.

В самую первую военную ночь — еще до того, как английские бомбардировщики совершили налет на немецкие военно-морские базы, — десять «Уитли» были отправлены с заданием разбросать над территорией Германии 13 тонн листовок. Королевские ВВС были не в восторге от подобного приказа, однако вскоре такие операции стали для бомбардировочной авиации обычным делом. Содержание листовок являлось строжайшей тайной. Вице-маршал авиации Артур Гаррис, командующий 5-й группой бомбардировочной авиации, сказал о них так: «На аэродромах с ними необходимо было обращаться, соблюдая все правила обращения с секретными документами, и несмотря на все наши обращения, эти правила так и не были отменены… Содержание этих листовок было просто детским или идиотским, так что, возможно, оно и к лучшему, что его держали в тайне от английской общественности, хотя нам приходилось рисковать и людьми, и техникой, разбрасывая их над врагом».

В первые три месяца войны бомбардировщики «Уитли», на которые легла основная нагрузка по осуществлению этих бесполезных операций, понесли 6-процентные потери. Это было довольно много, учитывая то, что агитационные самолеты практически не встречали сопротивления, но в сравнении с огромными потерями, которые несли английские бомбардировщики во время дневных налетов, эти данные убедили командование Королевских ВВС в том, что будущее бомбардировочной авиации — в ночных налетах.

До мая 1940 года в соответствии со специальной правительственной инструкцией английские бомбардировщики наносили удары исключительно по военным целям. Все изменилось после стремительного броска немецких армий на запад и назначения Черчилля на пост премьер-министра. 15 мая 99 самолетов поднялись в воздух, имея задание нанести бомбовый удар по железнодорожным узлам и нефтеперерабатывающим заводам Рура. Это явилось началом стратегических бомбардировок, которые не прекращались до 1945 года.

В течение всего лета 1940 года скопление барж и судов, подготовленных для операции «Морской лев», представляло великолепную цель для ночных атак, но бомбовые бароны не желали этого видеть. Они настаивали на том, что подобные тактические цели являются менее важными, чем цели стратегические.

Их уступки в борьбе с насущной угрозой не шли дальше согласия наносить удары по алюминиевым заводам и другим объектам, имеющим столь же отдаленное отношение к ожидавшемуся вторжению на острова. Если учесть, что подобные налеты могли совершаться только в лунные ночи и бомбардировщики с трудом могли найти цели, находящиеся на большом удалении от баз, решающего эффекта подобные удары вряд ли могли достичь. Разумеется, авиационные шишки по-прежнему боялись, что тактические операции поставят бомбардировочную авиацию под контроль сухопутных и военно-морских сил, таким образом лишив их обретенной с большим трудом независимости. Единственным компромиссом явилось то, что дальние бомбардировщики, не нашедшие ночью удаленных целей, должны были на обратном пути наносить удары по аэродромам на оккупированной неприятелем территории. «Бленхеймы» 2-й бомбардировочной группы понесли во время дневных налетов такие большие потери, что им было предписано наносить удары только в том случае, если над целью имеется достаточный покров облачности. Это привело к тому, что в июле 90 процентов вылетов было отменено. Только 13 сентября все бомбардировочные эскадрильи получили приказ нанести удар по силам вторжения. Вот что рассказывает летчик «Бленхейма», бомбивший Остенде:

«Теперь было видно все побережье «Черной лужи», как мы называли порты к западу от Дюнкерка, где были сосредоточены силы вторжения. Зрелище было захватывающим. Причалы Кале пылали. Весь берег в районе Булони- был охвачен огнем, простиравшимся на несколько миль. Все побережье Франции, казалось, превратилось в огненный барьер, лишь изредка местами разрываемый ослепительно яркими вспышками рвущихся бомб и разноцветными следами трассирующих пуль, вспарывающих ночное небо».

23 сентября аэрофотосъемка показала, что количество транспортных судов в портах между Флашингом и Булонью уменьшилось почти на треть. Угроза неминуемого вторжения отступила.

Битва за Британию завершилась, но не было никаких признаков того, что командующие бомбардировочными соединениями армий всех стран мира вынесли из нее хоть какие-нибудь уроки. Верховное командование «Люфтваффе» нисколько не изменило тактику боевых действий, и когда немецкие армии вторглись в бескрайние просторы Советского Союза, бомбардировочные силы были нисколько не больше, чем в 1939 году! А их качество значительно снизилось.

Большие начальники ВВС американской армии не видели причин отказываться от своих теорий насчет дневных бомбардировок. Они были уверены, что неудача «Люфтваффе» в действиях над Великобританией была обусловлена исключительно неправильными боевыми порядками, малыми высотами, недостаточным вооружением, небольшой скоростью и слишком легкими и хрупкими планерами бомбардировщиков. Другими словами, бомбардировщики Хе-111 не могли действовать без сопровождения истребителей только потому, что они не были «Боингами» Б-17. Не было усвоено никаких уроков из неудовлетворительно малого радиуса действия истребителей сопровождения Me-109, из необходимости применять дополнительные топливные баки — никто не придал значения тому, какие опустошительные потери несли бомбардировщики, совершавшие рейды днем без сопровождения истребителей.

Командование бомбардировочной авиации Королевских ВВС не усвоило никаких уроков из Битвы за Британию и последовавшего за ней «блица» ночных налетов. То обстоятельство, что боевой дух лондонцев не был сломлен ночными бомбардировками, не изменило отношение главнокомандующего Королевскими ВВС сэра Чарльза Портала к стратегическим бомбовым ударам. Немцы, сказал он, не смогут переносить бомбежки так же, как англичане.

Даже обладая разведывательными силами и системами электронной навигации (отсутствующими в Королевских ВВС), «Люфтваффе» наносили по Великобритании слишком разрозненные и нерегулярные удары, чтобы они имели какой-то результат. Учитывая это, комиссия под руководством Д. М. Батта из секретариата кабинета министров тщательно изучила донесения о выполнении заданий и 633 фотографии, сделанные во время ста с лишним налетов, осуществленных в июне — июле 1941 года:

«В результате выяснилось, что [из двух третей экипажей, доложивших о поражении указанных в полетном задании целей] только треть вышла в заданное место с точностью до пяти миль. При операциях против объектов в районе Рура это соотношение уменьшилось до одной десятой… Мистер Батт установил, что для экипажей английских бомбардировщиков необходимым условием успеха является лунный свет: в полнолуние два самолета из пяти выходили на цель с точностью до пяти миль; в безлунные ночи это соотношение становилось один из пятнадцати».

Из этого следовал пугающий вывод: атаковать хорошо защищенные объекты на территории Рурского района кроме как в условиях полнолуния является пустой тратой средств. Но именно в полнолуние немецкая противовоздушная оборона действует особенно эффективно. В дополнение к этому неприятному открытию выяснилось, что взрывчатое вещество, используемое в английских боеприпасах, обладает низким качеством и многие бомбы не разрываются.

Четырехмоторный бомбардировщик

Еще до конца зимы 1940/41 года английская бомбардировочная авиация получила первый тяжелый четырехмоторный бомбардировщик. Поставки новых боевых машин шли медленно, процесс прорезания зубов был очень болезненным. Первым в частях появился «Шорт Стирлинг», совершивший первый боевой вылет в феврале 1941 года.

Невысокая скорость и маленький потолок были не единственными недостатками нового бомбардировщика. С появлением в бомбардировочных эскадрильях новых тяжелых машин летать на «Стирлинге» становилось все опаснее. «Мало приятного лететь на своем самолете на высоте 10 000 футов или около того, сознавая, что над тобой на высоте 18 000—20 000 и более футов идут «Ланкастеры» и «Галифаксы», чьи бомбы по пути к цели должны пролететь мимо тебя — печально признаться, но подобные попадания случались, и это приводило к самым плачевным результатам».

И действительно, результаты могли быть самые печальные. Основную часть бомбовой нагрузки стратегических бомбардировщиков составляли зажигательные бомбы, а в крыльях «Стерлингов», в которые они попадали, находились топливные баки. Вследствие вышеперечисленных недостатков потери эскадрилий, оснащенных «Стирлингами», значительно превышали средние. Со временем эти бомбардировщики были отстранены от выполнения ответственных заданий, и в дальнейшем они применялись лишь для буксировки планеров и постановки морских мин.

1941 год был начат с грандиозными планами. Исходя из совершенно недостоверных данных, министерство авиации, начальники штабов и совет обороны при кабинете министров совместно приняли «Нефтяной план». Его. разработчики утверждали, что в связи с тем, что в Германии ощущается острая нехватка нефти, бомбовые удары лишат противника «1,5 миллиона тонн нефти, в результате чего он попадет в весьма затруднительное положение». 15 января командование бомбардировочной авиации получило директиву, содержащую следующие слова: «Главной и единственной задачей бомбовых ударов до получения новых приказов должно быть уничтожение немецких нефтеперерабатывающих заводов».

В действительности немцы не испытывали затруднений с нефтью. Они пользовались всей нефтью, добываемой в Румынии, к тому же в большом количестве нефть поставлял Советский Союз. И это не были строго охраняемые тайны: Уильям Ширер, американский журналист, работавший в Берлине, записал эти данные в своем дневнике.

Сэр Ричард Пирс, ставший главнокомандующим бомбардировочной авиацией, заявил во всеуслышание, что уверен в осуществимости этого нового плана стратегических бомбардировок, хотя он прекрасно сознавал, что по результатам прошедшего года нет никаких оснований тешить себя такими розовыми надеждами.

Интересно, до какой степени те, кто с таким воодушевлением подобострастно восхвалял этот амбициозный план, верили в его успех? У Черчилля определенно были сомнения. Для поражения компрессорной станции или очистного сооружения требовались точные попадания. На смену зиме пришла весна, и с ее приходом не осталось сомнений в том, что такая степень точности выходит за рамки возможностей ночных налетов английской бомбардировочной авиации.

Последние надежды на то, что английские бомбардировки ввергнут экономику Германии в хаос — на это делало особый упор министерство военной промышленности Великобритании, — исчезли в июне 1941 года. Начатое Гитлером наступление на Советский Союз наглядно продемонстрировало всем внушающую безотчетный страх военную мощь Третьего рейха. Боевой дух немецкого народа оставался непоколебимым, и английские бомбардировки были всего лишь безобидными уколами. Вероятно, чиновники министерства авиации осознали это, так как 9 июля заместитель начальника штаба ВВС без особого шума издал приказ «до новых распоряжений сосредоточить основные усилия бомбардировочной авиации на выводе из строя транспортной системы Германии и воздействии на боевой дух гражданского населения в целом и промышленных рабочих в частности». На тот случай, если кто-то не понял истинный смысл этого постановления, в дополнении уточнялось, что для нанесения ударов по определенному классу целей требуется лунный свет, поэтому «приблизительно три четверти месяца возможно добиваться удовлетворительных результатов только в случае массированных, концентрированных и непрерывных атак на крупные промышленные районы и места сосредоточения рабочего класса в тщательно отобранных городах».

Долой «Нефтяной план»; да здравствует «Транспортный план»! Чиновники министерства авиации- подкрепляли свои взгляды необычайно розовыми прогнозами. Например, предполагалось, что если 90 бомбардировщиков выйдут на объект и средняя ошибка нахождения цели составит 600 ярдов, цель будет поражена 112 бомбами и почти 2000 зажигательными бомбами. Таким образом, 15 тонн взрывчатых веществ (от 50 до 100 бомб) полностью выведут из строя железнодорожный узел и, при благоприятном стечении обстоятельств, вызовут задержки поставок важных грузов и нарушение графика перевозок на несколько месяцев. Где Королевские ВВС набрались подобных фантазий?

Приблизительно через шесть недель после начала осуществления «Транспортного плана» был заслушан доклад комиссии Батта, который холодным отрезвляющим ветром реальности ворвался в душную атмосферу Уайтхолла. Однако ничто не могло остудить пыл сэра Ричарда Пирса. На экземпляре доклада он записал свои сомнения. Его начальник штаба разделял скептицизм своего шефа. Единственной действительной проблемой — так, как видели дело они, — было то, что в английской бомбардировочной авиации до сих пор отсутствовали соединения тяжелых бомбардировщиков. К ноябрю 1941 года в Королевских ВВС было 66 тяжелых бомбардировщиков, из них 18 «Стирлингов». Налеты, как дневные, так и ночные, совершали группы по двадцать-тридцать самолетов.

В сентябре 1941 года опытный образец четырехмоторного бомбардировщика поступил для испытаний в боевых условиях в 44-ю эскадрилью. Крылья «Авро Манчестер» удлинили, чтобы установить в каждом по два двигателя «Мерлин» фирмы «Роллс-Ройс». Не дожидаясь результатов испытаний, командование Королевских ВВС направило Черчиллю доклад о том, что всего за шесть месяцев бомбардировочные налеты могут нанести Германии решающий удар. Однако для этого потребуется не меньше 4000 тяжелых бомбардировщиков.

Черчилль язвительно ответил, что, поскольку лишь четвертая часть английских бомб попадает в цель, простое увеличение точности бомбометания позволит в четыре раза увеличить действенную мощь бомбардировочной авиации.

Какими бы устаревшими ни были методы и техническое оснащение Королевских ВВС, пропагандистский орган министерства авиации действовал умело, напористо и безостановочно. В августе 1941 года на экраны английских кинотеатров вышел великолепный 50-минутный фильм «Цель на эту ночь». Отснятый на аэродроме- бомбардировочной эскадрильи и в киностудии, этот фильм обладал силой воздействия хорошей документальной ленты. Летчики Королевских ВВС играли самих себя: людей уверенных, решительных и рассудительных. Сюжет фильма в кратком изложении был опубликован в «Дейли экспресс», впоследствии вышла иллюстрированная брошюра. Через несколько недель появилась 130-страничная книга «Английская бомбардировочная авиация», иллюстрированная документальными фотографиями и диаграммами, в которой с чувством и душевной теплотой рассказывалось о нелегком ратном труде экипажей бомбардировщиков. Отклики на эти публикации показали, что, несмотря на все просчеты и неудачи, министерство авиации одержало победу в самом главном сражении — за общественную поддержку. И все же не все были обмануты. В апреле 1942 года американский военно-воздушный атташе в Лондоне докладывал в Вашингтон: «Английская общественность пребывает в заблуждении, подпитываемом эффективной пропагандистской кампанией, проводимой Королевскими ВВС, что одними массированными бомбардировками можно уничтожить военную машину Германии и одержать победу в войне».

Критика деятельности английской бомбардировочной авиации была разнообразной и убедительной; замечания были как морального, так и практического плана. Они исходили как от сухопутных сил и военно-морского флота, так и от церкви. Однако отныне этим критикам приходилось быть крайне осторожными. Общество было уверено, что экипажи бомбардировщиков являются единственными людьми, способными наносить Германии ответные удары, и повсюду простые люди встречали летчиков с теплотой и признательностью. Они даже не подозревали, что в 1940 и 1941 годах английская бомбардировочная авиация понесла больше потерь, нанося удары по Германии, чем понесли от них сами немцы, и бомбардировки практически никак не повлияли на военный потенциал Германии. К 1945 году, когда английские и американские бомбардировщики уже в течение нескольких лет подвергали Германию постоянным ударам, им удалось сократить производство военной продукции меньше-чем на 10 процентов (некоторые источники приводят цифру 4 процента)[283].

Линия Каммхубера

По мере продолжения ночных налетов английских бомбардировщиков немцы все эффективнее противостояли им. Первоначально немецкие ночные перехватчики действовали над крупными городами, поражая бомбардировщики, обнаруженные с помощью зенитных прожекторов. С назначением на должность командующего противовоздушной обороной Германии генерала Йозефа Каммхубера начались коренные преобразования. Вдоль северного побережья страны были расставлены батареи зенитных орудий, прожектора и радиолокационные станции, и каждая «ячейка» работала в тесном взаимодействии со своим ночным перехватчиком. К 1943 году «Линия Каммхубера» протянулась вдоль Рейна и далее по морскому побережью Голландии и Германии до самой Дании. Помимо этого, особые районы противовоздушной обороны были созданы вокруг крупных промышленных центров.

Единственным практическим ответом Королевских ВВС на это стала тактика прорыва «Линии Каммхубера» плотным многочисленным строем бомбардировщиков, летящих с большой скоростью. Однако английские штурманы не имели электронных навигационных систем, вследствие чего бомбардировщики не могли выдерживать заданный плотный порядок. В ночь на 7 ноября 1941 года Королевские ВВС потеряли 37 бомбардировщиков, почти десять процентов от числа участвовавших в налете. Подобные удары не могли продолжаться. Кроме того, что огромные потери сказывались крайне отрицательно на боевом духе, бомбардировочная авиация просто рисковала в самом ближайшем времени остаться без самолетов.

Сантиметровый радар

Но в то же время в конце 1941 года произошел качественный скачок в развитии английского радара. Ученые давно мечтали о создании небольших радиолокационных станций, которые можно было бы устанавливать на истребителе-перехватчике. Еще 23 июля 1940 года такое устройство было опробовано на «Бленхейме» из эскадрильи перехватчиков, расположенной в Тангмере. Предварительно выведенный на цель с помощью наземной радиолокационной станции, оператор «Бленхейма» увидел точку на экране своего радара и отыскал в темноте немецкий бомбардировщик До-17. Сбитый «Дорнье» упал в Ла-Манш. Впервые в мире был осуществлен ночной перехват с помощью радара, но английские ученые стремились усовершенствовать созданные ими системы. С самого начала войны Дж. Т. Рэндолл и Э. X. Бут из Бирмингемского университета работали над созданием сантиметрового радара. Принципиально отличавшийся от установленных вдоль побережья простых устройств, испускающих «потоки волн», сантиметровый радар, испускавший узкий прерывистый пучок волн короткой длины, значительно более устойчивый к искажениям, открывал дорогу к миниатюризации.

Наконец Рэндолл и Бут совершили прорыв в технологии, позволивший Великобритании значительно опередить в области радиолокации все остальные страны. Сердцем нового радара был кавитационный магнетрон. Технология производства требовала особо точных станков для обработки медной заготовки, воды для охлаждения и сильного электромагнита. Конструкторам понадобилось сочетание опыта работы на производстве, передовых теоретических знаний и большой доли удачи. Несмотря на крайне скудное финансирование работ, новое устройство заработало 21 февраля 1940 года.

Небольшой и очень точный новый радар можно было устанавливать в ночных перехватчиках и использовать для обнаружения неприятельских самолетов в условиях облачности и в темноте. Во время испытаний было замечено, что на электронно-лучевой трубке появляются схематические «картинки» земной поверхности. Водные пространства, здания и лесные массивы отображались свечением различной интенсивности. Подобные усовершенствованные устройства, установленные на бомбардировщиках, могли использоваться для нахождения городов и других четко различимых объектов в условиях отсутствия видимости.

Новый магнетрон представлял собой кусок металла, и, несомненно, он не разрушился бы при падении самолета на землю. Сразу же возникли опасения, что немцы смогут извлечь секретное устройство из сбитого бомбардировщика. Тогда они смогут без труда его скопировать. У Королевского флота на это был ответ: именно такой прибор крайне необходим для обнаружения выплывших на поверхность подводных лодок. На просторах океана можно не тревожиться по поводу того, что секретное устройство попадет немцам в руки. К тому же сантиметровый радар, появился в то время, когда морские коммуникации Великобритании находились в большой опасности. И все же командование бомбардировочной авиации выиграло политическое сражение за сантиметровый радар. После второго налета с участием оснащенных новым радаром бомбардировщиков немцы извлекли секретное устройство из обломков сбитого самолета. Через девять дней английский радар уже обсуждался на совещании высокопоставленных армейских чинов и инженеров.

Значение стратегических бомбардировок

В канун Рождества 1941 года маршал авиации Артур Гаррис, в тот момент возглавлявший делегацию Королевских ВВС в Соединенных Штатах, был назначен командующим английской бомбардировочной авиацией. Все те, с кем встречался в Америке Гаррис, были наслышаны о его взглядах на стратегические бомбардировки, и ни у кого не было сомнений, что с его назначением на новый пост интенсивность английских бомбардировок возрастет. К этому времени с начала войны бомбардировочная авиация потеряла 7448 членов экипажей (убитыми, погибшими в авиакатастрофах и пленными). К концу войны в распоряжении командования бомбардировочной авиации было 1600 тяжелых бомбардировщиков и общие потери достигли 72 350 человек. Страдания Германии продолжались по нарастающей шкале. В последние восемь месяцев войны американские ВВС сбросили 350 000 тон бомб, Королевские ВВС сбросили 400 000 тонн — что в десять раз превышает общий вес бомб, в том числе и реактивных снарядов «Фау-1» и «Фау-2», сброшенных Германией на Великобританию за всю войну.

После окончания войны бомбовые удары по площадям подверглись суровой критике, в центре которой был сэр Артур Гаррис. В июне 1992 года королева-мать, бывшая во время войны королевой Великобритании, открыла памятник «Бомбардировщику» Гаррису, при этом над головами собравшихся пролетел бомбардировщик «Ланкастер». На церемонии присутствовали Маргарет Тэтчер, бывший премьер-министр, и ветераны английской бомбардировочной авиации, в том числе кавалер «Креста Виктории» Леонард Чешир, но ни министр обороны, ни другие члены кабинета министров не пришли из опасений обидеть Германию. Небольшая толпа демонстрантов освистала торжественную церемонию.

Глава 21

Капитан ВВС Гленн Миллер использовал для строевых занятий своего подразделения джазовые марши, в частности такие классические мелодии, как «Марш-блюз Сент-Луис».

«Во время прошлой войны наши солдаты маршировали под обычные мелодии, — сделал замечание его командир. — Они не нуждались во всех этих джазах и воевали при этом довольно неплохо, не так ли?»

«Позвольте задать вам один вопрос, майор, — ответил Миллер. — Разве мы до сих пор летаем на тех же самолетах, что и в прошлую войну?»

НАЧАЛО КОНЦА

Как и в отношении большинства видов военной продукции, союзные державы выпускали боевые самолеты в огромных количествах. Как видно из таблицы 5, даже до того, как Соединенные Штаты вступили в войну в декабре 1941 года, авиационная промышленность Великобритании значительно опережала германскую. Во второй половине 1941 года, когда армии Гитлера обрушились на Советский Союз и в боевые действия вступили ВВС Красной армии, в количественном отношении немецкая авиация оказалась безнадежно позади.

Таблица 5.

Производство самолетов в 1939–1944 годах

Данные, приведенные в этой таблице, показывают, что «незначительное преимущество», позволившее, по широко распространенному мнению, одержать победу в Битве за Британию, в действительности было значительно более ощутимым, чем кто-либо мог предположить в то время. Хотя многие английские самолеты были устаревших моделей и отличались низкими боевыми характеристиками, среди них были первоклассные машины — в частности «Спитфайр». Совершенно очевидно, что не было никакой необходимости посылать в бой английские части без прикрытия с воздуха — в Западной ли пустыне, на Крите или в Малайе.

Рабочий класс: Великобритания и Германия

Решающая победа в войне была одержана на заводах. Неотъемлемой частью истории стал рабочий класс воюющих государств. И все же неудержимая мощь, обрушенная союзными державами на Германию, является причиной того, что весьма непросто разглядеть хронические просчеты Великобритании в войне промышленностей.

Меньше чем столетие назад Германия представляла собой 38 разрозненных княжеств, крошечных государств, в центре которых был город, где имелись дворец, рынок, главная площадь и собор. В каждом городе был по крайней мере один оперный театр; в большинстве городов их было два. Развивались сильные региональные культуры, охваченные духом соперничества. В различных районах страны говорили на разных диалектах. Граждане были преимущественно законопослушными, так как в небольших ограниченных сообществах всякое недовольство быстро проявлялось и немедленно наказывалось. Полиция имела самые широкие полномочия.

Промышленная революция привела людей из деревни на завод в город. В таких городах, как Дрезден, Лейпциг, Дюссельдорф, Берлин и Кельн, появились новые районы. Эти процветающие крупные центры питались той же культурой, что кормились и маленькие города. Пруссия занимала лидирующее положение в мире по части профессионально-технического образования. Во всей Германии сохранялись традиции различных ремесел. В 1937 году, когда из пяти 14-летних подростков, нанимавшихся на работу на английские заводы, четыре не имели никакой специальной подготовки, немецкие заводы были обязаны законом обеспечивать молодых рабочих до достижения 18-летнего возраста средним образованием и профессиональной подготовкой.

Высшее образование предоставляло гражданам Германии определенную социальную мобильность. Но немецких рабочих, как и рабочих повсюду, в первую очередь волновали вопросы безопасности и стабильности. Большие фирмы, такие, как компания Крупна, стали пионерами в выработке систем социального обеспечения, включавших в себя здравоохранение, образование и жилье. По такому же пути пошли и крупные компании в других странах, но в Германии благосостояние рабочего класса имело государственную поддержку. Бисмарк был решительно настроен воспитать поколение физически здоровых призывников, победив заманчивые обещания социализма. «Государство — это не только обязанность, но и благосостояние», — заявил он в парламенте при обсуждении законов о страховании рабочих от болезней, несчастных случаев и пенсионном обеспечении по достижении возраста. Строгие нормы возведения жилых и промышленных зданий помогли преодолеть худшие последствия первого строительного бума. К началу войны 1939 года Германия была объединенным государством, и немецкоязычные граждане были рады этому. При Гитлере, несмотря на систему распределения и жесткий финансовый контроль, уровень жизни в Германии стал самым высоким в Европе. Хорошие рабочие специальности приносили твердую высокую зарплату и уважение в обществе. Германия была обеспечена машиностроительными станками и оборудованием с таким избытком, что свободно их экспортировала.

Во второй половине девятнадцатого века Великобритания в основном по социальным причинам потеряла роль ведущей промышленной державы. Детали сложных промышленных изделий, таких, как артиллерийские орудия, изготавливались преимущественно вручную в кустарных мастерских. Затем эти детали собирались вместе и соединялись в единое целое в результате длительного процесса, требующего большого ручного труда. Полученными образчиками искусства англичане гордились так же, как гордятся костюмом индивидуальной работы.

Даже на крупных заводах сохранялся дух ремесленных мастерских. Рабочие, классифицированные согласно выполняемым операциям, были опутаны сложной системой внутренних контрактов и субконтрактов, определяющих их взаимоотношения. Для того чтобы скрыть индивидуальные заработки каждого рабочего, владельцы заводов выплачивали часть жалованья сдельно, а часть — повременно. Эти отношения порождали объединения рабочих по профессиям, строго регламентирующие то, кто может выполнять какую работу и сколько ему за это надо платить. Вскоре эта жесткая система распространилась на все общество, и ни один владелец завода не смел выступать против нее.

В результате в стране образовался неповоротливый рабочий класс, о котором в 1857 году человек, знакомый с промышленным производством Великобритании и Америки (где машины встречались с радостью как то, что приносит рост благосостояния), сказал:

«В Америке, если идет работа по созданию какой-либо машины, каждый рабочий старается оказать посильную помощь. Увидев какую-то ошибку, он обязательно укажет на нее. Но в Англии все происходит наоборот. Если рабочий может хоть как-то повредить машине, он обязательно сделает это».

Промышленная революция началась в Великобритании раньше; гидроэнергия, уголь и железная руда встречались в основном в северной Англии, южном Уэльсе и равнинах Шотландии. Поэтому промышленные центры возникали в бедных пустынных районах, где нечасто встречались оперные театры. В крохотных жилых домах британские рабочие проводили краткие периоды отдыха между сменами. В Миддлсборо в 1939 году каждое третье здание имело возраст старше 70 лет, и 90 процентов домов не имели ванных комнат. Во многих городах канализация и водопровод оставались роскошью.

Увеличивалась пропасть между имущими и неимущими. Разница между ними была в образовании, здоровье, перспективах на будущее. Даже внешне между богатыми и бедными было различие: официальные медицинские исследования, проведенные в Великобритании в 1941 году, показали, что мальчики, обучающиеся в частных школах, в среднем на четыре дюйма выше своих сверстников, работающих на заводе, — исключительно вследствие лучшего питания. Традиционная британская система закрытых пансионов, куда богатые отправляли своих сыновей, препятствовала возникновению хороших школ в промышленных районах. Ловушка, в которую попадали бедные, усугублялась тем, что университеты — в первую очередь заботящиеся о собственных привилегиях и власти, — как правило, находили место для недоумков из богатых и влиятельных семей, в то же время строя препятствия на пути талантливых выходцев из простого народа. Только полпроцента выпускников элементарных школ поступали в университет. Но и такое образование не считалось обязательным даже для тех, перед кем были открыты все двери. Уинстон Черчилль никогда не учился в университете.

Еще более далеко идущие последствия имела антипатия, питаемая правящими классами Великобритании к науке и технике, включая такие предметы, как математика и иностранные языки. Церковь постоянно выступала против научного прогресса. Отказа Исаака Ньютона признать учение о Святой Троице оказалось достаточно для того, чтобы не позволить ему занять место главы одного из колледжей Оксфордского университета, — вот почему он согласился на приглашение Монетного двора. В то самое время, когда выдающиеся одиночки Фоке Тальбот, Джордж Стефенсон, Изамбард Кингдом Брунел и Майкл Фарадей изумляли весь мир, доктор Томас Арнольд — глава публичной школы в Регби с 1828 года до самой своей смерти в 1842 году — громко и во всеуслышание заявлял о своем противодействии науке. Другие частные школы разделяли точку зрения Арнольда насчет того, что основная задача английского образования — воспитывать истинных джентльменов и добрых христиан.

В 1859 году Дарвин опубликовал свою теорию эволюции. Его стройные логические объяснения были понятны как образованным, так и необразованным людям. Они были подкреплены работами по изучению реликтовых останков, открытиями в области химии и классификацией флоры и фауны. Работа Дарвина напугала религиозно-образовательный истеблишмент, заправлявший английскими школами (частными и публичными) и университетами. Учение Дарвина лишь укрепило мракобесов в уверенности, что вся наука является ересью.

Образовательная система Великобритании была замкнутой. Частные школы питались за счет самих себя. Влияние, оказываемое частными школами на британскую нацию, было отмечено в секретном справочнике, выпущенном в 1940 году главным управлением имперской безопасности Третьего рейха:

«В настоящее время из всех детей школьного возраста в Англии всего один процент учится в публичных школах; но около 80 процентов всех важных политических и общественных постов принадлежат этому одному проценту. Публичные школы готовят правящий класс Англии».

Вступительные экзамены соискателя должности в государственной службе Великобритании отражали точку зрения Арнольда: в правительстве, как и на всех остальных ответственных должностях страны, должны находиться исключительно «истинные джентльмены и добрые христиане», а никак не мужчины и женщины, обученные решать сложные задачи в наполненном противоречиями и духом соперничества мире, окружающем Великобританию. В своей книге «Ревизия войны» Коррелли Барнетт писал:

«Таким образом в начале 50-х годов XIX столетия родился чиновник Уайтхолла, способный прикосновением превращать жизнь в бумагу и действие в камень. Отныне правящая элита Великобритании состояла не из людей дела, а из созерцателей — головы предпочитались осторожные, уравновешенные и благоразумные, но никак не увлеченные и деятельные; предпочтение отдавалось не кипучей энергии, а олимпийскому спокойствию… А где еще было набирать таких чиновников, как не в Оксфорде и Кембридже, заповеднику, где и был выведен этот тип? Таким образом и возник этот обоюдоприятный симбиоз».

Дорогостоящие провалы, подобные операции в Норвегии, явились наглядной демонстрацией несовершенства чиновников Уайтхолла. Армия, авиация и военно-морской флот были связаны бюрократическими путами людьми, не видевшими смысла в переменах. В ноябре 1940 года министерство иностранных дел начинало работу в 11 часов. В только что созданном министерстве оборонной промышленности даже министр с трудом мог собрать своих подчиненных на совещание, начинавшееся в половине одиннадцатого утра.

К концу девятнадцатого века основой богатства Великобритании стало не производство, а инвестиции. Семьи, разбогатевшие на чудесах промышленной революции, не хотели, чтобы их дети держали в замасленных руках инструмент. Они хотели, чтобы те ничем не отличались от детей мелкопоместных землевладельцев. Владельцы заводов не видели необходимости учиться самим и давать образование своим детям и сотрудникам. Предполагалось, что 14-летние подростки наберутся навыков у тех, кто работает рядом с ними. Самые одаренные из них, если очень повезет, со временем найдут работу в конструкторском бюро, начальник которого скорее всего не имеет специального технического образования. А если «истинные джентльмены и добрые христиане» считали науку и технику чем-то ненужным, к искусству и проектированию они относились с подозрением. (Не случайно, что Германия и Япония, где всегда с уважением относились к инженерам и конструкторам, сегодня обладают стабильными развивающимися экономиками.)

В 1939 году оборудование большинства английских заводов было устаревшим и малоэффективным. Станков было очень мало, явно недостаточно для современной войны, особенно затяжной, требующей все больше и больше особо точных деталей (например, небольших по размерам и очень сложных радаров). В то время как в январе 1940 года безработными числились 1300000 человек, испытывалась острая нехватка квалифицированных рабочих, а у тех, у кого квалификация имелась, она была недостаточно высокой. Недоставало самых разнообразных специалистов — от бухгалтеров до врачей. Отсутствие конструкторов-проектировщиков со специальной подготовкой приводило к тому, что автомобили, танки, двигатели и самолеты были очень сложными в эксплуатации и ремонте. Сроки поставок постоянно срывались. «Разве вы не знаете, что идет война?» — таков был самый распространенный ответ на любую жалобу. Частенько оказывалось, что военная техника успевала полностью устареть к тому времени, как попадала на фронт. Все более или менее сложные приборы и механизмы, такие, как авиационное оборудование, приходилось заказывать на американских заводах, так как английские производить их не могли.

То, что в Великобритании существовало два обособленных общества, особенно проявлялось в политическом разделении страны. Неотъемлемой частью производственного фронта были несанкционированные забастовки, затягивание работ и просто извращенное отношение к делу, чему всячески потакали профсоюзы и прочие рабочие организации. В 1944 году количество потерянных трудовых дней в Великобритании в три раза превышало показатели 1938 года. Моряки, только что рисковавшие жизнью на конвоях в Северной Атлантике, оказывались не готовы к жизни на берегу. Николас Монсаррат, автор романа-бестселлера о военных буднях на борту корвета «Жестокое море», пишет в своих мемуарах:

«Большинство из тех, кто «занимался проведением ремонтных работ», в действительности не занимались ничем. Никто не утруждал себя на рабочем месте. Насколько я мог судить, кое-кто вообще ничего не делал. Впервые наткнувшись в десять утра на картежников, уютно устроившихся в каюте капитана, я пришел в бешенство и ясно дал всем это понять. Я пришел в бешенство, наткнувшись на них во второй и в третий раз, но в конце концов меня официально предупредили, чтобы я «не вмешивался». Мои действия могут привести к забастовке… В июле один из членов профсоюза рабочих чугунной, сталелитейной, котлостроительной и судостроительной промышленности (на борту корвета их в ту пору была целая шайка) был оштрафован на 3 фунта за нарушение трудовой дисциплины — он работал слишком усердно».

Вступление в войну Советского Союза и деятельность коммунистических партий во всех странах мира по коварной указке Москвы еще больше усложнили задачу быть патриотом.

Также патриотизм был очень сложным понятием для 74 000 граждан враждебных Великобритании государств, находящихся на ее территории, — большинство из них бежало от преследований нацизма. Опираясь на вздорные рассказы о том, какой вклад в победы германского оружия внесли шпионы и саботажники, власти поместили всех иностранных граждан в лагеря, где условия содержания были ужасными. В одном заброшенном заводском корпусе (в Уорф-Миллз) на 2000 интернированных имелось всего 18 кранов с водой. Шестьдесят ведер, выставленных во двор, выполняли роль туалета, а соломенные тюфяки выдавались только больным. В другом таком лагере для интернированных два человека, пережившие нацистский концлагерь, покончили с собой. «Этот лагерь сломал их дух», — подвел итог следователь. Военный совет, ознакомившись с докладом о лагерях для интернированных, запретил его публиковать. В то же время интернированные лица не были освобождены из опасений, что общественность узнает о допущенной в отношении них несправедливости.

Граждане Великобритании тоже подвергались драконовским наказаниям. 17 июля 1940 года один человек был приговорен к месяцу тюрьмы за то, что прилюдно заявил, что у Великобритании нет шансов победить в этой войне. Человек, посоветовавший двум новозеландцам: «Какой вам смысл погибать в этой кровавой бойне?» — получил три месяца тюрьмы. Женщина, назвавшая Гитлера «хорошим правителем, лучшим, чем наш мистер Черчилль», была приговорена к пяти годам тюремного заключения. Английские газеты получили предупреждение остерегаться опрометчивых высказываний. Редакторам весьма недвусмысленно дали понять, что правительство не потерпит «безответственной» критики; причем оно само будет решать, какая критика ответственная, а какая нет.

Агитационный плакат, обещавший, что ваша твердость принесет нам победу, был встречен такими насмешками, что весь тираж пришлось в спешном порядке уничтожить. Вероятно, подобное четкое указание на то, кто является правителем, а кто подданным, было следствием того глубокого раскола общества в западных странах, который привел в 1940 году Францию к краху и вверг Испанию в пучину долгой и кровавой гражданской войны. Возможно, в Великобритании этот раскол был не таким глубоким, но ему суждено было сохраняться значительно дольше; и сейчас именно этим объясняются многие из сегодняшних недугов английского общества.

Гитлер — как правильно заметил А. П. Дж. Тейлор, самый популярный вождь Германии за всю историю, — уверенный, что его режим продержится до тех пор, пока будет иметь поддержку в обществе, сделал жизненный уровень немцев самым высоким в Европе.

Экономика Германии, в отличие от английской, так и не переключилась полностью на нужды тотальной войны. Налоги оставались сравнительно низкими, не было строгого распределения даже основных видов сырья. Так, например, на гражданские нужды выделялось большое количество стали, и еще в 1943 году выпускалась такая роскошь, как обои. Женщины не привлекались к обязательным работам, и в домах среднего класса оставалась прислуга. Победоносные завоевания насытили Германию всеми предметами роскоши начиная от мехов и кончая икрой.

Оккупированной Европе пришлось столкнуться с обратной стороной германского изобилия. Все побежденные народы были сначала ограблены фиксированным обменным курсом валют, а затем вынуждены были переносить все тяготы оккупации. Евреи и все остальные народы, которых нацисты объявили врагами, лишались всего имущества, отправлялись в концентрационные лагеря и подвергались систематическому уничтожению.

В тридцатые-сороковые годы система образования Германии принесла ощутимые результаты. Но в то время как промышленность Германии оставалась тесно связанной с образованием и подчинялась нуждам государства, на науку такой подход не распространялся. Нацистский режим не предпринимал никаких шагов, чтобы впрячь науку в военную машину. Преследования евреев привели к тому, что самые образованные граждане покинули страну, в результате чего германская наука понесла такие серьезные потери, от которых не может оправиться до сих пор.

Нацистский режим и военная верхушка, связавшая с ним судьбу, испытывали глубокое недоверие к науке. Во время войны практически все уровни высшего военного командования Германии препятствовали проведению научных исследований. Крупные ученые не освобождались от призыва на военную службу; призванные в армию, они попадали в самые обычные подразделения. Однако, несмотря на пренебрежение властей к научным исследованиям, преданные делу инженеры и конструкторы двигали прикладную науку вперед, особенно в области авиации.

Например, «Флеттнер» Фл-282 «Колибри», вертолет, построенный для военно-морского флота, совершил первый полет в мае 1939 года. Этот небольшой летательный аппарат с установленными рядом двумя синхронно работающими винтами стал первым серийно выпускавшимся вертолетом, имевшим боевое применение[284].

Уникальный «Мессершмитт» Me-163 «Комет» с ракетным ускорителем развивал самую высокую скорость из самолетов, применявшихся во Второй мировой войне. В сентябре 1941 года знаменитый летчик-планерист Хайни Диттмар совершил первый полет на опытном образце и побил мировой рекорд скорости.

Приоритет Германии в области реактивной авиации не вызывает вопросов. Хейнкель создавал не только замечательные планеры, но и реактивные двигатели. Единственным реактивным самолетом, принявшим хоть сколько-нибудь заметное участие в боевых действиях, был немецкий истребитель «Мессершмитт» Ме-262.

У Германии были и другие реактивные самолеты, такие, как «Арадо-234» «Блиц», бомбардировщик, воплотивший в себе такие новшества, как герметическая кабина, катапультируемые кресла и ракетный ускоритель для сокращения пробега при взлете. Более грубый «Хейнкель» Хе-162 «Фольксегер» совершил первый полет уже через десять недель после того, как Хейнкель получил заказ на его изготовление.

После окончания войны широкомасштабные исследования, проведенные командованием бомбардировочной авиации США, отметили достижения германских военно-воздушных сил. Американцы пришли к заключению, что Германия занимала передовое место в мире по части авиационного вооружения, реактивных двигателей, прикладной аэродинамики и управляемых ракет.

«А что еще нужно военно-воздушным силам?» — спросил полковник Джон Дрисколл (глава подкомиссии по авиационному вооружению этой дотошной комиссии). В кабинете Дрисколла посетитель мог заметить плакат с надписью: «Военной авиации без вооружения нет!» Это были слова сэра Хью «Бума» Тренчарда.

Перелеты через Тихий океан

Вооруженные силы Соединенных Штатов всегда были частью гражданской экономики страны. Таковыми они остаются и по сей день, и в этом их мощь. Оглядываясь на развитие американской авиации в межвоенные годы, легко отмахнуться от нее, назвав все неэффективной импровизацией, однако при пристальном взгляде становится виден огромный потенциал.

Опытный образец «Летающей крепости» «Боинг» Б-17 поднялся в воздух в 1935 году, за многие годы до того, как подобный дальний бомбардировщик появился в других странах. Предназначенный для борьбы с боевыми кораблями, он имел довольно невысокую бомбовую нагрузку, что с лихвой компенсировалось наличием второго пилота, экипажем из десяти человек и мощным вооружением, позволяющим «Летающей крепости» успешно отражать нападения неприятельских истребителей во время дневных налетов. Бомбовый прицел «Норден» намного опередил свое время. Двигатели с турбонаддувом позволяли «Боингу» развивать скорость до 232 миль с час; при этом его потолок был феноменальным и составлял 35 000 футов. Появившийся через несколько лет английский «Авро Ланкастер» имел потолок в 24 000 футов, а «Шорт Стирлинг» — всего 17 000 футов. Компания «Боинг» пошла на значительный финансовый риск, начав разработку Б-17, но теперь видно, что этот проект стал одним из самых успешных в предвоенные годы. В январе 1940 года, почти за два года до того, как США вступили в войну, генерал «Хэп» Арнольд уже составлял тактико-техническое задание, которое впоследствии стало замечательным бомбардировщиком Б-29, ставшим неотъемлемой частью послевоенного мира.

Необъятные расстояния Тихого океана обусловливали то, что здесь должны были воевать другие самолеты и другие летчики, не такие, как в Европе. Возвращение на авианосец, затерявшийся в бескрайних океанских просторах, требовало навигационного мастерства и железных нервов. Летчики морской авиации в Америке и Японии набирались из лучших людей.

Летчики, которым предстояло войти в состав «Коку Сентай», японской морской авиации, отбирались в возрасте 14 лет из мальчиков, имевших отличное физическое развитие и способных к наукам. Пятилетний курс обучения, включавший углубленное изучение основ воздухоплавания и конструкции самолетов, был более сложным, чем тот, что использовался при подготовке простых летчиков. Летчик морской авиации, прибывавший в эскадрилью, должен был налетать не меньше ста часов. Офицеры проходили еще более углубленный курс, и им требовалось налетать вдвое больше времени. Соответственно, в 30-е годы в японскую морскую авиацию поступало пополнение около 100 летчиков-в год. Даже после того как потери в первые месяцы войны нанесли опустошительный удар по этим элитным силам, японцы не проявили ни малейшего желания сократить продолжительность обучения или увеличить количество обучаемых. Также не предпринималось никаких мер по спасению летчиков сбитых самолетов и обеспечению их средствами спасения. Напротив, всячески поощрялась мысль отдать жизнь за императора. Острая нехватка квалифицированных летчиков подорвала военную мощь Японии. Уже через год после начала войны стали нередкими задержки выхода авианосцев в море, так как возникли проблемы с комплектованием личного состава морской авиации.

Америка, где население имело высокий уровень жизни и число молодых людей с высшим образованием неуклонно росло, не было недостатка в юношах, по физическим и интеллектуальным показателям подходящих для прохождения курса летной подготовки. Перед войной обучение летного состава морской авиации проводилось на базе Пенаскола, штат Флорида, исключительно в хорошую погоду. Для того чтобы удовлетворять возросшим требованиям военного времени, были открыты новые летные школы в Джексонвилле, штат Флорида, и Корпус Кристи, штат Техас, но программа обучения не претерпела сколько-нибудь существенных изменений.

За тремя месяцами «основ полета» следовали три месяца теоретических занятий, затем «начальная летная подготовка» и курсы усовершенствования. На этом этапе отбирались летчики для истребительной авиации и те, кому предстояло поднимать в воздух многомоторные машины. Отобранные для морской авиации отправлялись в Гленвью, штат Иллинойс, отрабатывать посадку на «учебных столах», переоборудованных из старых пароходов, курсировавших по Великим озерам. Поступавший в эскадрилью пилот должен был налетать не меньше четырехсот часов, а иногда и больше. До выхода в море ему, как правило, предстояло провести полгода в эскадрилье, базирующейся на суше. Америка никогда не испытывала трудностей с обученными летчиками.

Начальные летные школы

В сентябре 1938 года генерал-майор Генри X. Арнольд был назначен командующим ВВС, являвшимися с 1926 года частью американской армии. К этому времени другие страны уже осознали, что подготовка летчиков является самым длительным процессом в строительстве современных вооруженных сил. В Германии подготовка авиационных экипажей началась задолго до официального создания «Люфтваффе». Когда генерал Арнольд вступил в новую должность, в Соединенных Штатах было всего 700 кандидатов на то, чтобы стать военными летчиками, и лишь два места — базы Рэндольф и Келли, обе в штате Техас, — где их можно было подготовить.

Арнольд был человек выдающийся. Возможно, не будет преувеличением сказать, что любой другой на его месте не разрешил бы проблему подготовки военных летчиков с тем безрассудным изяществом, с каким это сделал он. Арнольд был лично знаком со многими из тех, кто был пионером гражданской и военной авиации в двадцатых-тридцатых годах. Он предложил своим знакомым, владевшим летными школами, принять участие в его программе. Эти школы должны были дать кандидатам «начальные» (элементарные) навыки управления самолетом, первый шаг курсанта к самостоятельным полетам. Курс обучения продолжался три месяца и включал в себя 65 часов полетов и 225 часов теории. В мае 1939 года Арнольд объявил на собрании восьми владельцев частных летных школ, что собирается начать готовить летчиков за сорок дней!

Многие военные приходили в ужас от мысли, что подготовка летчиков для военной авиации будет происходить в частных школах. Однако первой проблемой, с которой столкнулись те восемь человек, единодушно ответивших «да», было то, что у Арнольда не было денег и его программа не получила одобрения политиков. Несмотря на риск, директора летных школ заняли деньги и приступили к работе. Были построены казармы, наняты инструкторы и наземный обслуживающий персонал. В июне 1939 года конгресс утвердил программу Арнольда с перевесом всего в два голоса! Уже в июле Арнольд получил первые учебные самолеты — в основном бипланы ПТ-13 — и в школы пришли первые инструкторы. Начался процесс обучения летчиков. 31 июля 1939 года курсант Расселл М. Черч установил печальный рекорд, став первым, кто разбил учебный самолет, занимаясь в гражданской летной школе. Его ПТ-13 при заходе на посадку на аэродром в Воздушном колледже Парка, город Ист-Сент-Луис, штат Иллинойс, задел за дерево. Черчу было разрешено продолжить обучение.

Авиабазы Рэндольф и Келли были расширены как раз вовремя, чтобы успеть принять первых курсантов для продолжения обучения («основное» образование на базе Рэндольф, затем «курсы усовершенствования» на базе Келли). Первоначально Арнольд собирался готовить 2400 военных летчиков в год, но со временем система подготовки летных кадров американских вооруженных сил стала выпускать по 100 000 летчиков в год. (Эти цифры становятся еще более впечатляющими, если вспомнить, что 30-процентный отсев во время обучения не был редкостью.)

О тех днях один из офицеров сказал так:

«Летная школа была похожа на обычное военное училище, но труднее всего было заставить инструкторов осознать, что некоторых курсантов надо будет исключить. Из первого набора инструкторы не исключили ни одного курсанта. Пришлось вмешаться армии».

То, что план Арнольда подоспел как раз вовремя, было хорошо продемонстрировано всего через несколько дней после Перл-Харбора. 16 декабря 1941 года вышеупомянутый лейтенант Черч, летевший в сопровождении другого выпускника одной из гражданских школ, был сбит во время атаки японского аэродрома Виган на Филиппинах. Посмертно он был награжден «Орденом за военные заслуги», а его храбрость произвела такое большое впечатление на японцев, что они устроили ему похороны с военными почестями.

Часть V

«БАРБАРОССА»: НАПАДЕНИЕ НА РОССИЮ

Глава 22

На Западе армии были слишком велики для стран. На Востоке страны были слишком велики для армий.

Уинстон Черчилль. «Восточный фронт», 1931

ВООРУЖЕННЫЕ СТОЛКНОВЕНИЯ В МИРНОЕ ВРЕМЯ

В первые годы двадцатого столетия Россия потерпела сокрушительное поражение от Японии как на суше, так и на море. Последовавшие договоры закрепили японское владычество в Корее, сильная японская армия оккупировала Маньчжурию, район материковой части Китая.

Большевистская революция 1917 года дала Ленину, а затем его последователю Сталину полностью обновленную сильную армию, разгромившую войска западных интервентов. Части этой новой, уверенной в своих силах Красной армии, расположенные вдоль восточных границ советской России, находились в опасной близости от японской Квантунской армии, закаленной в боях, которой командовали жестокие и воинственные командиры, не обращавшие внимания на приказы из Токио. Столкновение было неминуемым.

Летом 1938 года, хотя война не была объявлена, советские пограничные войска оказались втянуты в жестокие бои с японской армией на высотах в районе озера Хасан. Вооруженные столкновения начались после того, как солдаты Красной армии, рывшие окопы на территории нейтральной зоны, открыли огонь по японским разведчикам, пытавшимся сфотографировать эти работы. Японцы ввели в бой пехоту, кавалерию и танки, и возникла угроза советской военно-морской базе Владивостоку, расположенной совсем близко. Предупрежденный донесением Рихарда Зорге, советского разведчика в Токио, сообщившего, что японское правительство решительно настроено не позволить вооруженному столкновению перерасти в полномасштабную войну, Сталин ответил жестоким ударом, в результате чего японцы были выбиты с захваченных позиций и отошли на исходные рубежи. Токио в спешном порядке направил в Москву дипломатов, сваливших всю вину на командиров Квантунской армии. Для придания большей убедительности этой версии министр обороны генерал Тодзио был смещен с поста. Потери обеих сторон составили приблизительно по 10 000 человек, и хотя после окончания боевых действий был подписан мирный договор и стороны вернулись на исходные позиции, по общему мнению, это было поражение Японии.

Боевые действия возобновились в мае 1939 года в районе реки Халхин-Гол у границ Монгольской Народной Республики. В столкновении у озера Хасан японская армия потеряла лицо. Поэтому, когда начались стычки пограничных частей, состоявших как с той, так и с другой стороны преимущественно из монгольской конницы, японцы ответили массированными бомбардировками, и русские заключили, что следует ожидать эскалации боевых действий. В середине июня командовать частями Красной армии в этом районе был назначен генерал-лейтенант Георгий Жуков, специалист по маневренной войне.

Жуков родился в 1896 году в семье сапожника в крошечной избе, стоявшей в центре деревни Стрелковка Калужской губернии. Его отец был взят из детского дома и усыновлен бездетной вдовой, от которой он и получил в наследство избу. В молодости Жуков, призванный в царскую армию, попал в драгуны. Научившийся к тому времени читать, он выделялся среди преимущественно неграмотных солдат. Отмеченный наградами за личную храбрость за участие в боевых действиях на территории Украины и Бессарабии, Жуков быстро продвигался по службе. Сталин, решивший, что самыми надежными военачальниками являются кавалерийские офицеры, назначал высшее руководство Красной армии преимущественно из бывших солдат кавалерии. В 1931 году Жуков стал командиром дивизии, а затем, в 1937 году, — командиром корпуса. Теперь же, под Халхин-Голом, ему представилась возможность, которая бывает раз в жизни.

Прибыв на место, Жуков обнаружил, что его командиры корпусов ни разу не появлялись на передовой. Они руководили боевыми действиями, находясь в глубоком тылу в 120 километрах от линии фронта. Жуков немедленно лично произвел рекогносцировку и приготовился к большому сражению. Ему противостояла японская армия численностью около 75 000 человек при 500 самолетах, 500 орудиях и 200 танках.

От Рихарда Зорге, разведчика-коммуниста в Токио, Москва узнала, что перебежчик, русский генерал Люшков, командовавший разведкой в зоне боев, выдал японцам все подробности обороны советских войск. Если войска Жукова не получат подкреплений, они будут стерты с лица земли. У Москвы не оставалось иного выхода, кроме как усилить Жукова. Вскоре под его началом было 100 000 человек, 500 самолетов, 1000 орудий и около 700 танков. Среди танков были совершенно новые БТ-7М, впервые продемонстрированные на параде в Москве 1 мая 1938 года. На этих танках были установлены хорошие двигатели, и они были вооружены 76-миллиметровой пушкой с высокой начальной скоростью снаряда. Эти танки стали испытательным полигоном для обкатки новшеств, впоследствии воплощенных в Т-34, ставшем одним из лучших танков войны.

Наступил август. Стояла невыносимая жара, температура доходила до 130 градусов по Фаренгейту. Голая незаселенная пустыня представляла собой кошмарное сочетание барханов, зыбучих песков и глубоких оврагов. Воздух кишел кровожадными насекомыми, укусы которых выводили из строя даже выносливых русских и японских солдат. Первым делом Жуков позаботился о том, чтобы установить превосходство в воздухе. Для этого он использовал отряд опытных летчиков, прошедших через Испанию, в числе которых был 21 Герой Советского Союза. Подготавливаясь к решительному наступлению, Жуков мастерски использовал маскировку и тщательно продуманные меры дезинформации, стараясь усыпить бдительность противника и убедить его, что Красная армия занимается лишь строительством и укреплением оборонительных рубежей. Затем, не забывая про элемент внезапности, он осуществил несколько пробных ударов при поддержке артиллерии и бомбардировочной авиации, чтобы успокоить японцев. Те, привыкшие воевать с отсталой китайской армией, впервые столкнулись с современными механизированными частями.

Общее наступление началось в 5.45 утра, в воскресенье. Жуков специально выбрал этот день, зная, что многие японские офицеры будут в увольнении. Едва рассвело, на передовые японские части обрушился сосредоточенный удар артиллерии и авиации. Впереди ударных русских частей шли танки с огнеметами. Линия обороны японских войск была прорвана. Русские также выделили отдельную танковую группу для нанесения удара по тылам противника, чтобы отрезать ему пути отхода. Нанося непрерывные мощные удары, эта группа стремительно двигалась вперед, оставляя в тылу окруженные очаги сопротивления японцев, с которыми затем разбиралась пехота Красной армии.

С неба на японцев накатывали волны четырехмоторных цельнометаллических бомбардировщиков-монопланов ТБ-3, каждый из которых нес по 5800 кг (12 790 фунтов) бомб[285].

Хотя окруженные японские войска понесли огромные потери, Жуков одержал победу не благодаря полководческому гению, а исключительно благодаря грубой силе. Его умелое использование танков объясняется в основном тем, что их у него было очень много, а пехотные части он вводил в бой, жестоко пренебрегая потерями. Но Жуков одержал крупную победу, и русская пропаганда раструбила о ней по всему миру. Токио признал, что они потеряли 18 000 человек, но некоторые историки убеждены, что действительная цифра вдвое выше.

Русские модернизировали свои танки, исходя из опыта боев. Танки БТ, на которых был установлен бензиновый двигатель, Жуков нашел «чересчур легковоспламеняющимися», и основные усилия были сосредоточены на создании нового Т-34. Это сражение с японцами имело для руководства Красной армии гораздо большие последствия, чем гражданская война в Испании. Что более важно, Жуков создал себе репутацию беспощадного полководца, идущего к победе любой ценой. Он лично доложил Сталину, что японский солдат:

«…дисциплинирован, исполнителен и упорен в бою, особенно в оборонительном. Младший командный состав подготовлен очень хорошо и дерется с фанатическим упорством. Как правило, младшие командиры в плен не сдаются и не останавливаются даже перед «харакири». Офицерский состав, особенно старший и высший, подготовлен слабо, малоинициативен и склонен действовать по шаблону».

Впоследствии Жуков похвалялся: «Перед танками японцам не устоять. Понадобилось около десяти дней, чтобы их разгромить». Однако на Западе эта кампания осталась практически незамеченной. До сих пор найти о ней подробности очень трудно.

В ноябре 1939 года начались другие события — на этот раз совсем под боком. Европейские политики уделили им особое внимание, газеты сообщали о них на первой полосе. Сталин потребовал у Финляндии участок приграничной территории — чтобы надежно обезопасить Ленинград. По меркам Сталина это были весьма разумные требования, однако финны, поняв, что уступки шантажу повлекут новые требования, категорически отказались.

Ответ Сталина последовал в самом конце ноября. Русская авиация без объявления войны бомбардировала столицу Финляндии Хельсинки и порт Виипури (Выборг). Части Красной армии общей численностью в миллион человек вторглись в Финляндию с востока и юго-востока. На южном побережье страны был высажен морской десант, прибывший со стороны Финского залива, но финны разгромили его.

Последовавшие события известны как Зимняя война. Финны выставили армию численностью в 300 000 человек, из них 80 процентов резервистов. Солдаты сражались за правое дело, ими командовали опытные военачальники. Сталин же выбрал неудачный момент для начала боевых действий. В ноябре и декабре в Карелии низкая облачность и туманы укорачивают световой день. Суровая зима еще не наступила, и раскисшую в осеннюю непогоду землю не прихватил мороз. Лед на реках и озерах, густой предательской сетью опутывающих этот район, еще не достиг толщины, достаточной для того, чтобы выдерживать танки и боевую технику. Вооружение и оснащение финской армии прекрасно соответствовало боевым действиям в северных широтах. Одетые в белые маскхалаты пехотинцы использовали действенные в ближнем бою пистолеты-пулеметы, великолепно подходившие для тактики стремительных набегов, которой придерживались, отряды лыжников. Среди финнов было много говорящих по-русски. Так, один солдат каждый день приходил к полевой кухне Красной армии за горячей едой и лишь через две недели был взят в плен.

Свидетель, советский офицер, описывает, как:

«…в тыловом районе группа финских солдат, выдававших себя за регулировщиков движения и переодетых в форму Красной армии, с нарукавными повязками и флажками, спокойно направила колонну с продовольствием и боеприпасами прямо в расположение своих войск».

Самым большим недостатком русских, говорил маршал Маннергейм, главнокомандующий финской армией, было отсутствие опыта обращения с лыжами. Набранная преимущественно из выносливых крестьян, пехота Красной армии демонстрировала фатализм, изумлявший финнов. «Во время первых боев в начале декабря русские шли в наступление плотным строем, с песнями, иногда даже держась за руки, прямо на минные поля, не обращая внимания на взрывы снарядов и прицельный огонь обороняющихся».

После первых незначительных успехов наступление Красной армии захлебнулось — в основном из-за того, что погода и состояние почвы затрудняли передвижение войск и техники. Русские части действовали несогласованно: танки шли отдельно от пехоты, в результате чего и те и другие уничтожались по отдельности. Но если финны демонстрировали неожиданное индивидуальное мастерство и жизнеспособность, русские показывали мужество и решительность, а также способность учиться на собственных ошибках. Морозы стали особенно сильными; Красная армия ввела в бой новые тяжелые танки и артиллерию, заботясь о том, чтобы они действовали в тесной взаимосвязи с авиацией и пехотой. Неожиданно для себя финны обнаружили, что им теперь противостоит хорошо оснащенная и вооруженная армия, которой командуют опытные военачальники — это была совсем не та армия, которую они остановили несколько месяцев назад.

Понимая, что они никогда не смогут устоять перед военной мощью Советского Союза, финны в конце января, когда боевые действия еще были в самом разгаре, начали секретные переговоры. К середине марта финская армия была почти полностью разгромлена, и Финляндии пришлось соглашаться на гораздо более жесткие условия, чем Сталин требовал до начала войны. Втирая соль в раны, Красная армия под занавес войны нанесла жестокий бомбовый удар по позициям финнов, не ожидавших ничего подобного и застигнутых врасплох. Президент Финляндии, подписывая мирный договор, с горечью произнес: «Пусть отсохнет рука, вынужденная подписывать этот документ». Через несколько месяцев после удара у него парализовало всю правую сторону.

Развязанная Сталиным война, помимо того, что велась в самое неудачное время, явилась большой политической ошибкой. Соседи-финны превратились в злейших врагов Советского Союза. Красная армия была вынуждена постоянно держать в боевой готовности части вдоль всей границы на тот случай, если финны нанесут удар — как оно впоследствии и произошло.

Гитлер строго в духе заключенного со Сталиным соглашения позаботился о том, чтобы финны не получали военной помощи, и не позволил осуществлять поставки вооружения в Финляндию через территорию Германии. Германский генеральный штаб, оценивая действия Красной армии в Финляндии, пришел к заключению, что она оснащена плохим вооружением, ею командуют плохие военачальники, системы же транспорта и связи просто отвратительны. Западные державы также пришли к выводу, что Красная армия — это неповоротливая, неэффективная военная машина. И все же по крайней мере у одного высокопоставленного немецкого офицера сложилось совершенно иное мнение:

«Непредвзятый наблюдатель мог заметить также некоторые в высшей степени позитивные качества советского солдата: его невероятную стойкость в обороне, его неподверженность чувствам страха и отчаяния и его практически безграничную способность переносить лишения. Кроме этого, советское командование продемонстрировало готовность учиться на собственном опыте и делиться полученными знаниями со всеми подчиненными, причем обязывая их знакомиться со всеми инструкциями».

Сразу же после окончания войны в высшем руководстве Красной армии начались коренные перемены. Пришлось отказаться от революционных непрактичных реформ Троцкого; были снова введены офицерские звания, знаки различия и приветствия. Политические комиссары потеряли право голоса при обсуждении военных действий. Около 4000 офицеров, отправленных в трудовые лагеря и тюрьмы по сфабрикованным обвинениям, внезапно были выпущены на свободу и возвращены в части. Был образован «резервный фронт», что означало передислокацию войск вдоль всей западной границы Советского Союза, на время ставшей очень уязвимой. Маловероятно; чтобы немецкое командование, разрабатывая план наступления на Россию, приняло во внимание это обстоятельство или даже знало о нем, но в июне 1941 года оно помогло немецким захватчикам быстро прорвать оборону Красной армии.

Судя по всему, Сталину договор о ненападении, заключенный с Гитлером, казался гарантией безопасности на обозримое будущее. До этого момента все стратегические расчеты советского командования строились на предположении, что вторгнувшиеся с запада на территорию России войска будут состоять из объединенной германо-польской армии. К ней, вероятно, надо будет добавить вооруженные силы трех прибалтийских государств — Литвы, Латвии и Эстонии. В 1936 году польская армия представляла собой внушительную силу — 50 дивизий; по словам Гитлера, Германия могла выставить 36 дивизий. В результате мобилизации-общее количество немецких дивизий можно было довести до 100.

Предложения Гитлера разделить Польшу надвое и не препятствовать Советам в Прибалтике, похоже, разрешили все стоявшие перед Сталиным проблемы. Русско-германский пакт о дружбе также должен был охладить пыл японцев, как раз в этот момент воевавших на восточных рубежах Советского Союза. В ответ Гитлер хотел лишь дружбы и торговли. Перед таким предложением устоять было невозможно. Ни Франция, ни Великобритания не могли предложить ничего подобного. Сталин подписал договор.

Расчленение Польши прошло так, как и было запланировано. Сталин, выждав две недели, позволил германским войскам сокрушить сопротивление польской армии, а затем захватил восточную половину страны, населенную в основном белорусами и украинцами. Оккупация прошла не совсем гладко. Красная армия потеряла около 700 человек убитыми, и Сталин направил в захваченные области войска НКВД, тайной полиции, которые должны были уничтожить весь средний класс, основу возможного сопротивления. Тысячи офицеров польской армии были безжалостно уничтожены, и она как военная сила перестала существовать.

Советско-германская торговля

После того, как Великобритания и Франция объявили войну Германии, Сталин продолжал строго выполнять свою сторону договора, снабжая Гитлера зерном и сырьем для промышленности. Эти поставки приобрели особую важность после того, как союзники установили морскую блокаду Германии. В 1940 году Россия поставила в германию 900 000 тонн сырой нефти, 500 000 тонн марганцевой руды, 100 000 тонн хромосодержащих руд и миллион тонн фуражного зерна для армии, передвигавшейся на гужевой тяге.

Немцы рассчитывали расплатиться долгосрочными проектами, такими, как, например, строительство промышленных предприятий, что не ложилось бы дополнительным грузом на экономику Германии. Русские, однако, требовали вооружение и передовые технологии для его производства. Было достигнуто соглашение, что Россия получит все чертежи самого мощного и современного линкора в мире «Бисмарк», образцы серийных и экспериментальных самолетов, в том числе вертолета. Кроме того, они должны были получить завод по производству титана. Немцы постоянно спорили насчет цен, тянули бумажную волокиту, так что к моменту вторжения в Советский Союз баланс товарооборота был в пользу Германии.

Гитлеру не удалось достичь всех целей, которые он ставил, подписывая договор с Россией. Он был удовлетворен тем политическим эффектом, который произвело это неожиданное событие. Однако его надежды на то, что заявление о подписании договора о ненападении с Советами остановит Францию и Великобританию и те не решатся объявить ему войну, оказались грубым просчетом. И хотя Гитлер согласился позволить Сталину безнаказанно прихватить большой кусок к своей империи, он смотрел на это без особого удовольствия.

В течение 1940 года, пока немецкие армии вторгались в Скандинавию, а затем в Западную Европу, Сталин тоже не сидел сложа руки. Повоевав с Финляндией, он осуществил аннексию прибалтийских государств, превратив их в республики СССР[286]. Затем Сталин потребовал у Румынии Бессарабию, область, когда-то принадлежавшую царской России, и таким образом части Красной армии оказались в опасной близости к румынским нефтяным месторождениям — это соседство вселило в Гитлера беспокойство. Но главным провалом сделки со Сталиным для него был удар, нанесенный по его самоуважению. Дружба с Москвой, сердцем большевизма, который Гитлер обличал всю свою жизнь, глодала его душу. Он чувствовал, что попал в нелепое положение, а это для него, как и для большинства людей, было невыносимо. Гитлер ненавидел марксистов и был намерен в самом ближайшем времени снова стать их непримиримым врагом.

Еще не расправившись с неуступчивой Великобританией, Гитлер в июле 1940 года сказал генерал-полковнику Альфреду Йодлю, начальнику оперативного штаба ОКБ, что он принял решение напасть на Советский Союз. Из всех немецких генералов именно Йодль, уроженец Баварии, был ближе всех к фюреру. Он ежедневно докладывал ему положение дел, сидел рядом за обеденным столом, но ни в коей мере не был подобострастным прислужником. Умный и независимый, Йодль был вынужден стать посредником между Гитлером и остальным высшим военным руководством, и именно выполняя эту задачу, он 29 июля приехал на личном поезде на железнодорожную станцию Бад Рейхенхалл для получения инструкций от фюрера.

В поезде также находились полковник Вальтер Варлимонт, начальник отдела планирования при штабе Йодля, и три его офицера. Варлимонт, уроженец Рейнской области, был человек умный, красивый и образованный; военное командование нередко прибегало к его красноречию, чтобы убедить иностранных дипломатов и политических деятелей в своей точке зрения. Он весьма критически относился к мыслям Гитлера. В тот день вместе с Варлимонтом был полковник Бернгард фон Лоссберг, один из его лучших штабистов.

Четыре офицера считали, что тайный и неожиданный вызов скорее всего означает награды или продвижение по службе. Они были удивлены тем, что Йодль обошел купе, тщательно проверяя все окна и двери. После этого он тихим голосом сообщил, что Гитлер решил «раз и навсегда» избавить мир от большевизма.

Варлимонт взволнованно стиснул подлокотники кресла. «Слова Йодля произвели электризующее действие», — признался он впоследствии. Лоссберг воскликнул: «Это невозможно!» Великобритания продолжала сражаться, и офицеры начали перечислять опасности войны на два фронта. Йодль ответил: «Фюрер боится, что после победы над Англией настроение германского народа не позволит ему начать войну с Россией».

Видя, что возражения продолжаются, Йодль прекратил их, сказав: «Господа, это не тема для обсуждения, а воля фюрера».

Все три существовавшие на тот момент группы армий получили приказ приступить к разработке планов вторжения. Похоже, все немецкие военачальники принимали в расчет такие самоочевидные факты, как, например, непроходимость обширных болот в Полесье и в бассейне реки Припять. По словам генерала Маркса, начальника штаба 18-й армии, это должно было разделить линию фронта на два обособленных района. Маркс был уверен, что вторжение не окончится неудачей, как это произошло с армией Наполеона, так как «русские не смогут уклоняться от принятия решения, как это они сделали в 1812 году. Современная армия в сто дивизий не может бросить все склады снабжения. Ожидается, что русская армия не отступит и примет бой…» С началом вторжения согласно плану, получившему название «Фриц», впоследствии замененное на почетное «Барбаросса», подобные самоуспокаивающие убеждения оказались в числе первых жертв.

Необъяснимо, но Гитлер не поделился своим решением с японскими друзьями, поэтому, когда его солдаты готовились к походу на Россию, японцы, отказавшись от мысли напасть на Советский Союз, занялись планом «броска на юг» в Тихом океане. А что, если бы Германия и Япония согласовали свое вторжение в бескрайнюю империю Сталина, богатую нефтью и полезными ископаемыми, которые были так нужны обеим странам? Это интересный академический вопрос. Но Гитлер был уверен, что сокрушит Россию без посторонней помощи. Штаб ОКБ утверждал, что все будет кончено за восемь — максимум десять недель. Гитлер предпочитал втравить японцев в войну с Америкой. В этом случае японцы, пока он воюет в России, будут заняты, а у американцев не хватит сил и средств, чтобы продолжать помогать Великобритании.

То, как это казалось немцам

Разумеется, именно ошеломляющие победы германских армий в 1940 году убедили Гитлера в том, что ему по силам разгромить Советский Союз. На Западе его танковые дивизии пронзали оборону союзников, сея панику в тылах. Французская, английская, голландская и бельгийская армии капитулировали одна за другой. Гитлер считал империю Сталина еще более ветхой, чем страны западной демократии, а Красную армию — еще более небоеспособной. По мнению Гитлера, для того чтобы предпринять на Востоке то же самое, что было на Западе, нужна была лишь несколько более мощная армия. И после первых же ударов СССР рассыпется.

Подобная уверенность имела под собой достаточные основания. Как только стало известно о начале операции «Барбаросса», практически все до одного военные специалисты предсказали скорый крах России. Американские военные эксперты рассчитали, что Советский Союз продержится не больше трех месяцев. Черчилля засыпали такими же неточными прогнозами: фельдмаршал сэр Джон Дилл, начальник Имперского генерального штаба, дал Красной армии всего шесть недель. Посол Великобритании в Москве Стаффорд Криппе считал, что она продержится месяц. Самыми неточными были оценки английской разведки: она считала, что русские продержатся не больше десяти дней.

Прорицатели могли смело запечатывать конверты со своими предсказаниями скорой победы вермахта: Польша была завоевана за 27 дней, Дания — за 24 часа, Норвегия — за 23 дня, Голландия — за 5, Бельгия — за 18, Франция — за 39, Югославия — за 12, Греция — за 21 день и Крит за 11. С другой стороны, Красной армии потребовалось больше трех месяцев, чтобы разгромить финнов. Разве этих цифр было недостаточно для того, чтобы подсчитать, что Гитлер будет в Москве задолго до Рождества?

В Советском Союзе вот уже несколько лет царил политический хаос. Показательные суды, срежиссированные по указке Сталина, обвиняли высокопоставленных коммунистических деятелей в шпионаже и предательстве, не обременяя себя собиранием доказательств. И в то же время бесконечное число образованных и влиятельных людей на Западе верили — и во всеуслышание твердили об этом всем, кто их слушал, — что в Советском Союзе создан рай для человека труда и вскоре по этому пути пойдет весь мир. Среди этих людей были знаменитые писатели, художники, журналисты и политики, многим из которых Сталин устроил экскурсию по этой утопии. Г. Уэллс, автор первоклассных научно-фантастических романов, таких как «Новые времена», «Война миров» и «Машина времени», после встречи со Сталиным заявил: «Никогда прежде мне еще не доводилось встречаться с таким умным, справедливым и честным человеком… Своим положением он обязан тому, что его никто не боится и все ему верят».

Однако те, кто следовал за фактами, а не за фантазиями, где желаемое выдавалось за действительное, были скорее склонны считать Сталина умственно неполноценным тираном, параноиком, убивавшим граждан своего государства миллионами. По его приказу были образованы «исправительные лагеря», где заключенные, работавшие в рабских условиях, быстро умирали.

Существовали специальные лагеря для жен казненных и тюрьмы-приюты для их детей. Сталин лично подписывал смертные приговоры — за раз на тысячи осужденных. Для того чтобы уничтожить любое инакомыслие, он уничтожил огромное количество высокопоставленных советских деятелей. По оценкам советского историка Роя Медведева, в лагерях ежегодно умирали приблизительно по миллиону заключенных.

Красная армия не избежала этих «чисток». За период начиная с 1937 года были репрессированы три из пяти маршалов, тринадцать (из пятнадцати) командармов и больше половины командиров дивизий и бригад. Мания преследования, которой страдал Сталин, лишила Красную армию самых опытных военачальников, боевой дух был низким.

Слухи о надвигающейся войне

Члены коммунистических партий всех стран мира должны были в первую очередь хранить верность Москве. После того как Сталин заключил союз с Гитлером, коммунисты по всему миру послушно объявили войну «империалистической». Коммунистическая партия Великобритании была довольно малочисленной, но французская коммунистическая партия действовала активно и обладала значительной силой. Подрывная деятельность коммунистов в армейских частях сыграла свою роль в крахе французской армии летом 1940 года. Коммунисты и симпатизирующие коммунистическим идеалам, занимавшие ответственные посты в промышленности и правительствах, снабдили тиранию Сталина лучшей сетью шпионажа из всех, какие знал мир. Кроме этого, еще две разведывательные сети — подчиняющиеся армии и тайной полиции — опутывали весь земной шар. Послевоенный мир узнал о полной невероятных приключений жизни этих разведчиков-профессионалов. Доктор Рихард Зорге, пресс-секретарь посольства Германии в Токио, передал в Москву большое количество ценнейшей достоверной информации о военных приготовлениях Японии. Выдающийся Леопольд Треп-пер, «дирижер» «Роте Капелла», «красного оркестра», убежденный коммунист, сменивший множество профессий в качестве прикрытия, передавал информацию через советское посольство в Берлине. Очень ценные сведения поступали от Люси Ринг из Швейцарии. Рудольф Ресслер, работавший вместе с одним англичанином, устроившимся в лондонское министерство сельского хозяйства и лесов, передавал подробные данные о передвижениях немецких войск на Востоке. До сих пор идут споры, не были ли сведения, передаваемые Люси Ринг, информацией, полученной из перехватов Блетчли-Парка, с которой Черчилль хотел ознакомить русских, не выдавая источник.

Сталин руководил полицейским государством, где миллионы людей шпионили за своими друзьями, соседями, товарищами по работе. Все посольства в Москве были напичканы микрофонами и подслушивающими устройствами. Все иностранцы находились под постоянным наблюдением. Однако не нужно было никаких разветвленных шпионских сетей, чтобы узнать о надвигающемся германском нападении. В месяцы, предшествовавшие началу «Барбароссы», любой наблюдательный пассажир поезда Москва — Берлин заметил бы в приграничных областях Германии приготовления к военным действиям. Иностранцы, живущие в Москве, давно перешептывались о надвигающейся войне. 25 апреля германский военно-морской атташе в Москве отправил телеграмму в Берлин:

«Слухов о надвигающейся войне России с Германией становится все больше. Посол Великобритании называет предположительную дату начала войны: 22 июня».

Коммунисты со всего мира присылали в Москву доказательства надвигающегося германского вторжения, но паранойя Сталина оставалась непробиваемой. Он решил, что капиталисты составили заговор с целью втянуть его в войну с Гитлером, и чем больше сообщений он получал, тем тверже убеждался в своем мнении. Русские генералы и начальники разведслужб вскоре поняли, что докладывать Сталину о перегруппировках немецких войск в приграничной полосе — занятие опасное. Сталин дал строгий приказ не осуществлять никаких действий по подготовке к защите страны от немецких армий. Запрещалось даже открывать огонь по немецким разведывательным самолетам, вторгающимся в воздушное пространство России.

Когда до начала войны оставалось всего девять дней, Сталин продолжал слепо отмахиваться от сообщений о сосредоточении германских войск вдоль границы. Его завораживающая сила была так велика, что даже командиры, воочию видевшие приготовления немецких войск, верили, что «товарищ Сталин знает лучше».

Воздушная разведка

Теория блицкрига гласила, что атаки сил «Люфтваффе» должны на самой начальной стадии полностью вывести из строя русские танковые части и авиацию. Но с чего начинать? Начальник генерального штаба сухопутных сил генерал-полковник Франц Гальдер, получив распоряжение подготовить план нападения на Россию, обнаружил, что ему катастрофически не хватает достоверной информации:

«Сведения о России были очень скудными. В нашем распоряжении имелись захваченные военные архивы Голландии, Бельгии, Греции, Югославии и даже французского генерального штаба, но и эти страны не имели о России практически никакой информации».

Требовалось найти другой способ. Фирма «Юнкерс», взяв за основу старую и ничем не примечательную модель Ю-86, удлинила консоли крыльев, установила специальные улучшенные двигатели, оснастила самолеты герметизированными кабинами, и в результате получились модели, способные летать на очень больших высотах. В 1940 году в разведывательную группу «Люфтваффе», которой командовал подполковник Ровель, поступили первые такие самолеты, которым предстояло стать пионерами высотной авиационной разведки. Вылетая с аэродрома в Бовэ на территории оккупированной Франции, эти невооруженные самолеты фотографировали Англию с высоты 40 000 футов, находясь вне зоны досягаемости зенитных орудий и перехватчиков Королевских ВВС[287]. В октябре 1940 года Ровель получил лично от Гитлера приказ провести съемки русских оборонительных сооружений. Группа Ровеля осуществляла съемку полосы укреплений на глубину 200 миль от границы, выявляя все важные объекты. Постепенно мозаика отдельных снимков складывалась воедино, и получалась полная картина обороны противника.

А тем временем немецкие генералы сравнивали планы вторжения. Альтернатив было несколько. Как и в случае вторжения в Польшу, план «Барбаросса» требовал для немецких армий железнодорожных трамплинов; наступающие войска зависели от железных дорог, по которым должно было осуществляться снабжение. К границе подходило очень немного железнодорожных магистралей, а после ее пересечения возникали новые трудности. В России ширина железнодорожной колеи отличается от немецкой, но пользоваться уже имеющимися было значительно проще, чем строить новые, начиная с нуля. Поэтому основных направлений для удара было три.

На севере был Ленинград, колыбель большевистской революции, дом царей… Ленинград был крупным промышленным и научным центром, имел большое значение как торговый морской порт и военно-морская база русского флота. Эта база была нужна Балтийскому флоту Германии. После революции Ленинград превратился в своеобразную витрину коммунистического режима. Если удалось бы убедить финнов присоединиться к нападению на Россию, образовался бы единый фронт. На северном направлении в распоряжении наступающих войск была бы относительно более хорошая транспортная сеть, а также ресурсы прибалтийских государств Литвы и Латвии. Можно было с высокой долей достоверности предположить, что население этих государств, лишь недавно присоединенных к империи Сталина, будет содействовать немецким захватчикам.

В центре находилась Москва, столица самой централизованной диктатуры в истории. План генерала Маркса учитывал плохое состояние транспортных путей в глубине России. Отмечая, что самые хорошие дороги находились к северу от Полесья, болотистого бассейна реки Припять, он отдавал предпочтение удару в сторону Москвы. Самый прямой путь проходил через Минск и Смоленск. Генералы сухопутных войск Германии были уверены, что русские сосредоточат все войска перед Москвой и это даст возможность сразиться с ними и сокрушить их. Гитлер не оспаривал эту точку зрения, но главным для него были люди, а не города. В первой директиве, предшествующей разработке плана «Барбаросса», он приказывал: «Основная часть русской армии, расположенная в западной части страны, должна быть уничтожена решительными ударами моторизованных соединений. Необходимо помешать соединениям, сохранившим боеспособность, отступить в глубь России». Основная тяжесть удара должна была быть сосредоточена к северу от Полесья, и целью его было уничтожение вооруженных сил противника. «Только после выполнения главной задачи, включающей захват Ленинграда и Кронштадта, будет продолжено наступление с целью захвата Москвы».

Третьей альтернативой было наступление южнее Полесья, через Львов и Винницу. Генерал Маркс указал на то, что здесь, несмотря на плохое состояние дорог, местность прекрасно подходит для действия танков. Украина была богата хлебом и нефтью; в днепровском бассейне были сосредоточены крупные промышленные предприятия. В этом очень нуждалась экономика Германии, перешедшей на военные рельсы. Гитлер впоследствии сосредоточил все силы для достижения именно этой цели, и он часто жаловался на то, что его генералы не понимают всей важности захвата богатого сырьем района для военной промышленности, однако в первоначальной директиве наступление на юге должно было развиваться только после того, как будут одержаны главные победы.

Внимательно изучив все возможные альтернативы, полковник фон Лоссберг пришел к выводу, что решение должно приниматься в первую очередь с учетом существующих дорог. Он не видел другого выбора, кроме как наступать по линии Варшава — Москва, где имелась самая лучшая железнодорожная магистраль, вдоль которой проходило шоссе. Но Лоссберг был осторожен и предсказывал трудности, которые возникнут во время броска вперед.

Все три цели были столь желанны, что высшее военное командование Германии решило воспользоваться всеми тремя планами и нанести одновременно удар тремя группами армий. Каждой группой армий должен был командовать фельдмаршал: во главе группы армий «Север» был поставлен фельдмаршал Вильгельм фон Лееб, группу армий «Центр» должен был вести фельдмаршал Федор фон Бок, группа армий «Юг» досталась фельдмаршалу Рундштедту. Каждой группе армий были приданы по воздушному флоту и танковой группе. Бок, чьи армии были нацелены на Москву, где, как ожидалось, должна была быть сосредоточена основная часть Красной армии, получил две танковые группы.

Линия фронта должна была растянуться до 2000 миль после вступления в войну Финляндии, войскам которой предстояло действовать вдоль северной границы, а Румыния, близкий союзник Германии, как ожидалось, должна была помочь, нанеся удар на восток с целью возвращения отторженной территории Бессарабии, взяв на себя участок южного фронта.

Гитлер сказал, что русским «покажется, будто на них обрушился ураган». Верить в это было просто необходимо, ибо в противном случае расчеты штаба планирования становились подобны отрезвляющему холодному душу. Для кампании продолжительностью в пять месяцев, нужной для того, чтобы уничтожить Красную армию, не хватало ни поездов, ни грузовых машин, ни топлива, ни боеприпасов. Немецкие штабисты, пойдя на поразительный самообман, просто пересмотрели свои оценки и убедили себя в том, что смогут одержать победу за четыре месяца, возможно, даже за месяц. Фельдмаршал фон Рундштедт, имевший опыт боев на Восточном фронте во время Первой мировой войны, послушно кивал, слушая подобные рассуждения, несмотря на внутреннее убеждение, что «война с Россией может затянуться. на несколько лет». Не было серьезных возражений и со стороны двух самых приближенных к Гитлеру военачальников: фельдмаршала фон Браухича, главнокомандующего сухопутными войсками, и Гальдера, начальника штаба, хотя они имели доступ ко всем планам и разведданным. Германский генеральный штаб в тот момент проявил нерешительность и некомпетентность, и эти двое несут ответственность за случившуюся катастрофу.

Нетрудно понять, почему генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич колебался, не решаясь перечить фюреру. Родившийся в старинной прусской семье кадровых военных, Браухич не вступил в нацистскую партию, однако он был в долгу перед Гитлером за то, что тот помог ему добиться развода. Гитлер, неодобрительно относившийся к затянувшейся супружеской неверности Браухича, убедил его первую жену дать ему развод и даже заплатил ей из собственного кармана 80 000 рейхсмарок отступных. Приняв этот дар, Браухич очутился полностью во власти Гитлера и второй «фрау генерал-фельдмаршальши», преданной нацистки, имевшей неограниченное влияние на шестидесятилетнего главнокомандующего и постоянно напоминавшей ему о том, чем он обязан фюреру. Хотя однажды Браухич выступил в защиту одного генерала, несомненно, он не был тем человеком, кто осмелился бы возразить Гитлеру в важном вопросе.

Генерал-полковник Франц Гальдер занимал должность начальник генерального штаба сухопутных войск с 1938 года. Постоянно хмурый, со стиснутыми губами, он выделялся среди прочих генералов. Если бы ему надеть на нос маленькое пенсне и обмотать шею шарфом, Гальдер сошел бы за придирчивого школьного учителя давно минувшей эпохи. Он также не был членом нацистской партии. Образованный католик, перед войной Гальдер выступал против политики Гитлера. Но успехи молниеносных войн подрывали влияние Гальдера, и к моменту начала работ по разработке плана «Барбаросса» он уже не предпринимал серьезных попыток возражать фюреру. По прихоти судьбы именно Гальдер, человек осторожный, никогда не рисковавший, был начальником генерального штаба в тот момент, когда германская армия готовилась начать самую большую авантюру.

Почти все немецкие генералы относились к «Барбароссе» с тем же безрассудным оптимизмом, что и их фюрер. Генерал Гудериан говорил: «Все генералы из ОКБ и ОКХ, с кем я разговаривал, были настроены непоколебимо оптимистически и не желали слушать критику и возражения». Частью этого самообмана было удвоение числа танковых дивизий — но только в результате уменьшения количества танков в существующих дивизиях в два раза и пополнения их орудиями и танками из французской и чехословацкой армий. Тактические преимущества такой реорганизации, о которой много говорилось, были весьма спорными; это была бесполезная трата штабных кадров и технических специалистов, и новые дивизии требовали почти столько же грузовых машин, сколько и старые. Однако на бумаге удвоение числа танковых дивизий выглядело хорошо, а Гитлеру нравились фокусы, которые, по его мнению, вселяли страх в противника.

Однако современные сражения нельзя выигрывать с помощью цирковых трюков, а также исключительно благодаря везению. В основном победы одерживают офицеры служб снабжения, которые, уяснив замысел высшего командования, обеспечивают то, чтобы нужное количество боеприпасов, горючего и продовольствия оказывалось в нужном месте в нужное время. Снабжение армий, предпринявших наступление на Россию, не могло обеспечиваться только автомобильным транспортом. Даже если отбросить ужасное состояние русских дорог, в немецкой армии было слишком мало грузовиков — даже после того, как были реквизированы машины во всех завоеванных странах. Разношерстное сборище из 2000 машин, в том числе большого количества устаревших моделей из оккупированных стран, которым требовался миллион разных запасных частей, было кошмаром интенданта. Для того чтобы полностью заменить железные дороги, автомобильный транспорт должен был иметь в десять раз больше автомобилей, чем насчитывалось в немецкой армии в 1941 году.

Поэтому не оставалось иного выбора, кроме как использовать несовершенную железнодорожную сеть России. Необходимо было изготовить паровозы с котлами, выдерживающими температуры ниже нуля, и, поскольку железнодорожная колея в России шире, чем в Германии, требовалось вслед за наступающими войсками прокладывать новые дороги. Скорость продвижения вперед ограничивалась скоростью прокладки новых железнодорожных путей. Голубая мечта захватить русские железные дороги нетронутыми и использовать их, заменив обслуживающий персонал на немецких железнодорожников, помимо того что вселяла большие сомнения в ее осуществимости, все равно не избавляла от необходимости перекладывать грузы из немецких поездов в русские.

В итоге был кое-как слеплен план, учитывавший все эти проблемы. Оценки требуемых запасов топлива и боеприпасов были урезаны, требования к немецким железнодорожникам были завышены до нереальных величин. Кроме того, был составлен жесткий график операций по окружению русских войск — танковые клещи, смыкающиеся через 500 километров (300 миль), должны были подойти к Смоленску, где им предстояло остановиться и подождать, когда подтянется железнодорожная линия и будут накоплены боеприпасы и военное снаряжение, необходимое для дальнейшего продвижения вперед.

Немецкие генералы самоуверенно заявили, что их армии дойдут до линии Архангельск — Волга за три или четыре месяца. После этого на захваченной территории останутся оккупационные силы, состоящие из 50–60 дивизий. Деспотизм Гитлера и безропотная послушность армейских начальников привели к тому, что не было предпринято никаких мер на тот случай, если наступающие войска не выполнят поставленные цели. Запасов зимнего обмундирования было достаточно только для оккупационных сил, таким образом, бесчисленному количеству немецких солдат пришлось сражаться в зимнюю пургу, будучи одетыми в легкие осенние шинели. Командования «Люфтваффе» и- войск СС, всегда с презрением относившиеся к армейским частям, не поддались на оптимистические оценки и позаботились о том, чтобы обеспечить своих солдат в достаточном количестве зимней одеждой.

Гитлер боготворил танки, однако для «урагана», который он намеревался напустить на такую огромную страну, как Советский Союз, их у него было недостаточно. Если считать только мощные танки T-III и T-IV, то в нападении должно было участвовать всего 1404 машины, причем им предстояло действовать на фронте протяженностью более 2000 миль. Но даже хорошие танки были не без недостатков. Многие из них были оснащены орудиями Я-42, которые, показав полную несостоятельность во время боев во Франции, постепенно заменялись новыми орудиями Л-60 с высокой начальной скоростью снаряда. Даже если забыть на время о размерах и состоянии бронетанковых сил Красной армии, остается очевидным недостаточное количество танков, которые Гитлер выделил для вторжения в Россию. Теория гласит, что наступающие войска должны быть втрое сильнее обороняющихся, а немецким танкам предстояло подавлять опорные пункты, захватывать крепости и преодолевать противотанковые оборонительные рубежи.

Глава 23

Нет сомнения, что миллионы людей умрут от голода, если мы заберем в этой стране все, что нам нужно.

Экономическая директива германского генерального штаба, изданная в рамках плана «Барбаросса»

САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ В ГОДУ

Немецкие генералы впоследствии любили объяснять, почему затягивалось начало операции «Барбаросса». Так, генерал Гюнтер Блюментрит (начальник штаба Четвертой армии) утверждал, что «после долгих переходов по горным районам Греции в некоторых танковых частях требовалось осуществить капитальный ремонт изношенной техники… Балканская операция задержала начало кампании в России на пять с половиной недель». Начальник моторизованных сил немецкой армии генерал фон Тома после войны приводил оценки, что из 2434 танков, задействованных в плане «Барбаросса», около 800 участвовали в войне на Балканах. Генерал Гудериан заявил, что основной причиной задержки стали погодные условия: «Русская кампания началась с большим запозданием. Весна была очень дождливой: еще к середине мая Буг и его притоки были охвачены половодьем, и вся прилегающая местность была болотистой и практически непроходимой. Я имел возможность лично наблюдать за этим во время инспекторских поездок в Польшу».

Генерал Зигфрид Вестфаль во всем винил Балканскую кампанию: «Войска для участия в боевых действиях на Балканах приходилось снимать с Востока. Это привело к задержке начала вторжения в Россию, что имело крайне неблагоприятные последствия. Мы потеряли шесть недель хорошей погоды, а лето в Восточной Европе очень короткое. Фельдмаршал Кейтель согласился, с горечью обвинив Италию в «бессмысленной Балканской кампании».

Гитлер говорил, что его поход на Москву задержался ровно на пять минут. Лидделл Харт, военный историк, разговаривавший с военачальниками побежденной армии, также подтвердил, что Балканская кампания стала причиной неудачи операции по захвату Москвы. Однако другие историки не соглашаются с этим и утверждают, что именно середина июня с самого начала фигурировала как дата нападения на Россию. Это самые длинные дни в году, что создавало крайне благоприятные условия для боевых действий. Например, Джон Киган указывает на то, что план «Барбаросса» зависел от погодных условий и других факторов. Согласно его точке зрения, сложности передислокации армейских частей, которым предстояло участвовать в нападении, и затянувшаяся весна означали то, что Гитлер не мог начать вторжение в Россию раньше, чем это произошло. Дуайен военных историков А. Дж. П. Тейлор насмешливо относится к «легенде, выдуманной немецкими генералами, чтобы оправдать поражение в России». Он отмечает, что 15 дивизий, участвовавших в Балканской кампании, составляли лишь одну десятую часть сил вторжения и их отсутствие не могло служить действительной причиной переноса сроков наступления.

«Теория задержки» не выдерживает никакой критики в свете подготовительной деятельности германской армии. Для стремительной кампании, которой предстояло увенчаться быстрой и легкой победой, конец июня — самое подходящее время. К тому же неспешные принятия решений после начала наступления никак не напоминают торопливую суматоху людей, переживающих по поводу потери целого месяца.

Некоторые историки предполагают, что Гитлер выбрал 22 июня как первую годовщину подписания перемирия с Францией в Компьеньском лесу. Также не осталось незамеченным, что в 1812 году Наполеон выбрал для начала вторжения в Россию дату 23 июня. Немецким школьникам на уроках истории внушали, что немцы составляли половину Великой армии Наполеона[288].

Была ли задержка или нет, но 22 июня 1941 года немецкая авиация произвела бомбардировку приграничных областей, и 3 200 000 человек двинулись вперед. Первыми пошли механизированные части, и в сводках новостей зазвучали названия русских городов и рек, знакомых тем, кто изучал историю кампании Наполеона. Когда штаб 4-й танковой группы прибыл в город Борисов, расположенный на реке Березина, генерал Блюментрит, прогуливаясь вдоль берега, разглядел сквозь чистую воду на дне древние деревянные сооружения. Это были опоры моста, построенного наполеоновскими инженерами при отступлении Великой армии в 1812 году.

Начало воздушных атак

«Люфтваффе», воспользовавшись техническими приемами, разработанными разведывательной группой Ровеля, вывели рано утром на цели бомбардировочные соединения, чтобы бомбовые удары совпали по времени с началом артподготовки. Первыми целями были аэродромы и авиационные службы. Авиация Красной армии была самой большой в мире, и некоторые модели самолетов были превосходными, но немецкие бомбардировщики обнаружили русские самолеты стоящими на аэродромах крыло к крылу, ибо Сталин запретил любые приготовления к внезапной атаке, чтобы не спровоцировать этим начало войны. В течение всего 48 часов ВВС Красной армии понесли опустошительные потери, и командующий авиацией генерал Копельс покончил с собой.

И все же это была не полная победа. К началу войны ВВС Красной армии в количественном отношении вчетверо превосходили «Люфтваффе»: их уничтожение было сложной задачей. Хотя авиационные части, базировавшиеся в западных областях Советского Союза, понесли огромные потери, большое количество боевых самолетов осталось в тылу, и среди них были великолепные модели[289]. Объемы выпуска русских самолетов в три-четыре раза превосходили объемы немецкой авиационной промышленности. Изданный в сентябре 1940 года приказ Гитлера сократить производство самолетов привел к тому, что к февралю 1941 года объемы выпуска снизились на 40 процентов. Несмотря на хорошую подготовку, боевой опыт и техническое оснащение, немцам приходилось прилагать все силы, чтобы сохранить господство в воздухе.

В первый период нападения на Советский Союз стал очевиден самый крупный просчет руководства «Люфтваффе». Такой огромной стране, как Россия, стратегические бомбардировки могли нанести смертельную рану, но Геринг, Мильх и Удет не позаботились о том, чтобы немецкие ВВС имели дальние бомбардировщики и летчиков, способных выполнить эту сложную задачу.

Верховный Главнокомандующий Сталин

В 3.40 утра Жуков, ставший к тому времени начальником генерального штаба Красной армии, позвонил Сталину на дачу в Кунцево. Здесь в просторной гостиной Сталин работал, ел и спал на диване. Жуков сообщил о начале германского наступления, но в ответ долгое время слышалось лишь тяжелое дыхание. Наконец Сталин распорядился собрать в половине пятого утра заседание Политбюро.

Вместо того чтобы взять на себя руководство страной, Сталин предался отчаянию. В течение одиннадцати дней он не показывался на людях. Ему требовалось время осознать, что он полностью ошибался насчет намерений Гитлера. Только 3 июля Сталин, выйдя из затворничества, выступил с обращением к народу по радио. Большинство слушателей было удивлено, услышав его внезапно усилившийся акцент и появившиеся в голосе упрашивающие нотки; Сталин обращался к людям, которых безжалостно поработил, называя их «братья и сестры… друзья!». Произошла резкая смена ориентиров. Почти не упоминая социализм и его подвиги, Сталин обратился к русским героям, до этого времени осуждавшимся советскими учебниками истории как классовые враги. Уинстон Черчилль удостоился больших похвал, чем Ленин.

Возвращение имперского и православного прошлого России продолжалось. Были восстановлены гвардейские соединения и появились новые ордена Суворова (князя), Кутузова (князя) и Александра Невского (великого князя). Снова открылись церкви, и высшее духовенство, как, например, митрополит Сергий, призывало верующих на борьбу с захватчиками. В качестве одной из первоочередных мер не меньше 15 миллионов человек были призваны на службу согласно приказу о мобилизации от 22 июня. Сталин назвал начавшуюся войну «Великой Отечественной», и под этим названием она до сих пор известна в государствах бывшей Советской империи.

Сталин, Верховный Главнокомандующий вооруженными силами, руководил войной в той же авторитарной манере, что и Гитлер. Подобно Гитлеру, он был психопатом, и его полководческий дар практически равнялся дару фюрера. У обоих диктаторов было много общего. У Сталина была великолепная память, и иногда он предлагал разумные мысли — так дилетант порой может опередить специалиста. Однако главным вкладом в войну явилась одержимость Сталина секретами.

Постоянно терзавшие Сталина страхи перед вооруженным восстанием привели к тому, что он установил жесткий личный контроль над всей армией. И вот теперь он выделил особый Резерв Ставки Верховного Главнокомандующего: дивизии, корпуса и целые армии — вместе с танками, артиллерией и авиацией. Состояние этих резервных соединений отмечалось на специальной диаграмме на его письменном столе. Командующие фронтами, чтобы удержать их от бесконечных просьб о подкреплениях, держались в полном неведении относительно имеющихся резервов. Один историк, специализирующийся на этом периоде, пишет: «Ни тактическая угроза, ни даже тактическая неудача не могли заставить Сталина расстаться со своими драгоценными резервами; он держал их в кулаке до тех пор, пока не приходил к выводу, что противник ввел в бой все свои силы».

В то время как Гитлер осуществлял контроль над вооруженными силами, подчинив себе верховное командование сухопутными войсками (ОКХ) и верховное командование вооруженными силами (ОКБ), железная хватка Сталина проявлялась через коммунистическую партию. Партийный аппарат был повсюду: от заводского цеха до окопа на передовой. Малейшее уклонение от линии партии, неудача или просто случайное невезение оборачивались каторжной работой в трудовых лагерях или высшей мерой наказания. Когда Сталин, отдавая распоряжение своим военачальникам, добавлял: «За это ответите головой», те понимали, что это не шутка. За время войны 238 генералов и адмиралов были казнены или погибли в штрафных батальонах только потому, что не смогли победить. Эти ужасающие масштабы террора сыграли важную роль в спасении Москвы в 1941 году и в победе во всей войне.

Правой рукой Сталина в первый год войны был маршал Шапошников, начальник генерального штаба, человек, совершенно не похожий на необразованных выскочек, громогласных комиссаров и прочих льстецов, окружавших Сталина. Шапошников был мягкий, добродушный, в высшей степени интеллигентный человек, дослужившийся в царской армии до полковника. В послевоенные годы немецкие и американские историки были склонны считать именно Шапошникова мозгом успехов Красной армии. Современные данные позволяют предположить, что он был скорее техническим советником, выполняя ту же функцию, что выполнял при Гитлере Йодль.

Репутацию лучшего полководца войны получил Жуков. Его успехи в действиях против, японцев произвели огромное впечатление и на Сталина, и на советских военачальников. В 1941 году именно ему была поручена оборона Москвы. Сталин часто консультировался с Жуковым, однако в первые месяцы войны влияние Жукова распространялось лишь на фронт, которым он командовал. Но даже в этом случае его решения постоянно перепроверялись и оспаривались Москвой.

Русский секрет

Через несколько дней после начала немецкого наступления был создан Совет по эвакуации. В его задачу входила организация переброски промышленных предприятий и государственных ресурсов в безопасные районы, и централизованная власть, имевшаяся в руках Сталина, обусловила то, что любое принятое Советом решение становилось законом. Реакция Совета, получавшего известия о продвижении немецких войск, иногда оказывалась чрезмерной. Так, 2 июля было принято решение о перебазировании сталелитейного завода, выпускавшего броневые листы, из Мариуполя, расположенного в южной части Украины, за сотни миль от линии фронта, которому на тот момент ничто не угрожало, в Магнитогорск. Однако именно эвакуация промышленности спасла Советский Союз. В первые пять месяцев войны, с июля по ноябрь 1941 года, 1523 промышленных предприятия, в том числе 1360 крупных оборонных заводов, были переброшены на восток: на Урал (667), в Сибирь (322), в Казахстан и Среднюю Азию (308).

Переброска предприятий тяжелой промышленности, казалось, вдохнула в них новые жизненные силы. Производительность труда, бывшая такой низкой в условиях централизованного планирования, навязанного коммунистами, многократно возросла, когда рабочие получили некоторую свободу. Литейный завод, на строительство которого в обычных условиях требовалось два года, на новом месте был возведен за 28 дней. Специалисты рассчитали, что перемещенный завод может начать выпускать продукцию в среднем через шесть недель. Авиастроительный завод имени Чкалова, эвакуированный из Москвы в Ташкент, выпустил первый самолет через сорок дней. Иногда конвейер, установленный под открытым небом в плохую погоду, начинал выпускать продукцию раньше, чем были возведены стены и крыша. Одна женщина-рабочий, прибывшая на такой завод, была изумлена, увидев, что почти все работающие на нем — дети и пожилые женщины. Русские готовились к долгой войне.

Два танковых завода — из Ленинграда и Харькова — были переброшены в Челябинск, расположенный к востоку от Урала, и объединены с Челябинским тракторным заводом. Образовавшееся огромное предприятие, получившее название «Танкоград», стало самым крупным танковым заводом в Советском Союзе — возможно, во всем мире, — и именно здесь была выпущена большая часть танков Т-34. Выносливость этого танка была продемонстрирована опытным образцом. Он вышел из стен Харьковского завода в конце 1939 года и совершил пробег в Москву и обратно, через Смоленск, Минск и Киев, пройдя в общей сложности расстояние в 1800 миль. Для пробега были специально выбраны февраль и март, чтобы испытать танк в условиях плохой погоды и бездорожья, которым было суждено впоследствии сокрушить немецкие танки.

Танк Т-34 прекрасно двигался по пересеченной местности, развивая скорость до 32 миль в час, но самым наглядным внешним признаком радикально нового взгляда на танкостроение был наклон его броневых листов, придававший танку характерный профиль. Вследствие этого вражеские снаряды рикошетировали, не пробивая броню. На танке было установлено орудие с высокой начальной скоростью снаряда, пробивавшее броню немецких танков даже с большого расстояния, в то время как сам Т-34 оставался неуязвим перед стоявшими в то время на вооружении германской армии 37-миллиметровыми противотанковыми орудиями[290].

Технология производства танков является показателем промышленного развития государства. Поскольку очень большое значение имеет точная обработка больших поверхностей, надежным способом определить техническое совершенство танка является диаметр его орудийной башни. Башня Т-34 была очень тесной, в ней с трудом помещались два человека. Поскольку заряжание является в бою обязанностью, отнимающей все время, командир танка вынужден был также выполнять функцию наводчика. Высокая нагрузка, ложившаяся на плечи командира танка в бою, являлась самым серьезным недостатком Т-34.

Двигатели большинства танков Второй мировой войны работали на бензине, но на Т-34 был установлен дизель. Это был прорыв в технологии танкостроения, который не смогли совершить даже немцы, имевшие огромный опыт общения с дизелями. Конструкция двигателя была основана на разработке фирмы «Фиат» (некоторые утверждают, что это была копия «Испано-Сюизы»), однако в нее были внесены кардинальные усовершенствования. Облегченный в результате применения компонентов, изготовленных из сплавов, этот двигатель рабочим объемом 38 литров развивал мощность около 500 л.с., и танк мог пройти свыше 280 миль со скоростью 25 миль в час на одной заправке. Основные причины установки дизеля были экономические — разумеется, главным было не стоимость топлива, а увеличение дальности действия танка, — однако подобные двигатели были также весьма привлекательны в силу своей повышенной стойкости к возгоранию. Худшим недостатком дизеля — как подтвердит любой водитель, которому приходилось ехать за грузовиком, — является облако черного дыма, вылетающее из выхлопной трубы, которое, раскрывая местоположение танка, может привести к роковым последствиям.

Если бы русские использовали эти танки в достаточных количествах в самом начале войны, чтобы прорывать фронт противника, немцам, возможно, пришлось бы отступать уже после первых недель. Однако русские танки Т-34 использовались по две-три машины вперемешку с танками устаревших моделей. Радиостанциями были оснащены только машины командиров рот, и приказы приходилось передавать флажками или знаками рукой, что было особенно трудно, когда все люки танка закрывались, так как русская оптика была очень невысокого качества.

Подвеска Кристи, которой были оснащены Т-34, изобретенная американским инженером, чьи технические решения были скопированы всеми странами, действовала очень эффективно при движении по бездорожью, однако наводчик не имел никаких шансов поразить цель на ходу. Но, несмотря на это, русское командование предписывало танкистам открывать огонь не останавливаясь — что, возможно, было правильно, так как вид надвигающихся танков, стреляющих на ходу, действует очень деморализующе. В случае израсходования комплекта боеприпасов танкистам было предписано таранить неприятельские танки.

Подобно большинству воюющих стран, Советский Союз испытывал нехватку высококачественной стали, требуемой для изготовления артиллерийских орудий, танков, кораблей и орудийных снарядов. В первые дни войны изготавливались импровизированные танки, укрытые котельным железом, защищавшим только от пуль и осколков. Во время сражений с японцами и финнами Красная армия использовала бронебойные снаряды, разработанные для царского флота еще в прошлом веке. Только после того, как были захвачены трофейные немецкие бронебойные снаряды, их конструкция была скопирована. Однако изготовление качественной стали — это наука, которой не овладеешь за две недели. Неумение строго контролировать температуру стали оказало огромное влияние на качество боеприпасов для русских танковых орудий. Поэтому танкистам Красной армии пришлось привыкнуть к тому, что сердечники бронебойных снарядов, изготовленные из углеродистого вольфрама, нередко ломаются от удара, и им оставалось только надеяться, что они не станут жертвой преждевременного взрыва снаряда в канале ствола, что нередко случалось в советской артиллерии.

«Волчье логово» под Растенбургом

Частью подготовки к началу осуществления плана «Барбаросса» стало сооружение ставки, откуда Гитлер мог бы следить за ходом боевых действий. Доктор Тодт, адъютант фюрера, выбрал место в восьми километрах к востоку от городка Растенбург в Восточной Пруссии. Строительные работы велись в обстановке строжайшей тайны: местные жители считали, что здесь якобы возводился военный завод, защищенный от бомбовых ударов с воздуха. Возведение объекта завершилось всего за несколько дней до начала вторжения в Россию. Гитлер переехал в новую ставку 24 июня и окрестил ее «Вольфшанце» — «волчье логово»: он постоянно сравнивал себя с этим животным.

Место для будущей ставки было выбрано крайне неудачно. До самого начала наступления на Россию над Растенбургом регулярно пролетал самолет «Аэрофлота», совершавший рейсы между Берлином и Москвой. Вокруг простиралась нездоровая болотистая местность с затхлыми заросшими озерами. Даже неглубокие ямы сразу же заполнялись водой, и, несмотря на все усилия, большую часть времени здесь свирепствовали комары. Гитлер жаловался: «Не сомневаюсь, какой-то правительственный департамент нашел здесь самую дешевую землю в Германии».

Большую часть времени Гитлер проводил в «Вольфшанце», поэтому те, кто хотел встретиться с фюрером, вынуждены были приезжать сюда. Ставка представляла собой построенный на скорую руку комплекс неудобных кабинетов, где люди и учреждения функционировали гораздо менее эффективно, чем там, откуда они вынуждены были переселиться. Здесь размещалась ставка ОКХ и ставка вооруженных сил ОКБ, которой руководил лично Гитлер. Фюрер заносчиво заявлял: «Придет день, и эта ставка станет историческим памятником, ибо именно здесь мы основали «Новый порядок». Йодль считал, что это место скорее подходит для концентрационного лагеря.

Несмотря на строгие меры предосторожности, несколько раз в «Вольфшанце» забредали совершенно случайные люди. Однажды полковник, направлявшийся в расположенный неподалеку городок Мейервальд, сошел не на той станции. Ничего не подозревая, он прошел на огороженную территорию и направился в офицерскую столовую. Когда незваного гостя остановил помощник Гитлера адмирал фон Путткамер, тот не мог поверить, что попал в «Вольфшанце», до тех пор, пока Путткамер не указал ему на Гитлера, выгуливающего свою собачку Блонди.

Пророчество фюрера не сбылось. В настоящее время Растенбург — это польский город Кетржинь. А от волчьего логова остались только массивные железобетонные блоки, поросшие лесом.

Первая задача фон Бока: Минск или Смоленск?

Командующим группой армий «Центр», где были сосредоточены основные силы немецкой армии, был назначен фельдмаршал Федор фон Бок. Фон Бок, высокий шестидесятилетний мужчина, был, по словам генерала Блюментрита, прусским офицером старой закалки. «Фон Бок был жизнерадостным и нередко насмешливым, и выражал свои мысли четко и ясно. Он выглядел значительно моложе своих лет и мог сойти за сорокалетнего мужчину. Однако отличным здоровьем фон Бок похвастаться не мог; он страдал частыми болями в животе». Во время Первой мировой войны фон Бок за личную храбрость получил орден «За доблесть», высшую германскую награду.

Бок очень переживал по поводу того, что фон Браухич, занимавший более низкое служебное положение, обошел его и стал главнокомандующим сухопутными войсками и, таким образом, его начальником. Особенно это недовольство усилилось после 1940 года, когда Браухич изменил план вторжения во Францию и Бельгию. Основная тяжесть удара была перенесена с группы армий фон Бока на группу армий его соперника Рундштедта, который осуществил прорыв и стяжал все лавры победителя. Бок никак не мог забыть этого, а также ссору с Гудерианом по поводу действий механизированных войск во время оккупации Австрии. Бок был патриций, человек очень одаренный, но тяжелый в общении, не забывавший обиды, действительные и вымышленные.

Циничное отношение Бока к Гитлеру имело те же корни, что и его прагматизм по отношению к Герману Готу и Гейнцу Гудериану, командующими танковыми группами его группы армий. Пока эти плебеи помогали его карьере, он использовал их. Гитлер был у власти, поэтому Бок подчинялся ему, однако, заметив у себя в ставке признаки антигитлеровского заговора, он закрыл на него глаза.

Во время вторжения в Россию под началом Бока было 50 дивизий, в том числе танковые группы Гота и Гудериана, действовавшие на флангах его центрального фронта. Первоначальный план предусматривал бросок на Смоленск, но через три дня после начала наступления вмешавшийся Гитлер отдал лично Боку приказ наступающим бронетанковым колоннам соединиться у Минска, завершив окружение. Одновременно внутренние пехотные «клещи» должны были сомкнуться за Белостоком. Ключ к победе во Франции лежал вовсе не через подобные операции по окружению противника. В Западной Европе бронетанковые колонны просто стремительно продвигались вперед, захватывали штабы, и оборона неприятеля рушилась, начиная с самого верхнего уровня. Но вторжение Наполеона в Россию окончилось провалом потому, что русская армия отступила, избегая сражения. Гитлер требовал не просто заставлять русские войска откатываться назад, но постоянно устраивать им «котлы», окружать и уничтожать их. Многие немецкие генералы — в частности Гудериан — считали, что лучше нанести удар по мозговому центру неприятеля, по Москве, и тогда победа будет обеспечена. Между этими противоборствующими точками зрения так и не было достигнуто согласие, хотя в первоначальной директиве Гитлера основной упор делался на уничтожение неприятельской армии:

«Основная часть русской армии, расположенная в западной части страны, должна быть уничтожена решительными ударами моторизованных соединений. Необходимо помешать войскам, сохранившим боеспособность, отступить в глубину России».

Немецкие танковые дивизии неудержимо двигались вперед, как это было и во Франции. Одно из первых крупных столкновений произошло, когда они встретили на своем пути хорошо оснащенную 4-ю советскую бронетанковую дивизию. Только в одной этой дивизии насчитывалось 355 танков, в то время как в пяти танковых и трех с половиной моторизованных дивизиях танковой группы Гудериана их было всего 850. Но командование Красной армии действовало очень неграмотно, отдельные части действовали разрозненно. Советские войска были окружены и полностью уничтожены. Командир дивизии 43-летний генерал-майор Потатурчев, прической и усами пытавшийся подражать Сталину, был захвачен в плен, когда он пешком пробирался в сторону Минска, переодетый в гражданское. Он стал первым советским генералом, попавшим в плен.

Группа армий «Центр» под командованием фон Бока двигалась вперед так быстро, как только могла, но через некоторое время неизбежно возникла брешь между танковыми и моторизованными дивизиями и пехотой, оставшейся далеко позади, ведущей непрерывные бои с окруженными русскими частями и ругающейся по поводу отсутствия бронированной поддержки. Операции обхода, осуществлявшиеся в невиданных прежде масштабах, требовали от немцев инициативы и организованности. Первая попытка группы армий «Центр» окончилась неудачей. Большей части окруженных русских войск удалось прорваться. Второй раз клещи охвата сомкнулись рядом с Минском. Хотя многим русским частям удалось вырваться из окружения, свыше 300 000 человек были взяты в плен. Такое количество пленных трудно даже представить. Один из очевидцев рассказывает:

«Вдруг мы увидели широкую землисто-коричневую змею, медленно ползущую по дороге навстречу нам. От нее доносился приглушенный шум, словно из улья. Военнопленные. Русские солдаты, идущие в колонне по шесть человек. Конца колонны не было видно. Когда они подошли ближе, нас затошнило от ужасного зловония; это было что-то напоминающее терпкую вонь львиного логова, смешанную с запахом нечистот обезьянника. Но это были не звери, а люди. Мы поспешили прочь от удушливого облака, окружавшего колонну… Казалось, здесь было собрано все горе мира».

Разумеется, цифры, поступавшие с передовой, не были точны. — Это были приблизительные данные, в лучшем случае оценки, полученные на основе трофейных архивов, захваченных немцами в штабах русских частей. И все же от подобных известий в Берлине кружились головы. Такое же действие произвела новость о том, что передовые отряды «Спешащего Гейнца» Гудериана вышли к Днепру, находящемуся на полпути к Москве. 3 июля генерал Гальдер записал в дневнике: «Вероятно, не будет преувеличением, если я заявлю, что кампания в России будет завершена в две недели».

Однако и немцы несли потери. Их танковые отряды встречали новые русские танки — 52-тонные КВ-1, ничего подобного которым им еще не приходилось видеть. Остановить такой танк было очень трудно: «Сам генерал задумчиво стоял перед KB, считая следы от бронебойных снарядов: 11 попаданий и ни одной пробоины».

В первых сражениях танки были решающим оружием. Генерал-лейтенанту Андрею Ивановичу Еременко принадлежит честь создания самого страшного противотанкового оружия — хотя первые простейшие зажигательные гранаты использовались в Испании и в Финляндии. Еременко был переведен из Первой Дальневосточной армии на созданный Сталиным «центральный фронт». Оказавшийся лицом к лицу с танковой группой Гейнца Гудериана, он приказал, чтобы на складе в Гомеле 10 000 стеклянных бутылок были наполнены составом КС (смесью бензина и фосфорсодержащих веществ, использовавшейся в огнеметах). Форма и вес получившихся гранат были такими, что их было удобно держать и бросать в танки противника. Состав КС имелся в достаточных количествах и обладал высокой эффективностью. Гранаты получились дешевыми и простыми в изготовлении. Немцы, видевшие, как горящая жидкость затекает в щели и люки их танков, прозвали ее «Коктейлем Молотова». Название прижилось.

Немцы так и не смогли осознать, какое количество войск потребуется для того, чтобы окружить полмиллиона русских солдат, а затем их уничтожить. Не хватало строевых частей, чтобы окружать такие огромные пространства; не хватало тыловых подразделений, чтобы снабжать боевые части всем необходимым. И на эту острую нехватку людей наложились серьезные просчеты относительно Полесья.

Болота Полесья

Полесье, болотистый район в бассейне реки Припять, выделяется огромным пятном на карте Европейской части России. С севера на юг эта область протянулась почти на 300 миль, и по площади она приблизительно равна Баварии. Генерал Блюментрит пишет, что в немецкой армии «этот заболоченный лесистый район считался практически непроходимым, поэтому он был исключен из плана боевых действий». Группы армий «Центр» и «Юг» вышли на Полесье флангами. Но для русских войск «этот район не являлся препятствием, ибо они пересекали его в любом месте целыми соединениями вплоть до корпуса… Больше того, он явился для противника оборонительным рубежом, откуда он мог наносить удары по флангам наших войск, продвигающихся на восток».

Полесье не состоит сплошь из болот. Большие участки территории осушены и обрабатывались с давних времен. Эти участки соединяются примитивными деревянными гатями, проложенными через топи, способными выдержать только легкие повозки. Одним словом, Полесье никак не подходило для быстрого развертывания немецких бронетанковых частей, но здесь уверенно действовали подразделения русской пехоты и кавалерии, которых проводили через болота местные жители. Это был большой изъян «Барбароссы». Нет никаких оправданий немецким штабистам, ибо они слушали лекции по поводу болот в связи с изучением Советско-Польской войны 1920 года. Однако уроки из этого извлечены не были, и теперь в линии фронта образовалась брешь в 300 миль шириной. Потребовались войска, чтобы эту брешь заткнуть.

Повсюду в тылу наступавших немецких войск коммунистическая партия организовывала партизанские отряды, продолжавшие сопротивление. 18 июля центральный комитет коммунистической партии принял постановление, определяющее цели и задачи партизанской войны. В отличие от бойцов сопротивления, действовавших на Западе, русские партизаны жили в суровых условиях в лесах. Они клялись «мстить врагу жестоко, постоянно и беспощадно». Клятва требовала от них умереть, но не сдаваться в плен.

Немцы не могли помешать побегам десятков тысяч военнопленных, содержавшихся под открытым небом. Местность — в основном леса и болота с редкой сетью плохих дорог — великолепно подходила партизанским методам ведения войны. Бежавшие из плена красноармейцы вливались в партизанские отряды, принося с собой военные знания и опыт. Целый отдел Главного политического управления Красной армии был специально выделен для руководства партизанской борьбой.

Одним из примеров размаха партизанского движения может послужить то, что осенью 1941 года партизаны, действовавшие в Псковской области, уничтожили более тысячи немецких солдат, вывели из строя 30 мостов и пустили под откос пять эшелонов с военными грузами. К февралю 1942 года группе армий «Центр» пришлось выделить пять полевых дивизий для борьбы с партизанами в Брянской и Смоленской областях. Однако этого оказалось недостаточно, и вскоре еще три дивизии были сняты с передовой и направлены на борьбу с партизанами.

В середине июля 1941 года большие перемены произошли и в Красной армии. Для ускорения прохождения приказов штабы корпусов были упразднены. Механизированные корпуса были расформированы для того, чтобы высвободить грузовые машины, в которых испытывалась острая необходимость, а их солдаты были переведены в пехоту. Были образованы «неполные армии», состоящие примерно из шести дивизий. В призывниках для пехотных частей недостатка не было, однако опытных военачальников было так мало, что многие старшие офицеры были выпущены из советских трудовых лагерей и направлены в боевые части.

Группа армий «Центр»: вмешательство Гитлера

Смоленск издавна считался «ключом к Москве». Группа армий «Центр» планировала осуществить еще одну операцию окружения, подобно Минской, хотя к этому времени Красная армия уже научилась пробиваться из «котлов». Советы становились во всех отношениях все более серьезными противниками. Хорошо организованные контрнаступления стали происходить все чаще. Иногда русским частям удавалось вклиниваться между быстро продвигавшимися вперед бронетанковыми частями и не поспевавшей за ними пехотой.

Гудериан недовольно отмахивался от предложений дожидаться пехоты. Он спешил доказать справедливость своей теории. Но 19 июля в руководство боевыми действиями вмешался Гитлер, предложивший дерзкий план: разделить силы главного удара на несколько частей. В то время как пехота группы армий «Центр» должна была продолжать наступление на Москву, приданным ей танковым силам (танковым группам Гудериана и Гота) предстояло разделиться. Гот должен был повернуть на север, на помощь наступавшей на Ленинград группе армий Лееба. Гудериану предстояло повернуть на юг, став флангом наступавшей на Украину группы армий «Юг».

План Гитлера был невообразимым. Настолько невообразимым, что Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками, убрал его подальше и постарался о нем даже не думать. Однако Гитлер настаивал. Именно в этот момент был решен исход этой кампании, а может быть, и всей войны, ибо Браухич, вместо того чтобы твердо отказать, начал тянуть время. Он сказал Гитлеру, что бронетанковым частям требуется остановиться, чтобы произвести ремонт техники. Гитлер согласился. Может показаться, у Браухича в тот момент не было никаких намерений выполнять приказ Гитлера. Гальдер уже одобрил (30 июня) оперативный план ОКХ, предписывающий возобновление наступления на Москву в начале второй декады августа. Однако это легче было сказать, чем сделать. Смятение и неразбериха на железных и шоссейных дорогах, работавших на пределе пропускных возможностей, привели к кризису снабжения, и группа армий «Центр» могла начинать наступление в августе, используя только четверть имеющихся сил.

Новые разногласия по стратегическим вопросам у фюрера с его генералами возникли тогда, когда Гитлер впервые после окончания Первой мировой войны заболел. Постоянный стресс, вызванный военной кампанией, частые поездки в отдаленные ставки группы армий и нездоровые условия обитания в «Вольфшанце» привели к лихорадке, осложненной дизентерией, желудочными коликами и тошнотой, сопровождавшейся сильными болями. Окружение Гитлера встревожилось, видя стремительное ухудшение его здоровья. По электрокардиограмме, направленной в кардиологический институт с указанием вымышленного имени больного, специалисты определили, что речь идет о быстро прогрессирующем коронарном склерозе, отвердении стенок артерий. Личный врач Гитлера, не сообщив своему пациенту всей правды, ограничился сомнительным курсом лечения, основанном на сердечных стимуляторах, витаминах и глюкозе.

Несмотря на ухудшившееся самочувствие, Гитлер оставался непоколебим в своем решении разделить ударные силы. Гудериан, узнав о плане повернуть его танковую группу на юг, поспешил в «Вольфшанце», чтобы лично отговорить Гитлера от этого шага. Ни Браухич, ни Гальдер, проявив коварство, не пошли к фюреру вместе с ним.

Гудериан вспоминает:

«Прибыв в ставку, я тотчас же явился к главнокомандующему сухопутными силами фельдмаршалу Браухичу, встретившему меня следующими словами: «Я запрещаю вам упоминать в разговоре с фюрером Москву. Решение о проведении операции на юге уже принято… Обсуждение бессмысленно». Услышав это, я попросил разрешения вылететь в штаб своей танковой группы».

Браухич был не тем человеком, кто мог бы возразить Гитлеру, но именно таким был Гудериан. Он остался, чтобы отстаивать свои взгляды. Гудериан сказал Гитлеру, что Москва является решающей целью наступления: важнейший железнодорожный и шоссейный узел, центр связи, политический и промышленный центр, чье взятие окажет психологическое воздействие на весь мир. Когда Москва окажется в руках немцев, русские не смогут перебрасывать свои войска с юга на север и наоборот. Гудериан указал, что поворот его танковой группы на юг, в сторону Клева, отнимет много времени. Пройдя 500 миль туда и обратно по ужасным российским дорогам, его танки потребуют ремонта.

Гитлер позволил Гудериану высказаться, ни разу его не перебив, но остался непоколебим в своем решении. Ему были нужны сырье и сельское хозяйство Украины. Он также добавил, что необходимо лишить ВВС Красной армии аэродромов в Крыму, чтобы они не могли наносить бомбовые удары по нефтяным месторождениям Румынии, откуда немецкая армия получала большую часть горючего. «Здесь мне впервые пришлось стать свидетелем спектакля, который впоследствии доводилось видеть неоднократно, — говорит Гудериан. — Все присутствующие подобострастно кивали, соглашаясь с каждым словом Гитлера, и мне приходилось отстаивать свою точку зрения в одиночку». По словам Гудериана в числе кивавших были фельдмаршал Кейтель и генерал Йодль. Они осуществляли управление ставкой ОКБ под пристальным контролем Гитлера, и без их поддержки дело Гудериана было проиграно. «Спешащий Гейнц» вернулся в свою штаб-квартиру, но его группа не двинулась с места.

Бок выступил в поддержку Гудериана. Он еще мог перенести потерю танковой группы Гота, переданной фельдмаршалу Леебу на северное направление, но усиление драгоценными танковыми дивизиями его давнишнего соперника Рундштедта для броска на Украину очень напоминало то, что произошло в 1940 году во Франции. Поэтому Бок, ведущий бои по всей линии фронта, не стал торопиться в надежде, что Гитлер передумает. Эта остановка продолжалась и после того, как техника танковых дивизий была отремонтирована и они снова были готовы двинуться вперед. Гудериан сознательно вводил свои части в бой, чтобы препятствовать их переброске на юг. У генерала Блюментрита не было иллюзий по поводу происходящего: «Группа армий «Центр» оставалась в полном бездействии на берегу Десны в течение самых благоприятных месяцев, начиная с июля и по сентябрь». Геринг в этом споре занял позицию Гитлера. Он был убежден, что если бы Бок и другие военачальники беспрекословно выполнили приказы фюрера, война была бы окончена к началу 1942 года. Об этом он заявил на допросах после войны.

Но группа армий «Центр», которой командовал Бок, — подобно остальным группам армий — испытывала серьезные трудности со снабжением. Численность железнодорожных войск (Eisenbahntruppe) была слишком маленькой, и пришлось вызывать из Германии гражданских специалистов-железнодорожников. Однако у наступающих войск накопились серьезные проблемы, и разрешить их одним махом было невозможно. Понеся большие потери в живой силе и технике во время боев за Смоленск, вся группа «Центр» вынуждена была остановиться и ждать подкреплений, но при этом приходилось охранять огромное количество военнопленных. Даже после того как окруженные части Красной армии прекращали сопротивление, солдат требовалось строго охранять, чтобы не допустить прорыва к ним контратакующих советских войск.

Возможно, Гитлер осознал то, что войска Бока ослаблены раньше всех. Возможно, именно это побудило его забрать танки у группы армий «Центр» и перенести основную силу удара на южное направление. Так или иначе, споры по поводу переброски танковых дивизий из одной группы армий в другую являются достаточным свидетельством того, что немецкая армия в количественном отношении была неспособна вести боевые действия так, как это задумали генералы. Танков не хватало для того, чтобы вести наступление одновременно всеми тремя группами армий. К началу «Барбароссы» у немцев на Восточном фронте было задействовано 150 дивизий, всего на 15 больше, чем участвовало в броске на запад в мае 1940 года; количество же танков лишь на 30 процентов превышало то, что имелось тогда. Но при этом площадь, на которой предстояло действовать армиям, осуществлявшим план «Барбаросса», — около миллиона квадратных миль — была в двадцать раз больше той, где проходили боевые действия в период времени с 10 мая по 25 июня 1940 года. Усугубляло картину и то обстоятельство, что по мере продвижения немецких армий на восток линия фронта все удлинялась и удлинялась!

Хотя Красная армия теряла солдат десятками тысяч, казалось, источник пополнения неистощаем. К середине августа оптимизм Гальдера сменился озабоченностью:

«…мы недооценили русского колосса… Это заключение относится как к его организации, так и к экономическим ресурсам и транспортной системе, но в первую очередь к чисто военному могуществу. В начале кампании мы рассчитывали, что нам придется иметь дело всего с 200 дивизиями, но уже к настоящему моменту мы определили, что в боевых действиях участвовало больше 360 дивизий противника. Разумеется, эти дивизии по нашим стандартам недостаточно хорошо оснащены и вооружены, и в тактическом плане русские командиры уступают нам. Но на место десяти уничтоженных дивизий они бросают в бой двенадцать новых. Время на их стороне. Их ресурсы находятся рядом. Наши силы растянуты вдоль длинного фронта и не имеют глубины; день и ночь они подвергаются атакам неприятеля, нередко успешным, что обусловлено наличием слишком большого числа брешей в наших порядках из-за огромных пространств, на которых нам приходится действовать».

Война на Востоке никогда не имела непрерывной линии фронта, простирающейся с севера на юг. Повсюду наступающие пытались обнаружить пустоты в порядках обороняющихся, а те в свою очередь пытались их закрыть. Иногда возникали очаги сопротивления вокруг крупных городов и окруженных группировок. Повсюду немцам приходилось приспосабливаться к бескрайним просторам Восточной Европы и ее климату. Берлинцы, составлявшие основную часть 3-й танковой дивизии «Медведь», оказались неготовы к августовской погоде в России.

«Стояла невыносимая жара, и люди истекали потом. Мельчайшая пыль, поднимавшаяся с грунтовых дорог, обволакивала колонны густым облаком, покрывала лица солдат и проникала под мундиры до самого тела. Она покрывала танки, бронетранспортеры, мотоциклы и джипы (Kübelwagens) слоем грязи в дюйм толщиной. Пыль была ужасной: мельчайшая, словно мука, от которой нельзя было укрыться».

Гитлер, остававшийся в нездоровом климате «Вольфшанце», по-прежнему был убежден, что единственным путем к победе является окружение русских войск и захват экономических ресурсов. Поэтому он решил повернуть группу Гудериана на юг. Не желая больше ничего слышать об отсрочках, он лично издал приказ по сухопутным войскам, гласивший:

«Первостепенную важность до наступления зимы имеет не захват Москвы, а оккупация Крыма, промышленного и угледобывающего Донецкого бассейна, нарушение транспортных коммуникаций, связывающих центральную часть России с кавказскими нефтяными месторождениями».

Генералы были возмущены. Гальдер предлагал Браухичу вдвоем подать в отставку, но услышал в ответ, что Гитлер просто ее не примет. Гальдер уже признался в своем дневнике, что: «Браухич заведен до предела и прячет под стальной мужественной маской свои истинные чувства». Йодль, ближайший к Гитлеру генерал, утверждал, что фюрер «испытывал инстинктивную неприязнь к тому, чтобы идти тем же путем, что и Наполеон: Москва вселяла в него жуткое чувство». Так или иначе, Гитлер пообещал, что, после того как окружение русских армий под Киевом будет завершено, танковая группа Гудериана сможет вернуться в группу армий «Центр» и продолжить наступление на Москву.

Армия неохотно подчинилась: Гудериан повернул на юг, а танковая группа, приданная группе армий «Юг», двинулась на север, ему навстречу. Замысленное фюрером окружение русских войск под Киевом было осуществлено. После ожесточенных боев на фронте протяженностью несколько сот миль танковые клещи сомкнулись в 150 милях к востоку от Киева. В кольце окружения оказались 665 000 русских солдат.

26 сентября 1941 года, когда закончилась битва под Киевом, армия фон Манштейна на юге прорвала оборонительную линию на узком перешейке, ведущем в Крым. На карте это выглядело большой огромной победой, но в действительности это была еще одна огромная территория, как губка впитавшая десятки тысяч людей.

А тем временем натиск группы армий «Север» под командованием фельдмаршала Лееба достиг пика. Непрерывные попытки штурма Ленинграда оканчивались неудачей, но немецкие передовые части уже сражались в пригородах, и защитники были истощены до предела. В одном из боев женщины из медицинской части обороняли позиции, вооруженные только пистолетами и гранатами, до тех пор, пока не погибли все до одной. Положение Ленинграда было настолько отчаянным, что командовать последним рубежом обороны был прислан Жуков. Его назначение явилось политическим знаком, свидетельствовавшим о том, что Ленинград нужно оборонять до последнего. Но затем, когда бомбардировки и артобстрелы не прекращались ни на минуту, госпитали докладывали о 4000 убитых и раненых в день и защитники были измучены боями, разведка Красной армии стала доносить, что немецкие танки под Ленинградом грузятся на железнодорожные платформы. Это части танковой группы Гота, одолженные Леебу, возвращались Боку для надвигающегося наступления на Москву. Ленинград был спасен; давление немецких и финских армий ослабло. Финны, отвоевав территории, потерянные в результате Зимней войны, решили прекратить дальнейшее наступление. Повсюду в зоне действий группы армий «Север» войска перешли от штурма к осаде. Основная тяжесть удара была перенесена в центр, на Москву.

Разрешение Гитлера двинуться на Москву пришло слишком поздно. Более мудрый человек предпринял бы это наступление в первую очередь. Как видно из таблицы 6, среднемесячная температура в Москве в декабре внезапно делает скачок вниз. На южном фронте благоприятное время для ведения боевых действий держалось бы еще два месяца, на севере, под Ленинградом, еще на месяц дольше, чем в Москве.

Таблица 6.

Среднемесячные температуры в четырех городах Советского Союза

Началась гонка наперегонки со временем. Жара и пыль сменялись дождями и холодом. Высшему военному командованию Германии пришлось в спешном порядке пересматривать все прогнозы относительно молниеносной войны против Советского Союза. Открытие, что Красная армия обладает первоклассными танками, неприятно поразило всю немецкую армию. Реакция Гудериана становится понятна по донесению, которое он отправил в октябре 1941 года в штаб своей группы армий:

«Итак, я подробно описал причины, обеспечивающие Т-34 полное превосходство над нашим Т-IV, и сделал соответствующие выводы относительно дальнейшего производства танков… Офицеры, имеющие боевой опыт, сходятся во мнении, что Т-34 необходимо просто скопировать, так как это будет самый быстрый способ исправить крайне неблагоприятную ситуацию, в которой оказались немецкие танковые группы на Восточном фронте».

Гудериан был не одинок в своих взглядах. Фельдмаршал фон Клейст назвал Т-34 лучшим танком в мире; генерал-майор фон Меллентин сказал, что в 1941 году у немцев не было ничего похожего; генерал Блюментрит считает, что появление этих танков крайне неблагоприятно сказывалось на боевом духе немецкой пехоты.

Немцев спасла лишь полная некомпетентность русских генералов. Несмотря на то что командиры Красной армии изучали итоги боевых действий во Франции, они по-прежнему распыляли свои танки вдоль всей линии фронта тонким неэффективным слоем вместо того, чтобы использовать их могучим тараном. Немцы утверждали, что за первые пять месяцев боев уничтожили 17000 русских танков, потеряв при этом лишь 2700 своих. Однако по мере того как маховик советской оборонной промышленности раскручивался на полные обороты, эти огромные потери пополнялись со скоростью, все больше и больше превышающей рост количества немецких танков. В 1942 году, когда немецкие заводы выпустили 5056 танков (в это число также входят самоходные орудия), в Советском Союзе было изготовлено 24 500 танков, из них около 5000 Т-34.

Немцы, рассчитывая, что кампания в России будет непродолжительной, задействовали в «Барбароссе» все имевшиеся у них в наличии танки. Но теперь выяснилось, что легкие немецкие танки, некоторые модели чехословацких танков и почти все французские танки не способны вынести суровые климатические условия и бездорожье России.

Не только танки страдали от российских дорог; доставалось всем механизированным транспортным средствам. Пыль, проникавшая через воздушные фильтры, губила двигатели. Грязь поглощала машины целиком. Морозы бывали такими сильными, что разрывались радиаторы и картеры. Дороги России оказались гораздо хуже, чем это учитывалось при составлении планов, а немцы вынуждены были использовать слишком большое количество гражданских грузовых автомобилей, не рассчитанных для военных нагрузок даже в нормальных условиях.

Грязь и лошади

Темным пятном на горизонте маячили дождевые тучи. Ко времени окончания битвы за Клев характер погоды изменился настолько, что последнюю стадию окружения пришлось замедлить. Убогое качество русских дорог, большинство из которых было не чем иным, как просто накатанной колеей, превращавшейся с дождями в сплошное месиво, спасло в том году Москву. Точнее, как выразился один военный теоретик, всему виной была зависимость немецких армий от колес, а не гусениц, — именно это и вырвало победу у них из рук. Однако гусеничный транспорт для армии означал еще тысячи прожорливых двигателей — и это при том, что горючего не хватало и для имеющейся техники.

Солдаты, которым довелось столкнуться с русской грязью, вспоминали, что липкое жидкое месиво буквально не позволяло шагу ступить. Несомненно, такие описания, как и слова о том, что в жару пыль не давала дышать, являются преувеличениями, но практически полное отсутствие дорог с покрытием означало, что грязь становилась непреодолимым препятствием. Ничего похожего в Западной Европе не встречалось. Колеса мгновенно проваливались в раскисшую жижу по ступицы, но в то время как механизированные транспортные средства застревали все глубже и глубже, гужевым повозкам иногда удавалось выбраться. Один врач немецкого полевого госпиталя рассказывает:

«Между двумя медицинскими ротами нашей дивизии всегда было острое соперничество. Естественно, другая рота, оснащенная машинами, первоначально имела над нами преимущество в скорости и подвижности. Но как только в осеннюю распутицу дороги развезло, наши лошади с большим трудом, но продвигались вперед, а их машины намертво застревали в грязи».

Немецкая армия использовала в основном тяжелых ломовых лошадей, но эти породы оказались совершенно неприспособленными для холодной погоды. Без укрытия они падали и подыхали при температуре ниже минус пятнадцати градусов. В здоровом состоянии они потребляли огромное количество фуража. Однако только такие сильные лошади могли тащить тяжелые повозки, использовавшиеся в немецкой армии, и наглядным примером неподготовленности к зиме явилось практически полное отсутствие зимних подков. Без них лошади не только не могли развить необходимое тяговое усилие; порой они с трудом добирались от железнодорожных станций до конюшен. Майор Фогт, начальник службы снабжения 18-й танковой дивизии, задавался вопросом, как русские год за годом справляются с такими погодными условиями. Пол Керелл так описывает решение; которое в конце концов нашел Фогт:

«Он раздобыл невысоких коренастых лошадок, которых видел у местных крестьян, вместе с легкими телегами. Именно этим Фогт и воспользовался для переброски необходимых припасов, нагружая в каждую телегу по несколько сот килограммов. Грузовики сидели в глубокой грязи, но небольшим крестьянским телегам удавалось пробираться по осенним дорогам».

И вот самая гордая и удачливая боевая машина за всю историю, начавшая самую амбициозную кампанию, была вынуждена опуститься до того, чтобы использовать небольшие телеги! Необходимо признать, что в такой войне лошади являются более эффективным средством передвижения, и Красная армия умело использовала их для самых разнообразных нужд. В 1941 году количество кавалерийских дивизий было увеличено с 30 до 41. Многие из них укомплектовывались из числа казаков и калмыков, закаленных народов, чья жизнь неразрывно связана с лошадьми. Обычно кавалеристы сражались в пешем строю, а коней использовали для транспортировки минометов и легких пушек по непроходимой местности. На лохматых сибирских и киргизских лошадках, легко переносивших мороз до минус 50 градусов, такие части могли преодолевать за ночь расстояние до 100 километров, нисколько не беспокоясь о снабжении и коммуникациях.

Глава 24

Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать.

Книга Экклезиаста, глава 11, стих 4

«ВОЙНА НА УНИЧТОЖЕНИЕ»

Еще 30 марта 1941 года Гитлер сказал 250 высшим немецким военачальникам, созванным со всех недавно присоединенных к Третьему рейху территорий, что, хотя война с Францией была обычной, в России «нам предстоит война на уничтожение». Генералы и адмиралы, рассевшиеся в порядке старшинства в ажурных позолоченных креслах в роскошном зале новой Имперской канцелярии, похоже, не осознали в полной мере смысл этого определения, но им предстояло уяснить его в самое ближайшее время.

Во время оккупации Судетской области в войсках СС, которыми командовал Гиммлер, были организованы специальные отряды (Einsatzgruppen) для действий на территории, занятой немецкими войсками. Их задачей было систематическое уничтожение тех людей, которым не было места в нацистском государстве. В России таковыми считались комиссары (политические работники, приданные воинским частям), партизаны, саботажники, евреи и большевистские агитаторы. В действительности специальные отряды СС убивали не только евреев, но и всех образованных людей, особенно пользующихся влиянием в обществе: врачей, учителей, писателей и священников. Уничтожению также подлежали члены их семей. Во второй половине 1941 года было истреблено свыше 500 000 евреев, проживавших на территории европейской части России, а также много неевреев. Командир одного из таких отрядов Отто Олендорф после войны признался, что в 1941 году его отряд уничтожил около 90 000 мужчин, женщин и детей.

Строевые войска немецкой армии не отставали по части хладнокровных убийств от войск СС. Один молодой эсэсовец вспоминает случай, произошедший во время боев в районе города Умань под Киевом:

«В дивизию пришел приказ расстрелять всех пленных, захваченных за последние три дня, в ответ на бесчеловечные зверства Красной армии. Так получилось, что именно в эти роковые дни мы взяли очень много пленных, поэтому участь четырех тысяч солдат была решена.

Они выстраивались в ряд по восемь человек на краю глубокого противотанкового рва. Прогремел первый залп, и восемь человек свалились на дно, словно сбитые ударом огромного кулака. Следующая восьмерка уже занимала их место. Мы были изумлены тем, как эти люди проводят последние минуты жизни на земле… Один пленный печально снял шинель и аккуратно уложил ее на землю… Другие жадно затягивались в последний раз самокруткой, свернутой из клочка грязной бумаги; никто не писал писем домой; слез не было.

Внезапно один из пленных, высокий грузин или осетин, схватил лежавшую рядом лопату и со всего размаха раскроил череп — нет, не стоящему неподалеку немецкому солдату, а красному комиссару».

У бойцов Красной армии не было иного выхода, кроме как сражаться и умирать. Офицеров и рядовых расстреливали по малейшему подозрению в трусости и измене. Менее тяжелые проступки означали отправку в штрафные батальоны, где их тоже ждала скорая смерть[291]. Даже такие блестящие военачальники, как генерал А. Г. Павлов, командующий Западным фронтом, известный специалист по танкам, были казнены по приказу Сталина. Специальная полевая военная полиция «Смерш» безжалостно расправлялась с простыми солдатами. Ленин давно объявил, что для красноармейца попасть в плен равносильно предательству, и все русские солдаты знали, что, если они сдадутся немцам, их семьи будут отправлены в трудовые лагеря.

Самые сытые, одетые и хорошо вооруженные батальоны Красной армии не сражались на передовой с немцами. Это были части НКВД, непосредственно подчиненные Лаврентию Берии, человеку, стоявшему во главе тайной полиции и концентрационных лагерей. Батальоны, НКВД, приданные армейским частям, должны были находиться за передовыми частями и расстреливать всех, кто пытается отойти назад, а также организовывать «заграждения», чтобы гнать солдат в атаку на минные поля под артиллерийским и пулеметным огнем. Войска, которым удалось вырваться из окружения, встречали совсем не как героев. Наоборот, этих солдат отправляли в штрафные части и расстреливали. Дочь Сталина Светлана вспоминает, как люди Берии «осуществляли ликвидацию целых воинских частей, весьма многочисленных, которые во время стремительного продвижения немцев по Белоруссии и Украине оказались отрезаны от своих, а затем, вопреки всему, пробились назад к линии фронта».

В тылу обеих сторон шла не менее кровавая бойня, чем на фронте. Советская военная полиция уничтожала трусов и дезертиров, а немецкие войска СС убивали безоружных мужчин, женщин и детей на том лишь основании, что они, возможно, родились евреями. 28 августа отряд СС, действовавший в Литве, прилежно записал в журнале боевых действий, что в этот день было убито 710 евреев-мужчин, 767 женщин-евреек и 599 детей еврейского происхождения. На следующий день генерал СС Франц Якельн, чья часть действовала под городом Каменец-Подольский, приблизительно в 200 милях от ставки фельдмаршала Рундштедта, отрапортовал, что его люди расправились с депортированными венгерскими евреями, которых отказалось принимать назад правительство Венгрии. За три дня его подчиненные уничтожили 23 600 человек. Фон дем Бах-Зелевски, чья часть действовала в тылу группы армий «Центр» фельдмаршала Бока, утверждал, что в начале августа его солдаты убили 30 000 человек, в то время как кавалерийская бригада СС казнила 7819 человек в Минске.

Донесения отрядов палачей зашифровывались с помощью «Энигмы» и передавались в Берлин по радио. Сотрудники Блетчли-Парка их перехватывали, дешифровывали и включали в общий обзор перехватов, передаваемых на ознакомление премьер-министру. Черчилль был так тронут известиями об этой безумной кровавой бойне, что 25 августа в радиообращении, переданном на весь мир, сказал о «десятках тысяч хладнокровно казненных мирных жителей» на оккупированных территориях Польши и России. Однако точных данных он привести не мог, так как это могло бы выдать тайну «Энигмы».

Нацисты не терпели критику провозглашенной Гитлером «войны на уничтожение». Даже немецкие офицеры были беззащитны перед тайной полицией, которая могла быть всюду. Один немецкий военный врач, присутствовавший при массовых убийствах евреев в тюрьме в Севастополе, осуществленных войсками СС, сказал:

«Если бы кто-нибудь выступил с осуждением этого преступления или попытался предпринять какие-то шаги, чтобы ему помешать, он исчез бы бесследно в течение двадцати четырех часов. Одной из самых изощренных хитростей нашей тоталитарной системы было то, что она не давала своим противникам возможности умереть мученической смертью за свои убеждения».

Гиммлер после присутствия на казни, во время которой он был забрызган кровью и мозгами жертв, распорядился найти новые способы массовых умерщвлений. В августе 1941 года в концлагере Освенцим для умерщвления русских военнопленных впервые был применен промышленный пестицид «Циклон-Б». После этого фирма-изготовитель «И. Г. Фарбениндустри» получила заказ изготавливать газ без специальных раздражающих примесей, предупреждавших коммерческих пользователей об опасности. Заказ был выполнен. Нацистская машина смерти перешла на режим массового производства.

Возобновление наступления на Москву

К тому времени, как танковая группа Гудериана, завершив маневр в сторону Клева, вернулась в состав группы армий «Центр» и продолжила наступление на Москву, уже наступил октябрь и приближалась зима. Войска фон Бока насчитывали 70 дивизий, в том числе 14 танковых и 8 моторизованных. Наступательная операция получила кодовое название «Тайфун», и полученный из «Вольфшанце» приказ гласил: «Последняя крупная битва этого — года будет означать полное уничтожение противника».

Генерал Гудериан, к тому времени получивший заветный дубовый венок Рыцарского Креста, отметил в тот день две перемены, впоследствии, как оказалось, имевшие большое значение:

«Впервые стало очевидно полное превосходство русского Т-34 над нашими танками… В ночь с 6 на 7 октября выпал первый снег. Долго он не пролежал, и дороги, как обычно, быстро превратились в бездонные канавы, заполненные жидкой грязью, по которым наша техника могла продвигаться только черепашьим шагом, изнашивая двигатели, работавшие на пределе. Мы запросили зимнее обмундирование — один раз мы уже это делали, — но нам ответили, что все будет в свое время, и попросили больше не донимать подобными ненужными просьбами».

Если кампанию собирались закончить до Рождества, было уже слишком поздно. Профессиональные военные во всем мире понимали значимость происходящего. В октябре журналист, посетивший ставку генерала Дугласа Макартура на Филиппинах, спросил его, что он думает по поводу немецкого наступления на Москву.

Американский генерал принялся расхаживать по кабинету:

«Немецкое вторжение в Россию — это выдающееся в военном отношении событие. Еще никогда прежде не предпринималось наступление в таких масштабах, когда за такое короткое время преодолевались такие огромные расстояния… Это триумф немецкой армии».

Однако Макартур продолжал, сравнив войну китайской армии с японцами, «превосходящими их практически во всем»:

«Оборонительные действия в Китае показали, что народ, достаточно многочисленный, имеющий достаточно высокий боевой дух, занимающий достаточно большую территорию, куда можно отступить, просто не может быть побежден молниеносной войной. На основе обороны Китая берусь предсказать, что немецкое наступление в России окончится провалом. Рано или поздно, в одном или в другом месте, оно неизбежно выдохнется и захлебнется».

Необходимо поздравить Макартура с этим безошибочным предсказанием. Однако история войны как в Китае, так и в России преподавала одни и те же уроки тем, кто готов был учиться.

Жуков снова был переброшен на новое направление. Теперь он вступил в командование войсками, стоявшими перед Москвой. Под его началом оказались части, прибывшие из самых отдаленных частей Советской империи: Сибири, Поволжья, Дальнего Востока и Казахстана. Им предстояло оборонять укрепленную линию, к которой немецкие армии подошли 10 октября. Местами им удалось прорвать оборону, но русские войска решительными действиями не позволили немцам развить наступление.

Тем не менее немцы нисколько не смутились; усилив давление, вскоре они снова стали продвигаться на восток. Еще одно кольцо окружения сомкнулось под Вязьмой. На этот раз в окружение попали 600 000 русских солдат. По крайней мере один историк убежден, что если бы Бок своевременно получил подкрепления, он бы захватил Москву во время этого штурма. Но силы армий Бока были истощены. Группе армий «Центр» требовалось не менее 30 эшелонов в день, но это требование так и не было выполнено. О снабжении продовольствием не было даже и речи: считалось, что солдаты могут прокормиться на опустевшей территории. Новые автомобильные покрышки прибывали из расчета одна в месяц на 16 машин.

Красная армия вела упорные бои на всем протяжении от Арктики до Черного моря. Вследствие этого немцы не могли снять оттуда части, чтобы усилить группу армий «Центр». Впрочем, они могли не переживать по этому поводу: даже если бы Бок получил подкрепления, ему нечем было бы их кормить и снабжать. Кое-кто утверждает, что Бок должен был бы устоять перед соблазном уничтожить окруженные русские части в районе Брянска и Вязьмы. Ему следовало оставить их у себя в тылу и продолжить движение на Москву, ибо, когда немецкие части, освободившись после боев в районе Брянска — Вязьмы, вернулись на передовую, фронт уже стиснула суровая зима. Ставка ОКХ оставила выбор за Боком: продолжать наступление или просто остановиться на достигнутом. Естественно, Бок — несмотря на возражения, которые ему должен был высказать начальник службы снабжения, — остановился на наступлении.

Наступившие к этому времени холода ограничивали перемещения танковых и моторизованных частей. Жуков рассудил, что немцы предпримут наступление по кратчайшей дороге к Москве, и именно на этом направлении была создана глубоко эшелонированная линия оборонительных сооружений.

И тут в субботу, 18 октября, Советский Союз понес ощутимую потерю в Токио, где был арестован разведчик Рихард Зорге. Зорге еще со студенческих лет был профессиональным коммунистом. Защитив докторскую диссертацию в Гамбургском университете, он стал специальным токийским корреспондентом газеты «Франкфуртер цайтунг» и подружился с послом Германии в Японии. Зорге снабжал своих московских хозяев немецкими и японскими взглядами на текущие события и раскрывал многие государственные и военные секреты. Японский офицер, арестовывавший Зорге, описал его как человека, знающего абсолютно все. Следователь, допрашивавший его, признался: «Мне никогда не приходилось встречаться с таким великим человеком».

Зорге признался в том, что вел разведывательную деятельность, но вначале он попытался притвориться, что делал это в пользу Германии. Затем, отбросив притворство в сторону, он заявил на предварительном слушании дела, что выполнил свою задачу. «Я получил подтверждения того, что Япония не вступит в войну против Советского Союза». Это был значительный вклад в русскую победу. Уверенная в том, что японцы не предпримут никаких действий на Дальнем Востоке, Красная армия перебросила войска на германский фронт. Зорге был повешен в возрасте 49 лет 7 ноября 1944 года, в 27-ю годовщину Октябрьской революции. Этот бесполезный антирусский жест трудно увязать с японским духом. После войны вдова Зорге, японка по национальности, отыскала его разложившийся труп на месте захоронения бездомных бродяг. Только в 1964 году советской общественности было позволено узнать о Зорге и о услугах, оказанных им Москве. Сталин не хотел, чтобы весь мир узнал о том, что он не обратил внимания на предупреждение Зорге относительно плана «Барбаросса». Впоследствии одна из московских улиц была названа именем Зорге.

Война в условиях зимы

В зиму с 1941 на 1942 год морозы ударили рано. Внезапное понижение температуры в ночь на 15 ноября превратило бескрайние просторы грязи в твердую поверхность, по которой смогли довольно легко передвигаться немецкие танки и бронетранспортеры. В снегопад, смешанный с дождем, Бок начал последнее наступление на Москву.

На следующий день практически на всем участке действия группы армий «Центр» температура снова понизилась, и ее примеру тотчас же последовал боевой дух немецких солдат, впервые увидевших в действии русских лыжников. В секретном донесении немецкого командования указывалось, что, когда русские внезапно появились в белых маскхалатах у самых немецких позиций, солдат охватила паника.

Англичане перехватили зашифрованное с помощью «Энигмы» сообщение, переданное офицером связи «Люфтваффе», находившимся в районе Курска, передававшим, что вот уже две недели в воздухе не было ни одного немецкого истребителя. На следующий день Эрнст Удет, генеральный директор технического отдела «Люфтваффе» и второй ас-истребитель Первой мировой войны после Рихтгофена, покончил с собой. Возвращаясь на самолете с его похорон, самый известный немецкий летчик-истребитель Второй мировой войны Вернер Мелдерс задел заводскую трубу и погиб.

И Гитлер, и Сталин любили вмешиваться в текущий ход сражений и отдавать приказы касательно любых мелочей, уверенные, что подобное всемогущество покажет окружающим их сверхчеловеческие способности. Однажды в конце ноября Сталин вызвал Жукова к телефону:

«— Вам известно, что занят Дедовск?

— Нет, товарищ Сталин, неизвестно.

Верховный не замедлил раздраженно высказаться по этому поводу: «Командующий должен знать, что у него делается на фронте». И приказал немедленно выехать на место с тем, чтобы лично организовать контратаку и вернуть Дедовск».

Через некоторое время Жуков позвонил Сталину и сказал, что Дедовск немцы не брали. Произошло недоразумение; в действительности речь шла о «деревне Дедово, нескольких избах на краю оврага». Сталин разгневался еще больше. Он был не из тех, кто готов признаться в своих ошибках. Сталин приказал Жукову взять с собой командующего 5-й армией и вместе с ним поехать в район деревни Дедово, чтобы лично организовать контратаку. Русские генералы прибыли в штаб дивизии и распорядились, чтобы стрелковый взвод при поддержке двух танков отбил избы. В своих мемуарах, подвергшихся жестокой советской цензуре, Жуков сухо пишет: «Вряд ли командир дивизии обрадовался нашему появлению. У него в то время было забот по горло».

Русская пехота

Уже в самые первые недели вторжения в Россию в немецких военных донесениях отмечалась великолепная физическая подготовка русских солдат. Закаленные и выносливые, они легко переносили морозы до минус 40 градусов, ударившие под самое Рождество. Немцы с наступлением таких холодов окопались, ожидая, что боевые действия примут позиционный характер, но русские продолжали активную агрессивную тактику. В одном из немецких донесений говорилось, что «русский солдат имеет родственную связь с природой». Под этим понималось естественное умение красноармейцев использовать складки местности, маскироваться и оставаться неподвижным и невидимым в течение нескольких часов. Кроме того, русские солдаты продолжали боевые действия после наступления темноты. Зимой другого выбора не было, так как смеркаться начинало сразу после обеда. Красная армия постоянно предпринимала небольшие ночные атаки, но иногда ночью проводились крупномасштабные наступления.

Немцы были поражены тем, как безжалостно пехота Красной армии штурмовала позиции, пытаясь одержать победу исключительно за счет численного перевеса. Большие подразделения двигались прямо на пулеметный огонь, а если атака захлебывалась, предпринималась другая — с тем же боевым построением, той же тактикой, — а затем еще и еще. Русские командиры были готовы пойти на 80-процентные потери личного состава, чтобы захватить клочок земли, и стояли насмерть ради небольшой возвышенности, не имеющей никакого тактического значения. После того как небольшой передовой группе удавалось закрепиться на новой позиции, русские мастерски перебрасывали туда подкрепления и боеприпасы и начинали готовиться к дальнейшему продвижению вперед. Иногда перед наступающими солдатами на немецкие позиции или на минные поля шли в тесном строю шеренги штрафных батальонов или мирные жители, согнанные из окрестных сел и деревень. (О подобных жутких методах преодоления минных полей после войны советские генералы совершенно спокойно делились с военачальниками союзников. На Западе большинство людей просто не могло поверить в подобное.)

Массовая сдача в плен частей Красной армии, которой были отмечены начальные дни «Барбароссы», становилась все более редкой по мере того, как распространялись сведения об участи, ожидающей военнопленных, попавших к немцам. Одних расстреливали на месте, других оставляли умирать от голода и болезней. Все более ожесточенное сопротивление русской армии вынудило немцев пересмотреть свою тактику. Повсюду, где это только было возможно, более пожилые солдаты были отозваны с передовой и заменены молодыми, более сильными и крепкими солдатами, лучше приспособленными к тяготам фронта. Многие же советские солдаты — однако далеко не все — были привычны к суровым зимам. Обморожение считалось в Красной армии тяжелым проступком, и красноармейцы всеми силами старались избежать этого. Они выживали в условиях, в которых большинство немцев погибло бы. Но даже для русских воевать зимой было очень сложно, и порой противоборствующие стороны отчаянно сражались за разрушенные дома разоренной деревни, сознавая, что те, кому не удастся завладеть этим жалким кровом, к утру замерзнут. Открытая рана на морозе замерзала за пятнадцать минут, и раненые, остававшиеся на поле боя, вскоре умирали от переохлаждения. Медицинское обслуживание в Красной армии было на примитивном уровне. Большинство раненых могли рассчитывать только на глоток водки с морфием, стандартного русского средства при любых ранениях и контузиях.

Красная армия быстро приняла на вооружение пистолет-пулемет в качестве основного оружия пехоты. Автомат конструкции Федорова использовался в боях против белогвардейцев еще в 1919 году, а ППД-1934/38 — в сражениях против финнов в 1939 году. Во время Второй мировой войны Красная армия использовала это оружие в таких масштабах, каких не было ни в одной другой армии. Всего было изготовлено свыше 10 миллионов скорострельных пистолетов-пулеметов. Большой винтовочный патрон сделал бы оружие большим, тяжелым и дорогим, к тому же отдача при выстреле была бы очень сильной, поэтому в этих автоматах применялся пистолетный патрон. Такими патронами снаряжались большие круглые магазины. Пистолет-пулемет не был предназначен для поражения врага на большом расстоянии, но он великолепно подходил для ближнего боя, а именно это является основной тактикой пехоты современных армий.

Автоматические пистолеты-пулеметы как нельзя лучше подходили полуобученным людям, которым пришлось вступить в бой зимой 1941 года. Их производство не требовало сложного оборудования, необходимого для изготовления другого стрелкового оружия. Основные детали изготовлялись прессовкой и штамповкой: всего в автомате ППШ их было 83. Как только установился снежный покров, переняв у финнов тактику, которую те так успешно использовали против русских, тепло одетые красноармейцы в белых маскхалатах стали налетать из ночного тумана на лыжах, поливая автоматным огнем ошеломленных немцев.

Кроме того, в русской пехоте было очень много снайперов. Их набирали из числа охотников и членов заводских стрелковых клубов. В снайперы брали также и женщин; впрочем, женщины также летали на боевых самолетах и выполняли практически все военные обязанности. Меткие стрелки становились русскими героями. Фотографии снайперов печатались в газетах вместе с данными об их победах — так сейчас чествуют результативных футбольных форвардов. Медали и ордена раздавались в большом количестве. «Если вы встретили русского солдата, на левой стороне груди которого нет никаких наград, — писал американский военный журналист Уолтер Керр, — можете быть уверены, что он еще не участвовал в боях». Для частей, отличившихся в сражениях, было возрождено звание «гвардейская». На торжественной церемонии, требовавшей, чтобы весь личный состав обнажал головы и преклонял колено, таким частям вручалось знамя с портретом Ленина. Солдаты гвардейских частей получали двойное жалованье, и иногда именно гвардейские части в первую очередь получали новое оружие.

Русские очень гордились своей артиллерией и даже организовывали для массового использования артиллерийские дивизионы и артиллерийские бригады. Однако их эффективность ограничивалась уровнем общего образования новобранцев. В царские времена простой народ в России был в основном неграмотным. К 1941 году процент грамотных кардинально изменился, однако образование, особенно в сельской местности, оставалось на низком уровне. Артиллерия Красной армии по своему уровню соответствовала той, что использовалась на Западном фронте в 1918 году, — это почти то же самое, что назвать ее очень плохой. В грядущих сражениях меньше 50 процентов потерь немецких войск, действовавших на Восточном фронте, приходилось на артиллерийский огонь, в то время как относительные потери от огня англо-американской артиллерии превышали 90 процентов.

В конце ноября генерал Франц Гальдер отметил в своем дневнике, что немецкие войска потеряли 743 112 человек убитыми, ранеными и пленными. Эта цифра (не учитывавшая больных) составляла 23,12 процента от общей численности. Таким образом, боевые возможности армии значительно снизились, поскольку основные потери несут те, кто находится на передовой, а не писари, конюхи и повара. По оценкам Гальдера, потери боевых возможностей пехотных частей были не меньше 50 процентов. За тот же период общая численность пополнения, прибывшего на Восточный фронт, была меньше 100 000 человек.

Браухич уже довольно долго страдал от постоянного стресса, вызванного непрерывно меняющимися установками Гитлера. Окружающие слышали, как он во сне вел с Гитлером споры, на которые у него не хватало духа, когда он виделся с фюрером наяву. Поэтому сердечный приступ, случившийся у Браухича, никого не удивил. В этот же день, 10 ноября, фельдмаршал Бок получил от Браухича секретное распоряжение, в котором предлагалось организовать из 3 500 000 русских военнопленных «специальные части». Они должны были сражаться на стороне немцев под предводительством русских командиров.

Бок — консервативный полководец старой закалки — был потрясен. Подобные отчаянные меры раскрывают в полной степени то, в какое затруднительное положение попали немцы.

Еще более тревожной была нехватка готовых к боевым действиям танков, однако этими данными бесстыдно играли командиры всех уровней, не желавшие выполнять то, что им приказывали. Так, часть, в которой сегодня в строю насчитывалась лишь четверть танков, уже на следующий день волшебным образом становилась укомплектована на три четверти. По этой причине к статистике бронетанковых частей надо относиться с большой осторожностью. Но в любом случае немцы теряли танки с такой пугающей скоростью, что генералы все больше убеждались: это не блицкриг.

Диспетчеры аэродрома под Оршей 12 ноября увидели заходящие на посадку личные самолеты начальников штаба групп армий. Были представлены все три группы армий. На совещании присутствовал и Гальдер. На проводившемся в обстановке строжайшей секретности совещании предстояло решить, что делать дальше. Следует ли армиям окопаться и переждать зиму, не двигаясь вперед, или же необходимо предпринять последний натиск на Москву?

До сих пор не утихают горячие споры по поводу этого совещания. Кто именно настоял на принятии решения о еще одном штурме Москвы? После войны офицер советского генерального штаба Кирилл Калинов дал новую пищу для споров, предположив, что своим поражением под Москвой немцы обязаны хитрости Сталина! Калинов утверждает, что русские сами спровоцировали последнее немецкое наступление, и доходит до того, будто Жуков на лекции в академии после войны сказал, что русские организовали через одного из дипломатов в Москве утечку сведений, в которых сильно завышались потери Красной армии. В это же время на передовые рубежи были направлены отряды рабочего ополчения. Эти необученные гражданские люди были сознательно принесены в жертву, чтобы убедить немцев в том, что защитники Москвы находятся при последнем издыхании.

Есть или нет правда в версии Калинова, оказало ли влияние появление на фронте отрядов рабочего ополчения на решение, принятое немецкими генералами, — так или иначе, было решено попробовать еще раз.

Снабжение Красной армии

Штабисты, разрабатывавшие план «Барбаросса», исходили из расчетов, что Красная армия полностью зависит от коммуникаций, как и немцы. Гюнтер фон Клюге, командир 4-й армии в группе Бока, останавливал наступление всякий раз, как у него в тылу возникали какие-то затруднения. Один военный историк отозвался об этом так: «Решительный командующий танковым соединением, как жокей, должен не отрываться от финишной черты, а не подобно осторожному вожаку каравана постоянно оборачиваться назад».

В Красной армии все обстояло совершенно иначе, как свидетельствует генерал фон Мантейфель:

«Европеец не может представить себе наступление русской армии. Вслед за танковыми колоннами катится огромная орда, в основном на лошадях. За спиной у солдата вещмешок, в котором сухари и сырые овощи, собранные по дороге на полях и в деревнях. Конь питается соломой с крыш — другого фуража достать практически невозможно. В наступлении русские могут продержаться так до трех недель. Их нельзя остановить, как останавливают обычную армию, перерезая пути снабжения, ибо почти нет колонн снабжения, по которым можно было бы наносить удар».

Голодная, нуждающаяся во всем наступающая немецкая армия не встречала на своем пути склады продовольствия, боеприпасов и горючего. Их просто не было. Снабжение Красной армии осуществлялось непосредственно с поездов, прибывавших на станции. Независимо от того, какие решения принимались на совещаниях в глубоком тылу, по мере приближения Рождества снег, страшные потери и усталость, становившаяся с каждым днем все заметнее на лицах немецких солдат, убедили немецких генералов, что пора начинать окапываться и готовиться к зиме.

К тому, что блицкриг может затянуться, никто не был приготовлен. К этому времени транспортные коммуникации немецкой армии вытянулись на 1000 километров. Больше 70 процентов немецких паровозов вышли из строя, так как их котлы разорвало от мороза. На приграничных станциях, где встречались русская и немецкая железнодорожные колеи, царил хаос. На всем протяжении шоссейных и железнодорожных магистралей активно действовали партизаны. По мере того как продвижение вперед немецких армий замедлялось, менялась расстановка сил. Наступающая армия оставляет своих раненых и поврежденную боевую технику тыловым частям, захватывая раненых и технику противника. Наступающая армия несет минимальные потери от артиллерийского огня противника, так как тот вынужден постоянно менять позиции своих орудий. Но вот пришла пора немцам приспосабливаться к тяготам позиционной войны. Русские все чаще переходили в дерзкие контратаки, и застывшие позиции немцев становились отличной мишенью для русской артиллерии.

Желая лично ознакомиться с ситуацией, 20 ноября Бок прибыл на специальном поезде в Истру, город, расположенный приблизительно в 30 милях к западу от Москвы. Оттуда он на танке направился на артиллерийский командный пункт, находящийся в 10 милях от центра города. В полевой бинокль Бок рассмотрел сквозь падающий хлопьями снег шпили московского Кремля. Вернувшись в свою ставку, Бок нашел там телеграмму от Гитлера, предписывавшую прекратить все попытки прорваться к Москве напрямую и вместо этого обойти ее с юга и севера. На совещании в Орше было скрепя сердце принято решение возобновить наступление на Москву, но у Бока были серьезные возражения. Он испытывал критическую нехватку боевых частей, а тем, что имелись в его распоряжении, не хватало продовольствия и боеприпасов, а также зимней одежды и военного снаряжения.

Через десять дней, когда температура опустилась до минус 45 градусов, Бок снова приехал на наблюдательный пункт. Телефонный звонок из Берлина дал ему возможность переговорить с Браухичем, главнокомандующим сухопутными войсками, только что оправившимся после сердечного приступа, произошедшего в начале ноября. Бок сказал Браухичу, что его группа армий находится на пределе возможностей, но это не возымело никакого эффекта.

Бок расставил декорации, доложив Браухичу, что: «Вчера вечером я освободил от должности командира дивизии, сообщившего, что русские отбили его атаку, сражаясь молотками и лопатами».

«Браухич: Фюрер убежден, что русские на грани полной катастрофы. Он хочет узнать от вас, фельдмаршал фон Бок, когда произойдет эта катастрофа.

Бок: Верховное командование сухопутными силами неверно оценивает положение на фронте. За последние несколько дней я докладывал много раз, что моя группа армий больше не имеет сил для того, чтобы предпринять решительные действия. Если мы немедленно не получим подкрепления, я не смогу отвечать за последствия.

Браухич: Вы отвечаете за исход операции.

Бок: Я снял с себя всякую ответственность, доложив вам о сложившемся критическом положении. Вот уже несколько недель мы молим о зимнем обмундировании и подкреплении. В настоящий момент температура здесь — сорок пять градусов ниже нуля. Немецкие солдаты, одетые в летние шинели, сражаются с противником, у которого есть все необходимое.

Браухич: Но вы уже давно получили зимнее обмундирование.

Бок: Смею заверить вас, фельдмаршал Браухич, что мы ничего не получали. Положение со снабжением стало критическим с начала октября. Мы считаем большим везением, если нам удается получить самое необходимое для продолжения боевых действий: боеприпасы, горючее, продовольствие. То, что зимнее обмундирование до сих пор не поступило, является лучшим свидетельством того, что верховное командование не представляет себе истинное положение дел на фронте.

Браухич: Зимнее обмундирование для группы армий «Центр» отправлено еще в начале октября. Точных данных у меня под рукой нет, но Вагнер обо всем позаботился.

Бок: Уверен, выяснится, что зимнее обмундирование для моей группы армий благополучно упрятано в склады далеко от линии фронта. Если оно вообще существует. Повторяю, фельдмаршал Браухич, вы допустили большой просчет. Верховное командование сухопутными силами и фюрер, к несчастью, переоценили наши возможности… Браухич, вы меня слышите? Алло! Нас разъединили? Браухич, вы меня слышите?

Браухич: Что вы говорите, Бок?

Бок: Я говорю, верховное командование переоценило наши возможности. Пожалуйста, доложите фюреру, что группа армий «Центр» больше не в состоянии выполнять поставленные перед ней задачи. У нас больше нет сил. Браухич, вы меня слышите?

Браухич: Да, слышу. Фюрер хочет знать, когда падет Москва».

В тот же день Боку сообщили, что из-под его начала выводятся два авиационных корпуса. Они должны были отправиться в Северную Африку под начало фельдмаршала Кессельринга. Немецкие и итальянские войска, сражавшиеся в Ливии, нуждались в подкреплениях.

На следующий день Бок отправил телеграмму Браухичу в ставку ОКХ:

«Как показывают события последних дней, заключение верховного главнокомандования о том, что противник находится на грани катастрофы, является безумной мечтой. Неприятель, стоящий у врат Москвы, имеет численное превосходство… Даже если произойдет невозможное и мои войска войдут в город, сомнительно, что они смогут его удержать».

Глава 25

Деспотизм, укрощенный террором, — вот наше кредо.

Русский афоризм

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

У фельдмаршала Федора фон Бока не хватило духа сказать «нет» мечтам Гитлера и его послушно кивающих приспешников, и 2 декабря он начал последнее бесплодное наступление на русскую столицу. Подразделения танковой группы Гота в сопровождении пехоты дошли до пригородов Москвы. Вместе с ними находился знаменитый немецкий врач, посещавший 106-ю пехотную дивизию, наступавшую вдоль шоссе от Клина к Москве:

«Мы молча прошли по дороге к каменному навесу. Вокруг нас не было ни малейшего движения, и мы, остановившись, посмотрели на каменную скамью, на которой сидели тысячи москвичей в ожидании звенящего трамвая.

К стене была прикреплена деревянная коробка. Пошарив внутри, я достал горсть старых трамвайных билетов. Разобрав русские буквы, которые мы к тому времени уже успели выучить, мы прочли: «Москва». Мы медленно вернулись к машине… Снег усиливался».

Этот врач приблизился к Красной площади настолько близко, как только это удавалось немецким солдатам. После того как и это наступление выдохлось и захлебнулось, немцы больше не предпринимали атак на данном участке фронта. Жуков сообщил Сталину, что немцы выдохлись, однако их необходимо выбить с занимаемых позиций, так как существует опасность, что они подтянут подкрепления. Уже поступили сведения, что немцы устанавливают осадные орудия, из которых можно будет вести обстрел русской столицы.

5 декабря началось массированное русское контрнаступление. Войскам Жукова были приданы 1-я ударная армия и 10-я армия. Еще одна армия была составлена из расформированных частей. Этой армией, получившей название 20-й, командовал генерал А. А. Власов, следующим летом попавший в плен. Впоследствии Власов командовал антисоветским воинским формированием, организованным немцами из русских пленных, и поэтому его имя и армия, которой он командовал, были стерты из истории войны советскими историками.

Жуков попросил у Сталина две армии и 200 танков, но в ответ услышал, что получит только пехоту, но не танки. Накануне наступления Жуков повторил просьбу выделить ему танки, но Сталин резко ответил: «Танков нет». Контрнаступление было массированным, однако все же не таким мощным, как о нем впоследствии говорили легенды. Так, например, в только что прибывшей на фронт 10-й армии насчитывалось всего 80 000 человек. У нее не было ни артиллерии, ни танков. Не хватало всего, начиная от стрелкового оружия и кончая грузовыми машинами. В глубоком снегу, затруднявшем даже выдвижение на исходные позиции, части Красной армии начали наступление.

Хотя Жуков не получил свежих танковых частей, наступление было поддержано ударами с воздуха, лыжными и кавалерийскими рейдами и парашютными десантами. В бой вступили уроженцы Кавказа, Казахстана и Сибири[292]. Некоторые части были специально подготовлены к ведению боевых действий в зимних условиях — так, Калинин был отбит отрядами лыжников, перевозивших орудия и снаряжение на санях. Наступление было начато в соответствии с требованием Сталина: измотать противника до предела. В это же время резко активизировали действия в тылу врага русские партизаны.

Приготовления Красной армии были осуществлены скрытно. Немцы, прослушивавшие переговоры русских, не получили никаких сведений о предстоящем контрнаступлении. Пленные на допросах только подтверждали то, что защитники Москвы находятся на последнем издыхании и в бой введены все резервы до последнего батальона. 2 декабря Гальдер записал в своем дневнике, что советская оборона находится на грани катастрофы и подкреплений больше нет. Немецкие разведслужбы были того же мнения. На летчиков «Люфтваффе», противоречащих этим удобным убеждениям и заявлявших о крупномасштабных передвижениях частей Красной армии в тылу, не обращали внимания.

В 3.00 утра в пятницу 5 декабря контрнаступление началось к югу от Калинина. Снежный покров достигал метровой толщины, и отряды лыжников перешли Волгу по льду. Из немецких штабов стали приходить крики о помощи. Танки приходилось бросать, так как их двигатели не заводились при температуре, доходившей до 50 градусов ниже нуля[293]. Легкие и тяжелые орудия, чьи откатные механизмы замерзли, не могли стрелять.

Голый палец, прикоснувшийся к металлической поверхности, пристывал к ней. Мины не действовали, и положиться можно было только на гранаты с деревянной ручкой. На следующий день силы Жукова начали согласованные действия по окружению войск противника в районе Клинского выступа, угрожавшего Москве с севера. Связь между немецкими частями была прервана, и еще совсем недавно непобедимым танковым дивизиям приходилось сражаться не на жизнь, а на смерть. Многие опасались, что вся группа армий «Центр» Бока развалится. В полдень в воскресенье 7 декабря части Красной армии, появившиеся из ниоткуда, разгромили штаб 56-го танкового корпуса. Настала очередь советских войск вонзить нож в мозг немецкой армии.

Специальное соединение Красной армии, состоящее из танков, мотопехоты, лыжников и кавалерии, совершило рейд на запад по тылам отступавших немецких войск. Оно встретило немецкую танковую дивизию на единственной дороге, ведущей из Клина. Дорога, покрытая слоем льда, была забита тяжелой техникой и замерзшими немецкими солдатами.

Вскоре даже могучая четвертая танковая группа (ставшая танковой армией) обратилась в бегство. Русские ввели в бой батареи реактивных многоствольных установок «Катюша». Немцы прозвали их «Сталинскими органами» — очевидцы на всю жизнь запомнили оглушительный свист летящих по небу снарядов и землетрясение, происходившее в том месте, где они попадали в цель. Во время этого хаоса в немецкие войска стали поступать первые комплекты зимнего обмундирования. Врач-очевидец вспоминает это так: «Зимней одежды было столько, что на каждую роту пришлось всего по четыре толстых тулупа на меху и по четыре пары теплых сапог… Шестнадцать тулупов и шестнадцать пар зимних сапог на батальон численностью восемьсот человек!» 10 декабря Гудериан зафиксировал температуру минус 63 градуса. Солдаты, которым посчастливилось найти полевую кухню, обнаруживали, что кипящий суп успевал замерзнуть, прежде чем они его доедали. Те, кто снимал штаны, чтобы опорожниться, умирали от переохлаждения кишечника.

«Стоять насмерть!»

Гитлер слал армии отчаянные директивы, приказывая не отступать и сражаться, но всего за восемь дней боев группа армий «Центр» откатилась назад на 50 миль. Она отошла бы еще дальше, но начавшиеся снежные бураны остановили даже Красную армию.

Бок, тонкий дипломат, 16 декабря имел длительный телефонный разговор с адъютантом Гитлера. Он назвал состояние своего здоровья критическим — «моя жизнь повисла на тонкой шелковой ниточке», усилились боли, вызванные язвой желудка. В ответ от Гитлера пришло загадочное сообщение: «Мне бы хотелось заверить фельдмаршала Бока, что у него будет возможность поправиться». После отъезда Бока, так и не понявшего, его сместили или просто отправили в отпуск, в командование его группой армий вступил командующий 4-й армией фон Клюге. Генерал Блюментрит, начальник штаба Клюге, так описал погодные условия тех дней:

«Ограниченная видимость устанавливается на фронте лишь на считанные часы. До девяти часов утра зимний ландшафт затянут густым туманом. Наконец в восточной части небосвода появляется красный диск солнца, и к одиннадцати часам становится хоть что-то видно. В три часа дня начинает смеркаться, и приблизительно через час снова становится совершенно темно».

Приказ Гитлера стоять насмерть замедлил отступление немецких войск и свел до минимума их потери, но с надеждами захватить русскую столицу пришлось расстаться. Временная передача бронетанковых сил Гудериана группе армий «Юг» не привела и там к решающим результатам. Немцам удалось захватить Крым и Донбасс, но они не дошли до нефтяных месторождений Кавказа. Части, захватившие Ростов-на-Дону, — вскоре были выбиты из города в результате решительного русского контрнаступления.

После многообещающих первоначальных успехов продвижение группы армий «Север» также прекратилось. От ударов, нокаутировавших бы любую другую страну, Россия даже не пошатнулась. Ленинград, подобно Москве, был также превращен в неприступную крепость. Несмотря на огромные трудности и голодные продовольственные пайки, здесь не было видно никаких признаков капитуляции. Теперь стало очевидным, насколько точным оказалось предсказание полковника фон Лоссберга, сделанное перед началом работ над планом «Барбаросса». Немцы смогли на одном дыхании дойти до Смоленска в центре, до Днепра на юге и да Луги на севере. Затем они выдохлись.

Красной армии требовалось около шести месяцев на то, чтобы обучить и подготовить дивизию. На тот период в дивизии было около 12 000 человек, вооруженных винтовкой или автоматом — и больше ничем. В декабре 1941 года первые такие дивизии, организованные из призванных на военную службу в момент немецкого вторжения, начали прибывать на фронт. Подготовка солдат стала в России непрерывным процессом. Миллионам предстояло пройти через это — в Советском Союзе было около 35 миллионов мужчин, годных для военной службы!

Морозы не щадили никого, и их цена для армии была очевидна всем. Большинство немецких военачальников хотело подготовить линию обороны и отвести за нее войска. Однако подготовка оборонительных сооружений зимой была делом непростым. «О том, чтобы рыть окопы, не могло быть и речи, — писал Блюментрит. — Застывшая земля стала твердой как сталь». В дни, предшествующие Рождеству, страдать от морозов начали не только солдаты группы армий «Центр». К этому времени застыла вся линия фронта. Военный врач вспоминает:

«И в этот невыносимый мороз, когда дыхание застывало и из носа и с бровей постоянно свисали сосульки, когда даже думать было трудно, немецкие солдаты сражались… Ими двигали выучка и дисциплина, а также теплящаяся где-то искорка инстинкта самосохранения. Но когда рассудок солдата немел и воля оставляла его, он просто валился в снег. Если этого солдата вовремя замечали, друзья пощечинами и тычками приводили его в чувство, ибо его жизненный путь еще не был завершен, и солдат, с трудом поднявшись на ноги, приходил в себя. Но если он, упав рядом с дорогой, успевал пролежать слишком долго, ветер заносил его снегом, и вскоре от него оставался лишь едва различимый белый холмик».

Гитлер запретил отступать. Он с издевкой спрашивал своих раздетых солдат, неужели им будет теплее, если они отойдут на 50 миль назад. Фельдмаршал фон Бок был не единственным военачальником, снятым с должности: были отстранены все командующие группами армий, а также фельдмаршал фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками. Вышедший после разговора с фюрером с серым лицом, Браухич сказал: «Я отправляюсь домой. Он меня выгнал. Я так больше не могу».

Фельдмаршал Кейтель, всю жизнь подобострастно поддакивавший вздорным идеям Гитлера, сказал: «Что же будет дальше?»

«Не знаю, спросите его сами».

Гитлер берет командование на себя

Вопрос Кейтеля был праздным. Гитлер вызвал его к себе и зачитал приказ, в котором он назначал главнокомандующим сухопутными войсками себя. Это было 19 декабря 1941 года. Отныне фюреру больше не надо было спорить с ОКХ, руководством сухопутными силами. Как невесело заметил отстраненному от дел Боку адъютант фюрера Шмидт, Гитлер знакомится со всеми тактическими аспектами действий немецкой армии в России, Северной Африке, на Балканах, в Западной Европе и Скандинавии.

Подобно большинству хороших шуток, замечание Шмидта было недалеко от истины. Немецкие войска были заняты не только в боевых действиях на фронтах. Большое количество сил требовали оккупационные армии в Скандинавии, во Франции, Бельгии и Голландии, а также в Греции, Югославии и Польше. Они устанавливали там режим террора, жестоко подавлявший тех, кто хмурился, глядя на нацистский режим. В Польше создавались гетто, обнесенные стеной и охраняемые городские кварталы, куда сгонялись еврейские семьи. В Лодзи, переименованной немцами в Литцманнштадт, свыше 300 000 евреев содержались на полуголодных рационах в жестоких условиях:

«Докладная записка: применение огнестрельного оружия.

1 декабря 1941 года я находился в карауле с 14.00 до 16.00 на посту номер 4 на улице Голштейн. В 15.00 я увидел, как еврейка залезла на забор гетто, просунула голову между прутьями и попыталась стащить свеклу с проезжавшей мимо телеги. Я использовал оружие. Еврейка получила две смертельные раны. Оружие, которое было применено: карабин K 98. Израсходованные боеприпасы: два патрона.

Вахмистр Нейманн

Литцманнштадт, 1-е декабря 1941 года».

Отставка Бока была непродолжительной. В середине января 1942 года фельдмаршал фон Рейхенау, вступивший в командование группой армий «Юг», умер от сердечного приступа. Бок был назначен на его место.

Однако группа армий «Юг» неласково встретила военачальника, вернувшегося из ссылки. Когда самолет Бока приземлился на аэродроме в Полтаве, температура воздуха была минус 30 градусов. Фельдмаршал был поражен видом солдат, одетых в пестрые свитера, шубы и красные вязаные шапочки. Эта одежда была собрана в Германии в ответ на отчаянные призывы замерзающих солдат.

Нацистская воля дрогнула

В декабре 1941 года угроза, исходящая от русского танка Т-34, была в значительной мере ослаблена появлением нового немецкого противотанкового орудия. Эта 75-миллиметровая пушка ПАК-40, сделанная на заводах компании «Рейнметалл-Борзиг», представляла собой улучшенную версию 50-миллиметровой пушки, изготовлявшейся той же компанией, оказавшейся недостаточно эффективной для борьбы с новыми русскими танками.

Следует отметить, что Крупп создал еще более хорошую 75-миллиметровую пушку ПАК-41, в которой были применены поразительные новые технологии. Сужающийся канал ствола сжимал изготовленный из легких сплавов снаряд так, что он вылетал из выходного отверстия, диаметр которого был всего 55 миллиметров! Но для изготовления корпуса такого снаряда требовался вольфрам, металл, которым не могла разбрасываться экономика Германии, поэтому до самого конца войны конкурент Круппа поставлял в немецкую армию обычные противотанковые орудия. Советский Союз не испытывал проблем с производством артиллерийских систем. Он просто не обладал современными технологиями металлургии. В Красной армии даже не было специальных противотанковых орудий. Для борьбы с танками использовались полевые 76-миллиметровые пушки[294].

Летом 1941 года, когда в «Вольфшанце» стали поступать первые донесения об успехах немецкого наступления в России и генералы сходились во мнении, что поражение Советского Союза можно считать делом решенным, Гитлер распорядился сократить производство основных видов вооружения, в том числе артиллерийских орудий, тяжелого и легкого стрелкового вооружения и зенитных пушек. Только танкам удалось избежать этой участи. К декабрю объемы производства резко снизились[295].

Хотя производство танков не подверглось сокращению, суровые условия боевых действий в России делали свое дело, а советские рабочие были полны решимости выпускать танки в таких количествах, чтобы задавить захватчиков. В 1941 году, в то время как немцы изготовили 2875 танков лучших моделей, советские заводы выпустили 4135 танков[296].

Только в группе армий «Центр» по крайней мере 21 генерал, в том числе прославленный Гудериан, еще до конца 1941 года были отосланы домой. Отныне Гитлер лично осуществлял руководство боевыми действиями на Восточном фронте через ставку ОКХ. (Руководство всеми остальными фронтами осуществляла ставка ОКБ, также подчиненная Гитлеру.) Фюрер заявил, что хочет «подготовить армию в национал-социалистическом духе». Занимая этот пост, он сказал Гальдеру, что не знает ни одного генерала, который «сможет выполнить то, что я хочу». Только политик, подобный Гитлеру, мог беспокоиться насчет идеологической подготовки войск, в то время как они были на грани катастрофы.

Некоторые немецкие военачальники утверждали, что только фанатичная решимость Гитлера, заставившего армию стоять насмерть, спасла ее от полного краха в ту зиму. «Если бы войска начали отступление, оно превратилось бы в паническое бегство», — говорит немецкий генерал Курт фон Типпельскирх. Многие историки также считают, что приказ Гитлера стоять насмерть был лучшим, что оставалось сделать в сложившихся обстоятельствах. Однако всякое моделирование ситуации не учитывает человеческий фактор, так что подобные утверждения так и не выйдут за рамки предположений.

Многие участники боевых действий на Украине и в Прибалтийских республиках говорят, что более разумная политическая доктрина в завоеванных областях привела бы к созданию независимых правительств, готовых сотрудничать с оккупантами. 90-е годы показывают, что в подобных предположениях много здравого смысла. Однако, несмотря на все разглагольствования нацистов о «жизненном пространстве» на Востоке, немецкие армии вторглись в Советский Союз только потому, что Гитлер и СС жаждали уничтожить всех евреев и «большевиков». Уберите зверства по отношению к мирному населению, и исчезнет сама причина вторжения в Россию. Германия до июня 1941 года получала из России все необходимое. Никакие грабежи и реквизиции после начала войны не смогли сравниться с тем, что немцы получали из Советского Союза без войны.

Будущее

До декабря 1941 года экономика Германии, находившаяся в основном в ведении Геринга, продолжала функционировать в режиме мирного времени. Блицкриг являлся торжеством техники и технологий, и Гитлер особо ценил его потому, что молниеносная война приносит победу прежде, чем начинает сказываться на экономике. Ограбление оккупированных стран значительно повысило уровень жизни немцев, подарив им предметы роскоши со всех концов Европы и иностранных рабочих, обращенных по сути дела в рабство. Затем в декабре 1941 года германская военная машина сломалась у самых ворот Москвы. Германии пришлось срочно перестраивать экономику в соответствии с нуждами затяжной войны, как это уже произошло в Великобритании и как этому предстояло в самое ближайшее время произойти в Соединенных Штатах.

7 декабря японцы напали на Перл-Харбор и Малайю. Несомненно, многие немецкие солдаты, замерзавшие на Восточном фронте, повторяли вслед за фельдмаршалом фон Боком, печально занесшим в свой дневник: «Все было бы совсем иначе, если бы японцы напали на Россию».

Через четыре дня этих людей ждало еще большее расстройство. Гитлер объявил войну Америке. Теперь нам известно, что нацистская верхушка — Гитлер, Геринг и Геббельс — не имела ни малейшего понятия об экономическом потенциале Соединенных Штатов. Знакомясь с точными экономическими данными, которые публиковали сами американцы, они презрительно смеялись.

После того как Гитлер взял под полный контроль германскую военную машину, все основные решения стали, как правило, неудачными. Но и на немецкой армии лежит вина за неудачи. Хотя бредовые идеи Гитлера внесли свой вклад в провал «Барбароссы», семена грядущих поражений были брошены в землю задолго до этого, когда верховное командование немецкой армии, неправильно оценив противника, составило план, который никогда не мог привести к успеху.

Конечно, необходимо отметить материальную и финансовую помощь Советскому Союзу, поступившую от Великобритании и Соединенных Штатов. К концу войны четыре из шести грузовиков, использовавшихся в Красной армии, были с Запада. Америка также прислала в Россию 2000 паровозов, 540 000 тонн рельсов и 13 миллионов пар сапог.

Однако основная часть немецкой армии была разгромлена Красной армией, использовавшей вооружение, произведенное на советских заводах. Это была борьба двух колоссов. Расчеты, основанные на данных о немецких дивизиях, участвовавших в боевых действиях, показывают, что семь восьмых всех сражений, которые вела немецкая армия в 1939–1945 годах, происходили на Восточном фронте. Другими словами, лишь одна восьмая часть всех сил Германии была задействована в кампаниях в Северной Африке, Италии и на Западном фронте.

Поражение под Москвой в декабре 1941 года решило исход войны. Немцы попытались отрубить голову спящему медведю, и к Рождеству 1941 года — истощив свою армию — им удалось лишь разбудить его, сделав ему больно. Проснувшийся медведь сожрал их. Впереди еще были гигантские сражения под Сталинградом, на Кавказе и на Курской дуге, но отныне немцам оставалось лишь думать о том, как задержать продвижение русских и оттянуть неизбежное поражение.

Масштабы этой грандиозной войны выходят за рамки понимания. В 1941 году Советская армия могла рассчитывать на 35 миллионов здоровых мужчин, готовых встать под ружье. Приблизительно 25 миллионов были призваны на военную службу, и из них 13,7 миллиона погибли в боях. Еще 7 миллионов мирных жителей погибли под бомбами, от голода и в концентрационных лагерях. Немецкая армия потеряла на Восточном фронте около 2 миллионов солдат, и еще 2 миллиона мирных жителей исчезли в конце войны среди потоков беженцев, отступавших перед накатывающейся на запад Красной армией.

22 июня 1941 года Гитлер, вынужденный вести игру по-крупному, сделал свою самую большую ставку. Как и большинство подобных ему людей, он, возможно, искал свой конец.

Глава 26

Следите за тем, чтобы противнику не досталось горючее.

Из листовки «Если придет захватчик», выпущенной правительством Великобритании в 1940 году

ВОЙНА РАДИ НЕФТИ

Страны, участвовавшие в Первой мировой войне, стали могущественными за счет угля и железной руды, добываемых на их территории. Однако развитие корабельных турбин, работающих на мазуте, и двигателей внутреннего сгорания полностью перетасовало все карты. Нефтяной век наступал медленно. В течение многих лет нефть оставалась чем-то диковинным и редким.

Но керосин, дешевое и более качественное топливо для ламп, постепенно вытеснял деготь, получаемый при переработке угля. Добыча и переработка нефти становились весьма прибыльным делом. Широкое распространение парафина, керосина, мазута и бензина привело к опытам по созданию двигателя внутреннего сгорания, первоначально работавшего на угольной пыли. В отличие от тяжелых громоздких паровых котлов новые двигатели были небольшие и легкие, и их можно было устанавливать на автомобили и даже на самолеты. Нефти оказалось по силам все, что прежде доверялось исключительно углю, в том числе и выработка электроэнергии. В наступавшем двадцатом веке индустриально развитым странам потребовалась нефть; без нее их промышленность сталкивалась с немыслимыми проблемами.

Существует большой соблазн изобразить Вторую мировую войну исключительно борьбой за нефть. Одной из причин войны в Тихом океане несомненно было стремление Японии обладать нефтеносными месторождениями. Соединенные Штаты, обладавшие в достатке собственной нефтью, надеялись угрозой эмбарго охладить агрессивные устремления Японии в Азии. Не получилось. Вместо этого Япония, страна, не имеющая запасов нефти и других энергоносителей, развязала войну на Тихом океане, чтобы захватить нефтяные скважины в голландской Ост-Индии и Бирме. Голландские инженеры успели уничтожить нефтедобывающее оборудование, а когда японцам удалось наконец начать выкачивать нефть из скважин, американские подводные лодки нанесли удар по японским танкерам, отправленным за ней.

Великобритания не имела нефтяных ресурсов, и к моменту начала войны в Европе 90 процентов нефти поступало через Атлантику из Соединенных Штатов, Венесуэлы и Тринидада. Оставшиеся 10 процентов поступали с Ближнего Востока, но Средиземное море стало слишком опасным, а дорога вокруг мыса Доброй Надежды была слишком длинной, поэтому в 1940 году практически вся нефть поступала в Великобританию через Атлантику. Для экономии места на танкерах нефть перерабатывалась до транспортировки, поэтому нефтеперерабатывающая промышленность Великобритании за время войны пришла в полный упадок. Снабжение Великобритании нефтепродуктами во время войны зависело от того, как Королевский флот борется с немецкими субмаринами, рыщущими по Атлантике.

В течение многих столетий нефть использовалась только теми счастливчиками, которым удалось найти природные образования на поверхности земли. Подобные месторождения упоминаются даже в Библии. Но использование керосина в осветительных лампах возвело нефть в сырье первой необходимости. К началу двадцатого века практически вся нефть добывалась в России и Соединенных Штатах, но в 1908 году были открыты нефтяные месторождения на Ближнем Востоке. Сначала бензин считался нежелательным побочным продуктом, но развитие автомобилей с двигателями внутреннего сгорания превратило нефтедобычу после Первой мировой войны из просто прибыльного дела в стратегически важную промышленность.

Англичане первыми начали разрабатывать нефтяные месторождения на Ближнем Востоке, и эти работы приобрели новое значение, когда вследствие революции 1917 года в России сократились поставки нефти из Восточной Европы. В двадцатых-тридцатых годах автомобильная промышленность стала массовой; в деревне на смену лошадям пришли тракторы. Даже в самых отдаленных городах и селах Америки и Европы появились заправочные станции.

В 1939 году нефтепромыслы в Иране, Ираке и Бахрейне находились по большей части под контролем Великобритании, и это оказало решающее влияние на исход войны. Нефть по нефтепроводу попадала из Ирака в Хайфу, и корабли Королевского флота могли вести боевые действия в Средиземном море. По этому же нефтепроводу снабжались горючим английские войска в Палестине и Северной Африке, которым также поставлялась сырая нефть из египетских скважин, перерабатывавшаяся на заводе в Суэце. В 1940 году Иран производил приблизительно 10 миллионов баррелей нефти в день, Ирак — 4 миллиона и Бахрейн — 1 миллион.

Нефть из Ирана направлялась в Северную Африку, а также в Южную Африку, Индию и Западную Австралию. Авиационное горючее, поступавшее из Ирана и Бахрейна, использовалось Королевскими ВВС, действовавшими на Ближнем Востоке; часть его поступала в Советский Союз, не способный производить высококачественные сорта топлива.

Гитлеровской Германии так и не удалось благополучно переключиться с угля на нефть. Лишенная колоний и постоянно испытывавшая затруднения с валютой, Германия обратилась за решением энергетической проблемы к ученым. (В таблице 7 показано, насколько успешно они справились с этой задачей.) Уголь с использованием технологий, которыми не владело никакое другое государство, превращался в синтетическую нефть, и в 1940 году немцы производили ее в количестве около 4,25 миллиона тонн, большая часть из которых шла на производство высококачественного авиационного горючего. К этому надо добавить небольшое количество нефти, поступавшей из Австрии и других незначительных источников. Максимально полно использовались щедрые запасы каменного угля и бурого угля; так, например, электроэнергия производилась в Германии исключительно за счет угля.

Основным поставщиком нефти Гитлера была Румыния, и он всю войну внимательно оберегал ее. Когда в июле 1940 года Румыния поссорилась с Венгрией и дело едва не дошло до кулаков, Гитлер быстро вмешался и уладил все разногласия. Позже, когда с Румынией поссорились Россия и Болгария, он снова разыграл из себя миротворца, защищая поставки нефти.

Договор о дружбе со Сталиным, заключенный Гитлером летом 1939 года, открыл Германии доступ к нефти из Советского Союза. Когда правительства Франции и Великобритании осознали стратегические последствия этого соглашения, они пришли в ужас. На заседании англо-французского верховного военного совета в конце 1939 года было решено просто нанести бомбовый удар по нефтяным месторождениям России (нейтральной), не заботясь о таких мелочах, как формальное объявление войны.

Французская воздушная армия выделила пять эскадрилий бомбардировщиков «Мартин Мериленд», которым предстояло вылететь с баз в северо-восточной части Сирии и нанести удары по Батуми и Грозному. Чисто галльским штрихом стали кодовые имена для обозначения целей: Берлиоз, Сезар Франк и Дебюсси. Королевским ВВС предстояло задействовать четыре эскадрильи бомбардировщиков «Бристоль Бленхейм» и эскадрилью допотопных одномоторных «Виккерс Уэллсли», базировавшихся на аэродроме Мосул в Ираке.

Для подготовки к ночному налету предстояло произвести аэрофотосъемку целей. 30 марта 1940 года гражданский «Локхид 14 Супер-электра» с опознавательными знаками пассажирской авиации взлетел с аэродрома Королевских ВВС в Хаббании в Ираке. Экипаж был одет в гражданскую одежду и имел при себе фальшивые документы. Это были летчики 224-й эскадрильи Королевских ВВС, на вооружении которой стояли самолеты «Локхид Гудзон», военная версия «Электры». Англичане без труда сфотографировали Баку, но когда 5 апреля разведчики направились, чтобы заснять нефтяные причалы в районе Батуми, советские зенитчики были готовы к встрече. «Электра» вернулась, имея на негативах лишь три четверти потенциальных целей. Все снимки были переправлены в генеральный штаб сил на Ближнем Востоке в Каире, чтобы составить полетные карты с обозначением целей. «Локхид Электра» возвратился в Великобританию и приземлился на базе Королевских ВВС Хестон 9 мая 1940 г., накануне немецкого наступления на Западе.

Вторжение немецких войск во Францию, последовавшие за этим перемирие и общее смятение положили конец планам бомбардировки Советского Союза. Перед самой капитуляцией Франции офицер 9-й танковой дивизии, осматривавший захваченный штабной поезд, обнаружил план воздушного нападения. Небрежно отпечатанные документы лежали в папке, на которой было написано от руки: «ATTAQUE AERIENNE DU PETROLE DU CAUCASE. Liaison effectue au G.Q.C. Aérien le avril 1940»[297].

Большой штамп со словами «TRES SECRET[298]» делал эти документы еще более дразнящими. Как и отсутствие даты. Немцы весело опубликовали все эти документы вместе с англо-французским планом вторжения в Норвегию под предлогом помощи финнам. Это был великолепный пропагандистский ход, и сейчас, глядя на эти пожелтевшие страницы, задаешься вопросом, в своем ли уме были лидеры западных стран, утверждавшие подобные безумные авантюры.

Козырная карта, обеспечивавшая Гитлера поставками нефти из Советского Союза, признавалась таковой всеми, за исключением самого фюрера. Озабоченный постоянными ссорами Советского Союза с Румынией, он заподозрил, что это часть хитроумного замысла, ставящего своей целью дать русским предлог захватить румынские нефтяные месторождения. Эти подозрения еще больше окрепли в июне 1940 года, когда Россия аннексировала Бессарабию, область Румынии. Мало того что у Сталина было оправдание: эта область входила в состав России до большевистской революции 1917 года, эта аннексия была осуществлена в строгом соответствии с пактом Сталина — Гитлера, и тем не менее Гитлер затаил злобу.

Таблица 7.

Источники поставки нефти в Германию в 1940 году (приблизительно, в баррелях в день)

Румыния и ее нефтяные месторождения никогда не выходили у него из головы, и когда в 1941 году английские войска заняли средиземноморские острова Лемнос и Крит, Гитлер немедленно увидел на них авиационные базы, откуда Королевские ВВС могли нанести удар по румынским скважинам. В спешном порядке были разработаны планы по изгнанию англичан с островов. Гитлер успокоился только после того, как немецкие войска оккупировали Грецию и Крит.

Попытка получить доступ к нефтяным месторождениям Ирана и Ирака, предпринятая в 1941 году, окончилась неудачей; к тому же она подтолкнула Великобританию установить контроль над странами, расположенными в опасной близости к нефтяным скважинам, — Сирией и Ливаном, подчинявшимися вишистской Франции. Англичан не смутило то, что это означало боевые действия против бывшего союзника. Если речь заходила о нефти, обе стороны были готовы на самые решительные меры.

С началом плана «Барбаросса» карта изменилась. Практически неограниченные поставки из Советского Союза, производившего 31 миллион тонн нефти в год, прекратились. Гитлер оказался полностью зависимым от румынской нефти, запасы которой были далеко не безграничны. Даже в 1943 и 1944 годах, когда скважины работали на полную мощность, им удавалось выкачивать примерно 5,5 миллиона тонн в год для Германии и еще один миллион — для Италии.

Хотя румынские нефтяные месторождения находились вне досягаемости бомбардировщиков Королевских ВВС, от Советского Союза до них было рукой подать. Одной из причин, по которой Гитлер внезапно стал одержим идеей повернуть «Барбароссу» на юг, было то, что до тех пор, пока немецкие части не захватили Крым, советская авиация могла использовать его аэродромы для нанесения ударов по румынским нефтяным месторождениям.

Нефть, полученная из разных месторождений, очень различается по качеству. Синтетическая нефть, производимая в Германии, обеспечивала авиационным горючим «Люфтваффе», но оно не шло ни в какое сравнение с тем горючим, которое производилось на американских нефтеперерабатывающих заводах. В 30-е годы ученые Соединенных Штатов разрешили несколько очень сложных проблем органической химии и научились производить непревзойденное авиационное горючее из нефти с месторождений в Арубе и Кюрасао на принадлежащих Нидерландам Антильских островах. Решение поставлять в Великобританию авиационное горючее с октановым числом 100 дало Королевским ВВС ощутимое преимущество, позволив им увеличить скорость, высоту и дальность действия своих самолетов.

В то время как немцы, итальянцы и японцы всю войну беспокоились по поводу поставок нефти, у англичан, американцев и русских горючего всегда было в достатке. Пути переброски нефти державами «Оси» постоянно подвергались ударам союзников. Японским танкерам на Тихом океане и итальянским танкерам в Средиземном море так и не удалось справиться с поставленной задачей. Трудности и опасности, с которыми столкнулась немецкая армия, когда ей пришлось перебрасывать горючее на большие расстояния по сухопутным маршрутам, сыграли заметную роль в поражениях в Советском Союзе и в Северной Африке. В Европе немецкая армия остановилась, лишившись топлива, и возможности «Люфтваффе» защищать небо над Германией становились все более ограниченными, поскольку все большее количество самолетов оказывалось прикованным к земле вследствие тех же причин. Прошло не так много времени, и японская военная машина, испытывающая катастрофическую нехватку горючего, потеряла возможность защищать небо даже над императорским дворцом в Токио.

Хотя порой немецким подводным лодкам удавалось достичь значительных успехов в борьбе с трансатлантическими конвоями, союзники никогда не испытывали недостатка в высококачественном топливе, которое всегда поступало туда, где в нем возникала необходимость. В этом заслуга служб снабжения, внесших огромный вклад в дело победы.

Часть VI

ЯПОНИЯ ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ

Глава 27

Ковбой и самурай: почувствуйте их недостатки и их добродетели — и считайте, что вы осуществили сравнительный психоанализ двух народов.

Уолт Шелдон. «Познакомьтесь с Японией»

«БУСИДО»: КОДЕКС ВОИНА

Еще со времен Сёгуната, военной диктатуры, установленной в конце двенадцатого века, а может быть и в течение нескольких столетий до этого, Япония находилась под властью феодальной знати, которая, пользуясь исключительным правом носить оружие, считала военное ремесло высшей целью бытия человека. Правила поведения класса самураев были оформлены в семнадцатом и восемнадцатом веках; «Бусидо», по-японски «путь воина», требовал преданности и самопожертвования по отношению к вышестоящему, а также блюсти честь. Один европеец, родившийся в Токио, назвал «Бусидо» «традициями самурайской мистики: ритуальных убийств, великодушия к побежденным, безжалостности к меркантильности, восхищения красотой живописи и поэзии в этом мире и лунному миру загробной жизни».

Во второй половине девятнадцатого века произошли кардинальные изменения военных технологий западных государств: казнозарядные орудия, нарезные стволы, боевые корабли с бронированными корпусами и винтовыми двигателями принесли с собой новые методы ведения боевых действий на суше и на море. Эти усовершенствования дали европейским и американским колонизаторам непобедимую силу, и японцы все больше и больше отставали от них.

В это же самое время Китай становился все более слабым, и правящие классы Японии решили отнять у него его главенствующее положение на Дальнем Востоке. Однако осуществить это было нельзя, не обладая современной промышленностью и многочисленной армией. Придя к заключению, что реформы должны начаться с самого верха, удельные князья свергли сегуна — наследственного верховного главнокомандующего, правившего от имени императора, — и в 1868 году возвели на трон императора Муцухито. Эта «реставрация Мэйдзи» привела к принятию конституции, составленной на основе Прусской. Более либеральные конституции других европейских государств были отвергнуты как не подходящие Японии. Период радикальных реформ не имел аналогов в мировой истории. Удельным князьям пришлось распустить свои войска, хотя и не обошлось без кровопролития, и была создана единая национальная армия на основе всеобщей воинской обязанности. В стране стали быстрыми темпами строиться железные дороги, заводы, больницы и школы; обязательное образование привело к тому, что нация, практически полностью неграмотная в 1860 году, еще до начала двадцатого века стала грамотной на 95 процентов. Школьники каждое утро совершали ритуальный поклон перед дворцом императора, на призыв: «Каково ваше самое сокровенное желание?» — отвечая хором: «Умереть во имя императора!» Подобная система хорошо соответствовала модернизации вооруженных сил Японии, комплектуемых на основе всеобщей воинской повинности, но пожилые считали, что кодекс самурая несовместим с обязательным призывом на военную службу. Поэтому для слияния традиционных японских ценностей — чести, смирения и бескорыстия — с новой армией, послушной в обучении, свирепой в бою и безжалостной в победе, была оживлена в искаженном виде идеология «Бусидо».

Для того чтобы дать импульс национальной промышленности, высокопоставленные чиновники, приближенные к императору, просто раздали предприятия своим знакомым. Появились огромные торгово-промышленные конгломераты. Хотя экономика Японии получала наибольшую прибыль от производства текстиля, все больший вес приобретала тяжелая промышленность. Владельцы гигантских концернов, финансово-промышленная элита страны — «дзайбацу» — в ответ на щедрые подарки неизменно поддерживали политику правительства. Вскоре всей экономикой Японии заправляли корпорации. Частные предприниматели, особенно иностранные, не имели никаких шансов добиться каких-либо успехов.

Японцы увидели в победе Пруссии над Францией в 1870 году подтверждение правильности осуществленных кардинальных преобразований. Вдохновленная этой прекрасно спланированной кампанией, японская армия, также набираемая на основе воинской обязанности — обученная французскими и немецкими инструкторами, — приготовилась напасть на Китай, средневековое государство, обладавшее примитивной армией.

В полдень душного жаркого сентябрьского дня 1894 года в устье реки Ялу, там, где Корея встречается с Китаем, японские боевые корабли одержали морскую победу над китайцами, поразившую весь мир. За этим последовали такие же впечатляющие победы на суше. До этого западные страны смотрели на японцев как на загадочный народ, производящий великолепный фарфор, резные изделия из кости и штампующие дешевые игрушки. Было трудно увязать этих вежливых и живописных людей с одетыми и вооруженными по европейскому подобию солдатами, безжалостно захватывающими колонии — так же, как европейские страны создавали свои обширные заморские империи. Побежденные китайцы уступили Японии право «оберегать» Корею и позволили оккупировать ту часть Манчьжурии, которая называется Квантунским полуостровом. Однако прежде чем договор был заключен, Россия, поддерживаемая Францией и Германией, решительно вмешалась и навязала силой соглашение, лишившее Японию награбленного.

Европейцы, так же как и американцы, никак не могли решить, как отнестись к новому балансу сил на Тихом океане. В мгновение ока японцы превратились из забавных персонажей в то, что германский кайзер назвал «желтой угрозой». Великобритания отказалась принять участие в давлении на Японию, однако поддержка остальных западных стран, оказываемая России, не оставила японцам сомнения, что если они будут и дальше упорствовать в заблуждении, считая себя развитой западной державой, их сотрут с лица земли.

Японцы с вежливыми поклонами выслушали угрозы, но вся нация испытала страшное унижение. Император попросил своих подданных «вынести невыносимое». Хотя Японии было позволено оставить за собой некоторые приобретения, позор не остался забытым, и боль от него усилилась еще больше, когда два года спустя русские вынудили китайцев уступить им право построить железную дорогу через Маньчжурию и сдать в аренду Порт-Артур — именно то, чего добивалась Япония. Этот период ознаменовал собой поворотную точку в истории Японии, и все слои общества пришли к выводу, что вернуть честь императору можно только посредством оружия. Численность армии была удвоена, и в 1896 году началось осуществление военно-морской программы, предусматривающей постройку 43 новых боевых кораблей, от броненосцев до миноносцев.

Внезапно, когда век уже близился к концу, Соединенные Штаты, протянув руку, прибрали Гавайские острова и Гуам, а затем завоевали Филиппины в результате жестокой кампании, стоившей жизни 20 000 филиппинцев и 4000 американцев. Дядя Сэм точно выверил шаги, приведшие его прямо к берегам Азии, и очень многие восторженными рукоплесканиями встретили его притязания на Тихоокеанский бассейн.

Редьярд Киплинг призывал Америку продолжать завоевания, придав им статус жертвоприношения:

Возьмите ношу белого человека —

Пошлите вперед лучших представителей своего племени —

Идите, отправляйте своих сыновей в далекую ссылку

Служить тем, кто попал под их пяту…

Но со стороны японцев, увидевших в случившемся безжалостный захват территорий, находившихся в их собственной сфере влияния, аплодисментов не последовало. Япония продолжала наращивать военные силы, попутно присоединяя новые территории, в частности остров Формоза у побережья Китая. К 1904 году Япония была готова отомстить русским и поразить весь мир. Для маленькой азиатской страны бросить вызов гигантской мощи России было неслыханной дерзостью. Буквально на памяти этого поколения самая могучая армия во всемирной истории, во главе которой стоял непобедимый Наполеон, была побеждена и истреблена русским царем.

Японцы сосредоточили силы на то, чтобы отбить у России территории, полученные от Китая, которые японцы считали по праву своими. Темной февральской ночью 1904 года японские миноносцы атаковали русскую тихоокеанскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. Два русских броненосца и крейсер получили повреждения, нападающие потерь не понесли. Русские корабли были вынуждены укрыться в гавани Порт-Артура. Только после этого японцы объявили войну и, поскольку господство в море было обеспечено, беспрепятственно высадили войска и начали осаду Порт-Артура. Последовавшие месяцы боевых действий показали всем, кто хотел видеть, какова будет Первая мировая война. Русские пулеметы косили плотные шеренги наступавшей японской пехоты. На полях сражений появились окопы, колючая проволока и пулеметы — всему этому через десять лет было суждено надолго сковать фронт в Западной Европе. Саперы подкладывали мины под оборонительные сооружения, а японцы, чтобы облегчить наступление, пообещали трем русским офицерам 65 миллионов долларов за планы минных полей и укрепленных линий[299]. В начале декабря командующий японской армией, на глазах которого в двух предыдущих штурмах погибли два его сына, наконец увидел, как третий штурм увенчался успехом и на вершине горы, господствующей над Порт-Артуром, взвился японский флаг. В первый день нового 1905 года русский комендант Порт-Артура подписал акт капитуляции.

За тысячи миль от места боев царь не захотел признать поражение. Русские, проявив упорство и стойкость, семь месяцев вели Балтийский флот вокруг Европы, Африки и Индии, чтобы бросить вызов японскому флоту на Тихом океане.

Флоты сошлись огромной буквой «Т» — адмирал Того специально повел свои корабли так, чтобы все пушки могли одновременно вести огонь по русскому флагману. Того, обучавшийся в Великобритании, поднял на мачтах своего корабля знаменитый сигнал адмирала Нельсона: «От этого сражения зависит судьба империи. Пусть каждый сделает все от него зависящее». Прошло чуть больше часа после начала боя, когда носовая орудийная башня русского флагманского корабля была разбита; превосходство японской артиллерии решило исход сражения. К концу дня русский флот практически перестал существовать. Цусимское сражение вошло в историю как одно из морских сражений, имевших самые решающие последствия. Место встречи флотов между Корейским полуостровом и Японскими островами было специально выбрано Того потому, что он верил в то, что японцам придут на помощь души тех, кто погиб здесь семь столетий назад, защищая Японию от монгольских войск Хубилай-хана.

Впервые в современной истории азиатское государство нанесло поражение одной из ведущих европейских держав. Президент Соединенных Штатов Америки вызвал делегации из России и Японии в Портсмут, штат Нью-Гемпшир, где был заключен договор, по которому Корея, Порт-Артур, Квантунский полуостров и ветка русской железной дороги в Маньчжурии отходили Японии. Общественность в обеих странах выступала решительно против того, что обе стороны сочли неблагоприятными условиями соглашения. Возмущения в Японии были жестоко подавлены, и их следствием стала отставка кабинета министров; в России народное недовольство стало толчком преждевременной неудачной революции.

В смысле территориальных приобретений японская делегация на переговорах добилась многого. Японские военные гарнизоны, несшие службу вдоль железной дороги в Маньчжурии, стали плацдармом для будущей агрессии. Россия как морская держава была устранена с Дальнего Востока, и Япония с благословения Великобритании получила господствующее положение на Тихом океане. В то время ведущие мировые державы рассматривали броненосцы как основную единицу измерения своей мощи, и офицеры Королевского военно-морского флота, бывшие наблюдателями во время военных действий, сделали все возможное, чтобы убедить правительство Великобритании начать строительство боевых кораблей нового класса: дредноутов. Япония также не осталась в стороне от гонки вооружений.

«У японцев нет сильных религиозных чувств, но у них есть глубокая вера в самих себя», — сказал управляющий одним из токийских магазинов. Подобная самоуверенность должна была быть очень сильной, чтобы помочь японцам быстро принять на себя роль захватчиков территорий огромного Китая и бескрайних просторов Тихого океана, а со временем двинуться и дальше. Казалось, эта миссия предначертана им судьбой.

Установив свое господство над Кореей, японцы смогли оглянуться назад, на период, прошедший со времени «реставрации Мэйдзи», и оценить, какого процветания смогла добиться страна, разумно сочетая войну и переговоры. Первая мировая война предоставила Японии возможность снова воспользоваться этим сочетанием, а также отомстить Германии за былые обиды. Объявление Японией войны центральным державам позволило ей захватить германскую концессию в Циндао и, таким образом, официально оформить свои права на Китай, а после войны получить в результате переговоров стратегически важные острова в Тихом океане: Маршалловы, Каролинские и Марианские. Ни одна другая из союзных держав не приобрела так много, затратив так мало усилий. Австралия и Новая Зеландия возражали против появления новых японских форпостов в такой непосредственной близости от их берегов, обвиняя Великобританию в том, что она своей дипломатической глупостью создала угрозу этим государствам. Со временем выяснилось, насколько обоснованными были эти опасения.

Первая мировая война неслыханно обогатила Японию, Японская военная промышленность процветала; не меньше 236 боевых кораблей было построено для Великобритании, и к концу войны страна могла похвастаться наличием 57 крупных судостроительных верфей. Отныне Япония имела возможность строить сама свои военные корабли. Единственное предостережение прозвучало со стороны новейших английских линкоров класса «Куин Элизабет»: они не оставили сомнения в том, что современный флот нуждается в мазуте. В Японии нефти не было. Японская армия не знала подобных ограничений. К началу тридцатых годов военачальники, оглядываясь назад, видели непрерывный 60-летний период постоянных успехов; армия — бесспорно, единственное место, где мог сделать карьеру выходец из аристократии, — стала основной силой японского общества, которой никто не смел бросить вызов.

Классовая система японского общества гораздо более жесткая и глубоко укоренившаяся, чем в любой из европейских стран. Происхождение в Японии обусловливает все; классовая принадлежность является непреодолимым барьером. Японцы признаются в своем стремлении подчиняться и в любви к массовой деятельности — но это ни в коем случае не следует путать с жаждой равенства. Сотрудники одной компании предпочитают проводить отпуск вместе; у них нет стремления к одиночеству и желания «отдохнуть от всего этого». В Японии не любят, когда что-то выделяется среди окружающего. В японском языке все слоги произносятся с одинаковым ударением: ни один из них не усиливается. Это правило, по словам одного из преподавателей японского языка, иностранцы находят самым трудным. Японский музыкант, добившийся славы в Соединенных Штатах, обнаружил, что друзья, оставшиеся в Японии, отнеслись к его успеху неодобрительно. «Если гвоздь торчит, его надо обязательно забить», — одобрительно утверждает древняя японская пословица. Послушание без равенства помогает Японии сегодня создавать непревзойденную рабочую силу. В прошлом именно это позволило Японии построить мощную армию. Единственными сдерживающими факторами были отсутствие месторождений полезных ископаемых, отсутствие природных источников энергии — за исключением скудных запасов угля, и, по мере роста населения, усиливающаяся нехватка плодородной земли, пригодной для сельскохозяйственной обработки.

Пятнадцатилетняя война

20-е годы ознаменовались в Японии страшными засухами, землетрясениями, крахами банков и растущей безработицей. Как и в Германии, во всех экономических бедах винили демократических политиков; демагоги и экстремисты процветали. Коммунистическая партия, едва успев образоваться, была истреблена «токко», специально подготовленной тайной полицией. С помощью таких же крутых мер Япония быстро оправилась от последствий мирового экономического кризиса. Отказавшись от золотого стандарта, государство девальвировало иену, сократило внутреннее потребление и опустило уровень жизни населения. В это же самое время производство стали было удвоено; тяжелая промышленность получила большие инвестиции.

Однако мировой экономический кризис обострил проблемы, вызванные зависимостью Японии от экспорта сырья и нехваткой дешевых трудовых ресурсов. Присоединение Маньчжурии к японской империи должно было дать и сырьевые ресурсы, и рабочую силу. В этом районе уже имелись части Квантунской армии, охранявшие железную дорогу и другие важные объекты, полученные по Русско-Японскому мирному договору 1905 года. В сентябре 1931 года японские военные, не потрудившись заручиться согласием официального Токио, напали на части китайской армии. Высокий профессионализм и безжалостная тактика помогли Квантунской армии быстро установить полный контроль над территорией Маньчжурии. Здесь начали быстро возводиться заводы, на которые насильно сгонялось местное население. Машины и самолеты, изготовленные в Маньчжурии, сыграли важную роль в наращивании военной мощи Японии и помогли создать в стране индустриальную структуру, которой Япония обязана своим нынешним процветанием. Маньчжурия была переименована в «независимое» государство Маньчжоу-Го, во главе которого было посажено марионеточное правительство. Оставшийся не у дел низложенный император Китая был провозглашен правителем Маньчжоу-Го — это был рассчитанный шаг, призванный оскорбить китайскую республику, свергнувшую монарха.

Огромные территориальные приобретения не удовлетворили японских генералов, и вскоре Квантунская армия начала продвижение на юг в глубь Китая. В течение 30-х годов японские войска непрерывно вели боевые действия. Они бомбили китайские города и убивали мирных жителей тысячами. Жестокие кровопролитные сражения нередко сопровождались пытками, насилием и массовыми убийствами. Кадры документальной кинохроники и фотографии, публикуемые в газетах, открывали всему миру такие жуткие сцены, что Япония, беспощадно использовавшая свою новоприобретенную военную мощь, вскоре оказалась в полной изоляции.

Китай стал республикой после того, как в результате революции 1912 году император был вынужден отречься от престола. Однако отдельные военные группировки постоянно вели боевые действия против центрального правительства, и только в 1927 году Чан Кайши создал первый Объединенный фронт и стал его председателем. Эту разношерстную смесь консерваторов и радикалов объединяла только необходимость, а также вера в выхолощенное марксистское учение доктора Сунь Ятсена дальним родственником которого являлся Чан Кайши.

Чан Кайши провозгласил себя генералиссимусом, изгнав из альянса коммунистов, которые под предводительством своего вождя и основателя отступили в горы провинции Цзянси. Там они успешно отражали атаки Чан Кайши до 1934 года, когда решительное наступление на «Советскую Цзянси» увенчалось успехом. Около 100 000 уцелевших бойцов коммунистических отрядов совершили «Великий поход» в северо-западную провинцию Шенси, но лишь один из каждых четырех перенес все тяготы этого перехода.

В то время как националисты Чан Кайши прилагали большие усилия, чтобы получить помощь у правительств других государств, коммунисты стремились заручиться поддержкой простого народа, призывая под свои знамена крестьян, обещая им полное изгнание японских захватчиков с территории Китая. В донесении американских разведслужб говорилось:

«Как только Восьмая Красная (коммунистическая) армия занимала какой-то район, огромный штат пропагандистов, учителей и так далее немедленно приступал к организации и подготовке крестьянских масс к партизанским методам войны, создавая сопротивление правительственным войскам. Основной целью этих усилий являлось поднятие социально-экономического уровня крестьянства, призванное повысить его боевой дух и вселить в сердца простых людей желание бороться с японскими войсками и оказывать помощь собственной армии».

Националисты Чан Кайши зависели от поддержки крупных землевладельцев, и они не осмеливались организовать крестьян на борьбу с японскими оккупантами, опасаясь, как бы эта борьба не стала направлена против «внутренних классовых врагов». Армия Чан Кайши состояла в основном из людей, согнанных на военную службу насильно. Командирами были бывшие удельные князьки, которым платили в зависимости от количества имеющихся в отряде бойцов. Это был не лучший способ строительства современной мощной армии.

В декабре 1936 года успехи японцев вынудили Чан Кайши договориться со своими врагами — коммунистами — и организовать объединенный антияпонский фронт. Достижение согласия оказалось делом нелегким — во время поездки в северные районы Чан Кайши был арестован главарем одного из вооруженных отрядов и едва избежал смертной казни — но modus vivendi[300] было все же достигнуто. Этот хрупкий и противоречивый союз, похожий скорее на вооруженное перемирие, просуществовал до 1945 года.

Коммунисты были вынуждены вступить в союз с Чан Кайши, потому что они не получали от Москвы никакой поддержки, даже моральной. Устремления Сталина в Китае были ограничены портами и железными дорогами в Маньчжурии, находившимися в руках японцев. Советского диктатора полностью устраивал Китай, постоянно находящийся в состоянии смуты. Сталин не хотел иметь у себя под боком сильный объединенный Китай — независимо от того, коммунистический или нет.

Структура власти Чан Кайши была основана на родовых связях и коррупции; военачальники хранили ему верность до тех пор, пока им платили наличными. Деньги значили для Чан Кайши больше, чем оружие, и ради них он был готов на время становиться тем, кем его хотели видеть его благожелатели. Русским он выдавал себя за союзника в войне против японцев, в результате чего его армия получила в период с 1937 по 1939 год 500 миллионов долларов военных кредитов, а также такие дополнительные мелочи, как эскадрилья истребителей с русскими летчиками. Не успев получить помощь от русских, Чан Кайши начинал пугать Вашингтон рассказами о том, что Москва вооружает китайских коммунистов, и таким образом в дополнение к помощи от России получал помощь от Соединенных Штатов. (В действительности Советский Союз до 1945 года практически ничего не давал китайским коммунистам.)

Чан Кайши заботился о том, чтобы американские послы, специальные представители и посланники видели его антипатию к японцам и ненависть к коммунистам именно в тех соотношениях, которые им больше всего нравились. Отмахнувшись от японцев словами «это кожная болезнь», он назвал коммунистов «болезнью сердца». Однако подобные предостережения Чан Кайши сглаживал оптимистичными заявлениями о том, что он, когда придет время, без труда сокрушит коммунистов. А для тех, кто желал услышать другое, он утверждал, что объединенный фронт — его националисты и коммунисты Мао Цзэдуна — совместными усилиями разгромит японцев.

На самом деле войска Чан Кайши не имели ни желания, ни средств, чтобы изгнать из страны японских захватчиков и даже чтобы уничтожить коммунистов Мао Цзэдуна. Но, к счастью для Чан Кайши, у японцев не было достаточного количества людей, чтобы завоевать весь Китай и тем более удержать его в своих руках. В течение всего периода, который японцы назвали «Пятнадцатилетней войной», нерегулярные боевые действия не прекращались ни на день. Чан Кайши превратил войну в прибыльное ремесло, в то время как японские генералы завязли в конфликте, в котором они не могли ни одержать окончательную победу, ни добиться мирного соглашения в результате переговоров. Квантунская армия стала одержима войной в Китае: военачальники настаивали на том, чтобы эта война получила приоритет перед всеми остальными фронтами, и этот бескрайний театр военных действий высасывал ресурсы Японии до самого окончания войны в 1945 году.

Токио, кажется, так никогда и не удалось установить контроль над Квантунской армией. В то время как все японские генералы мыслили одинаково, правительству хронически не хватало стабильности, многочисленные фракции постоянно боролись друг с другом за власть, а политические убийства были распространенным явлением. В период с 1912 по 1941 год были убиты шесть премьер-министров, а также много других политиков, впавших в немилость. Убийства обычно совершали уважаемые офицеры, выходцы из среднего класса, взывавшие к духу «гекокудзё». Подобно многим другим аспектам японской жизни, понятие «гекокудзё» не имеет точного перевода. Японские переводчики склонны давать толкование «правление снизу», а европейцы предпочитают «неподчинение». В любом случае, это форма неповиновения, основанная на патриотических мотивах. (Один из историков военно-морского флота сравнивает это с тем случаем, когда Нельсон закрыл глаза на сигнал, требующий прекратить сражение при Копенгагене.) Но японцы относятся к индивидуализму неодобрительно — вспомните торчащие гвозди, — поэтому «гекокудзё» совершали группы молодых людей, как правило молодых офицеров, которыми в бурные 30-е годы манипулировала армейская верхушка. Больше того, высшие военные чины использовали «гекокудзё» в качестве оправдания определенным насильственным действиям, позволяя исполнителям уходить от наказания.

Правительство, не в силах навести порядок в собственных рядах, все туже и туже затягивало веревку на шее простого народа. В начале тридцатых годов было объявлено о введении «хидзодзи» — режима чрезвычайного положения, и тайная полиция токко была усилена жестокой военной полицией — «кемпейтай» — и полицией «контроля за мыслями». Никто не был застрахован от ареста. Каждое письменное и устное слово проходило придирчивый цензорский контроль, и все «неяпонское» удалялось, вследствие чего распространение получали только идеи крайнего национализма. Армия, пользуясь обстановкой политических репрессий, усиливала свое влияние, и наконец в 1936 году 1-я пехотная дивизия совершила попытку государственного переворота. Солдаты заняли правительственные учреждения, в том числе здания министерства обороны и верховного полицейского комиссариата и резиденцию премьер-министра. На определенных политиков развернулась охота; всех пойманных безжалостно убивали. Не избежали расправы и некоторые старшие офицеры, в том числе генеральный инспектор сухопутных сил. В течение четырех дней Токио затаив дыхание следил за тем, как высшие армейские чины и влиятельные политики решали, присоединяться ли им к восстанию. Когда наконец вмешался император, произнеся несколько неодобрительных слов, мятеж был подавлен.

Было выявлено и привлечено к ответственности 1483 участника заговора. Заседания судов военного трибунала продолжались один час. Руководители заговорщиков были расстреляны, всех остальных разослали по отдаленным гарнизонам — армия берегла своих людей. Один из этих людей, Томоюки Ямасита, 51-летний штабной офицер, еще появится в нашем рассказе. Ямасита был отправлен в Корею и, получив повышение в чине, стал командиром бригады. Это было типичной аномалией японской армии: несмотря на то что одних офицеров повышали, а других наказывали, армия в целом неуклонно усиливала свою мощь. Проведенные после неудавшегося путча реформы дали право сухопутной армии и военно-морскому флоту назначать соответствующих министров; таким образом, министр обороны и военно-морской министр оказались в полной зависимости от старших офицеров. Отныне военные получили возможность принуждать к отставке кабинет министров, отзывая своего министра, и препятствовать образованию нового кабинета, отказываясь назначить в него военного министра.

В июле 1937 года возобновление Квантунской армией полномасштабных боевых действий в Китае попало в заголовки газет всего мира. Бомбардировщики наземного и авианосного базирования стерли с лица земли Нанкин. В результате преднамеренной, по утверждению многих очевидцев, атаки была потоплена американская канонерская лодка «Панай». Оккупировавшие Нанкин разнузданные толпы японских солдат ввергли город в хаос убийств, насилия, поджогов и грабежей. По средним оценкам, число убитых мирных жителей — погибших от бомбардировки и в результате бесчинств японских солдат — составило 200 000 человек. Командующий японскими войсками генерал Иване Мацуи оправдал поведение своих подчиненных, но даже в Японии многие пришли в ужас. Газета «Осака дейли» отозвалась о действиях японских солдат так: «их жестокость не поддается описанию».

Полвека спустя в Токио был поставлен музыкальный спектакль о последнем императоре Китая. В первый вечер со сцены прозвучала следующая фраза: «До меня дошли жуткие слухи о побоище в Нанкине». Уже на втором представлении слово «побоище» было вырезано. Директор спектакля Синдзи Уеда сказал, что части публики старшего возраста «стало не по себе».

Не по себе стало в 1937 году и сельскому населению Китая, воочию убедившемуся, что систематический террор является основным методом правления японской армии.

«Летающие тигры»

Китайцы практически не имели ни военно-морского флота, ни авиации. В начале 30-х годов команда воздушных акробатов американских ВВС «Летающие тигры» под управлением Клэра Ченнолта покорила весь мир. Один китайский генерал, увидев «Тигров» в деле, предложил Ченнолту заняться созданием военно-воздушных сил Китая.

«Клэр Ченнолт к сорока восьми годам дослужился до звания капитана и имел мало надежд на повышение. Его мучили хронический бронхит, гипотония, частичная потеря слуха (следствие открытых кабин), общее физическое истощение и глубокое недовольство бюрократией чиновников ВВС. Ченнолт был сыт по горло военной авиацией, и это чувство было взаимным… так что когда капитану предложили выйти в отставку по состоянию здоровья, он с готовностью согласился. 30 апреля 1937 года он уволился из рядов армии Соединенных Штатов и уже на следующий день, покинув свой дом в городке Уотерпруф, штат Луизиана, отправился в Китай. Прибыв туда в июне, он едва успел встать на ноги, как в июле началась война».

Китайские летчики Ченнолта не могли сравниться с великолепно обученной профессиональной японской авиацией. Однако несмотря на огромные потери, которые несла его часть, японцы уже не имели безраздельного господства в воздухе. Ченнолт летал на истребителе «Кертисс Хок 75», и, по утверждению некоторых, он стал самым результативным американским асом Второй мировой войны, одержав 40 или даже больше побед. Ченнолт был очень непопулярен среди командования американскими ВВС, так как настаивал на том, что бомбардировщики нуждаются в сопровождении истребителей. В Китае у него появилась возможность доказать правоту своих слов: Ченнолт сбил такое количество японских бомбардировщиков, что японцы были вынуждены высылать истребители сопровождения. (Если бы генералы американских ВВС обратили внимание на это, в будущем это позволило бы спасти жизни многих летчиков, воевавших в Европе.) Затем 19 августа 1940 года первый боевой вылет совершил новый японский истребитель морской авиации «Зеро», сопровождавший бомбардировщики, наносившие удар по Чунцину. Месяц спустя «Зеро» был испытан в воздушном бою: звено из 13 японских истребителей напало на 27 истребителей И-15 и И-16 конструкции Поликарпова. Все китайские самолеты были сбиты, при этом японцы не потеряли ни одного истребителя. Две пушки, которыми был вооружен «Зеро», оказались очень мощным оружием. Один японский летчик докладывал:

«Снизившись на малую высоту, я зашел сзади на истребитель И-16, катившийся по взлетно-посадочной полосе. Он представлял собой отличную мишень, и после короткой очереди из пушек истребитель взорвался. Пронесясь над аэродромом, я круто ушел вправо и стал резко набирать высоту, чтобы сделать еще один заход. Слева и справа от меня проходили трассирующие пули и разрывались снаряды зенитных орудий, но большая скорость «Зеро» позволяла мне уклониться от зенитчиков противника… Войдя в пике, я поймал в прицел второй неприятельский самолет. Еще одна короткая очередь — и он превратился в огненный шар, над которым поднялся гриб черного дыма. Задание было выполнено».

В течение всех военных лет «Зеро» господствовал в небе над Китаем.

Истребитель «Зеро»

Истребитель А6М «Рейсен» компании «Мицубиси» — получивший обозначение «О» по году 2600 японского календаря (1940 году) — был одним из лучших самолетов Второй мировой войны. Американцы дали ему официальное кодовое название «Зеке», но большинство американских летчиков называло его «Зеро» («ноль»), и впоследствии его стали так называть сами японцы. Японское название этого самолета «Рейсен» происходит от двух японских слов «рей сентокай» — «истребитель номер ноль». Тринадцать истребителей «Зеро», появившихся над Чунцином, были из опытной партии в 15 самолетов, приданной 12-му объединенному корпусу морской авиации, прибывшей вместе с представителями завода-изготовителя, которым предстояло оценить действия нового истребителя в боевых условиях. «Зеро» пришел на смену другому самолету компании «Мицубиси», «Клод», — моноплану с нижним расположением крыла, открытой кабиной и неубирающимся шасси. Один японский летчик сказал, что «Зеро» почти вдвое превосходил «Клод» по скорости и дальности полета, и летать на нем было одно удовольствие».

Но и Тип 95 А5М1 «Клод», который японцы списали со службы, намного опередил свое время. Его конструкция была разработана инженером Дзиро Хорикоси, создателем «Зеро», и он вступил в строй в 1937 году, когда английские и американские авианесущие корабли были еще оснащены бипланами, такими, как ФЗФ-1, и даже еще более устаревшими «Хокер Нимрод».

Создание «Зеро» явилось настоящим прорывом в авиационных технологиях. Его центроплан был изготовлен как одно целое с фюзеляжем — верхняя часть крыла служила полом пилотской кабины, — что устраняло необходимость заботиться о прикреплении крыла к фюзеляжу и придавало планеру большую прочность. Крылья истребителя складывались назад, позволяя ему войти в стандартный И-метровый лифт, которыми были оснащены японские авианосцы. (В более поздних моделях крылья складывались вверх.) Поразительным техническим новшеством было то, что передняя и задняя половины фюзеляжа соединялись между собой с помощью болтов; таким образом, самолеты можно было перевозить, разобрав на две части, к тому же обслуживающий персонал при необходимости мог получить доступ внутрь фюзеляжа.

Для изготовления лонжеронов крыльев был применен совершенно новый сплав, по своим данным далеко опередивший все то, что было известно американской авиационной промышленности; обшивка, присоединенная заклепками с потайными головками, была изготовлена из очень тонкого металла. Вследствие этого, когда «Зеро» выкатывали из холодного ангара на жаркое солнце, в течение минут 15 было слышно, как хлопает распрямляющаяся металлическая обшивка.

Кабина «Зеро» предоставляла летчику отличный обзор; широко расставленные стойки шасси значительно облегчали посадку на палубу авианосца, качающегося на волнах. Большинство американских летчиков, которым довелось полетать на «Зеро», были от него в восторге. Однако, в полном соответствии с взглядами высшего японского военного командования, об удобстве летчика никто даже и не думал. Шум от расположенных рядом с кабиной выхлопных труб был просто невыносимым; о броневой защите, бронированном стекле кабины и баках для горючего со стенками из материала, самостоятельно заделывающего пробоины, не было и речи.

Как и почти во всех конструкциях японских боевых самолетов, основной упор делался на небольшой полетный вес «Зеро», чем обусловливался его очень большой радиус действия. На истребителе был установлен двигатель НК-1С «Сакаэ-12», 14-цилиндровый двигатель со звездообразным расположением цилиндров, изготовленный конкурентом «Мицубиси» компанией «Накадзима». Этот двигатель, развивавший полную мощность 1360 л.с., определял высокие тактико-технические показатели «Зеро». Хрупкий изящный японский истребитель был подобен маленькому спортивному автомобилю. Его противниками в день атаки на Перл-Харбор были неуклюжие Ф4Ф-4 «Уайлдкэт» фирмы «Грумман» и П-36 и П-40 компании «Кертисс», похожие на огромные лимузины, но установленные на них двигатели были менее мощными[301].

Самой примечательной чертой двигателя «Зеро» была его способность работать в течение долгого времени на обедненной горючей смеси. Это доводило дальность полета «Зеро» до поразительного значения 1000 сухопутных миль — в сравнении с 770 милями Ф4Ф-4 «Уайлдкэт» «Груммана». Дальность полета является очень важным, подчас решающим показателем для действий авианесущих кораблей, позволяющим уязвимым авианосцам держаться подальше от противника. А японские летчики находили способы еще больше увеличивать дальность полета своих истребителей:

«Лично я установил рекорд экономичности потребления горючего — меньше семнадцати галлонов в час; в среднем наши летчики сокращали потребление с тридцати пяти до восемнадцати галлонов в час… Во время дальних вылетов мы снижали скорость вращения пропеллера до 1700–1850 оборотов в минуту, добиваясь с помощью воздушной заслонки карбюратора самой бедной горючей смеси».

Ченнолту потребовалось не так уж много времени, чтобы осознать, что у него есть власть, мозг, влияние и деньги, чтобы создать свои собственные военно-воздушные силы. Положение самого большого человека в китайской авиации позволяло ему вступать в личные контакты с ведущими- политиками и военными Китая, и через них он мог влиять на президента Рузвельта. Ченнолт также научился обрабатывать американских журналистов и радиокомментаторов.

Получив деньги из сундуков Чан Кайши, Ченнолт летом 1941 года отправился в Америку и купил 100 истребителей П-40Б «Томагавк» компании «Кертисс», построенных для Королевских ВВС. Употребив свои связи, он сумел убедить англичан уступить ему права. Его деловую хватку прекрасно демонстрирует то, что Ченнолт, увидев в газете снимок английского истребителя в Северной Африке, перенял нарисованную на фюзеляже хищную акулью пасть и тотчас же учредил «Летающих тигров» как свое детище.

Влияние Ченнолта хорошо видно по тому, как 15 апреля 1941 года президент Рузвельт разрешил офицерам запаса и резервистам американской армии вступать в американский добровольческий корпус. Еще более удивительно, что вербовщики Ченнолта — люди гражданские — получили возможность посещать военные базы и нанимать добровольцев, обещая летчикам 600 долларов в месяц плюс премию 500 долларов за каждый сбитый японский самолет. Другой беспрецедентной уступкой правительства являлось то, что летчики не теряли американское гражданство и по истечении двенадцатимесячного срока контракта снова принимались на военную службу. Одному американскому летчику, Грегори «Папочке» Боингтону, впоследствии ставшему асом американской морской авиации, вербовщик сказал: «Япошки в Китае летают на допотопных развалюхах. Тебе придется в основном иметь дело с беззащитными транспортными самолетами. Полагаю, ты слышал о том, что японцы славятся своей полной непригодностью к авиации. И они все носят очки».

Ченнолт позаботился о том, чтобы американская пресса отслеживала успехи американских наемников, изображавшихся не знающими страха рыцарями, в скором времени ставших героями журнальных комиксов. Подготовка летчиков и организация аэродромов шли так медленно, что никто из добровольцев не вступил в бой до нападения на Перл-Харбор в декабре 1941 года. Однако история Ченнолта на этом не заканчивается. Человек, в котором совершенно не нуждались американские ВВС, уволившие его со службы в чине капитана, возглавил военно-воздушные силы Соединенных Штатов в Китае.

Японский военно-морской флот

В отличие от сухопутной армии императорский военно-морской флот всегда заботился о передовых технологиях, и ему удавалось привлекать средства для строительства любых кораблей и самолетов, в каких только возникала необходимость. На вооружении у японского флота состояли корабли размером от двухместной подводной лодки, переправлявшейся по морю, будучи прикрепленной к палубе другой подводной лодки, до «Ямато», самого большого боевого корабля в мире из всех когда-либо построенных, имевшего почти вдвое большее водоизмещение, чем линейный крейсер Королевского ВМФ «Худ». Подобное расточительство средств подталкивало морских летчиков требовать деньги для развития морской авиации. Помимо авианесущих кораблей флот располагал самолетами наземного базирования; кроме того, на вооружении состояли подводные лодки, способные нести самолеты: в некоторых субмаринах класса И-400 был оборудован ангар длиной 120 футов и катапульта. Самолеты с подводных лодок совершали разведывательные полеты над Веллингтоном, Оклендом, Сиднеем и Мельбурном, а также над Перл-Харбором как до, так и после декабрьской атаки 1941 года.

На вооружении у японского военно-морского флота были торпеды, превосходящие то, чем располагали флоты других государств. 24-дюймовая торпеда типа 93 «Длинное копье 34», оснащенная парогазовым двигателем, своими скоростью, дальностью действия и мощностью взрывного заряда внушала ужас; именно она вместе с истребителем «Зеро» стала самым решающим оружием начального периода войны.

Набравшись опыта у берегов Китая, императорский флот отказался от надраенных палуб, сияющих навесов, начищенной до блеска бронзы и безукоризненно белых поручней, считавшихся неотъемлемыми составляющими боевого корабля американского и английского флотов. Один из офицеров Королевского ВМФ, вспоминая время службы в Британском китайском флоте, сказал: «В то время как мы заботились о… том, чтобы наши корабли прекрасно выглядели, у японцев был исключительно практический подход. Надраивать до блеска на их кораблях было нечего; все поверхности были покрашены шаровой краской… Сперва их корабли нам казались очень убогими и запущенными… но вскоре мы осознали, что у японцев другая философия; их корабли гораздо лучше подготовлены к войне».

Однако на все действия императорского флота оказывала влияние нехватка нефти. Дорогостоящая и неэффективная кампания, которую вела на материке Квантунская армия, к тому же порождала закономерные опасения, что когда-нибудь настанет день и Советский Союз выступит на стороне Китая. Адмиралы видели смысл лишь в той войне, которая будет происходить на юге за обладание богатыми нефтью голландскими колониями. Помогая сухопутным войскам в морских десантных операциях на побережье Китая, адмиралы продолжали обдумывать свои планы. Специальные военно-морские десантные силы, оснащенные первыми в мире десантными кораблями, открывающийся нос которых позволял быстро осуществить выгрузку боевой техники, были в то время самыми опытными и технически оснащенными десантными войсками.

Офицеры военно-морского флота, совершавшие заокеанские плавания, отличались гораздо большей образованностью, чем ограниченные деспоты, командовавшие сухопутными силами. В то время как программа обучения в Сикан Гакко — главной военной академии Японии — ограничивалась такими военными дисциплинами, как тактика, строевая подготовка, фехтование, огневая подготовка и езда верхом, морские офицеры получали высшее техническое образование, изучали экономику и политические науки. Многие офицеры военно-морского флота, обучавшиеся в американских и английских академиях, свободно говорившие по-английски, понимали, что Соединенные Штаты — такой противник, с которым они не справятся.

Однако именно адмиралы настояли на том, чтобы повернуть направление главного удара на юг. Отправной точкой судьбоносного решения стал июль 1940 года, когда Рузвельт одобрил Закон о развитии военно-морских флотов обоих океанов, пообещав, что американский флот затмит императорский. Японские адмиралы поняли, что время работает против них. Если наносить удар, то необходимо сделать это до того, как будет готов новый огромный флот Соединенных Штатов. Или они навечно останутся вторыми.

Россия воюет

Традиционный антагонизм, питаемый Японией по отношению к России, еще больше усилился страхом перед коммунизмом. В 30-е годы Красная армия оказалась лицом к лицу с обретшей боевой опыт Квантунской армией. На границе стали постоянно вспыхивать перестрелки, со временем неизбежно переросшие в полномасштабные боевые действия — сначала в 1938, а затем в 1939 году.

Во время боев 1939 года одно происшествие оставило глубокий след у всех присутствовавших. Во время одного из первых наступлений Красной армии 24 июля японский лейтенант-артиллерист Хигасикуни Морихиро, 23-летний сын принца, предназначавшийся в мужья одной из дочерей императора, самовольно оставил позиции. Цензура замяла этот скандал в императорском семействе, но командир дивизии увидел в случившемся дурное предзнаменование, и его опасения оправдались, когда части его дивизии, пошедшие в атаку вслед за офицерами, идущими с обнаженными самурайскими мечами, наткнулись на русские танки. Пригвожденные к земле, без воды, японцы страдали днем под немилосердно жгущим солнцем и замерзали от холода ночью. Они просили массированной авиационной поддержки, но Токио не имел ни желания, ни средств расширять масштаб боевых действий.

20 августа Жуков начал контрнаступление, широко применяя авиацию, бронетехнику и артиллерию. Японцам еще не приходилось сталкиваться с современной армией, и Жуков, несомненно, получил огромное наслаждение, отомстив за позорную сдачу Порт-Артура. Его четырехмоторные бомбардировщики стирали с лица земли оборонительные сооружения, тяжелые танки, многие из которых были вооружены внушавшими японцам ужас огнеметами, прорвали линию укреплений. Окруженные, уступающие противнику в тяжелом вооружении, японцы понесли огромные потери. Два командира полка сожгли боевые знамена. Один совершил ритуальное самоубийство — сеппуку, — другой сознательно подставил себя под огонь неприятеля.

Японским солдатам пришлось снова уступить место таким же твердым политикам. Кампания продемонстрировала умение русских использовать танки, тяжелую артиллерию и авиацию. Если бы разведслужбы западных держав не пребывали в коматозном состоянии или западные журналисты были бы более объективны, они увидели бы, что опытная боеспособная японская армия была разгромлена армией, на голову превосходящей ее во всем. Но вместо этого все, выдавая желаемое за действительное, благодушно сошлись во мнении, что даже Красная армия может бить японцев, сочтя это еще за одно свидетельство неполноценности азиатов.

Победа Красной армии на Халхин-Голе в 1939 году должна была вселить осторожность в сердца немецких стратегов, вскоре после этого занявшихся составлением планов взятия Москвы, однако единственным человеком, не забывшим жестокие бои в Монголии, был маршал Жуков, сказавший в 1945 году, что у немцев нет того фанатизма, который он видел, сражаясь с японцами.

Глава 28

Скажу без колебания, что военная подготовка — самый непопулярный предмет в японских школах. Все ученики, с которыми мне довелось говорить, ненавидят ее лютой ненавистью и при любой возможности пропускают занятия… Два моих знакомых студента покончили с собой, бросившись под поезд, вечером накануне призыва в армию.

Джон Моррис, зима 1942 года

ПУТЬ К ВОЙНЕ

Потрясающие известия о том, что Гитлер заключил договор о дружбе с русскими, были преданы широкой огласке в августе 1939 года, как раз тогда, когда японцы получали хорошую взбучку под Халхин-Голом. То, что Гитлер задумал как угрозу Франции и Великобритании, послужило также угрозой Сталина японцам. События того лета придали вес предостережениям адмиралов императорского флота, что необдуманная авантюра сухопутной армии на материке рано или поздно приведет к катастрофе.

Возможно, все захватнические планы были бы убраны в ящик, если бы летом 1940 года в Европе не разгорелся пожар войны. Пока немецкие войска громили Францию, Бельгию и Голландию, а затем, казалось, приготовились совершить последний бросок и присоединить к новой Европе Гитлера и Великобританию, японцы внимательно присматривались к оставшимся беззащитными колониям европейских держав на Дальнем Востоке.

Перед самым Рождеством японская военная делегация отправилась поездом по Транссибирской железной дороге в Германию, чтобы ознакомиться с немецким оружием и тактикой молниеносной войны. Глава делегации Томоюки Ямасита выучил немецкий язык, работая военным атташе в Берне, где, если верить его биографу, у него был роман с немкой. По возвращении в Токио Ямасита составил подробный доклад, в котором советовал остерегаться вступать в конфликт с англичанами и американцами. Однако именно Ямасите вскоре предстояло продемонстрировать в Малайе блицкриг собственной разработки.

Ядром японского правительства была группа людей, считавших нацистскую Германию путеводной звездой Японии. Как только Франция, Голландия и Великобритания стали совершенно беспомощными, министр иностранных дел Японии Иосуке Мацуока, известный как «большой смутьян», начал бросать вожделенные взоры на их оставшиеся без защиты владения на Дальнем Востоке. Генерал-лейтенант Хидеки Тодзио, твердокаменный ястреб, бывший командующий Квантунской армией, стал министром обороны.

Вероятно, памятуя о приобретениях, которые без каких-либо трудов получила Япония, присоединившись во время Первой мировой войны к победителям, эти люди начали оказывать давление на администрации колоний европейских государств, в частности на администрацию французского Индокитая. Одновременно они постарались заручиться согласием Гитлера на свои авантюрные устремления: захваты территорий вплоть до Бирмы на западе и Новой Каледонии на юге. Индия, Австралия и Новая Зеландия также не остались в стороне от притязаний Японии!

Хотя Гитлер не питал особых симпатий к японцам, их планы как нельзя лучше подходили его глобальным замыслам. Японцы, действующие на Тихом океане, полностью отвлекут на себя внимание Соединенных Штатов и Британской империи. Американские боевые корабли поспешат навстречу императорскому флоту, подальше от трансатлантических конвоев, следующих в Великобританию. А когда начнет осуществляться секретный план Гитлера по вторжению в Советский Союз, японская армия будет угрожать России на Дальнем Востоке, в то время как немецкие войска будут продвигаться к Москве.

27 сентября 1940 года, через пять дней после того, как японские войска начали захватывать французские сухопутные, военно-воздушные и морские базы в Индокитае, Япония присоединилась к Германии и Италии, вступив в Тройственный союз. Так как император Хирохито сохранил свой престол после войны и его принимали главы союзных держав, историки и политики предпочли делать вид, будто он был пацифистом, выступавшим против событий, приведших к войне. Однако есть много оснований предполагать, что Хирохито принимал самое деятельное участие в подготовке войны на ранних стадиях, вплоть до атаки на Перл-Харбор. Меморандум генерального штаба сухопутных сил гласит: «В январе 1941 года в ответ на просьбу командующего Великим флотом Ямамото император приказал контр-адмиралу Ониси приступить к разработке плана нападения на Гавайские острова».

Адмирал Исоруку Ямамото, командующий Объединенным флотом Японии, был невысоким щуплым человеком, казалось, способным вылезти из подводной лодки или кабины бомбардировщика в безукоризненно наглаженном костюме. Он был ранен в великом сражении в Цусимском проливе 1905 года, и японская общественность с благоговейным почтением взирала на его покрытую шрамами голову и отсутствующие на руках пальцы, так как это сражение занимало главное место в японских учебниках истории. После года учебы в Гарвардском университете Ямамото в 1926 году стал военно-морским атташе Японии в Вашингтоне. Он хорошо читал по-английски и твердо верил, что газеты и другие опубликованные в открытой печати материалы являются лучшим источником информации, поэтому он ежедневно перед началом работы бегло просматривал до 40 газет и журналов. По крайней мере один из знавших его лично утверждает, что Ямамото не употреблял спиртное, однако его шумное экзальтированное поведение во время вечеринок — сумасшедшие пляски и акробатические номера — позволяет усомниться в этих словах. Более достоверным кажется утверждение о том, что Ямамото ежедневно играл по пять партий в шахматы. Он любил игры, особенно азартные. Ямамото регулярно играл в бридж, маджонг, го, сёги, бильярд и рулетку. Он устраивал партии в покер, продолжавшиеся без перерыва по 30–40 часов. Приехав однажды в Лондон для участия в конференции, Ямамото выиграл в бридж 20 фунтов стерлингов у лорда Чэтфилда — начальника штаба Королевского военно-морского флота.

Корни любви Ямамото к авиации уходят в далекое прошлое. В 20-е годы он был начальником школы военно-морских летчиков в Касумигауре, а в 30-е годы заведовал техническим бюро морской авиации. Занимая эту должность, он пришел к выводу, что, поскольку международные договоры ограничивают число авианесущих кораблей, которые может иметь Япония, флот должен обзавестись средними бомбардировщиками с большим радиусом действия, которые будут действовать с наземных аэродромов. Это привело к созданию двухмоторных бомбардировщиков «Нелл» и «Бетти» фирмы «Мицубиси» и морского истребителя «Зеро», имеющего большую дальность действия.

Многие историки склонны видеть в том, что Япония подписала Тройственный пакт, шаг в сторону войны. Это решение потрясло американцев. Они восприняли демонстративный союз Японии с нацистской Германией как недружественный акт, и именно это подтолкнуло многих обратиться к китайскому лидеру Чан Кайши как к ближайшему союзнику.

В месяцы, предшествовавшие вступлению Японии в Тройственный союз, ее политические и военные лидеры вели себя все более вызывающе. Японские войска, действовавшие в Китае, подошли к полуострову Цзюлун, и теперь от англичан в Гонконге их отделяла лишь колючая проволока. Токио потребовал от англичан перекрыть Бирманское шоссе, по которому осуществлялось снабжение националистической армии Чан Кайши. Великобритания, в то время оставшаяся один на один с победоносными войсками Гитлера, обратилась с просьбой о помощи к Соединенным Штатам. Англичане, искавшие пути противодействия угрозе со стороны Японии, предложили американцам сократить экспорт стратегического сырья в Японию и перевести часть Тихоокеанского флота США в Сингапур.

Американцы отвергли все предложения Великобритании. Они не хотели вводить полное эмбарго на экспорт в Японию. Тихоокеанский флот уже перебазировался с Западного побережья в Перл-Харбор на Гавайских островах, и переброска его еще дальше на запад обнажила бы материковую часть США. Приближалось время новых президентских выборов. Любое соглашение о помощи Великобритании будет плохо принято многими избирателями, особенно если это можно будет расценить как поддержку Британской колониальной империи, частью которой была в свое время сама Америка. Расстроенные англичане предложили японцам компромисс: они перекроют Бирманское шоссе на три месяца сезона муссонов, когда движение по нему ограничено.

В июле 1940 года президент Рузвельт, постаравшись предпринять все меры, чтобы это не выглядело как ответ на просьбы англичан, наложил эмбарго на экспорт в Японию авиационного горючего, смазочных материалов и лома черных металлов. В сентябре эмбарго было еще больше ужесточено. В ноябре, после переизбрания на пост президента, Рузвельт запретил поставки в Японию меди, цинка, нефтедобывающего оборудования и других стратегических товаров. К этому времени успешно закончившаяся для англичан Битва за Британию позволила Великобритании передохнуть. Даже самые большие пессимисты в Вашингтоне начали думать, что Великобритания может выстоять.

Вскрытие «Пурпура»

Работы американцев по вскрытию японских правительственных шифров и прочтению секретных сообщений начались в 1922 году, но плоды шести лет пошли насмарку, когда глава группы криптографов Герберт О. Ярдли продал японцам результаты работ за 7000 долларов. Японцы сразу же занялись созданием шифровальных машин, значительно усложнивших процедуру дешифрования. Однако «с помощью математических методов криптоанализа, девочек по вызову, подкупа, подстроенных перебоев электроэнергии и откровенных взломов сейфов Морской разведке США в конце концов в 1935 году удалось построить копию японского шифратора первого поколения, к тому времени уже четыре года состоявшего на службе».

Не догадываясь о том, что их механические шифраторы вскрыты, японцы разработали «Азбучную печатную машинку — 97», первое в мире электронное шифровальное устройство, поставившее американских криптоаналитиков, назвавших его «Пурпуром», в тупик.

В то время как работы по вскрытию «Пурпура», с помощью которого зашифровывалась дипломатическая переписка, стояли на месте, дешифраторы без труда читали самые секретные шифры императорского военно-морского флота, но внезапно в ноябре 1940 года все шифры были значительно усовершенствованы, и «золотое дно» иссякло. Для обнаружения местонахождения японских боевых кораблей американцам пришлось обратиться исключительно к сети радиопеленгаторов, расположенных в разных точках Тихого океана, и определять передвижения кораблей только по анализу их радиосообщений.

Трудности передачи письменных сообщений, написанных японской азбукой, вынудили японцев использовать для автоматического шифрования латинский алфавит. Японцы предпочитали символьные шифры, в которых по определенному закону заменяется каждая буква, блочным, в которых эта операция осуществляется сразу с группой букв. Такие шифры, сохранявшие некоторые особенности исходных открытых текстов, вскрыть было гораздо легче, к тому же они подвергались обработке с помощью механических дешифровальных устройств. Впрочем, из этого вовсе не следует, что распутывание хитросплетенного лабиринта электрических цепей шифратора «Пурпур» было легкой задачей; один из признанных экспертов-криптографов сказал, что вскрытие «Пурпура» явилось «величайшим триумфом криптоаналитики».

Используя в основном работы Уильяма Фридмана, старшего криптоаналитика Шифровальной службы США, работавшего не покладая рук, американцы изготовили свой образец японской «Азбучной печатной машинки». Их творение извергало снопы искр и работало с громким шумом, но уже в августе 1940 года оно впервые выдало дешифрованный текст сообщения, переданного с помощью «Пурпура», самого секретного японского дипломатического шифра.

Заслуживающие доверия американцы, читающие по-японски, были еще большей редкостью, чем хорошие криптографы. Официальные власти категорически отказывались задействовать в работах американских граждан японского происхождения, но в то же время, не видя перед собой иероглифов, только человек, прекрасно владеющий обоими языками, мог перевести сообщение. По словам одного из специалистов спецслужб: «Любые два звука в сочетании могут обладать множеством значений. Например, слог «ба» может означать «лошадь», «поле», «старая женщина» или «моя рука» — все значения определяются теми иероглифами, которыми он записан». В свете всего перечисленного просто удивительно, как сообщения вообще переводились правильно.

В декабре у Фридмана случился сердечный приступ, от которого он так полностью и не оправился, но к этому времени американцы, осуществив широкомасштабную операцию «Волшебство», имели несколько образцов японских шифраторов, и, вскрыв дневной ключ, они смогли читать японские дипломатические секреты, в том числе предписания, получаемые из Токио послом Японии в Вашингтоне, и его ответы.

1941 год: Великобритания истекает кровью

Победы немецких подводных лодок в Атлантическом океане поставили Великобританию на грань голодной смерти, и 10 февраля 1941 года президент Рузвельт пришел ей на помощь. По его распоряжению Национальная комиссия судоходства уведомила владельцев торговых судов (многие из которых ходили под флагами иностранных государств), что если те по доброй воле не переведут корабли с безопасных тихоокеанских маршрутов в охваченную войной Атлантику, они столкнутся с ужесточением таможенных и прочих процедур. К концу марта больше 200 транспортных судов получили приказ изменить маршруты. Это решение также имело побочное значение лишить Японию нефти, ибо японский флот не располагал достаточным числом собственных транспортов.

К этому времени все осведомленные лидеры Соединенных Штатов начали сходиться во мнении, что война с Германией неизбежна, но большинство из них надеялось, что войны с Японией удастся избежать. В апреле 1941 года состоялось совещание американских, английских и голландских офицеров, на котором обсуждалось, какие меры смогут предпринять вооруженные силы этих государств в случае японской агрессии.

Япония, чья экономика в результате американского эмбарго оказалась на голодном пайке, усиливала давление на голландскую администрацию Ост-Индии, требуя увеличить поставки нефти, каучука, олова и бокситов. После того как Нидерланды пали жертвой немецкой агрессии и правительство страны перебралось в Лондон, колониальная администрация продолжала твердо стоять на своем, разрешая экспорт стратегического сырья в Японию лишь в очень ограниченных количествах. Японцы усиливали нажим, и 10 июня 1941 года переговоры в Батавии (в настоящее время столица Индонезии Джакарта) в голландской Ост-Индии зашли в тупик. Возмущение японцев склонило чашу весов в пользу войны.

Когда через несколько дней Гитлер начал вторжение в Советский Союз и, таким образом, оказались сняты опасения насчет русской агрессии на Дальнем Востоке, даже японские генералы выступили в поддержку теории адмиралов, что только захват жизненно важных нефтяных промыслов в голландской Ост-Индии обеспечит Японию необходимым. В Токио на заседании Имперского совета 2 июля было принято постановление подготовить новые базы в Индокитае к тому, чтобы они стали трамплином к броску на юг. В постановлении подчеркивалось, что разработке плана вторжения в Ост-Индию не должны мешать опасения войны с Великобританией и Соединенными Штатами. Тем временем японцы пытались всячески добиться расположения Америки в надежде на то, что поставки стратегического сырья возобновятся и не потребуется прибегать к военным действиям.

Как только воинственные решения, принятые на секретном заседании Имперского совета, были переданы по радио, американские дешифровальщики, перехватив сообщения, вскрыли их. Рихард Зорге, разведчик-коммунист, действовавший в Токио, также проведал об этих решениях высшего руководства Японии и сразу же известил о них своих московских хозяев.

В Москве к сообщению Зорге отнеслись с огромным вниманием. Красная армия откатывалась по всему фронту перед неудержимым натиском немецких войск, и Сталин понимал, что в самое ближайшее время ему потребуются свежие резервы. Лето, а вместе с ним и возможность начала японскими войсками боевых действий на дальневосточных границах, проходило; успокоенный сообщением Зорге о том, что японцы собираются нанести удар на юге, Сталин приказал перебросить 200 000 человек, а также танки и самолеты с восточных рубежей России. Эти войска начали долгий путь на запад, и в те дни, когда японцы напали на Перл-Харбор, они, к изумлению немцев, вступили в бой под Москвой.

Соединенные Штаты в ответ на секретные решения, принятые на заседании Имперского совета, заморозили японские счета в американских банках. Англичане, сопоставившие данные, полученные в результате операции «Волшебство», с результатами перехвата «Энигмы», также заморозили японские счета и разорвали все деловые связи. Вскоре этому примеру последовали и голландцы. Эти действия американцев, англичан и голландцев имели гораздо больший эффект, чем длинный список запрещенных к экспорту товаров. Три четверти внешней торговли Японии застыли намертво; импорт нефти сократился более чем на 90 процентов.

Однако это не остановило японских милитаристов. В конце июля, захватив военно-морские базы в Сайгоне и заливе Камрань на территории французского Индокитая, японцы перебросили туда 50 000 солдат. Америка и Япония легли на курсы, ведущие к неизбежному столкновению.

Эмбарго, введенное лично Дином Эйксоном

До недавних пор вышеизложенное давалось в учебниках истории как официальная версия событий. Однако Джонатан Ат-ли, сотрудник университета штата Теннесси, внимательно изучив архивы, предложил совершенно иной взгляд на случившееся, основанный на тщательном исследовании официальных документов, а также дневников и мемуаров участвовавших в событиях лиц, в настоящее время готовых к большим откровениям. В своей книге «Навстречу войне с Японией» Атли показал, что ни Корделл Хэлл, государственный секретарь США, ни президент не подталкивали Америку к войне. Согласно его точке зрения, президент оказался побежденным небольшой группой высокопоставленных вашингтонских чиновников, «действовавших исходя из собственных прагматичных взглядов, основанных на экономических убеждениях».

Согласно пересмотренной заново истории, 26 июля президент Рузвельт не перекрыл наглухо кран нефтяной трубы, питавшей Японию, и он не замораживал полностью японские счета в американских банках. В действительности все обстояло гораздо сложнее. Деньги с замороженных счетов можно было снимать, получая лицензии у американского правительства, разрешавшего Японии закупать топливо за исключением авиационного горючего в объемах 1935–1936 годов.

Но заместитель госсекретаря Дин Эйксон решил по собственной инициативе, пользуясь имеющимися у него возможностями, не размораживать счета для выдачи денег, необходимых для покупки нефтепродуктов. С помощью своих подчиненных, разделявших его взгляды, Эйксон устроил такую запутанную процедуру рассмотрения просьб о выделении средств, что японцы запутались в бюрократических сетях. По словам одного официального лица: «Японцы пытались всеми мыслимыми и немыслимыми путями получить столь необходимую сырую нефть, но на каждое предложение Управление по контролю за иностранными средствами имело готовый уклончивый ответ, за которым скрывался категоричный отказ».

Только 4 сентября Корделл Хэлл, обнаружив, что Эйксон нарушает правительственные распоряжения, вызвал его к себе. Хэлл оказался перед дилеммой. Если резко исправить положение дел и пустить нефть в Японию, это послужит сигналом ястребам в Токио, предсказывавшим, что американцы скоро пойдут на уступки.

Но Соединенные Штаты не собирались идти на уступки. Хэлл решил не снимать неофициальное эмбарго Эйксона. Японцы — всегда, первым делом заботившиеся о том, чтобы не потерять лицо, — не могли стерпеть, что вынуждены склонять голову, испытывая давление США. Они смотрели на то, как иссякают запасы нефти, понимая, что, как только в резервуарах ничего не останется, японская экономика зачахнет и погибнет. Действия Эйксона начали отсчет времени перед войной.

Если бы не его необдуманный поступок, о котором он не удосужился поставить кого-либо в известность, возможно, оставалась бы надежда достигнуть компромисса. Однако на выработку любого соглашения нужно время. Переговоры японской делегации, прибывшей в Вашингтон, показали, как сильно различаются позиции сторон. Япония даже пошла на то, что согласилась вывести свои войска из Китая, но потребовала на это 25 лет, при этом Америка должна была прекратить поддержку китайской армии Чан Кайши и убедить ее воздержаться от боевых действий против японцев.

Отношение самих японцев к сложившейся ситуации было крайне сложным. Некоторые требовали немедленно начать войну, пока еще не иссякли запасы топлива. Ястребы пытались успокоить опасения по поводу войны. Они обещали, что уничтожение американского Тихоокеанского флота и высадка сухопутных войск в Бирме, Малайе, голландской Ост-Индии и на Филиппинах заставят все заинтересованные стороны — Соединенные Штаты, Великобританию и Нидерланды — сесть за стол переговоров. Таким образом, Япония с честью добьется приемлемых условий. Верховный военный совет Японии 6 сентября одобрил план одновременного нападения на Перл-Харбор и другие цели в Юго-Восточной Азии. Еще до конца месяца у побережья Японских островов начались маневры.

Были и другие, осторожные голоса, призывавшие министра обороны Тодзио стерпеть невыносимое и вывести японские войска из Китая. Именно эти споры послужили причиной отставки 16 октября кабинета министров. Генерал-ястреб Тодзио стал премьер-министром, сохранив за собой пост министра обороны и также взяв портфель министра внутренних дел. Связь правительства с армией стала крепка как никогда. Влияние гражданских лиц в правительстве свелось практически к нулю, и хотя были те, кто опасался установления власти военных, многие считали, что генерал, занимающий пост премьер-министра, убедит американцев в том, что правительство и армия находятся в полном согласии.

57-летний Тодзио представлял собой странную смесь грубого солдафона и тонкого политика западного толка. Где бы он ни появлялся, его сразу же узнавали по простому кителю военного покроя, лысой голове, очкам и усикам. Японцам еще никогда не доводилось видеть главу государства, беседующего с рабочими и лично проверяющего цены на рынке. Тодзио правил не через кабинет министров, не имевший реальной власти, а через «группу связи», в состав которой входили премьер-министр, начальники штабов сухопутных войск и военно-морского флота, министр обороны и военно-морской министр (действующие офицеры) и министр иностранных дел. Решения этой группы безропотно утверждал император, молча присутствовавший на заседаниях имперского совета.

Япония смотрела на американцев и англичан как на людей, готовых пойти на уступки. Великобритании для продолжения войны в Европе были отчаянно нужны олово и каучук; можно было не сомневаться, она ни за что не рискнет потерять это сырье только из желания укротить территориальные притязания Японии. А разве американцы, скинувшие с шеи колониальное ярмо, захотят сражаться ради того, чтобы сохранить для Великобритании и Нидерландов их колониальные владения? Сознавая, что американские журналисты неизбежно зададут эти вопросы, англичане упорно отказывались принимать участие в американо-японских переговорах в Вашингтоне.

Американцы, к тому времени вступившие в активную борьбу с немецкими подводными лодками в Атлантическом океане, говорили, что для улучшения отношений с США Японии сначала необходимо расторгнуть Тройственный союз. Американское общественное мнение не потерпит соглашения с «другом Гитлера». Японцы отвечали, что им тоже приходится прислушиваться к общественному мнению у себя дома. По их словам, расторгнуть договор они не могут, но постепенно все отомрет само собой.

Последний обмен предупреждениями

20 ноября 1941 года японцы предложили «модус вивенди»: приостановление на три месяца «холодной войны». Они согласились вывести свои войска из Южного Индокитая, оставив их в Северном; не отказываясь от продолжения боевых действий против китайской армии, они обещали «не направлять вооруженные силы» на юг. В ответ японцы хотели, чтобы Соединенные Штаты возобновили экспорт сырья, в том числе нефти, в Японию и прекратили поставки военного снаряжения войскам Чан Кайши.

Корделл Хэлл назвал эти предложения «нелепыми». Но когда он стал составлять ответ, ему на стол положили перехваченное сообщение. Это была секретная депеша из Токио, предназначавшаяся делегации в Вашингтоне, в которой крайний срок получения удовлетворительного ответа от американцев переносился на 29 ноября. Зловещая конфиденциальная приписка гласила: «На этот раз дата установлена окончательно, и дальнейший ее перенос невозможен. Последующие события будут развиваться автоматически».

Сознавая, что времени осталось в обрез, Хэлл с головой погрузился в составление проекта договора. Наконец он смог показать набросок представителям Великобритании, Китая, Нидерландов и Австралии. Хэлл попросил их как можно скорее связаться со своими правительствами. В проекте ответа он придерживался идеи «модус вивенди», предлагая трехмесячную паузу, устраивавшую обе стороны. Америка требовала сокращения японского военного присутствия в Индокитае, взамен обещая частичные возобновления поставок нефти для гражданских нужд, а также поставки другого сырья.

Хэлл было доволен составленным ответом и надеялся, что он станет прорывом во взаимоотношениях Соединенных Штатов и Японии. Но даже если его усилия окажутся напрасными, по крайней мере американская армия получит три месяца, чтобы лучше подготовиться к войне. Он с нетерпением ожидал ответа от правительств четырех заинтересованных государств, но те не разделили его энтузиазма. На следующей встрече лорд Галифакс, представлявший интересы Великобритании, и посланник Австралии вели себя очень уклончиво; только представитель Нидерландов проконсультировался со своим правительством. Китай возражал против того, что 25 000 японских солдат должны остаться в Индокитае. Китайцы опасались, что американцы собираются устроить второй «Мюнхен» и втоптать их в грязь, как втоптал в грязь чехов Чемберлен. Их опасения были совершенно безосновательны. Американцев слишком заботило то, как бы миллион японских солдат, высвободившихся в успокоившемся Китае, не отправился воевать куда-нибудь в другое место.

Госсекретарь Соединенных Штатов был очень огорчен и раздражен, что правительства заинтересованных государств — кроме Голландии — не дали безусловно положительного отзыва на его предложения. Впоследствии он писал:

«Правительства ваших государств, — прямо заявил я, — заинтересованы в обороне этого района земного шара гораздо больше нас; в то же время они ждут, что в случае нападения Японии именно наша страна будет вести здесь основные боевые действия. Но ваши правительства, поглощенные другими заботами, похоже, не понимают сути вопроса. Я крайне разочарован таким неожиданным развитием событий, отсутствием заинтересованности и отсутствием стремления к сотрудничеству».

Хэлл заявил, что так как ему не известны точки зрения правительств остальных четырех государств, он скорее всего не станет доводить свой ответ до японской делегации. Отклики не заставили себя ждать. Склочный Чан Кайши направил телеграммы протеста членам правительства США и Черчиллю. Лорд Галифакс представил меморандум, который Хэлл назвал «поддержкой скрепя сердце». Англичане, судя по всему, под влиянием китайцев, не хотели, чтобы нефть поступала в Японию, и требовали значительного сокращения численности японских войск в Индокитае. Хэлл заявил, что эти требования неразумны, если от Японии действительно ждут каких-либо уступок.

Черчилль повторил оговорки Великобритании Рузвельту, спросив, не кажется ли президенту, что Чан Кайши «сидит на голодном пайке». Это стало последней каплей. Хэлл, плюнув на все, бросил работу по составлению ответа. Работавший долгое время по шестнадцать часов в сутки, он находился на грани полного физического и умственного истощения. Ему всегда казалось, что от временных соглашений всего один шаг до политики умиротворения. Хэлл опасался, что широкие круги американской общественности выступят против возобновлений поставок нефти в Японию.

Предложение «модус вивенди» так и не было отправлено. Передышка, вполне вероятно, могла бы привести к тому, что войны удалось бы избежать, так как к весне 1942 года победа Германии выглядела уже не такой бесспорной, и Япония, возможно, не решилась бы напасть на набравшуюся сил Америку.

Японцы тоже ждали встречных ходов со стороны Соединенных Штатов, по поводу которых можно было бы поторговаться. Вместо этого они получили нечто равносильное ультиматуму. Хэлл забыл древнюю аксиому «для врага строй золотой мост», и вместо того чтобы привести свой ответ в вид, приемлемый для японцев, вернулся к первоначальным требованиям полных и безоговорочных уступок: Япония должна вывести войска со всей территории Индокитая и Китая и признать правительство Чан Кайши. (По забывчивости никто не сказал японцам, что они могут оставить за собой Маньчжурию.)

От этих требований японцы пришли в ужас. Вывод армии из Китая после стольких лет представлял огромные технические проблемы; кроме того, сделать это в ответ на американский ультиматум было бы просто немыслимым унижением. Японцам показалось, что Соединенные Штаты угрожают их «национальному существованию». Высшие военачальники собрали совет бывших премьер-министров, принявший решение, что Японии следует вступить в войну. Тодзио направил распоряжение делегации в Вашингтоне продолжать пытаться добиться приемлемых условий, но резкое заявление Тодзио и передвижения японских войск привели к тому, что позиция Рузвельта и Хэлла лишь стала еще тверже. Непрекращающиеся зверства в Китае, бомбардировка американского корабля «Панай», тесные связи Японии с нацистской Германией, то, что власть в государстве фактически оказалась в руках у военных, — все это сыграло роль в формировании облика Японии в глазах западного мира. Подобно нацизму, режим Тодзио был заклеймен как зло.

В этом не было вины ни Хэлла, ни Эйксона. Американцы и японцы испытывали друг к другу глубокую ненависть. В то время как японцы с презрительной жестокостью расправлялись с Китаем, Америка испытывала романтическую привязанность к китайскому народу. Война явилась следствием сложного сплетения событий и точек зрения. Опрос общественного мнения, результаты которого были опубликованы в пятницу 5 декабря, показали, что 69 процентов американцев выступают за принятие мер по ограничению японского могущества.

Боевые корабли европейских держав — Великобритании, Голландии, Франции, Германии и Италии — были поглощены борьбой друг с другом. Стремительно развивающиеся события в Европе отнимали большую часть внимания Рузвельта, а военные ресурсы Америки, которые могли бы остановить японцев, были брошены в Битву за Атлантику. Во всем Тихоокеанском районе у Японии не осталось соперников, а побежденная Франция оставила без защиты Индокитай, превратившийся в трамплин для «вооруженного продвижения на юг». Все это, а также убежденность японцев в том, что Германия в самом ближайшем времени одержит победу в Европе, сыграло свою роль в укреплении решимости Японии.

Вечером в понедельник 1 декабря 1941 года во дворце императора в Токио роковое решение было вынесено на суд Хирохито, сидевшего за небольшим столиком перед золоченой ширмой. По обе стороны от него горели благовония, а перед ним стояли два длинных стола, покрытых парчой. За одним сидели четыре бритых наголо адмирала. Они были в парадных мундирах, при орденах и саблях; аккуратно уложенные на стол фуражки напоминали тарелки. Адмиралы держались напряженно, уставившись прямо перед собой. Напротив них, словно отражения в зеркале, сидели четыре генерала. Тодзио на архаичном придворном языке известил собравшихся, что Соединенные Штаты замыслили заговор против Японии и «в сложившейся ситуации у империи нет другого выхода, кроме войны». Председатель плановой комиссии дал свое согласие. По обычаю император молчал, но после окончания заседания он сухо заметил, что сожалеет о решении, однако это меньшее из зол. Согласно свидетельству одного из присутствовавших, Хирохито не проявлял признаков беспокойства и находился в превосходном настроении.

Огромные военные силы Японии уже были в море, на пути к Гавайским островам. В эту ночь японский военно-морской флот переменил шифры и коды. Послания командующим флотами, подтверждающие планы атаки, были зашифрованы «адмиральским кодом», вскрывать который американцы еще не могли. Командующий объединенным флотом получил короткое загадочное сообщение: «Взойти на гору Ниитака 1208». Ниитака — это высочайшая вершина Японии, а число указывало на то, что «днем X» должно было стать 8 декабря[302]. Японские лидеры были уверены, что не пройдет много времени, как они сядут за стол переговоров с американцами, англичанами и голландцами, совершенно деморализованными успехами Японии и Германии.

К 4 декабря намерения Японии нанести удар на юге уже не вызывали сомнения у официальных лиц и специалистов всех заинтересованных сторон. Когда Уолтер Фут, посол США в голландской Ост-Индии, вышел во двор посольства, чтобы сжечь шифровальные книги, он обнаружил, что его сосед, посол Японии, делает за забором то же самое.

В субботу 6 декабря Токио отправил членам своей делегации в Вашингтоне тринадцать страниц из четырнадцатистраничного сообщения, которое им предстояло передать американцам на следующий день. Для полной уверенности в том, что не возникнет недоразумений с переводом, сообщение было на английском языке. Как и дипломаты во всем мире, сотрудники японского посольства не отличались особым стремлением работать вечером в выходные. Задолго до того, как японские шифровальщики закончили расшифровывать сообщение, американские криптоаналитики, работавшие круглосуточно, уже подготовили донесение, которое вскоре лежало на столе у Рузвельта.

Рузвельт, у которого весь тот день был расписан по часам, уже слышал, что разведка американского и английского флотов донесла, что японские транспортные суда с войсками на борту крадутся вдоль берегов Камбоджи. Президент, в тот момент принимавший гостей, встал из-за стола, за которым сидели 34 человека, сразу после первого блюда и вернулся на рабочее место в Овальный кабинет в Белом доме, где его ждал Гарри Хопкинс, его ближайший друг и помощник. В 9.30 вечера офицер разведки принес тринадцать частей перехваченного сообщения. Рузвельт в присутствии посланника в течение десяти минут читал и перечитывал документ. «Это означает только одно: война», — наконец с обреченным видом сказал он Хопкинсу, единственному постороннему, присутствовавшему в кабинете. Дело происходило вечером в субботу, и с документом не были ознакомлены ни генерал Джордж Маршалл, начальник генерального штаба сухопутных сил, ни адмирал «Бетти» Старк, начальник оперативного командования военно-морского флота, присутствовавший на спектакле «Принц-студент» в Национальном театре. К тому времени, как Старк вернулся из театра домой и позвонил в Белый дом, Рузвельт, похоже, успел немного успокоиться. Впоследствии Старк вспоминал, что у него сложилось впечатление, будто Рузвельт считает японское послание не более чем повторением уже высказанной точки зрения.

В 9.15 утра в воскресенье адмирал Старк и высшие офицеры морской разведки прочли четырнадцатую, последнюю часть сообщения. Это не было объявлением войны в строгом смысле. Послание заканчивалось словами: «Правительство Японии глубоко сожалеет о случившемся… оно вынуждено прийти к заключению, что достижение согласия путем дальнейших переговоров невозможно». В нем не было ни ультиматума, ни угроз. Несмотря на высказанные Рузвельтом опасения, все остальные, ознакомившиеся с сообщением, решили, что японцы готовят новые предложения.

Час спустя офицеры американской морской разведки читали гораздо более красноречивые дополнительные инструкции, предписывающие японским посланникам в Вашингтоне: «Пожалуйста, немедленно уничтожьте все шифраторы и шифровальные таблицы. Избавьтесь также от всех секретных документов». Все четырнадцать частей документа им предстояло вручить Корделлу Хэллу ровно в час дня.

Поскольку в Вашингтоне это было время обеда, да еще в воскресенье — весьма странное время для подобных дипломатических шагов, — разведчики обратились к картам, пытаясь найти объяснение столь необычному приказу. Кто-то обратил внимание на то, что час дня в Вашингтоне — это два-три часа до рассвета в британской Малайе, самое подходящее время для начала высадки морского десанта, и это великолепно стыкуется с сообщениями о двух японских конвоях, передвигающихся вдоль побережья французского Индокитая. Только тут кто-то добавил, что в это время в Перл-Харборе будет половина восьмого воскресного утра — «вероятно, самое спокойное время на боевых кораблях за всю неделю».

Адмирала Старка попросили предупредить главнокомандующего Тихоокеанским флотом, но он ответил, что оборона Гавайских островов является обязанностью сухопутных сил. К тому времени, как начальник штаба сухопутных сил генерал Маршалл вернулся домой после обычной утренней прогулки верхом, в Вашингтоне было уже 11.15 утра. Маршалл решил предупредить гарнизоны в Панаме и на Гавайях, но настоял на том, чтобы «в первую очередь были извещены Филиппины». Отказавшись от предложения воспользоваться связью военно-морских сил, он попросил армейских связистов воспользоваться «самым быстрым средством связи». Маршаллу ответили, что командующие гарнизонами в различных частях Тихого океана получат его приказ в течение 30–40 минут. Это были весьма оптимистичные расчеты, ибо они не учитывали времени на расшифровывание и доставку сообщений.

Нет никаких данных, позволяющих предположить, что Старк или Маршалл ожидали японского нападения на какую-либо американскую военную базу. Подобно большинству высокопоставленных военачальников, оба считали, что японцы собираются направить свой удар на юг. И если японские конвои в сопровождении боевых кораблей собирались у берегов Малайи, кто мог предположить, что основная мощь военного флота находится в 6000 милях, направляясь к Гавайским островам?

На развешанных на стенах картах были отмечены окружности с центрами аэродромов базирования японских бомбардировочных эскадрилий на суше. Никто не принимал в расчет разрушительный бомбовый удар самолетов морской авиации, а также то, что в операции будет задействовано беспрецедентное по-мощи соединение из шести авианосцев. Никто не ожидал, что японские бомбардировщики появятся в небе над Гавайями.

Электрические разряды в атмосфере привели к потере связи армейских радиостанций с Гонолулу, поэтому предостережение Маршалла было отправлено с более мощного гражданского передатчика. Посланному в полдень, ему потребовалось около часа для того, чтобы попасть в Гонолулу, где в 7.30 по местному времени его получил курьер-мотоциклист с предписанием доставить в штаб сухопутных сил. Сообщение не было помечено срочным, поэтому у курьера не было никаких оснований не считать его рутинной корреспонденцией. На самом деле, оно и не выходило за рамки рутинной корреспонденции, ибо в нем просто повторялись предыдущие инструкции соблюдать повышенную бдительность.

Когда курьер, по прихоти случая японец по национальности, находился в пути, начался первый воздушный налет. С большим трудом курьер пробрался мимо полицейских постов, показывая конверт, адресованный главнокомандующему, и наконец в 11.45 добрался до места назначения.

Воздушная атака на Перл-Харбор и остров Оаху началась ровно в 7.55 по местному времени, то есть в 1.25 дня по вашингтонскому. Японские дипломаты к этому времени уже должны были доставить послание Корделлу Хэллу, однако они встретились с ним почти через час, когда нападение на Перл-Харбор уже завершилось. Японские войска высадились на побережье Малайи. Вторжение в Гонконг и воздушный налет на Филиппины — все это произошло в промежуток времени с полудня до 9 часов вечера по вашингтонскому времени. Эти действия должны были быть скоординированы еще больше, но туман, окутавший японские авиабазы на острове Формоза (Тайвань) задержал на три часа налет на Филиппины.

В любом случае, даже если бы предостережение Маршалла было получено в Перл-Харборе вовремя, оно практически не повлияло был на исход налета. По словам офицера американской морской разведки У. Дж. Холмса, японцы имели подавляющее превосходство в силах: даже предупреждение, полученное за неделю, не смогло бы предотвратить катастрофу. И даже если бы весь Тихоокеанский флот вышел навстречу японскому авианосному соединению, «самым вероятным исходом столкновения стало бы потопление всех [американских] линкоров в открытом море, на большой глубине, без каких-либо надежд поднять их, с гораздо большими потерями в живой силе».

Глава 29

— «Адвертисер» не пришел, — воскликнул [мой 11-летний сын] Эрик. — Мистер Герндон говорит, пора вставать, япошки захватили наш остров и мы не успеем выпить кофе.

Его мать, с трудом открыв глаза, сонно ответила:

— Позвони в редакцию «Адвертисера». В шкафу в нижнем ящике есть новая банка с кофе.

— Японцы захватили не наш остров, — заверил я сына. — Они сейчас в тысячах миль отсюда, захватывают остров в голландской Ост-Индии.

У. Дж. Холмс, офицер разведки ВМФ США, Гонолулу, Гавайские острова

ИМПЕРСКИЕ ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ

По впечатляющему росту благосостояния Японии очевидно, что ее народ образован, трудолюбив, дисциплинирован и интеллигентен. Однако японская экономика очень рискованная: она полностью зависит от импорта сырья и энергоносителей. Захватническая война, развязанная Японией, была направлена на получение доступа к иностранным рынкам сбыта путем образования «сферы совместного процветания», однако главной целью устремлений на юг был все же захват голландской Ост-Индии, богатой нефтью и полезными ископаемыми. В 1941 году большая часть японских военных ресурсов была нацелена именно на юг.

Японским конвоям, перевозившим войска, не удалось идти незамеченными. Разведслужбы почти всех западных стран знали, что Япония готовится нанести удар. Однако подобно стаду газелей, загипнотизированных голодными львами, каждая страна не хотела верить, что именно ей суждено стать следующей жертвой.

В Вашингтоне утром 6 декабря секретарь военно-морского флота США Френк Нокс спросил: «Господа, они собираются на нас напасть?»

«Нет, господин секретарь, — ответил ему адмирал Тернер, глава отделения боевого планирования ВМФ. — Они еще не готовы к этому».

И его спокойствие понятно. Для захвата месторождений нефти и полезных ископаемых японцам было вовсе не обязательно устранять Тихоокеанский флот Соединенных Штатов, нападая на Перл-Харбор. В стратегическом отношении бомбардировочный налет на базу американского флота был лишь второстепенным ударом.

Так почему же японцы втянули Соединенные Штаты в войну? Почему они просто не напали на английские и голландские владения, оставив американцев в покое? В конце концов, Соединенные Штаты ведь не стали вмешиваться, когда Япония вторглась в Китай, а затем вынудила французские колониальные власти уступить ей военные базы во французском Индокитае.

Ответ кроется в разрушительной мании величия. Основой японского образа мыслей была вера в то, что японцы являются избранным народом, которым правит божественный император и которому суждено свыше править всей Азией. Захлестнутые эмоциями, они видели Вашингтон, вводящий эмбарго на поставки нефти, как случайную помеху на пути божественного провидения, которую следует безжалостно устранить. К тому же японцы рассудили, что американцы обязательно вступят в борьбу, если голландские или английские колонии подвергнутся нападению. Американские военные базы на Филиппинских островах господствовали на южных коммуникациях, которыми предстояло воспользоваться японским силам вторжения. Для того чтобы обезопасить эти пути, Японии нужно было захватить Филиппины, даже ценой вовлечения США в войну. Для большей безопасности требовалось также оккупировать остров Борнео и британскую Малайю. Только после этого будет открыта дорога вторжения в богатую нефтью голландскую Ост-Индию.

Дата нападения была определена исходя из погодных условий. Все морские сражения необходимо было провести прежде, чем северную часть Тихого океана охватят зимние штормы. Филиппины, Борнео и Малайю нужно было оккупировать до того, как Южно-Китайское море окажется под властью северовосточных муссонов. В течение первых недель боевых действий особую важность для японских сухопутных армий, оккупировавших и укреплявших новые территории, приобретали морские коммуникации на юге, поэтому необходимо было не допустить появления американского Тихоокеанского флота в южных морях. Нападение на Перл-Харбор должно было уничтожить этот флот, лишив американцев возможности прикрывать с моря боевые действия на Филиппинах, в Ост-Индии, Малайе и на Борнео. Ничего подобного этой морской десантной операции в мировой истории не было. Лишь нация, убежденная в своем божественном предназначении, могла решиться на такое.

Сидя в кресле, трудно проникнуться огромными расстояниями Тихого океана. Если вы находитесь на Гавайских островах, то до Панамы 5400 миль, до японского порта Иокогама — почти 4000 миль, а до новозеландского города Окленд не меньше 7500 миль. Вместе с прилегающими морями Тихий океан занимает большую площадь, чем вся суша на Земле. Вот каким было поле битвы, вот какими были расстояния, которые предстояло преодолевать людям и технике. Проблемы снабжения по морю, стоявшие перед Японией, были сравнимы с теми, с которыми столкнулась Великобритания, но они были в гораздо большей степени безотлагательными. Ив то же время в конце 1941 года торговый флот Японии по общему тоннажу не дотягивал и до трети того, что было зарегистрировано под английским флагом в 1939 году. Как выяснилось, это обстоятельство оказалось решающим.

Америка обладала мощным Тихоокеанским флотом, но из-за требований международных договоров и по соображениям экономии у нее не было военно-морских баз западнее Перл-Харбора. (База в Манильском заливе на Филиппинах не в счет, так как она была непригодна для крупных кораблей.) Англичане, с другой стороны, располагали отличной базой в Сингапуре, но не имели флота на Тихом океане! Любопытно попытаться представить, что могло бы произойти, если бы Рузвельт, отбросив политические соображения, согласился ввести американские боевые корабли и самолеты в Сингапур.

Еще со времен великой морской победы над русскими в 1905 году доминирующей теорией японского военно-морского флота было завлечение неприятельского флота в прибрежные воды Японии с последующим его уничтожением в тщательно спланированном генеральном сражении. Адмирал Ямамото в 1941 году отказался от этих старых убеждений. Он не хотел воевать на пороге Японии, военно-морские силы были нужны ему для того, чтобы охранять широко раскинувшуюся сеть морских коммуникаций. Все морские сражения должны были произойти как можно раньше и в дальних морях.

Решение напасть на американский Тихоокеанский флот и уничтожить его впервые появилось в декабре 1940 года. Ямамото решил, что вместо артиллерийской дуэли надводных кораблей необходимо осуществить безответный удар, «катамици когеки», с использованием поднявшихся с авианесущих кораблей самолетов-торпедоносцев, которым после атаки предстоит упасть в море с тем, чтобы экипажи подобрали мелкие суда. Свой замысел он представил своему руководству в докладе, озаглавленном «Взгляды на подготовку к войне», датированном 7 января 1941 года.

Ямамото учился в Гарвардском университете, затем был военным атташе в Вашингтоне. Отличавшийся начитанностью, он, несомненно, знал, что во время маневров американского флота весной 1932 года адмирал Гарри Ярнелл впервые применил «авианосное соединение». В те времена, когда флот передвигался только как одно целое, Ярнелл оставил основные силы, имея в своем распоряжении только два авианосца в сопровождении эсминцев. Это соединение, совершив переход в плохую погоду, без огней и соблюдая радиомолчание, утром в воскресенье нанесло условный бомбовый удар по Гавайским островам. Ярнелл одержал победу.

Несмотря на то что Ямамото был близко знаком с Америкой и американцами, он был убежден, что потопление крупных надводных боевых кораблей полностью деморализует американское общество и Соединенные Штаты сразу же запросят мира. Это заблуждение воочию демонстрирует пропасть, разделившую все слои американского и японского обществ. Возможно, при других обстоятельствах подобные иллюзии рассеяли бы разведчики и дипломаты, но японцы знали об Америке так же мало, как и американцы о Японии. Один из специалистов отмечает:

«До 1940 года императорская армия, собирая разведданные, полностью игнорировала Соединенные Штаты и Великобританию, все усилия сосредоточив на Китае и Советском Союзе; ни в одном военном училище даже не преподавался английский язык. Ни императорский военно-морской флот, ни другие правительственные учреждения перед началом войны не проводили основательных исследований возможностей промышленности Соединенных Штатов».

Командор Минору Генда

С планом нанесения воздушного удара по американскому Тихоокеанскому флоту был ознакомлен 36-летний командор Минору «безумный» Генда, бывший одно время руководителем команды воздушных акробатов морской авиации. Генда, заслуживший известность своей склонностью к риску, предложил вместо нанесения воздушного удара оккупировать Гавайские острова и таким образом лишить американцев единственной военно-морской базы на Тихом океане. Высшее командование, одержимое идеей броска на юг, отвергло это предложение.

Генда, специалист по торпедам, заслужил свое прозвище своими «безумными» утверждениями о том, что самолеты способны топить боевые корабли. Генда находился в Лондоне в должности помощника военно-морского атташе, когда поступило известие о том, что налет итальянских самолетов-торпедоносцев на корабли Королевского флота окончился полным провалом, так как торпеды, упав на мелководье на дно, завязли в иле. После этого английский флот показал, как нужно осуществлять подобные атаки. Англичане, сбросив торпеды на мелководье в базе итальянского флота в Таранто, вывели из строя половину крупных надводных кораблей ценой двух сбитых «Содфишей».

Генда отметил, что в Таранто глубина 42 фута, в Перл-Харборе — 45 футов. Ознакомленный с планом Ямамото, Генда немедленно приступил к разработке деталей. Первым делом он усовершенствовал конструкцию торпед, чтобы их можно было использовать на мелководье. Генда догадался, что Королевский флот изменил конструкцию горизонтальных рулей так, чтобы торпеда, сброшенная с самолета, не зарывалась в дно у самого конца рейда.

Торпеды, состоявшие на вооружении японских самолетов, содержали почти на 50 процентов больше взрывчатого вещества, чем их американские собратья, и развивали вдвое большую скорость. Приводимые в действие двигателем, работавшим на сжатом кислороде и керосине, они были очень опасны в обращении, но даже одного попадания было достаточно для образования большой пробоины в бронированном листе; то есть одной торпедой можно было потопить крупный корабль.

Но одного авианосца будет недостаточно. Генда понял это, едва ознакомившись с планом. Нападающим потребуется целое авианесущее соединение. Авианесущий флот? По тем временам это было неслыханно. Даже в наши дни подобное считается немыслимой дерзостью. До сих пор адмиралы всех флотов мира, верные своей любви к линкорам, считали авианосцы придатками основного флота, предназначенными обеспечивать воздушное прикрытие боевых кораблей и осуществлять разведку с целью обнаружить приближение неприятельской армады. Иногда самолетам авианосцев милостиво позволялось атаковать корабли противника, но одержимые линкорами адмиралы не слишком поощряли подобные действия. В вышедшей после войны книге Генда признался, что мысль об авианосном соединении пришла ему в голову, когда он смотрел американский документальный фильм, где были кадры с четырьмя авианосцами, идущими в кильватерной колонне. Отказавшись от идеи «катамици когеки», Генда настоял на том, чтобы авианосное соединение подошло близко к Гавайским островам и появилась возможность нанести несколько ударов. Вместе с самолетами-торпедоносцами в налете должны были принять участие бомбардировщики и пикирующие бомбардировщики.

Генда также подчеркнул важность истребительной авиации. В то время теоретики морской авиации рассматривали истребители лишь как оборонительный зонтик над своим авианосцем. Генда же хотел, чтобы они сопровождали бомбардировщики до самой цели, обеспечивая прикрытие, и завоевали господство в воздухе над кораблями и базами неприятеля.

Морская авиация

Несмотря на то что Великобритания имела репутацию самой могущественной морской державы, несмотря на тесные взаимоотношения Королевского и императорского флотов, несмотря на первенство англичан почти во всех аспектах морской авиации, первоначально основное влияние на японскую морскую авиацию оказывали французы и американцы. Уже в самом начале Первой мировой войны Япония вошла в историю, направив четыре летающие лодки конструкции Мориса Фармана, доставленные на специально оборудованном корабле, для нанесения воздушного удара по германским владениям в Циндао в Китае. Японским самолетам даже удалось потопить германский минный заградитель.

Однако лишь визит делегации Королевских ВВС в 1921 году открыл японцам глаза на то, насколько морская авиация подходит их честолюбивым амбициям на Тихом океане. В 1923 году, незадолго до того, как был готов английский авианосец «Гермес», вступил в строй японский авианосец «Хосю», дав Японии пальму первенства в строительстве первого специально спроектированного авианосца[303]. С нового «Хосю», а также с двух более крупных авианосцев, переделанных из корпусов крейсеров, совершили первые испытательные взлеты монопланы «Мицубиси» 1МФ-10, первые в мире самолеты, разработанные специально для использования на авианосцах. Компания «Мицубиси» наняла бывшего главного конструктора фирмы «Сопвич» Герберта Смита, приложившего руку к созданию самолета Тип 10, и английского летчика капитана Джордана, совершившего первый взлет с авианосца на новом самолете в феврале 1923 года, но в дальнейшем основной вклад в создание и испытание морской авиации вносили сами японцы.

К концу 20-х годов в императорском флоте, как и во флоте Соединенных Штатов, насчитывалось три авианосца; у Франции был один авианесущий корабль, а у Великобритании шесть. Но английская морская авиация попала в руки Королевских ВВС, так что она пребывала в полном забвении до того, как в 1937 году Королевский флот не вернул себе контроль над собственными самолетами.

То, что японское правительство называло «инцидентами» в Китае, позволяло всем видам вооруженных сил набираться опыта в непрекращающихся боевых действиях. В том числе самолеты с авианосцев наносили бомбовые удары по побережью Китая. В 1937 году вооруженные столкновения переросли в полномасштабную войну. Быстрый прогресс авиастроительной промышленности Японии был обязан во многом тому, что две трети всей отрасли контролировали два индустриальных гиганта, «Мицубиси» и «Накадзима». Во время сражений 1937 года ярко проявились результаты целенаправленных исследований, напряженного труда и щедрого финансирования, и японские военно-воздушные силы, захватившие господство в воздухе над полями сражений, опробовали в деле многие самолеты, которым впоследствии предстояло воевать против американцев.

Изготовить пригодный для боевого применения авианосец относительно легко. Достаточно установить полетную палубу на подходящий корпус, оснащенный двумя лифтами для подъема и спуска самолетов на ангарную палубу, и после этого главной проблемой останется направление дыма из труб в сторону от полетной палубы. Конструирование и производство самолетов, пригодных для использования на авианосцах, является задачей гораздо более сложной. Такие самолеты должны быть очень надежными и выносливыми, неприхотливыми и устойчивыми к разрушительному действию морской воды. Для самолетов морской авиации предпочтительнее двигатели воздушного охлаждения со звездообразным расположением цилиндров, так как они гораздо проще в устройстве, чем двигатели с жидкостным охлаждением. Стойки шасси должны быть широко разнесены и отличаться повышенной прочностью, чтобы выдерживать удары при посадках на вздымающуюся на волнах палубу авианосца. Как только начали использоваться тросы для торможения самолетов при посадке, ужесточились требования к прочности фюзеляжа, которому предстояло выдерживать резкие нагрузки. Большое значение имели маленькая посадочная скорость и короткий разбег при взлете. При хранении и транспортировке самолет должен быть очень компактным, а крылья бипланов, соединенные стойками и растяжками, складывать гораздо легче. Именно поэтому бипланы, отличающиеся низкой удельной нагрузкой на крыло, с звездообразными двигателями воздушного охлаждения, продолжали составлять основу морской авиации и тогда, когда сухопутная авиация уже давно остановила свой выбор на монопланах.

Когда монопланы наконец пришли на флот, требование маленькой посадочной скорости обусловило наличие больших широких крыльев и безукоризненно работающих закрылков. Складывающиеся крылья монопланов требовали сложных технических решений, особенно учитывая широко разнесенные стойки шасси, чего требовали суровые условия посадки на палубу. Самолет со сложенными крыльями должен был помещаться в ангары с низким потолком. Иногда это требование приводило к тому, что концы крыльев также делали складывающимися. Убирающиеся шасси создавали дополнительные проблемы инженерам, разрабатывающим конструкции крыльев и шасси.

Эти многочисленные проблемы так и не смогли эффективно решить ни немцы, ни итальянцы, ни французы, так что к 1941 году только Великобритания, Америка и Япония располагали пригодными к боевому использованию авианесущими кораблями. Однако бескрайние просторы Тихого океана обусловили то, что японские и американские авианосцы конструкцией и назначением сильно отличались от английских. Американцам и японцам были нужны крупные корабли, способные нести на борту большое количество самолетов с дальним радиусом действия, предназначенных для использования только в качестве бомбардировщиков, истребителей или торпедоносцев. Английские авианесущие корабли были оснащены многоцелевыми самолетами, и это требование крайне отрицательно сказывалось на их конструкции. Из всех авианесущих кораблей, с которыми Великобритания вступила в войну, только «Арк-Рой-ял» изначально строился как авианосец, и хотя его конструкторы утверждали, что он способен нести 72 самолета, в действительности он никогда не брал на борт больше 54. Отчасти из-за особенностей конструкции корпуса, отчасти из-за запрета командования Королевского флота размещать самолеты на верхней палубе большинство английских авианосцев принимало на борт от 33 до 48 самолетов в зависимости от размера самолета[304].

Американскому флоту требовались вместительные авианосцы, способные нести большие самолеты с дальним радиусом действия. Корабли класса «Эссекс», с уязвимой деревянной палубой, были гораздо легче своих английских собратьев, но брали на борт до 109 самолетов. «Силовая палуба» располагалась под ангарами, которые, поскольку самолеты размещались в основном на полетной палубе, использовались преимущественно для ремонта и обслуживания. У японцев в строю имелись авианосцы самых разнообразных классов, от «Сёхо», имевшего всего 20 самолетов, до «Акаги», принимавшего на борт 91 самолет. Авианесущее соединение из шести кораблей, направленное к Перл-Харбору, могло поднять одновременно в воздух почти 400 самолетов.

В таблице 8 приводятся данные о водоизмещении, годе спуска на воду и скорости японских авианосцев, задействованных для нанесения удара по Перл-Харбору. Поскольку публикуемые данные о количестве самолетов, которое способен принять авианосец, как правило, сильно расходятся с тем числом, которое он действительно несет на борту, я привел в таблице то количество самолетов, которое, по достоверным данным, авианосец имел на борту во время той или иной операции. Также следует учесть, что для налета на Перл-Харбор японцы втиснули в ангары дополнительные самолеты. Новейшие авианосцы «Сёкаку» и «Дзуйкаку» («журавль, летящий на небеса» и «счастливый журавль») вступили в строй соответственно только в августе и октябре 1941 года, поэтому самолеты с них были задействованы для нанесения удара по аэродромам на острове Оаху, а более опытные летчики с остальных авианосцев атаковали стоящий у причалов американский флот.

Японские авианосцы, как и большинство японской боевой техники, были оружием довольно грубым, но весьма эффективным. Никаких аэродромных специалистов, размахивающих флажками, чтобы помочь летчикам совершить посадку на палубу, на них не было и в помине. Летчикам приходилось определять направление ветра по дыму из трубы, а посадочную полосу обозначали два ряда огней. Стартовых катапульт не было; самолеты были настолько легкие, что взлетали без посторонней помощи, если авианосец шел полным ходом против ветра. Самолеты не были оснащены радиостанциями, поэтому когда во время налета на Перл-Харбор Мицуо Фучида, командир первой волны, увидел, как один из самолетов сбросил бомбы раньше времени, ему пришлось подлететь к нему и спросить, в чем дело, написав вопрос на доске и показав ее летчику. Тот написал: «Попадание в фюзеляж», и показал ответ Фучиде. Это был стандартный способ обмена сообщениями между летчиками.

Англичане, строя авианесущий флот, не принимали в расчет боевые действия на Тихом океане. В Европе у Великобритании не было противника, обладающего авианосцами; следовательно, Королевскому флоту предстояло иметь дело исключительно с неприятельской авиацией сухопутного базирования. Самим же англичанам морская авиация требовалась только для разведки, борьбы с вражескими подводными лодками и обнаружения боевых кораблей противника. Нападение на Таранто было совершено небольшими силами, ночью, с использованием радара. Подобные операции осуществлялись без спешки. Боевые же действия при свете дня на просторах Тихого океана — это совсем другое. Для того чтобы поднимать в воздух истребительные эскадрильи воздушного прикрытия, а также мощные бомбардировочные соединения, которым предстояло построиться в боевой порядок, требовались четкая слаженная работа расчета полетной палубы и большое количество самолетов. К началу войны Япония имела самый мощный авианесущий флот в мире. Кроме того, в распоряжении японского флота было много эскадрилий наземного базирования. Эта авиация использовалась для нанесения ударов по целям в глубине материковой части Китая; пикирующие бомбардировщики морской авиации использовались для непосредственной поддержки сухопутных частей. Авиация японских сухопутных сил играла второстепенную роль в боевых действиях в Китае. Считавшиеся подразделениями второго сорта, армейские ВВС в течение многих лет использовались в качестве транспортной авиации и были сосредоточены исключительно вдоль границы с Советским Союзом. И только когда бросок на юг потребовал таких мощных авиационных сил, которыми просто не располагал японский флот, армейской авиации было позволено принять более деятельное участие в боевых действиях. Именно армейские ВВС осуществляли воздушное прикрытие высадки в Малайе. Тогда в боевых действиях принял участие новый истребитель-моноплан «Накадзима» Ки-43 «Оскар», внешне очень похожий на «Зеро» морской авиации и почти не уступавший ему по тактико-техническим характеристикам.

Во время операций авианесущих соединений летом 1937 года императорский флот непрерывно задействовал до 200 самолетов морской авиации для нанесения ударов по наземным целям в Китае. Китайские ВВС насчитывали вдвое меньше самолетов, и быстроходным японским авианосцам удавалось избегать ответных ударов. Однако в самом начале боевых действий все обстояло иначе. Во время ожесточенных воздушных сражений над Нанкином истребители «Накадзима» А2Н морской авиации настолько уступали самолетам противника, что за короткий срок их было сбито более 50. Авианосец «Kara» был срочно отправлен в Японию за новыми истребителями «Мицубиси» А5М2 тип 96-2 «Клод». С боями боевая техника японского флота совершенствовалась. Кроме того, все большее значение приобретала морская авиация наземного базирования.

Японцы смотрели на авианосцы с особым почтением, и это нашло свое отражение в названиях, которые они им давали. Японские крейсеры получали названия в честь рек и гор, а линкоры — в честь древних областей Японии (американские линкоры назывались в честь штатов), названия авианосцев заимствовались из мифологии.

По мере того как замысел Ямамото по устранению с шахматной доски американского Тихоокеанского флота набирал обороты, беспокойство по поводу того, будут ли линкоры находится у причалов, все больше обнажало просчеты стратегического планирования. Уничтожение складов горючего, ремонтных мастерских и боеприпасов в Перл-Харборе нанесло бы Америке больший урон, чем потопление стальных монстров. Однако все адмиралы в глубине души сохраняют верность линкорам, и Ямамото был настолько одержим идеей потопить американские корабли прямо на внутреннем рейде, что летчики морской авиации отрабатывали нанесение торпедных ударов на японской военно-морской базе Кагосима, выбранной вследствие сходства с Перл-Харбором.

В октябре, когда учения морской авиации были в самом разгаре, младший командор Такеси Наито провел тактические занятия с отрядом Генды. Наито был помощником военно-воздушного атташе Японии в Берлине и принимал участие в работе делегации, осматривавшей повреждения итальянских кораблей в Таранто. Внимательно изучив поврежденные корабли и глубины на рейде, Наито пришел к выводу, что проблемы, стоящие перед японским флотом, ничуть не сложнее, чем те, с которыми столкнулись английские летчики во время налета на Таранто.

Морской радар

Интересно, оценил ли Наито то обстоятельство, что английские летчики выходили на цели, используя установленные на самолетах радары. Это позволило им нанести удар под покровом темноты. Императорский флот не имел средств радиолокации, иначе он также смог бы совершить налет на американский флот ночью.

В первые месяцы войны хорошие оптические приборы и великолепная выучка позволяли императорскому флоту сражаться на равных с оснащенными радарами кораблями союзников. В конце 1942 года на японских кораблях стало устанавливаться первое радиолокационное оборудование, но к этому времени усовершенствованные радары и лучшая подготовка специалистов уже давали американским морякам ощутимое преимущество, особенно в туман и ночью. Радар оказал большое влияние на тактику американских быстроходных авианосных соединений, позволяя им сохранять боевой порядок в любую погоду и в темноте. Японцам для воздушного прикрытия своих кораблей требовалось постоянно держать в воздухе эскадрильи истребителей, в то время как американские истребители взлетали лишь при непосредственном приближении неприятеля. Руководство американскими военно-морскими силами осуществлялось из единого «информационно-боевого центра», куда стекались все данные о противнике, а японцам так и не удалось четко координировать свои действия. Американские корабли, подвергшиеся нападению, сохраняли тесный боевой порядок, объединяя огневую мощь, в то время как японцы спешили рассредоточиться.

Хотя вооруженные силы Соединенных Штатов в значительной мере страдали от соперничества и отсутствия взаимодействия между родами войск, это не шло ни в какое сравнение с глубокой ненавистью, питаемой друг к другу высшим командованием японских сухопутных сил и военно-морского флота. Разрозненные несогласованные попытки армии и флота создать свой собственный радар приводили к постоянным срывам сроков и неудачам как одних, так и других. Поразительно, но оба вида вооруженных сил самостоятельно строили для своих нужд транспортные корабли. Вражда между армией и флотом дошла до того, что когда армия решила обзавестись собственным подводным флотом, она отказалась от советов военных моряков, в результате чего армейские подводные лодки оказались очень невысокого качества. Подобная нетерпимость приводила к бесполезной трате сил и средств. Контроль над механизмом обязательного призыва на военную службу находился в руках армии, и она не только не следила за тем, чтобы квалифицированные рабочие оставались на своих местах, но и с извращенной радостью забирала на службу рабочих, занятых на морских заводах. Так, в частности, были призваны в армию 4500 рабочих самолетостроительного завода Кюсю, выполнявшего заказ военно-морского флота. Высококлассных специалистов не хватало, не существовало единого центрального механизма распределения основных видов сырья и материалов. Нефть с захваченных территорий поступала в распоряжение армии или флота в зависимости от того, кто из них внес больший вклад в их завоевание.

Господствующим духом императорского флота было «нападение». Этим объясняется все: налет на Перл-Харбор, пренебрежение радиолокацией и средствами противолодочной защиты. Подобная позиция привела к хронической нехватке танкеров для флота и недостатку эскортных судов для сопровождения конвоев. Несмотря на то что свыше 60 процентов объемов довоенной торговли Япония осуществляла с использованием иностранного торгового флота, так и не была принята соответствующая судостроительная программа. В дальнейшем нехватка стратегического сырья сдерживала развитие судостроительной промышленности, и ситуация только еще больше усугублялась. Все это накладывалось на кризис переброски снабжения и подкреплений, предопределивший поражение Японии в войне.

Адмирал Ямамото выбрал адмирала Тюити Нагумо командовать ударным авианосным соединением. Едва ли этот выбор можно назвать самым удачным. Нагумо в первую очередь был известен как специалист по боевому применению торпед, однако исключительно пущенных с кораблей, а не с самолетов.

Он не имел опыта командования авианосным соединением, и в первую очередь его беспокоила уязвимость авианосцев по сравнению с защищенными мощной броней линкорами. Нагумо повел свое соединение на Перл-Харбор, уверенный, что основной задачей является сохранение собственных кораблей. Когда после поразительно успешного первого налета командующий ударной авиационной группой командор Мицуо Фучида взмолился о повторной атаке, Нагумо отказал.

Нагумо был достойным представителем плеяды адмиралов, обожавших линкоры, и, подобно многим другим японским флотоводцам, в глубине души лелеял мечты еще об одном Цусимском сражении. Эти адмиралы упрямо продолжали придерживаться безнадежно устаревшей тактики и в июне следующего года, во время сражения у атолла Мидуэй, стоившего Японии авианосного флота, и даже два года спустя в заливе Лейте.

В ноябре 1941 года японцы, собрав силы для вторжения, начали долгожданный бросок на юг. В Южно-Китайском море был замечен подозрительный конвой из 21 транспорта; из Сингапура поступали сообщения о том, что мимо южной оконечности Индокитая прошли линейные корабли и крейсера. Японцы почти не пытались скрыть перемещения крупных морских десантных сил.

В то же время в обстановке строжайшей секретности линкоры, авианосцы, крейсеры, танкеры и транспорты снабжения снялись с якоря и группами по два-три корабля вышли из Японского моря. Вскоре огромный флот собрался в заливе острова Хитоккапу, уединенного вулканического островка Курильской гряды, бусинками ожерелья уходящей на север от Японских островов. Местным рыболовецким судам было запрещено покидать гавань; временно были запрещены все почтовые отправления. 26 ноября ударное авианосное соединение адмирала Нагумо, построившись в кильватерные колонны, двинулось на восток, направляясь обходной северной дорогой к Перл-Харбору.

Нагумо имел приказ в случае обнаружения его соединения немедленно поворачивать назад. Имея эскадренную скорость 27 узлов, он мог не бояться старых американских утюгов, с трудом развивавших эскадренную скорость 19 узлов. 2 декабря было получено сообщение: «Поднимитесь на гору Ниитака», означавшее, что возврата назад не будет.

Было множество свидетельств надвигающегося нападения японцев, на которые не обратили внимания. Впервые истребители «Зеро» были обнаружены на аэродромах в Сайгоне, во французском Индокитае. Количество японских самолетов, базировавшихся в Юго-Восточной Азии, внезапно возросло с 74 до 245. Но самое главное, самолеты-разведчики, осуществлявшие аэрофотосъемку, лениво бороздили небо над Бирмой, Малайей и Филиппинами. Однако не существовало единого информационного центра, систематизирующего эти донесения, затерявшиеся в ворохе противоречивых сведений.

Обнаружить авианосцы императорского флота было гораздо сложнее. Американские станции радиоперехвата не смогли получить никаких данных об их передвижениях, но в этом не было ничего необычного. В феврале, а затем в июле японские авианосцы оставались в японских портах, в то время как остальные боевые корабли сопровождали конвои с войсками в Индокитай. Переговоры стоявших на якоре у берега авианосцев с землей велись с использованием слабых передатчиков, сигналы которых не улавливались американскими станциями перехвата. И начальник разведки Тихоокеанского флота лейтенант-командор Эдвин Лейтон, и командор Джон Рошфор, владеющий японским языком криптограф, ответственный за службы радиоперехвата и пеленгации всего Тихоокеанского региона, считали, что японские авианосцы по-прежнему стоят в своих портах. Но на вопрос адмирала Киммеля, где именно находятся японские авианосцы, Лейтон был вынужден ответить, что не имеет точных сведений.

— Вы хотите сказать, они, быть может, в настоящий момент огибают гору Алмазная Голова, а вы об этом и понятия не имеете? — взорвался Киммель.

Лейтон был вынужден признаться, что именно так обстоят дела, однако вечером в тот же день поступило сообщение от морской разведки, заверившее его, что экспертам в Вашингтоне известны точные местонахождения авианосцев: «Акаги» и «Kara» находятся в южной части острова Кюсю, а остальные корабли стоят на базе в Куре.

Японская армия

Японская сухопутная армия была по своему устройству и техническому оснащению на весьма примитивном уровне. Ее боевые качества обусловливались практически исключительно только индивидуальными действиями солдат, не обращавших внимания на боль, лишения и смерть — независимо от того, происходило ли это с друзьями или врагами. Специальных дивизий в японской армии не было: ни бронетанковых, ни воздушно-десантных, ни даже кавалерийских. Японские танки были весьма посредственными и применялись крайне неумело, но артиллерия была хорошей и использовалась грамотно. Все вспомогательные службы, от снабжения до медицинских, имелись в самых минимальных объемах. Только инженерное обеспечение соответствовало уровню армии западных стран.

Японская пехота действовала с учетом обстоятельств. Солдаты мастерски преодолевали препятствия, пользовались средствами маскировки и способны были быстро преодолевать большие расстояния в пешем порядке. Тактикой ведения боевых действий в джунглях они овладевали в учебных лагерях на острове Формоза, существовавших с 1934 года. В этих лагерях обучающиеся приобретали практические навыки, расправляясь с местным населением, стоящим на примитивном уровне развития. По словам фельдмаршала Слима, сражавшегося с японцами в Бирме, жестокость и безоговорочная исполнительность делали японских солдат серьезными противниками.

То, что в боевых условиях японские солдаты подолгу обходились буквально горстью риса в день, породило легенды о том, что вся армия находилась на примитивном уровне, солдаты не имели самого необходимого и даже недоедали. Это не соответствует действительности. В дополнение к продуктам, добытым на месте — рыбе, птице и овощам, — в японские гарнизоны поставлялись-консервы: крабовое мясо, ветчина и различные овощи. Для гарнира и на десерт имелись консервированная морская капуста и в неограниченных количествах рис, а также японское пиво и водка сакэ.

Японцы не рассматривали свои грандиозные планы как агрессивную войну, целью которой является завоевание и подчинение колоний европейских держав. Они собирались основать «сферу совместного процветания» и освободить азиатские народы. Эта точка зрения появлялась в таких официальных публикациях, как «Путь подчинения», распространенной в августе 1941 года министерством образования, в которой утверждалось, что в течение столетий европейские державы двигались к мировому господству, жестоко подавляя население колоний, насаждая зло своими материальными ценностями и эксплуатируя слабых.

Японская военщина верила в свое божественное предназначение. У каждого офицера и солдата, принимавшего участие в южной кампании, имелась при себе 70-страничная брошюра с броским заглавием, вызывавшим в памяти Мэдисон-авеню: «Прочти это, и война будет выиграна». Редактором этой брошюры был полковник, командовавший разведывательным подразделением в учебном лагере в джунглях на острове Формоза. Полковник Масанобу Цудзи был грубый раздражительный человек, доносивший в военную тайную полицию на своих начальников. Он занимал должность начальника оперативного штаба, и именно ему принадлежит основная заслуга великолепно спланированной операции в Малайе. По словам Цудзи, его книга была предназначена для того, чтобы ее читали лежа на спине солдаты, набитые в переполненные трюмы транспортных судов. Помимо практических советов относительно того, как выжить в джунглях, в брошюре сообщалось, что 6 миллионами малайцев управляют всего несколько тысяч англичан; 60 миллионами коренных жителей голландской Ост-Индии управляют 200 000 голландцев, а 350 миллионами жителей Индии правит приблизительно полмиллиона англичан. Азиатам пришлось потесниться, чтобы белые люди жили в роскоши. Белые — окруженные многочисленными рабами — живут в прекрасных особняках, построенных на склонах гор, откуда они обозревают крытые листьями хижины местных жителей. Японцы, связанные узами крови и цвета кожи с угнетенными народами Азии, поведут всех обездоленных к свободе. Во имя этой святой цели можно и умереть, и прочитавшему брошюру предлагалось незамедлительно записать свою последнюю волю.

Брошюра была написана патетическим слогом, и в ней было много правды. Однако как к ней должны были относиться японские солдаты, вот уже десять лет воевавшие в Китае и видевшие, как их «братья»-китайцы зверски уничтожаются, подвергаются пыткам и порабощаются — так, как этого не допустили бы ни в одной европейской колонии? И как к брошюре отнесся сам редактор, видевший, как его братья на Формозе убиваются в рамках программы подготовки к боевым действиям в джунглях?

Глава 30

Я выгнал его со службы потому, что он не проявлял уважения к власти президента. Только поэтому. Я выгнал его вовсе не потому, что он тупой сукин сын, хотя это и правда, но у генералов это вовсе не считается пороком. Иначе половина, если не три четверти наших генералов оказались бы в тюрьме.

Президент Тарри Трумэн по поводу отстранения генерала Макартура от командования американскими войсками в Корее

АТАКА НА ПЕРЛ-ХАРБОР

Дата нападения на Перл-Харбор была выбрана не случайно. В докладе императору адмирал Нагано (начальник генерального штаба военно-морского флота) объяснял: «Дополнительные преимущества мы получим, начав действия в воскресенье, день отдыха американцев, когда относительно большое количество боевых кораблей сосредоточивается в порту Перл-Харбора».

Нагано также сказал императору: «Мы считаем, самым благоприятным временем будет приблизительно двадцатый день лунного цикла, когда луна на небе светит с полуночи до восхода солнца». Сверившись с лунным календарем, японские военачальники выяснили, что воскресенье, 7 декабря 1941 года, приходится на девятнадцатый день лунного цикла, и решили, что это именно то, что нужно.

Беспрецедентное по мощности ударное авианосное соединение из шести кораблей под командованием адмирала Нагумо сопровождали два быстроходных линкора, три крейсера, девять эсминцев, три подводные лодки и восемь танкеров, которым предстояло пополнять запасы горючего на боевых кораблях в пути. Бросив вызов зимним штормам, японцы выбрали северный путь, проходящий вдалеке от основных морских путей, избегая районов, которые, как им было известно, патрулируются с воздуха. Погода, учитывая время года и широты, была очень благоприятной. Перекачка топлива — задача, которая оказалась бы очень сложной в шторм при сильном волнении, — осуществлялась в спокойную погоду под прикрытием тумана. Даже на заключительной стадии операции погода благоволила к японцам. Когда первая волна самолетов подлетела к Перл-Харбору, тучи разошлись в самый благоприятный момент, так что все укрепились во мнении, что операции обеспечена милость богов.

Японцы ожидали, что их корабли будут обнаружены и атакованы. Ямамото предупреждал своих людей, что им, вероятно, придется с боем пробиваться к исходным позициям. Они были изумлены, обнаружив, что американцы оказались совершенно не готовы к нападению и практически не оказали сопротивления.

В отличие от западных держав, Япония сознавала важность разведки. Шпионы обеспечили японское командование подробными схемами причалов Перл-Харбора и графиком прибытия и отбытия американских линкоров. Особое значение при планировании операции имело то обстоятельство, что в выходные дни американский флот, как правило, находился в гавани. Однако ничто так не содействовало успеху японского налета, как отсутствие у американцев дальней авиационной разведки. Во время расследования причин катастрофы было выдвинуто оправдание, что в наличии имелось всего 36 боеспособных самолетов, таким образом, ведение полноценной круговой разведки было невозможно. Во-первых, флот мог попросить самолеты у сухопутных войск, однако этому помешало межведомственное соперничество. Во-вторых, в любом случае, по общему убеждению, нападение, если оно вообще должно было осуществиться, следовало ожидать с севера, поэтому хотя бы в этом секторе можно было сосредоточить имеющиеся разведывательные самолеты.

3 декабря дешифровальщики прочли сообщение, направленное из Токио японскому посольству в Вашингтоне, предписывающее шифровальщикам уничтожить все шифраторы и шифровальные таблицы за исключением одной машины и одного комплекта. Помощник госсекретаря, ознакомившись с этим документом, сказал, что «шансы избежать войны уменьшились с одной тысячной до одной миллионной». Президент Рузвельт придерживался того же мнения. «Как вы думаете, когда это начнется?» — спросил он помощника по военно-морским делам, показавшего ему этот перехват. Но адмирал Хасбенд Э. Киммель, командующий Тихоокеанским флотом США, не видел признаков надвигающейся войны. Флот продолжал жить по законам мирного времени. Даже несмотря на успешную операцию в Таранто, американские адмиралы продолжали упрямо цепляться за предположение, что для эффективного действия торпеды, сброшенной с самолета, требуются глубины не меньше 100 футов. Киммель запретил устанавливать противоторпедные сети в районе причалов, заявив, что это помешает передвижению судов.

Похоже, генералы и адмиралы сходились в одном: никаких уступок надвигающейся угрозе войны быть не должно. В день накануне японского нападения контр-адмирал Лири, осматривавший легкий крейсер «Феникс», специально надел белые перчатки, чтобы проверить наличие пыли. Только после окончания инспекции команда была отпущена на берег. Однако в практическом отношении корабль оказался совершенно не подготовлен к бою: когда на следующее утро началась атака, пришлось срубать замки с дверей крюйт-камеры и срывать тенты над зенитными орудиями, чтобы очистить им поле деятельности. К тому же выяснилось, что многие взрыватели зенитных снарядов были ненадежными: неразорвавшиеся снаряды «дождем сыпались на берег».

Офицеры, требовавшие от подчиненных подготовки к войне вместо мирной рутины, были крайне непопулярны. Старший офицер (первый заместитель командира) крейсера «Индианаполис», державший корабль в «боевой готовности номер два», то есть с расчехленными орудиями, готовыми к бою, и приготовленными боеприпасами, выслушивал жалобы от жены: «Жены всех офицеров крейсера спрашивают меня: «Что делает «Индианаполис»? Собирается воевать в одиночку?» Их мужья почти не бывают дома, и они этим очень расстроены». Уже после нападения, когда опасения старшего офицера подтвердились, капитан сказал: «Еще неделя — и команда вышвырнула бы нас за борт».

Давным-давно, еще в 1921 году, генерал Военно-воздушного корпуса «Билли» Митчелл осуществил демонстративную бомбардировку старых линкоров, показав, что самолеты способны топить крупные боевые корабли. Это не понравилось ни крупным сталелитейным корпорациям, строившим эти могучие корабли, составлявшие основу флотов всех ведущих мировых держав, ни обожавшим линкоры адмиралам, стоявшим во главе этих флотов. Потопление левиафанов объяснили тем, что Митчелл нарушил ограничения, наложенные на него теми, кто был решительно настроен любой ценой добиться неудачи его демонстрации. Несмотря на некоторые уроки первого года войны в Европе, об ударной мощи бомбардировочной авиации вскоре забыли. Даже Ямамото у себя в Японии пришлось бороться со скептиками, сомневавшимися в возможности уничтожения крупных боевых кораблей ударами с воздуха.

Теория заговора

Сумятица и неразбериха, приведшие к катастрофе, породили сотни надуманных теорий. Своей внутренней политикой Рузвельт нажил себе жестоких врагов, готовых поверить в худшее о нем. Книг и статей о случившемся, порой вышедших из-под пера высокопоставленных американских чиновников, предостаточно. Многие необоснованно утверждают, что президент Рузвельт сознательно спровоцировал Японию, способствовав катастрофе Перл-Харбора. В доказательство своей точки зрения они приводят превратно истолкованные и искаженные отчеты об американо-японских переговорах, утверждая, что президент догадывался о предстоящем нападении.

Наиболее полным трудом о случившемся является 3500-страничный труд Гордона У. Прэнджа, являющийся результатом 37-летних исследований. В нем автор справедливо отвергает все подобные вымыслы. Как можно согласиться с тем, что Рузвельт готов был пожертвовать Тихоокеанским флотом — самым главным оружием надвигавшегося вооруженного столкновения, — чтобы оправдать объявление войны?

Самыми вздорными являются теории, обвиняющие Черчилля в заговоре направленном на втягивание в войну Соединенных Штатов. Премьер-министр Великобритании якобы знал о готовящемся нападении на Перл-Харбор, но ничего не сделал, чтобы его предотвратить. В одной недавно вышедшей книге утверждается, что англичане читали сообщения, посылаемые ударным соединением адмирала Нагумо, но Черчилль держал результаты перехватов в тайне от Соединенных Штатов. На самом деле американцы и сами могли читать японские шифры, но Нагумо был настолько полон решимости соблюдать радиомолчание, что со всех передатчиков были физически сняты операторские ключи.

Никому не было известно лучше Уинстона Черчилля, насколько уязвимы английские колониальные владения. В течение двух лет Великобритания высасывала силы из расквартированных в Юго-Восточной Азии войск, чтобы продолжать борьбу против германской военной машины. 1941 год она пережила исключительно благодаря непрекращающейся поддержке Рузвельта и помощи американского флота в Атлантике. Уж если Черчилль и стремился избежать чего-то, то первым в этом списке было японское вторжение в Малайю и Бирму (неизбежным следствием которого стало бы отвлечение вооруженных сил Соединенных Штатов на Тихоокеанский театр).

Зато катастрофа Перл-Харбора ознаменована огромным количеством ошибок и близорукой глупости. Труд Прэнджа отвергает мысль взвалить всю вину за случившееся на каких-то конкретных людей.

«Огромное пятно позора лежит на всей Америке, начиная от президента и кончая Четырнадцатым военно-морским районом и Департаментом Гавайских островов. Козлов отпущения Перл-Харбора нет».

Утром в день нападения командор Мицуо Фучида, летчик, выбранный Гендой для руководства ударными авиационными силами, проснулся в 5 часов. За завтраком ему сказали: «Гонолулу спит». На вопрос о том, откуда это известно, дежурный офицер ответил, что по радио передают спокойную музыку.

Осуществив последнюю дозаправку кораблей, Нагумо передал личному составу ударного соединения послание Ямамото. Вслед за адмиралом Того, составившим свое обращение к флоту в 1905 году на основе знаменитого приказа Нельсона перед Трафальгарской битвой, Ямамото объявил: «От исхода этого сражения зависит взлет и падение империи. Пусть каждый выполнит свой долг».

Авианосная армада заняла исходные позиции в 235 милях к северу от цели в 6 часов утра 7 декабря 1941 года. Вице-адмирал Нагумо находился на борту авианосца «Акаги». Ветер трепал поднятый на мачту исторический флажок «Z», бывший на флагмане Того во время Цусимского сражения 1905 года, закончившегося сокрушительным поражением русского флота.

Два из имевшихся в распоряжении Нагумо авианосца, «Сёкаку» и «Дзуйкаку», были совершенно новыми, и летчики с них не имели боевого опыта. Им предстояло обеспечивать поддержку действий основных сил. Первыми поднялись в воздух летающие лодки «Аити» Е13 А («Джейк»). Им предстояло убедиться, что на пути ударной армады нет кораблей противника. Затем все авианосцы развернулись на восток, против ветра, и увеличили скорость до 24 узлов. Их палубы поднялись вверх под углом 10 градусов. Впоследствии Фучида говорил, что в обычных условиях «ни одному самолету не было бы разрешено подняться в воздух… Каждый очередной взлетевший самолет встречали громкими криками». Флагман, «Kara», «Сорю» и «Хирю» подняли в воздух первую волну. Большинство летчиков отказались брать парашюты, заявив, что в случае серьезного повреждения самолета «превратят его в бомбу» — ценой своей жизни направят его на противника.

Первая волна состояла из 183 машин. Сначала с палуб авианосцев взлетели 43 истребителя А6М2 «Зеро», быстро набравшие высоту, чтобы прикрывать с воздуха взлет остальных самолетов. Затем поднялся 51 пикирующий бомбардировщик «Аити» ДЗА4 («Вэл»), потом 49 бомбардировщиков «Накадзима» Б5Н2 («Кейт») и, наконец, еще 40 таких же машин, оснащенных главным оружием — торпедами. Два самолета так и не долетели до Перл-Харбора: у одного «Кейта» отказал двигатель, а один «Зеро» разбился при взлете. Все самолеты (181) поднялись в воздух за 15 минут; во время учений это не удавалось осуществить меньше чем за 20 минут.

Японская атака на Перл-Харбор

Первый налет. Начало в 7.40 утра, продолжительность 30 минут

40 торпедоносцев

49 бомбардировщиков

51 пикирующий бомбардировщик

43 истребителя

Сбито 9 самолетов

Второй налет. Начало в 8.50 утра, продолжительность 65 минут

54 бомбардировщика

78 пикирующих бомбардировщиков

35 истребителей

Сбито 20 самолетов

Цифрами на схеме обозначены (с северо-запада на юго-восток в каждой группе кораблей):

1. Минные заградители «Рамси», «Гэмбл», «Монтгомери»

2. Минные заградители «Тревер», «Бриз», «Зейн», «Перри», «Уосмут»

3. Эсминцы «Монаган», «Фаррагут», «Дейл», «Эйлвин»

4. Эсминцы «Хенли», «Паттерсон», «Ральф Толбот»

5. Эсминцы «Селфридж», «Кейз», «Таккер», «Рейд», «Конингхэм»; посыльное судно «Уитни»

6. Эсминцы «Фелпс», «Маедоноу», «Уорден», «Дьюи», «Халл»; посыльное судно «Доббин»

7. Подводные лодки «Нарвал», «Дельфин», «Тойтог»; авиаматки «Торнтон», «Халберт»

8. Эсминцы «Джарвис» и «Магфорд» (между «Аргонной» и «Сакраменто»)

9. Эсминец «Каммингс»; минные заградители «Пребл», «Трейси», «Прюитт», «Сикард»; эсминец «Шлей»; тральщик «Греб»

10. Тральщики «Боболинк», «Вайрео», «Тэрки», «Рейл», «Терн»

Остальные корабли, не показанные на схеме, находились на якорной стоянке в Западной бухте. Также на схеме не показаны катера, буксиры и вспомогательные суда.

План предусматривал, что в случае достижения эффекта полной внезапности первыми удар должны будут нанести «Кейты», но если противник окажет Серьезное сопротивление, атаку возглавят пикирующие бомбардировщики. Сигнал должен был подать перед самым заходом на цель командор Фучида.

Пролетая над густой облачностью, Фучида сам услышал «спокойную музыку» американских радиостанций и использовал сигнал коммерческой радиостанции КГМБ в Гонолулу для выхода на цель. Обычно эта станция не вещала так рано утром, но ВВС США заплатили ей за трансляцию музыки в течение всей ночи, чтобы направлявшиеся на Гавайские острова бомбардировщики Б-17 могли настроить на этот сигнал свои пеленгаторы. Кое-кто предупреждал, что это очень плохо по соображениям секретности, так как всем становилось известно, когда самолеты с материка перелетают на Гавайи.

В половине седьмого утра летающая лодка ПБИ морской авиации обнаружила у входа в порт японскую подводную лодку-малютку и, сбросив глубинные бомбы, потопила ее. В 6.45 утра оператор сухопутной радиолокационной станции увидел на экране точку — это была одна из японских летающих лодок, высланных на разведку. Эта станция дальнего радиолокационного обнаружения воздушных целей СЦР-270 в местечке Опа-на просматривала как раз тот сектор океана, где находился японский флот. Операторы радара не придали случившемуся большого значения, но через несколько минут экран засветился многочисленными точками, сообщающими о приближении большой группы самолетов.

В будние дни операторы радиолокационных станций работали круглосуточно, но в выходные смена заканчивалась в семь часов утра, после чего радары отключались. В тот роковой день машина, отвозившая солдат на завтрак, задержалась. Показания оператора Джозефа Локкарда:

«В 7.02 Эллиот, присев перед экраном, вдруг воскликнул: «Это еще что такое?» «Дай-ка взглянуть», — сказал я. На экране было огромное светящееся пятно; я таких никогда не видел!

Когда мы их впервые обнаружили, до них было, думаю, миль 155. Сейчас я уже не уверен в этих цифрах, но я помню точно, что самолеты приближались к нам строго с севера… Сначала мы решили, что произошел какой-то сбой оборудования, поэтому мы прогнали серию тестов… Все устройства функционировали исправно, поэтому мы стали определять координаты цели. Затем кто-то предложил связаться по телефону с начальством. [Телефонист после долгих поисков соединил операторов с лейтенантом Кермитом Тайлером.] Нам ответили: «Все в порядке. Из Штатов должны прилететь Б-17; правда, они здорово сбились с курса».

Мы некоторое время вели цель, затем снова позвонили в штаб. Лейтенант Тайлер ответил, чтобы мы не волновались.

Мы вели самолеты, но когда они находились на расстоянии около 20 миль от острова, они исчезли с экрана локатора из-за помех, вызванных отраженным от горного хребта сигналом».

В 7.40 Фучида, пролетая вдоль побережья острова Оаху, выпустил сигнальную ракету. Это был сигнал бомбардировщикам сворачивать для нанесения удара по аэродромам Халейва и Уилер и казармам Шофилд. Однако истребители сопровождения не увидели эту ракету, поэтому Фучида был вынужден пустить вторую. Две ракеты являлись сигналом о том, что застать оборону врасплох не удалось. Поэтому самолеты начали действовать по запасному плану. Вместо последовательного удара сначала торпедоносцев, а затем бомбардировщиков, строй японских самолетов разрушился, и началась свободная охота.

550-фунтовая бомба попала в казармы аэродрома Хикхэм и, разорвавшись в столовой, убила завтракавших там солдат. Японские летчики, не встречавшие сопротивления, летали на очень малых высотах. Некоторые самолеты с неубирающимися шасси обрывали ими телеграфные провода. Американские солдаты, находившиеся на земле, на всю жизнь сохранили кошмарные воспоминания о летчиках, смотрящих на них из кабин летящих на бреющем полете самолетов. Нападение японцев на аэродром Хикхэм совпало по времени с подлетом бомбардировщиков Б-17, часть из которых была сбита при заходе на посадку. Остальные, отвернувшие к аэродрому Беллоуз, наткнулись на японские истребители. Американские бомбардировщики не имели возможности отражать их атаки, так как все пулеметы были сняты и законсервированы. Стоявшие на аэродромах американские самолеты представляли собой отличные мишени. По приказу командующего сухопутными войсками они стояли крыло к крылу — как он объяснил, для предотвращения саботажа.

Оглядев внутренний рейд, Фучида увидел теснившиеся вокруг острова Форд линкоры. В 7.49 он отправил условное сообщение, извещавшее флот о начале атаки. Во всех учебниках истории приводится этот воинственный клич: «Тора! Тора! Тора!» («Тигр! Тигр! Тигр!»).

На самом деле установленные на японских самолетах радиостанции были очень примитивными. Сообщения передавались не по радиотелефону, а с использованием азбуки Морзе.

Связью руководил находившийся на «Акаги» лейтенант-командор Тадакадзу Йосиока, и он выбрал для сообщения два разных легко узнаваемых сигнала. Фучида должен был сообщить о начале атаки, передав сигнал точка-точка-тире-точка-точка («то»), за которым в том случае, если противник будет застигнут врасплох, должен был последовать сигнал точка-точка-точка («ра»). Для большей надежности сигналы следовало передавать по три раза. Впоследствии Йосиока признавался, что у него не было намерений превращать два слога то-ра в слово «тора», по-японски «тигр». Как бы там ни было, радист самолета Фучиды передал условленный сигнал.

Перл-Харбор, находящийся на южном побережье острова Оаху, представляет собой затейливую извилистую гавань, идеально подходящую для морской базы. В середине открытого водного пространства находится остров Форд, вокруг которого устроены многочисленные причалы, в том числе и «линкорный ряд», где стояли по двое крупные корабли.

В 8 часов утра на мирно стоявших у причалов линкорах поднимались флаги. На «Неваде», когда на нее устремились первые японские самолеты, оркестр исполнял американский гимн. В сознании всех так глубоко укоренилось убеждение «здесь подобное просто невозможно», что большинство американских моряков отказывалось верить собственным ушам и глазам. Многие слышали только музыку «Звездно-полосатого флага». Рулевой «Аризоны» рассказывает:

«Но потом начали падать бомбы, послышались оглушительные взрывы и — бух! — одна из них попала в нос нашего линкора. Я сказал кому-то из тех, кто стоял рядом: «Кажется, кто-то схлопочет по первое число. Они ведь попали в корабль!», Я все еще продолжал считать, что это учения, но уж чересчур приближенные к боевой обстановке, так как линкор получил повреждения».

Еще один член команды «Аризоны», Дон Страттон, матрос первого класса, делился своими впечатлениями через пятьдесят лет после случившегося в специальном номере журнала «Лайф»:

«Мы получили попадание в правый борт, и сразу же вспыхнули боеприпасы и авиационный керосин. Раздался страшный взрыв, и в воздух футов на 400 взметнулся огненный шар. Из 50 или 60 человек, находившихся на посту вместе со мной, думаю, остались в живых только шестеро. У меня было обожжено 60 процентов кожи. С «Вестала», вспомогательного корабля, пришвартованного рядом, нам бросили конец, и мы перебирались по нему на руках на высоте 45 футов над поверхностью воды».

Для пробивания толстой бронированной палубы линкоров японцы использовали 16-дюймовые снаряды, переделанные в 1760-фунтовые кумулятивные бомбы. Одна такая бомба пробила палубу «Аризоны» в районе башни номер два главного калибра и попала в крюйт-камеру, где находилось свыше миллиона фунтов взрывчатых веществ. Последовал ужасный взрыв, подкинувший огромный корабль футов на 20 над поверхностью воды, после чего линкор разломился надвое и быстро затонул на глубине 40 футов.

Адмирал Киммель выбежал на лужайку своего дома, натягивая на ходу белый китель. Оттуда был прекрасно виден «линкорный ряд». Его соседка (жена капитана Эрла, начальника штаба флота) увидела, что лицо Киммеля бело, как его китель. Киммель вспоминал: «В небе было полно неприятельских самолетов». На его глазах «Аризона» подпрыгнула над водой, рухнула вниз и скрылась из виду.

— Кажется, попали и в «Оклахому», — заметила миссис Эрл.

— Да, вижу, — отозвался Киммель.

При условии, что самолет снижался до очень малой высоты, деревянные горизонтальные рули, установленные на японских торпедах, обеспечивали то, что торпеда погружалась лишь до глубины 35 футов, а затем, не завязнув в придонном иле, всплывала на боевую глубину и устремлялась к цели. (В мае 1991 года во время расчистки дна одна такая торпеда была поднята на поверхность. В настоящее время ее хвостовая часть с усовершенствованными горизонтальными рулями экспонируется в Мемориале «Аризоны».)

Один матрос, находившийся на верхней палубе «Вест Вирджинии», спокойно смотрел на заходившие на цель пикирующие бомбардировщики. Он был настолько уверен в том, что это учения, что перешел к другому борту, чтобы посмотреть на сброшенные в воду торпеды.

«Мы увидели, как три самолета, летевшие совсем низко над поверхностью воды, сбросили торпеды. Мой приятель, похлопав меня по плечу, сказал: «Когда они попадут в корабль, мы услышим лишь негромкий стук». И вдруг раздался адский грохот, и стена воды, словно волна в двенадцатибалльный шторм, перекатившись через палубу, смыла нас к противоположному борту. В наш корабль попало еще шесть торпед. В «Теннесси» попала бомба. Огромным осколком нашему капитану вырвало внутренности. Мы понесли его вниз, а он отдавал приказания до самой своей смерти».

В «Оклахому» попало семь торпед. Первой ее поразил младший лейтенант Дзинити Гото, утверждавший, что он летел приблизительно в 60 футах над поверхностью воды. «Зенитный огонь был очень плотным», — вспоминал Гото в пятидесятую годовщину нападения. Увидев поднятый взрывом столб воды, он воскликнул: «Атаримасита!» — «Попал!»

Вытекший из баков «Калифорнии» мазут вспыхнул, и вскоре весь порт затянуло черным дымом. «Оклахома» легла на борт и затонула. Один из матросов ее команды, Джордж Делонг, находился в кормовом рулевом отсеке, расположенном на третьем этаже ниже уровня палубы, — похожем на склеп помещении, которое и при нормальных обстоятельствах избегали люди, склонные к клаустрофобии. Делонг по сигналу боевой тревоги занял свое место, затем послышалась команда: «Закрыть водонепроницаемые переборки!» — и его отсек был наглухо задраен снаружи. Внутри остались Делонг и семь его товарищей.

Практически сразу же после этого прогремели взрывы торпед, и огромный линкор стал ложиться набок. «Все приборы и другие предметы повалились со стола на пол». Свет погас, а корабль продолжал опрокидываться. «Я понял, что теперь моя голова находится там, где еще совсем недавно были ноги. Когда наконец корабль прекратил вращаться и мы смогли отпустить то, за что держались, мы поняли, что он перевернулся вверх дном».

В отверстия вентиляционной системы начала просачиваться вода. Матросы с помощью подручных средств постарались как можно плотнее заткнуть все щели, но вода продолжала прибывать. Когда она уже поднялась по грудь, матросы стали стучать по корпусу гаечным ключом, подавая сигнал SOS с помощью азбуки Морзе. Через некоторое время в обшивке пневматическими дрелями была проделана дыра, и Делонг был спасен. В то время ему было 19 лет, и ему суждено было остаться живым и рассказать о том, что с ним случилось, спустя пятьдесят лет. Большинство его товарищей погибли.

К 8.25 шесть линкоров были потоплены, тонули или получили серьезные повреждения. Первый воздушный налет продолжался около тридцати минут. Вторая волна, состоявшая из 167 самолетов, подлетела в 8.40. Вначале удар нанесли бомбардировщики, затем пикирующие бомбардировщики, а последними появились истребители. К этому времени количество американских зенитных орудий, вступивших в бой, значительно увеличилось, и им удалось сбить три истребителя.

Один молодой мичман военно-морского резерва, доставлявший в то утро документы в штаб Тихоокеанского флота, помнит случившееся, как будто это было только вчера:

«В то роковое утро мне пришлось несколько раз заходить в кабинет к адмиралу Хасбенду Киммелю. Это был сухопарый мужчина средних лет, очень вспыльчивый. Он совсем был не похож на актеров, игравших его роль в фильмах. Вовсе не спокойный и собранный, настоящий адмирал Киммель ругался и кричал каждый раз, когда читал ужасные сообщения о тонущих и взрывающихся линкорах, уничтоженных на аэродромах самолетах и разбомбленных казармах, которые я ему доставлял. Он раскраснелся и разволновался. Я не виню его в том, что он выплескивал на меня всю свою злость, так как в тот день я приносил только дурные известия».

У Киммеля были все причины злиться. Эту должность он получил, перескочив через головы других флотоводцев, после того как его предшественник на посту командующего Тихоокеанским флотом выступил решительно против перевода основной базы из Сан-Диего в Перл-Харбор. Теперь Киммель понимал, что весь гнев будет обращен на него — а также на командующего размещенными на Гавайских островах сухопутными силами, — и его, несомненно, отстранят от должности.

Японское нападение на Перл-Харбор произошло в тот момент, когда американских авианосцев на базе не было. «Сара-тога» была отправлена в Калифорнию для ремонтных работ и обслуживания. «Энтерпрайз», перевозивший самолеты на базу морской пехоты на атолле Уэйк, должен был встать на якорь за тридцать минут до начала атаки, однако задержался во время пополнения запасов горючего. Поднявшиеся с авианосца самолеты СБД-2. «Даунтлесс», направлявшиеся на остров Форд, столкнулись с первой волной японских бомбардировщиков. Морские летчики решили, что перед ними самолеты сухопутной авиации с аэродрома Юа филд, базы ВВС морской пехоты, но затем их самолеты попали под огонь зенитных орудий, и их атаковали японские истребители. Однако даже теперь американские летчики не могли поверить в то, что началась война. Мичман Мануэль Гонсалес кричал по радио: «Пожалуйста, не стреляйте! Это борт шесть-б-три. Это американский самолет!», но его сбил «Зеро». Из шестнадцати «Даунтлесс» было сбито пять машин. Часть сбили японские истребители, остальных американские зенитчики. «Энтерпрайз», развернувшись на запад, пошел прочь от острова и вернулся только с наступлением темноты. Но и к тому времени небо еще не стало безопасным. Вспоминает санитар военно-морского госпиталя:

«Уже смеркалось, когда над проливом показались четыре низко летящих самолета, направлявшиеся к причалам. Практически все морские зенитные орудия открыли по ним огонь. Самое печальное, выяснилось, что это были американские самолеты с авианосца «Энтерпрайз». Три самолета были сбиты, а летчика четвертого с многочисленными ранениями доставили к нам в госпиталь. Всего госпиталь мог принять около 300 больных. К полуночи у нас уже было 960 раненых. А на улице, словно штабеля дров, были сложены 313 убитых».

Для японцев было жизненно необходимо уничтожить все американские самолеты, чтобы ни один из них не смог проследить за возвращавшимися на авианосцы японскими бомбардировщиками и установить местонахождение флота. Поэтому первостепенной целью были аэродромы, и во время первого налета для атаки американских аэродромов было задействовано больше самолетов, чем для нанесения удара по боевым кораблям. В 9 утра появилась вторая волна японских самолетов. Каждый летчик имел свое конкретное задание, причем основной упор был сделан на бомбардировку аэродромов.

Последние японские самолеты повернули назад приблизительно в 9.45. На земле было уничтожено 188 американских самолетов и повреждено 159. Фучида надолго задержался над целью, изучая последствия удара. На обратном пути он нашел два сбившихся с курса «Зеро» и проводил их домой. После начала нападения японские авианосцы приблизились к берегу еще на 40 миль, чтобы помочь самолетам, у которых горючее было на исходе.

Совершив посадку, Фучида увидел стоящие на полетной палубе заправленные и вооруженные самолеты, готовые к новому вылету. Пока авианосное соединение оставалось на месте, чтобы позволить поврежденным самолетам найти его, на капитанском мостике «Акаги» состоялся обмен мнениями. Фучида был не единственным настаивавшим на третьем ударе. Летчики эскадрилий, базировавшихся на «Хирю» и «Сорю», также горели желанием вернуться назад. Капитан «Каги» лично попросил разрешения нанести удар по целям, оставшимся, по словам его летчиков, нетронутыми. С другой стороны, техники не могли не обратить внимания, насколько больше повреждений получили японские самолеты во время последнего налета. Американские зенитчики проснулись, их орудия были готовы к бою. Следующий удар они должны были встретить во всеоружии.

Кроме того, существовала вероятность, что на ударное соединение внезапно нападут американские авианосцы. Похоже, одного этого соображения оказалось достаточно, чтобы принять решение об отходе, хотя в действительности все было как раз наоборот: мощное соединение представляло смертельную опасность для уцелевших американских кораблей. Излишне осторожный Нагумо решил, что достаточно и того, что уже сделано. Авианосное соединение повернуло назад, соблюдая радиомолчание. Просьбы двух японских заблудившихся бомбардировщиков подать сигнал для пеленгаторов остались без ответа.

Японским летчикам не удалось действовать совершенно безнаказанно. 47-я эскадрилья перехватчиков 5-й истребительной группы, показавшая неудовлетворительные результаты на учебных стрельбах, была сослана на аэродром Халейва на северо-западном побережье острова Оаху для дополнительных занятий. Двум ее летчикам удалось поднять свои истребители П-40Б в воздух. Эти летчики всю ночь были-на танцах, а затем отправились в казармы, где играли в покер до самого утра. В одной красивой истории утверждалось, что они прыгнули в кабины своих самолетов в смокингах, но, увы, последние исследования показывают, что летчики все же успели добраться до своих постелей и спали, когда началось японское нападение. Не получив разрешения на взлет и даже не пройдя предполетную проверку, два лейтенанта подняли свои самолеты в воздух и направились к аэродрому Юа, где была самая высокая активность неприятельских самолетов. Кеннет Тейлор и Джордж Уэлч на двоих сбили четыре «Кейта». Уэлч затем добавил к своим победам «Вэл» и «Зеро». Никто не может сказать точно, кто из двоих одержал первую победу американских ВВС в войне. По словам Тейлора: «Мы с Джорджем договорились никому не говорить, кто одержит первую победу, чтобы оставшийся в живых смог бы приписать ее себе». Оба летчика остались живы и оба получили награды, но представление Уэлча к Медали почета было отвергнуто, так как он взлетел без приказа!

Летчик одного из «Даунтлесс» с «Энтерпрайза», сбитый над Перл-Харбором, имел возможность разглядеть место событий, спускаясь на парашюте. Он увидел, что «Невада» снялась с якоря и начала медленно выходить из «линкорного ряда». «Все ее зенитные орудия вели огонь», — вспоминает он. Даже после того, как еще одна тяжелая бомба попала в палубу, разорвавшись с «оглушительным, раздирающим уши грохотом», артиллеристы не оставили свои посты. «Несколько человек было убито, многие ранены; но только одно орудие прекратило огонь».

Американские артиллеристы дрались отчаянно. Старший лейтенант Дзендзи Абе, один из японских летчиков, вспоминает:

«Когда я появился над заливом Канеохе, над облаками все небо было в разрывах зенитных снарядов. Я был удивлен тем, насколько плотным был заградительный огонь. Американские зенитчики отреагировали так быстро. У меня по спине побежали мурашки. Весь Перл-Харбор был затянут черным дымом, сквозь который пробивались языки пламени. Я сосредоточился, пытаясь найти цель. Наконец я остановил выбор на крупном корабле. Как выяснилось впоследствии, это была «Аризона».

Радиолокационная станция сухопутных войск в Опане была снова включена в 9 часов утра, и операторы как раз успели засечь японские самолеты, возвращавшиеся на авианосцы. Но никому не пришло в голову поинтересоваться у них, что они обнаружили, поэтому когда в 11.40 шесть бомбардировщиков Б-17 вылетели на поиски японского флота, они направились на юг и, разумеется, ничего не нашли.

Теперь, когда невредимыми оставалось всего двадцать пять летающих лодок «Каталина» и дюжина Б-17, командование обнаружило, что воздушная разведка все-таки осуществима. Вскоре летающие лодки уже прочесывали море в радиусе 700 миль — причем во всех направлениях. Бомбардировщики «Летающая крепость» были приведены в состояние тридцатиминутной готовности.

А тем временем шла отчаянная борьба за спасение моряков, попавших в ловушку в огромных стальных корпусах. 16-летний ученик рабочего с судоверфи Джон Гарсия рассказывал:

«На следующее утро я, захватив инструмент, отправился на «Вест Вирджинию». Линкор перевернулся вверх дном. Мы обнаружили внутри оставшихся в живых… Около месяца мы срезали с «Вест Вирджинии» надстройки, чтобы перевернуть ее назад. К восемнадцатому дню нам удалось освободить приблизительно триста оставшихся в живых моряков».

На вопрос о том, как этим людям удалось остаться в живых, Гарсия ответил: «Не знаю. Мы были так заняты, что у нас не было времени спрашивать».

Великолепной демонстрацией инженерной мысли стало восстановление потопленных линкоров. Еще до окончания войны все они за исключением трех были полностью отремонтированы и вступили в строй. Но правительство Соединенных Штатов, когда ацетиленовые горелки уже вгрызались в сталь искалеченных линкоров, продолжало считать, что американская общественность еще не готова к тому, чтобы узнать всю правду о случившемся в Перл-Харборе.

Секретарь по делам военно-морского флота полковник Фрэнк Нокс вернулся в Нью-Йорк с Гавайских островов с обнадеживающими новостями. На пресс-конференции он поведал журналистам, что один линкор, «Аризона», потерян, а другой, «Оклахома», лег набок, но подлежит восстановлению. Нокс заверил их, что соотношение сил на Тихом океане существенным образом не изменилось и «весь Тихоокеанский флот Соединенных Штатов — его авианосцы, тяжелые крейсеры, легкие крейсеры, эсминцы и подводные лодки, — нисколько не пострадавший во время налета, находится в море и ищет встречи с неприятелем».

Заметив отсутствие линкоров в списке кораблей, «ищущих встречи с неприятелем», один журналист поинтересовался, вышли ли в море линкоры. Нокс ответил, что вышли. Лондонская «Тайме», перепечатав заявление Нокса, отметила, что: «Полное описание потерь, приведенное секретарем по делам военно-морского флота, в целом произвело обнадеживающее впечатление. Американцы боятся правды не больше англичан… Только диктаторы вынуждены держать свой народ в неведении».

Во время этого нападения невиданная удача сопутствовала японцам во всех отношениях. До этого лишь очень немногие сознавали, что авианосцы являются решающим наступательным оружием флотов. Но судьба сыграла с японцами злую шутку. Атака на Перл-Харбор доказала значение авианесущих соединений, но операция в целом окончилась полным провалом. Американские авианосцы не были уничтожены в самом начале этой войны, в которой авианосным флотам было суждено сыграть звездную роль. Древние линкоры, затонувшие на небольших глубинах в гавани, не представляли собой никакой ценности. Больше того, их потеря заставила американских адмиралов признать доминирующую роль быстроходных авианесущих соединений.

И, к счастью для союзников, американские авианосцы были превосходными кораблями; последние из вступивших в строй превосходили все имевшиеся на то время в мире. Два однотипных корабля, «Йорктаун» и «Энтерпрайз», были построены из отборных материалов, с учетом мельчайших деталей. По словам одного эксперта, это были «Кадиллаки» среди авианосцев… Быстроходные, развивающие скорость до 33 узлов, маневренные, устойчивые, способные нести на борту крупные авиационные подразделения, авианосцы класса «Йорктаун» были оборудованы надежными водонепроницаемыми переборками, а также имели неплохое бронирование полетной палубы и машинного отделения».

В Перл-Харборе осталось 4,5 миллиона тонн горючего в нефтехранилищах, не пострадавших при нападении. Нетронуты также были сухие доки, склады со всевозможными запасными частями и мастерские с точным оборудованием. И это не было везением: всех этих объектов не было в японском списке целей. Также удару не подверглась база подводных лодок в Куэрри-Пойнт.

Подводные лодки

В 1930 году стратеги императорского генерального штаба зафиксировали свое мнение, что американцы являются слишком мягкотелыми, чтобы вынести физические лишения и моральное напряжение длительного подводного похода. В результате японский флот полностью пренебрегал подготовкой к противолодочной борьбе — и эта ошибка оказалась роковой. Постоянно испытывавшая нехватку торгового флота, Япония оказалась задушена американским подводным флотом — подобно Великобритании, одолеваемой германскими субмаринами в Атлантике, которую чуть было не постигла такая же участь. Ближе к концу войны один из самых знаменитых американских подводников, кавалер Медали почета «Ред» Рэмедж, сказал:

«…мы выяснили, что принимали участие в первой «волчьей стае» на Тихом океане. Мы перенимали успешный опыт немецких «волчьих стай», действовавших в Атлантике… Все больше и больше атак осуществлялось ночью из надводного положения».

Бескрайние просторы Тихого океана и фанатичная стойкость японцев стали причиной безжалостного отношения к тонущим. Рэмедж добавляет:

«Здесь нам больше делать было нечего, поэтому мы легли на новый курс. На самом деле на борту лодки просто не было места. Кроме того, было бы весьма затруднительно стеречь пленных в течение долгого похода».

Хотя японцы недооценивали угрозу со стороны американского подводного флота, свои собственные субмарины они ценили очень высоко. Огромные средства и силы тратились на создание таких подводных чудовищ, как лодки СТО, — класса водоизмещением 6500 тонн. Широкое распространение получили подводные лодки, оснащенные самолетами. Многие японские адмиралы были уверены, что именно подводные лодки, а не авианосные корабли, скажут решающее слово в нападении на Перл-Харбор. Всего в операции принимали участие 28 японских субмарин и пять карликовых лодок, не добившихся никакого успеха.

Японские подводные лодки постоянно сражались против неприятельских боевых кораблей. Им все время приходилось противостоять самым мощным кораблям американского флота. Но вклад подводных лодок в войну обусловливался их использованием против слабых: они должны были торпедировать танкеры и транспортные суда.

Глава 31

Великобритания дала время, Соединенные Штаты дали деньги, а Советский Союз дал кровь.

Иосиф Сталин

СФЕРА СОВМЕСТНОГО ПРОЦВЕТАНИЯ

Свыше 60 процентов пострадавших во время нападения на Перл-Харбор составляли те, кто получил ожоги. Расчеты зенитных орудий заняли свои-места, одетые в шорты или пижамы, не имея защитного снаряжения. Большая часть этих раненых погибла бы, если бы не одно счастливое стечение обстоятельств. В июне 1940 года один нью-йоркский врач организовал кампанию добровольной сдачи крови для солдат Великобритании и Франции. На эту кампанию были выделены средства, но никто из врачей, медсестер, обслуживающего персонала и восемнадцати тысяч постоянных доноров не получил ни цента. Именно во время*проведения этой кампании были разработаны новые методы сепарации, заморозки, засушивания и хранения плазмы. 750 фляг с плазменным порошком, готовым к применению, прибыли на Гавайи за шесть недель до японской атаки. Для того чтобы поощрить доноров сдавать кровь, мэр Гонолулу на следующий день после нападения объявил, что штрафы за нарушение правил дорожного движения можно отдавать безвозмездно сданной кровью.

Многие пострадавшие во время налета на Перл-Харбор были спасены благодаря только что появившейся в американской армии «Стандартной упаковке сухой плазмы», состоявшей из двух закупоренных флаконов: один из них был с сухой плазмой, а второй содержал 300 миллилитров стерильно чистой воды. С помощью простого приспособления два ингредиента смешивались, и количество необходимой для переливания крови рассчитывалось по таблице, составленной одним лондонским врачом, пользовавшимся ей для лечения пострадавших во время воздушных налетов.

Филиппины

Так как аэродромы на острове Формоза были затянуты густым туманом, двухмоторные японские бомбардировщики и сопровождавшие их истребители «Зеро» легли на курс в сторону Филиппинских островов с большим опозданием. Эти «Мицубиси» Г-4 «Бетти» и более ранние модели Г-3 «Нелл» сухопутного базирования были частью плана, составленного Ямамото еще в 30-е годы для того, чтобы преодолеть ограничения на авианосный флот, наложенные на Японию международными договорами.

Одна волна из 54 бомбардировщиков «Нелл» в сопровождении 50 «Зеро» направилась уничтожать американские самолеты на базе ВВС в Ибе, другая, меньшей численности, имела своей целью аэродром Кларк. Японские самолеты вышли в заданное место в 9.30 утра 8 декабря по местному времени, через шесть с лишним часов после опустошительного налета на Перл-Харбор.

Филиппины только номинально числились независимым государством, на деле же являлись американской колонией. Главным военным советником, а де-факто верховным главнокомандующим являлся Дуглас Макартур. До 1935 года он занимал должность начальника штаба сухопутных войск армии США, но затем, после того как выяснилось, что у него есть любовница, азиатка по происхождению, президент Рузвельт попросил его подать в отставку. Оставив службу в армии, Макартур отправился на Филиппины, где он жил в то время, когда его отец был здесь военным губернатором. Макартур посвятил себя подготовке вооруженных сил Филиппин и вскоре был произведен в фельдмаршалы, но в январе 1941 года, в связи с возросшей угрозой со стороны Японии, его снова призвали в американскую армию. Макартур, получивший звание генерал-майора, был назначен главнокомандующим вооруженными силами Соединенных Штатов на Дальнем Востоке.

На пресс-конференции в Вашингтоне 15 ноября Макартур заверил американцев, что в его распоряжении имеются находящиеся в полной боевой готовности «самые мощные бомбардировочные силы во всем мире». Они подожгут японские «бумажные города», пообещал начальник штаба сухопутных сил, и Филиппины, обладая такой авиацией, могут не опасаться военно-морского флота Японии. Если целью этой похвальбы было запугать противника, то она не была достигнута.

В то утро генерал Макартур, уже знавший о нападении на Перл-Харбор, почему-то расстался с тем динамичным образом, который он создал в своих мемуарах, и буквально застыл. Задержка из-за погодных условий предоставила возможность его «Летающим крепостям» нанести упреждающий удар по японским военно-воздушным базам на Формозе и в Индокитае. Американские бомбардировщики стояли, заправленные горючим и загруженные бомбами, но Макартур так и не дал им приказа подняться в воздух. Несмотря на поступившие с фронтов европейской войны многочисленные предостережения о том, что на аэродромах самолеты будут обязательно уничтожены, если их не рассредоточить и не замаскировать, утром 8 декабря самолеты Макартура стояли ровными рядами крылом к крылу, дожидаясь японских бомбардировщиков. Историк С. Э. Морисон сказал:

«Если внезапность катастрофы в Перл-Харборе понять трудно, то внезапность нападения на Манилу просто уму непостижима. Через восемь или даже девять часов после того, как генерал Макартур был извещен о налете на Перл-Харбор, его самолеты стояли на земле. Американская авиация на Филиппинах понесла такие же огромные потери, как это произошло и на Гавайских островах».

Японские самолеты прилетели с острова Формоза — им предстояло пролететь в одну сторону 1125 миль, и бомбардировщики летели в сопровождении истребителей. «Зеро» с подвесными дополнительными топливными баками имел радиус действия 1930 миль. Американцы были убеждены, что где-то поблизости находится японское авианосное соединение. Это заблуждение повторялось снова и снова, и каждый раз, когда американцы идентифицировали среди атаковавших их самолетов истребители «Зеро», они начинали искать японские авианосцы.

Так называемый американский «Азиатский флот» — базировавшееся в Маниле небольшое соединение, перешедшее сюда из Шанхая, — также понес ощутимые потери. Похоже, американцы были ошеломлены этим налетом. Через два дня бомбардировщики, разведывательные самолеты и крупные боевые корабли покинули Филиппинские острова и окрестные моря.

Японское вторжение на Филиппины не заставило себя долго ждать. 8 декабря началась тщательно спланированная десантная операция по захвату небольшого островка Батан, расположенного рядом с островом Лусон. На нем был оборудован полевой аэродром, с которого начали действовать японские истребители.

Макартур, упорствовавший в заблуждении, что большинством японских самолетов управляют «белые» летчики, излишне торопился, отправляя в Вашингтон свои донесения, которые потом разносились по всему миру. После того как из штаба американских войск поступило сообщение о том, что японский десант, высадившийся в заливе Лингаен, был сброшен в море, транспортные суда потоплены, а все побережье усеяно трупами японских солдат, Карл Майденс, журналист из «Лайф», отправился на место событий, чтобы сделать фотографии. Он обнаружил, что никакого японского десанта не было и в помине.

Несмотря на то что Макартур в первые часы войны лишился своей авиации, многие историки описывают оборону Филиппин под его руководством как «одну из величайших оборонительных операций в мировой истории», впрочем, все же признавая, что координирование действий было налажено неважно. Хозяйственные работы никогда не были сильной стороной Макартура. Во время японского наступления его солдаты вынуждены были сидеть на голодном пайке, испытывая острую нехватку боеприпасов, но при этом противнику достались 4500 тон риса, 500 000 артиллерийских снарядов и 3 400 000 галлонов нефти и мазута, а также продовольствие, одежда и медикаменты. Все это ускорило капитуляцию американских войск.

Хотя нельзя сказать, что они сдались без боя. Макартур отступал назад и, объединяя все остававшиеся у него силы, отводил их в негостеприимные тропические джунгли. На полуострове Батаан его солдаты, опутав реки и глубокие зеленые расселины колючей проволокой и усеяв их минами, создали крепость, перед которой японцы вынуждены были остановиться. Страдая от дизентерии, авитаминоза, малярии, нематод и прочих бесчисленных местных напастей, этот разношерстный отряд из 65000 филиппинцев и 15 000 американцев проявил стойкость, заставившую покраснеть тех, кто слишком поспешно склонял голову перед солдатами японского императора.

Макартур находился в глубоком блиндаже на острове Коррегидор, расположенном у побережья Батаана. Его сторонники утверждали, что ему нужно быть рядом с центром связи, чтобы поддерживать контакт с Вашингтоном. Но убедить злопыхателей было не так-то просто, и за генералом закрепилось прозвище «Даг-аут Дуг» («Закопавшийся Дуг»). Вероятно, лучше бы Макартур не имел связи с Вашингтоном, ибо он постоянно рассказывал своим подчиненным цветистые сказки о подкреплениях, которые вот-вот прибудут, во всеуслышание повторяя мелодраматичную фразу: «Даю народу Филиппин торжественную клятву, что он сохранит свою независимость и свободу».

Несмотря на невыполненные обещания, Макартур не остался без награды. 17 декабря он получил четвертую звезду на погоны и был удостоен Медали почета, которой обычно удостаивались лишь проявившие личную храбрость под огнем противника. 28 декабря Макартур позвонил Хорхе Варгасу — оставшемуся разбираться с японскими захватчиками, — чтобы справиться о состоянии своих финансовых счетов, и попросил вложить 35 000 долларов в доходные акции. Впоследствии Вар-гас подсчитал, что этот звонок сделал Макартура к концу войны миллионером. 3 января 1942 года президент Филиппин Кэсон выделил из национального казначейства Макартуру полмиллиона долларов, вместе со 140 000 долларов для других американских советников, помогавших филиппинской армии.

Отсутствие подкреплений, которые неоднократно торжественно обещал Макартур, сделало окончательную трагедию еще более горькой. Но все же защитники Батаана к апрелю 1942 года, когда они были вынуждены сложить оружие, доказали, что японские солдаты все-таки не обладают сверхнепобедимостью. «Дерущиеся сукины сыны Батаана» стали легендой. Рассказ о «походе смерти», который им пришлось совершить в концентрационные лагеря на севере Лусона, стоивший тысяч жизней, был одним из первых свидетельств жестокого и бесчеловечного обращения с военнопленными в японских лагерях, достигших Америки. Весь мир был потрясен, американцы объединились, охваченные гневом. Писатель Уильям Манчестер, ветеран морской пехоты США, вернувшийся на Тихий океан в 80-х годах, написал:

«Они сражались с самоотверженностью, изумившей бы поколение 80-х. Что еще более удивительно, эта самоотверженность поразила бы их самих — тех, какими они были до Перл-Харбора. Среди стойких солдат Макартура были повара, техники, летчики, чьи самолеты были сбиты, моряки, чьи корабли были потоплены, и гражданские добровольцы. В числе добровольцев был один молодой американец, страдавший плоскостопием, занимавшийся на Филиппинах антропологическими исследованиями. Всего несколько месяцев назад он жил в полном одиночестве, посвящая все свободное время свингу. Раздобыв аккордеон, он научился играть трогательные мелодии, такие как «Глубокий пурпур» и «Коктейль при лунном свете». Захваченный в плен и приговоренный к расстрелу, юноша высказал свое последнее желание: он хотел умереть с аккордеоном в руках. Палачи позволили ему это, и юноша встал к стене, исполняя «Господи, благослови Америку». Такое было время».

Еще до капитуляции гарнизона Батаана Макартур перелетел в Америку. Чувства многих выражает проникновенное стихотворение, написанное в японской тюрьме:

Пусть уходит, пусть уходит, мы станем только храбрее, Пусть навеки испачкает руки в нашей крови, Вспомним, друзья, как он оставил нас умирать, Голодных и оскорбленных его беззастенчивой ложью; Как он соблазнил нас обещаниями подкрепления, Как клеветал на нас, разрабатывая планы наступления.

Однако в ту тяжелую годину Америке был нужен герой. Печать и радио, не без помощи поразительно эффективно работавшего пресс-центра Макартура, с готовностью откликнулись на этот зов. Из 142 коммюнике, вышедших в ту пору, в 109 только один человек назван по имени: генерал Дуглас Макар-тур. Части, бывшие под его командованием, назывались просто: «люди Макартура». Недоброжелатели обвиняли его в мании величия, но в то же время некоторые военные эксперты, в частности Б. Г. Лидделл Харт, называют его самым блестящим военачальником союзников за всю войну. Учтивый генерал Эйзенхауэр на вопрос о своем бывшем начальнике ответил: «Да-да, под его началом я двенадцать лет изучал основы драматического искусства».

Покидая Филиппины, Макартур сказал: «Я вернусь», и эти слова вместе со знаменитыми фразами времен нападения на Перл-Харбор, такими, как «Возблагодари господа и передай патроны», стали национальным лозунгом. Некоторые лингвисты спорили по поводу того, почему он употребил вместо модального глагола «will», придающего фразе значение «решимости, обещания, заверения, убежденности», просто «shall» — использующийся для указания неопределенного будущего. Солдаты Макартура предпочли бы услышать «мы вернемся», вспоминая, что Черчилль в июне 1940 года сказал: «Мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в глубине острова…» Возможно, морские пехотинцы говорили за всех, распевая песенку: «По милости господа и нескольких морских пехотинцев Макартур вернулся на Филиппины».

Первой подверглась нападению Малайя. Англичане ожидали этого еще с тех пор, как конвои с войсками были замечены у берегов Индокитая. Существует мнение, что стратеги императорского флота собрали транспортные суда с воинскими частями в заливе Камрань для того, чтобы отвлечь внимание всего мира от ударного соединения адмирала Нагумо, направлявшегося через океан для выполнения «Гавайской операции». В действительности командующий конвоем предпринял особые меры предосторожности, чтобы оставаться невидимым, и даже вел свои суда обходными маршрутами, чтобы сделать вид, будто истинной целью назначения является побережье Таиланда.

Первым попытался установить истину адмирал Томас С. Харт, командующий Азиатским флотом, в чьем ведении оказались все военно-морские силы Соединенных Штатов на Филиппинах. По собственной инициативе Харт отправил летающие лодки «Каталина», пытаясь выяснить, что же все-таки происходит у берегов Индокитая. Он лично проинструктировал экипажи самолетов. «Постарайтесь оставаться незамеченными и следите за тем, чтобы не спровоцировать войну».

Узнать, что происходит, не начав при этом войну, было достаточно трудно. 2 декабря одна из летающих лодок заметила в заливе 20 транспортных судов и боевых кораблей. На следующий день там уже находились 30 кораблей, но 4 декабря залив был пуст. Поискам мешала плохая погода, штормы и низкая облачность, так что летчики не могли найти никаких следов конвоя до тех пор, пока вечером 6 декабря «Локхид Гудзон» Королевских австралийских ВВС, вылетевший из Кота-Бару в Малайе, не заметил японские корабли. Другой английский самолет, летающая лодка «Каталина» из 205-й эскадрильи Королевских ВВС, осмелился подлететь слишком близко и был сбит истребителем «Накадзима» Ки-27, монопланом с неубирающимся шасси, из эскадрильи сухопутного базирования, выделенной для поддержки флота вторжения. Это было первое воздушное сражение на Тихоокеанском театре военных действий, но англичане в тот момент знали только то, что «Каталина» не вернулась на базу.

К этому времени намерения японцев стали очевидны даже тем, в чьем распоряжении не было разведывательных самолетов. 6 декабря газета «Малайя трибьюн» вышла с передовицей, озаглавленной «27 японских транспортных судов обнаружены у мыса Камбоджа». Англичане продолжали обмениваться сообщениями о замеченных судах с американским штабом в Маниле.

Вице-адмирал Королевского военно-морского флота сэр Том Филлипс прибыл 3 декабря в Сингапур во главе соединения в составе линкора «Принс оф Уэльс» и линейного крейсера «Рипалс». Филлипс, 53-летний мужчина пяти футов двух дюймов росту, держался уверенно. Он вылетел из Сингапура в Манилу, чтобы обсудить с Макартуром сложившуюся ситуацию. Рассказав Филлипсу о новых фактах обнаружения японских судов, адмирал Харт спросил его, когда он собирается назад в Сингапур.

— Я улетаю завтра утром, — ответил Филлипс.

— Если вы хотите успеть к началу войны, предлагаю вылететь прямо сейчас, — посоветовал Харт.

Японский конвой продолжал идти вперед, и по пути во всех портах к нему присоединялись новые корабли. В Лондоне приблизительно в 5 часов вечера 6 декабря генералу сэру Алану Бруку, собиравшемуся уйти из рабочего кабинета, доложили о том, что два японских конвоя в сопровождении крейсеров и эсминцев направляются на запад в сторону Малайи. Было созвано экстренное заседание военного кабинета, и министерство иностранных дел представлял сэр Александр Кадоган. По словам Брука:

«Мы внимательно изучили поступившие данные, но по положению кораблей было невозможно сказать наверняка, направляются ли они в Бангкок, к перешейку Кра или просто совершают обманный маневр и собираются обогнуть Малайский полуостров… Пока мы заседали, было получено второе сообщение, но оно ни в коей мере не прояснило ситуацию. В нем лишь говорилось, что конвой потерян из виду и все попытки обнаружить его безрезультатны».

Огибать Малайю в качестве обманного маневра? В Вашингтоне американцы также следили за продвижением японских судов с войсками. Однако их было не так-то легко сбить с толку. В половине восьмого вечера капитан Чарльз Уэллборн, вернувшись домой, заметил помощнику адмирала Старка: «Ну что же, завтра англичанам в Сингапуре будет жарко».

Японские конвои разделились на пять отдельных групп. В строго условленное время в семи различных местах должны были быть высажены десанты. Шесть десантных групп должны были быть высажены на побережье Таиланда, а самая многочисленная группа направлялась в Кота-Бару в Малайе. Один из «Гудзонов» австралийских ВВС заметил этот отряд в 65 милях от побережья, направлявшимся на юг. Летчик «Гудзона» сказал, что строй японских кораблей имеет форму буквы «Т»: впереди идут боевые корабли, а за ними транспорты. «Они были похожи на огромного скорпиона, плывущего по воде».

Японские войска развернули боевые действия на огромной территории Тихого океана — от Малайи на западе до Перл-Харбора на востоке. В Токио было 2.20 ночи, а в Вашингтоне двадцать минут пополудни. Над Гавайями поднималось солнце, и часы там показывали 6.50 утра, но в Кота-Бару была полночь, когда японские боевые корабли остановились у берегов Малайи и артиллеристы начали обстрел позиций.

Малайя

К оборонительным действиям американцев на Филиппинах можно относиться по-разному, но оборона английской армии в Малайе вызывает всеобщее осуждение. На Малайю приходилось 38 процентов мирового производства каучука и свыше 60 процентов мирового производства олова, и она представляла собой очевидную цель для страны, испытывающей катастрофическую нехватку сырьевых ресурсов. Однако для подготовки полуострова к отражению нападения не было предпринято почти никаких мер. Даже когда главный специалист по инженерным работам английской армии высказал несколько предложений по поводу строительства оборонительных сооружений, командующий сухопутными войсками решил, что подобные работы плохо скажутся на моральном духе войск, поэтому они так и не были начаты.

Не вызывало никакого сомнения то, какой стратегии будут придерживаться японские войска. Малайя представляет собой полуостров длиной 600 миль, заросший густыми джунглями, пересеченный глубокими реками, с многочисленными болотами и горными хребтами на всем его протяжении. Единственным путем завоевать его было движение вдоль западного побережья, по узкой полосе обработанной земли, с последующей атакой «крепости» Сингапур.

Английскими сухопутными и авиационными силами в Малайе, а также в раскинувшихся на огромных пространствах базах британского Борнео, Бирмы и Гонконга командовал главный маршал авиации сэр Роберт Брук-Попхэм. Он видел японских солдат в декабре 1940 года, когда находился в Гонконге, и был о них невысокого мнения. «Я имел возможность хорошо разглядеть вблизи, через забор колючей проволоки, несколько существ-недочеловеков в грязно-серых мундирах, которые, как мне впоследствии сказали, были японскими солдатами, — сказал Брук-Попхэм своему руководству в Лондоне, добавив: — Не могу поверить, что из них можно составить умелое войско».

Вот такое невысокое мнение о японцах господствовало в британских вооруженных силах на Дальнем Востоке. К более реалистичным оценкам относились крайне неодобрительно. В апреле 1941 года английский военный атташе в Токио сказал на лекции офицерам в Сингапуре, что считает японскую армию первоклассной военной силой, обученной, с прекрасными офицерами, обладающую высоким боевым духом. После окончания лекции генерал-лейтенант Лайонел Бонд, поднявшись с места, заявил, что подобные разговоры «далеки от истины». Он добавил: «Можете мне поверить, с их стороны нам бояться нечего».

В сентябре 1941 года Брук-Попхэм подкрепил самоуверенное спокойствие англичан, заявив, что, даже если Германия до начала зимы заставит Россию просить мира, японцы не смогут «еще в течение нескольких месяцев» перебросить свои войска с севера, чтобы создать угрозу Малайе. Далее, продолжал главный маршал авиации, плохие погодные условия, устанавливающиеся с ноября по январь в Южно-Китайском море, не позволят японцам начать боевые действия раньше весны. Эти убеждения разделял генерал-лейтенант Артур Персиваль, командующий сухопутными силами в Малайе. Но не было никаких оснований считать, что период северо-восточных муссонов принесет иммунитет. В Китае японские войска не прекращали боевые действия на это время. Теперь, в декабре, японцы пользовались плохой погодой, чтобы скрыть полеты разведывательных самолетов и передвижения кораблей.

Возможно, английские военачальники пересмотрели бы свое мнение по поводу безнадежной отсталости японцев, если бы взглянули на небо у себя над головами. Еще с октября 1941 года японские войска совершали разведывательные полеты над прибрежными районами Малайи, используя самый замечательный самолет того времени, двухмоторный «Мицубиси» Ки-46 «Дина». Такие его непревзойденные параметры, как крейсерская скорость, дальность действия и потолок, позволяли ему вылетать с баз во французском Индокитае и выполнять свою миссию, оставаясь необнаруженным, в то время как высокая максимальная скорость позволяла «Дине» оторваться от любого неприятельского самолета, посланного ей наперехват.

Можно было с уверенностью предсказать, что часть японских сил вторжения будет действовать с территории Таиланда. Когда японские войска вторглись в Таиланд с баз соседнего Индокитая, Брук-Попхэм так и не смог добиться от Лондона определенного ответа, следует ли ему перейти границу и нанести упреждающий удар. Даже когда японские корабли уже подошли к Кота-Бару, готовясь высадить на берег морской десант, Брук-Попхэм получил приказ не пересекать северную границу до прояснения ситуации. И он ждал, пока люди в Лондоне определятся в своих решениях. «Следствием этого явилась задержка, которая не только не привела к каким-либо полезным результатам, но и оказалась просто катастрофической».

Существовали планы перебросить в Малайю дополнительные авиационные силы. Королевские ВВС опрометчиво поспешили заверить, что они защитят Малайю от воздушных налетов и морского десанта. Для этой цели были построены аэродромы в северной Малайе, однако современные самолеты так и не поступили. Японцам противостояли 36-я и 100-я эскадрильи в Сингапуре, имевшие 158 самолетов, включая бомбардировщики-торпедоносцы «Виккерс Уайлдбест». Эти допотопные бипланы с открытыми двигателями, позволявшими им развить максимальную скорость всего около 150 миль в час, были единственными торпедоносцами, которыми располагали Королевские ВВС. В первый же день боевых действий англичане потеряли больше половины из 110 самолетов, имевшихся в наличии.

Американские истребители «Брюстер Буффало» были отправлены из Великобритании на Дальний Восток из тех соображений, что хотя они недостаточно хороши, чтобы противостоять современным немецким машинам, они в силах справиться с тем, что могут «выставить японцы. В других местах и в других руках эти маленькие курносые американские истребители действовали неплохо, но на этот раз все было против них. Эти самолеты состояли на вооружении английских, австралийских и новозеландских эскадрилий, но пилоты союзников не имели того уровня мастерства, дерзости и боевого опыта, который японцы приобрели за время долгой войны в Китае. Возможно, свою роль сыграл и климат, так как постоянно возникали проблемы с убирающимся шасси, поплавковыми камерами карбюраторов двигателей и пулеметами, вследствие чего большое количество самолетов не могло подняться в воздух. Тех же, которым все же удавалось взлететь, приходилось максимально облегчать, выбрасывая почти все оборудование, за исключением совершенно необходимого, но и тогда им все равно не удавалось угнаться за бомбардировщиками Ки-21 «Салли».

Против англичан действовали новейшие истребители сухопутных сил Ки-43. Компания «Накадзима», извечный соперник «Мицубиси», в ответ на созданный для военно-морского флота «Зеро» сделала-внешне похожий «Оскар». Подобно большинству японских самолетов, этот истребитель был легким и проворным, и хотя он был вооружен только двумя пулеметами, в руках опытных японских ветеранов он далеко превосходил всех своих противников. Во время одного из воздушных боев 22 декабря австралийцы потеряли пять истребителей «Брюстер Буффало», в то время как у японцев (2 эскадрильи 64 полка) был сбит только один самолет. Уже вскоре после начала боевых действий японцы хвалились тем, что у сорока летчиков «Оскаров» на счету по десять и более побед.

Много английских самолетов было потеряно во время кампании в Греции, другие были поставлены в Советский Союз, не испытывавший в них острой необходимости. Английские самолетостроительные заводы много сил отдавали производству тяжелых бомбардировщиков, а командование истребительной авиации задействовало хорошие современные машины для бесполезных «чисток» в Северной Франции. Согласно одному отчету, «Греция и Россия вместе стоили Великобритании 600 боевых самолетов; в Малайе эти силы не имели бы цены». А тем временем аэродромы превратились в обузу, так как английская пехота, чтобы не допустить захвата их японцами, вынуждена была держать вокруг них оборону вместо того, чтобы отбивать захватчиков.

Сезонные муссоны, задержавшие вылет бомбардировщиков с Формозы для Филиппинской операции, не позволяли подняться в воздух японским самолетам, дожидавшимся в Пномпене в Индокитае. Только вспомогательным частям в Сайгоне удалось поднять в воздух свои бомбардировщики Ки-21 и нанести удары по аэродромам в Северной Малайе, уничтожив на земле большое количество истребителей «Буффало».

Через четыре часа после того, как первые солдаты японского десанта высадились на берег в Кота-Бару, остров Сингапур подвергся бомбардировке 27 бомбардировщиками «Мицубиси» Г-3 «Нелл», также поднявшимися с аэродромов в окрестностях Сайгона и пролетевшими в условиях очень плохой погоды над самыми гребнями волн. Английские радары обнаружили их, когда они были в 75 милях от берега, и тем не менее удары достигли цели: аэродромов Королевских ВВС в Селетаре и Тенга.

Подобно американцам, английские военачальники роковым образом недооценивали беспощадную жестокость и профессионализм своего противника. Генерал-лейтенант Артур Персиваль видел, что сделали немцы во Франции в 1940 году, и он хорошо знал Малайю, так как служил здесь с начала тридцатых годов. Но этот умный военачальник был склонен к осторожности и примирению, в то время как требовался решительный уверенный командир. Двое подчиненных Персиваля, командиры Индийского корпуса и Австралийской дивизии, были трудными в общении людьми. Также ему было очень непросто иметь дело с гражданскими официальными лицами. Когда генерал Персиваль разбудил губернатора Сингапура, чтобы сообщить ему о высадке японского десанта в Кота-Бару, первыми словами того были: «Надеюсь, вы уже сбросили этих коротышек в море!»

Во главе «коротышек» был генерал-лейтенант Томоюки Ямасита. Приняв редкое для военачальников решение, он сократил свои ударные силы с пяти дивизий до трех, решив, что это максимальное количество войск, которым он сможет управлять, не теряя темпа наступления. В его войсках было много солдат, имевших опыт боевых действий в Китае, а также отряды императорской гвардии. У них было 6000 велосипедов, которым предстояло сыграть важную роль в исходе этой кампании, как и 600 самолетам, поскольку Ямасита прекрасно разбирался в авиации, так как долгое время до этого занимал должность генерального инспектора военно-воздушных сил сухопутных войск.

Японцы, запугав правительство Таиланда, добились у него права на беспрепятственный проход своих войск через таиландскую территорию. Именно эти войска составили основу армии, прибывшей в Малайю по железной дороге и с боями двинувшейся на юг по полоске земли вдоль западного побережья, как это и предсказывали все штабисты. 56-я японская пехотная дивизия, высадившаяся в Кота-Бару, первоначально встретила ожесточенное сопротивление английских сухопутных сил и авиации. «Локхид Гудзоны», мало чем отличавшиеся от гражданских авиалайнеров, из которых они были сделаны, были оборудованы бомболюками для четырех 250-фунтовых бомб. Они показали себя очень хорошо. Японцы подтвердили потопление трех кораблей из состава десантных сил, а также потери в 320 человек убитыми и 538 ранеными. Но задержка была недолгой. Английская пехота была отброшена от побережья, и в течение двух дней эскадрильи, базировавшиеся в северной Малайе, были буквально стерты с лица земли. Воздушному прикрытию суждено было сыграть решающую роль в исходе сражений на земле, и японцы, не имевшие авианосцев для этой операции, были решительно настроены захватить наземные аэродромы. К вечеру 8 декабря аэродром в Кота-Бару уже был в их руках. Приблизительно в это время Брук-Попхэм обратился к Макартуру с просьбой нанести бомбовый удар по японским аэродромам в Индокитае. Но было уже слишком поздно. У Макартура больше не осталось бомбардировщиков.

Японский план был прост. Он предусматривал захват узкого горла Малайского полуострова с последующим как можно

более быстрым продвижением на юг. Пехоте предстояло ехать на велосипедах, а специально подготовленные инженеры должны были оборудовать дороги для переброски техники. Силы вторжения должны были постоянно получать небольшие подкрепления в виде десантов, высаживаемых позади позиций англичан. За несколько лет до этого Ямасита объяснял журналисту правила настольной игры го: «Это игра в истинно японском духе. Ее цель — захватить как можно большую территорию за как можно более короткий срок».

Вдоль побережья Малайи без воздушного прикрытия шли два самых мощных боевых корабля Королевского военно-морского флота — переведенные на Дальний Восток из Европы в надежде сдержать японскую агрессию. С ними должен был быть новый авианосец «Индомитебл», но он сел на мель в Вест-Индии во время испытаний и вынужден был встать на ремонт. Поэтому два больших боевых корабля в сопровождении эсминцев, которым так и не удалось запугать японцев, заставив их отказаться от агрессии, направлялись на север в надежде застать врасплох десантный конвой. Однако этому соединению, которое должно было остановить врага одним своим присутствием, трудно было сохранить в тайне свое местонахождение. Поисковым отрядам бомбардировщиков «Нелл» и «Бетти» не удалось обнаружить английские корабли, но их заметила японская подводная лодка И-65 и разведывательный самолет с тяжелого крейсера «Кумано».

Командовал «Силами Зет» вице-адмирал сэр Томас Фил-липе, всю жизнь просидевший в кабинетах и не имевший опыта морских операций. Ему еще не доводилось командовать подобным соединением и даже линкором, и он с презрением относился к авиации. Его презрение оказалось заразительным. Корреспондент радиостанции Си-би-эс, находившийся на борту крейсера «Рипалс», отметил, как один из офицеров рассмеялся, услышав, что поблизости находятся японский линкор, три тяжелых крейсера и несколько эсминцев: «…они же японские. Беспокоиться не о чем».

Презрительное отношение к авиации, господствовавшее в Королевском военно-морском флоте, сказалось на том, как Департамент морского вооружения выбирал системы управления зенитным огнем. Капитан Стивен Роскилл, военно-морской историк и артиллерийский специалист, сказал, что «перемещения неприятельских самолетов оценивались на глазок, а не измерялись с помощью приборов». Установленная на английских кораблях «Система наведения с большим углом возвышения» была настолько неэффективна, что на маневрах в 1937 году флот метрополии не смог добиться ни одного попадания в радиоуправляемую мишень, кружившую над кораблями в течение двух с половиной часов.

Упрямое нежелание английских моряков принять на вооружение более эффективные тахиметрические системы (установленные на немецких и американских кораблях) делало английские корабли уязвимыми перед бомбардировщиками «Люфтваффе», особенно во время кампании в Средиземном море. Теперь это привело к катастрофическим последствиям на Тихом океане, где корабли «Сил Зет» были атакованы бомбардировщиками наземного базирования с экипажами из морской авиации, обученными наносить удары по кораблям в открытом море. Японские бомбардировочные эскадрильи были специально усилены после того, как стало известно о подходе крупных боевых кораблей Королевского флота к Сингапуру. Через 40 лет после налета один из участвовавших в нем японских летчиков Фурусава Кейици рассказал:

«Мы искали английские корабли два дня — у нас не было представления, где они. Каждый торпедоносец имел по одной торпеде; она весила тонну и содержала 800 килограммов взрывчатого вещества. Экипаж самолета состоял из семи человек; я был наблюдателем. Когда 10 декабря мы наконец обнаружили корабли, мы уже израсходовали больше половины горючего и возвращались на базу, и вдруг увидели их! В двух тысячах метров под нами и километрах в двадцати в стороне. Сверху они выглядели такими маленькими, особенно эсминцы, — как игрушки. Мы спикировали и вышли на них на скорости 160 миль в час; торпеды мы сбросили приблизительно за километр, держась метрах в 20-ти над водой… Мы были так близко, что я разглядел стоящих на палубе матросов — кажется, они стреляли в нас из винтовок и даже пистолетов. Зенитный огонь был довольно плотный».

В 11.30 утра 10 декабря на линейный крейсер «Рипалс» было сброшено несколько бомб; одна из них попала в него, вызвав небольшой пожар. Через десять минут появились японские торпедоносцы, налетавшие с разных сторон по два — по три и, по словам одного из оставшихся в живых очевидцев, «нисколько не смущенные нашим зенитным огнем». Японцы использовали 24-дюймовые торпеды, несшие 1760 фунтов взрывчатого вещества, — для сравнения, 18-дюймовые торпеды Мк-XII, которые Королевский флот использовал против «Бисмарка» и во время операции в Таранто, несли всего 388 фунтов взрывчатки. Одна из торпед проделала огромную дыру в корпусе «Принс оф Уэльс», погнув вал гребного винта. Вращавшийся на полных оборотах вал перебил маслопровод и топливопровод; треснули водонепроницаемые переборки. Ставший неуправляемым огромный корабль закружил на месте.

Затем настал черед «Рипалса» содрогнуться от страшного взрыва огромных торпед. Японские самолеты, налетевшие с разных направлений, добились трех попаданий в крейсер. В 12.33 «Рипалс» перевернулся и затонул. Меньше чем через час после этого «Принс оф Уэльс» лег на борт. Японские самолеты, которым предстоял долгий обратный путь до Формозы, пощадили эсминцы сопровождения. Адмирал Филлипс, командующий Восточным флотом, погиб, и вместе с ним 839 человек из 2921, составлявших экипажи двух кораблей. Прилетевшие из Сингапура истребители «Брюстер Буффало» увидели только плававших среди обломков спасшихся моряков. Британский Восточный флот прекратил свое существование.

Один из японских самолетов, вернувшись, сбросил два венка на бурлящие пятна мазута, отмечавшие то место, где легли на дно английские линкоры. Японцы воздали щедрую хвалу мужеству английских моряков. Они могли позволить себе это после подобной наглядной демонстрации уязвимости больших боевых кораблей. До этого момента престиж Великобритании на Востоке внушал благоговейный ужас; никто не осмеливался бросить вызов ее военной мощи. То, что страна выстояла в единоборстве с нацизмом, дало ей моральное лидерство. Но теперь, когда японцы так умело захватили Малайский полуостров и без особого труда потопили символы британского могущества, авторитет белых людей был безвозвратно утерян.

В Тихом океане не осталось крупных боевых кораблей союзников, способных помешать японским десантным операциям. В течение 72 часов после начала высадки японцы захватили аэродромы на севере, разгромив оборонявшие их индийские войска. Выбив 11-ю Индийскую дивизию, они сдавили узкое горло полуострова.

Если бы в этот момент Персиваль перебросил из восточной Малайи две бригады, оборонявшие аэродромы, и ввел бы их в бой против японцев, продвигавшихся вдоль западного побережья, возможно, ему бы удалось остановить их или хотя бы замедлить их продвижение. Но Персиваль не пошел на это. Он был уверен, что еще осталась возможность добиться господства в воздухе, и ради этого «был готов почти на любые жертвы». Персиваль считал, что сможет замедлить японское наступление классическими отходами, но японцы не желали воевать по классическим правилам. Они сражались с остервенением, при первой же возможности просачиваясь через позиции англичан и обходя их с флангов.

У крайней южной оконечности Малайского полуострова находится Сингапур, остров, имеющий 26 миль в длину и 15 миль в ширину, соединенный с материком дамбой, с гаванью в средней части южного побережья и военно-морской базой в северо-восточной части. Для последнего штурма японцы держали в резерве свежие силы численностью в 30 000 человек.

Штурм Сингапура начался 7 февраля 1942 года. Японские войска на моторных лодках и шлюпках пересекли узкий Джохорский пролив, преодолев упорное сопротивление 22-й Австралийской бригады. С высокой башни дворца султана Джохора генералу Ямасите открывался прекрасный вид на картину высадки и сражения. Защитники острова отступали под натиском превосходящих сил противника. Вскоре японцы захватили первый резервуар с питьевой водой, а к 13 февраля в их руках оказались все запасы воды. Исход сражения с самого начала не вызывал сомнений. Английское командование не сделало серьезных приготовлений к войне. Похоже, оно не имело понятия о том, что такое современная война, и не желало прислушиваться к тем, кто знал это. В 1940 году подполковник Джон Дэлли из полиции Малайской федерации предложил создать вспомогательные вооруженные отряды из местных жителей-китайцев, но получил отказ. Однако после высадки японских войск в Малайе англичане решили, что идея все же была неплохой. Обучение местного ополчения началось за четыре недели до капитуляции.

Странная апатия охватила всю армию от генерала до рядового. Через пятьдесят лет после этих событий Э. У. Суонтон, офицер-артиллерист, защищавший остров, писал в газете «Спектейтор»:

«Черчилль пишет… что на стороне острова, обращенной к материку, не было никаких долговременных оборонительных сооружений и, что «еще поразительнее», не были предприняты попытки строительства оборонительных линий после начала военных действий на Востоке. И это истинная правда. Мы не смогли найти ни одного мотка колючей проволоки, а когда мы обратились на склад после обеда в субботу 31 числа, то обнаружили, что он уже закрылся на выходные».

Сингапур — хваленая крепость, символ британского величия — вскоре пал. Построенный с огромными материальными затратами, он был ценен не столько как крепость, сколько именно как символ. Выяснилось, что база не в силах обеспечить капитальный ремонт боевых кораблей, поврежденных в Средиземном море во время кампании 1941 года, и английский флот пользовался ею всего несколько дней. Споры о том, не следует ли развернуть огромные крупнокалиберные крепостные орудия на север, вскоре оказались бесполезными, так как в присутствии генерала Ямаситы в просторном кабинете директора завода Форда Персиваль поставил свою подпись под документом о безоговорочной капитуляции. Ямасита одержал победу на месяц раньше графика. 17 февраля он отдал приказ: «Армия не должна праздновать это событие. Вместо триумфального входа в город будет траурная церемония поминовения погибших».

Ямасита, сражаясь с противником, втрое превосходящим его численностью, нанес англичанам поражение, которое Черчилль назвал самой страшной катастрофой и самым большим позором за всю историю войн. Взглянув на все с другой стороны, преподаватель Королевской военной академии Сэндхерст назвал это «одной из самых хорошо спланированных и осуществленных кампаний всех войн». Ее провели за 70 дней солдаты, одетые в мешковатые мундиры, не производившие впечатления на генералов, измерявших боеспособность армий по сверканию начищенных пуговиц и мастерству выполнения строевых приемов. Самыми болезненными аспектами поражения британских войск были находчивость и изобретательность японцев и упрямая закоснелость англичан. Один из японских офицеров сказал, что завоевание Малайи упростили дорогие английские дороги и дешевые японские велосипеды. По словам Ямаситы, английские и австралийские войска сражались отважно, но многие индийские части, «едва завидев нас, рассыпались по джунглям», добавив:

«Я считаю, что англичан сломила наша тактика высадки у них за спиной небольших десантов и разбивания их войск на разрозненные группы».

В Японии падение Сингапура было отмечено повышенным пайком сахара и приказом вывесить на всех домах государственные флаги. Ямасита, получивший прозвище «Тигр Малайи», стал национальным героем. Пошли разговоры о том, что он должен занять пост военного министра, который решил оставить за собой премьер-министр Тодзио. Тодзио, испытывавший сильную антипатию к Ямасите, ревниво относился к его популярности. Поэтому сразу же после окончания кампании в Малайе Ямасита получил назначение в Маньчжурию. Больше того, ему было запрещено возвращаться в Японию, и он даже не получил разрешения провести отпуск в Токио, таким образом лишившись встречи с императором. Все сообщения о Ямасите в прессе подвергались жестокой цензуре. Тодзио смог избежать критики в свой адрес из-за подобного обращения с национальным героем, заявив, что лучший японский полководец должен занять самый важный для Японии пост: возглавить армию, готовую отразить нападение главного врага — Советского Союза.

Ямасита был крайне расстроен подобным обхождением. По свидетельству его адъютанта, он неоднократно обращался в ставку императора с просьбой разрешить ему посетить Токио, но неизменно получал отказ. На Формозе, где Ямасита совершил остановку по пути к новому месту назначения, местные чиновники прислали ему трех самых красивых гейш. Щедро расплатившись, опальный генерал отослал их и поужинал один у себя в номере. Он жил со своей женой в Маньчжурии, в 60 милях от границы с Россией, до самого смещения Тодзио.

Японская армия отличалась от всех противников, с которыми приходилось иметь дело европейцам и американцам. В одном из документов американской военной разведки, датированном 1944 годом, говорится, что средний японский пехотинец имеет рост 5 футов 3 дюйма (157 см) и весит около 118 фунтов (57 кг). Однако подобные документы не ставили целью создание расовых стереотипов и принижение противника. Далее в нем приводятся следующие слова: «Несмотря на то что у японцев сложилась репутация людей быстрых и ловких, средний японский солдат даже после усиленной подготовки остается весьма неуклюжим. Он сутулится и при ходьбе шаркает ногами».

Японцы не более воинственны, чем какой-либо другой народ. Один англичанин, живший во время войны в Японии, свидетельствует, что военная подготовка и служба в армии были крайне непопулярны. Однако уклониться от этого было невозможно. Военное обучение начиналось еще в школах, так что юноши, попадавшие в армию, уже имели начальные навыки. Успешно окончившие военные училища служили по четыре месяца на сержантских должностях и лишь потом получали офицерское звание. Подготовка была очень интенсивной и максимально приближенной к боевым условиям; особый упор делался на гармоничные взаимоотношения солдат в подразделении, на дружбу и честность и на стойкость к вражеской пропаганде и слухам. Несмотря на многочисленные утверждения о том, что у японцев не было наград за воинскую доблесть, солдаты за мужество на поле боя награждались орденами «Золотого змея», «Священного сокровища» и «Восходящего солнца»; причем иногда награжденным выплачивалась пожизненная рента. Кроме того, были медали за кампании и награды за примерное поведение.

Мундиры, подобно многому в японской армии, сильно различались в каждой части. Обычно пехотинец, сражавшийся в джунглях, был одет в легкую хлопчатобумажную форму, а на ногах были «таби» — туфли на резиновой подошве с обособленным большим пальцем. Часто дивизия сама разрабатывала свои знаки отличия. В некоторых частях солдаты носили нагрудные нашивки или повязки со своим именем и названием полка, а иногда фамилия командира имелась на знаках различия.

Японская армия отказалась от допотопного кожаного снаряжения, заменив его изготовленным из прорезиненной ткани.

Из такой ткани изготавливались ранцы, ремни, кобуры и так далее. Стандартный ранец имел в высоту 13 дюймов и пять дюймов в глубину. Он крепился с помощью матерчатых лент и снаружи имел лямки для прикрепления дополнительного снаряжения. Снаряжение японской армии, как и японские самолеты, было легким и практичным. Военная доктрина подчеркивала требования легкости и универсальности даже в ущерб долговечности.

Снаряжение же английского пехотинца легким нельзя было назвать даже с большой натяжкой. Отягощенный тяжелыми ботинками и стальной каской, он вынужден был тащить увесистый ранец на спине, сумку на боку и противогаз на груди. Снаряжение закреплялось бесчисленной паутиной лямок с бронзовыми застежками на концах. Наказание за то, что какая-то пряжка или пуговица начищена недостаточно хорошо, бывало более строгим, чем за неуспехи в стрельбе или полевых занятиях. Винтовка «Ли-Энфилд» с примкнутым штыком добавляла еще десять фунтов. По сути дела, экипировка не изменилась по сравнению с той, какая была во время Первой мировой войны, показавшей ее полную непрактичность.

Сгибаясь под тяжестью снаряжения, солдаты не могли быстро перемещаться из одного места в другое. Войска зависели от грузовых машин и хороших дорог. Для того чтобы оправдать эти ограничения, английские военачальники заверяли своих солдат, что и перемещения противника будут так же стеснены. Японцы отказались следовать этим ограничениям. По словам одного английского офицера:

«Перед войной мы проводили маневры. Полковник или бригадир говорил нам, показывая на карту: «Так, здесь густые джунгли, а здесь мангровое болото. Это мы можем исключить. Нас заботит только главная дорога».

Именно на этом и была основана вся наша стратегия. Мы постоянно придерживались дорог. Но однажды я зашел в мангровое болото и нигде не провалился в грязь больше чем по щиколотку».

Винтовка «Ли-Энфилд номер 1», бывшая на вооружении английской армии в 1940 году, теперь является антикварной редкостью. Обладавшая оптимальной прицельной дальностью приблизительно в 400 ярдов, она предназначалась для позиционных сражений Первой мировой войны и была совершенно непригодна для стрельбы в упор, характерной для войны в джунглях. Ветераны союзных войск, участвовавшие в Малайской кампании, с уважением отзываются о 8-миллиметровом пистолете-пулемете, которым была вооружена японская пехота, поливавшая противника дождем пистолетных пуль, и 50-миллиметровом миномете с расчетом из двух человек, пускавшим 10-фунтовую мину на сто с лишним ярдов. У них в памяти также навсегда остались небольшие цилиндрические ручные гранаты, с высокой эффективностью применявшиеся японскими солдатами. Хотя впоследствии эти виды оружия были заменены новыми, более тяжелыми моделями, они оказались именно тем, чем надо, чтобы ошеломить и разгромить голодную, плохо вооруженную английскую армию. Особенно если учесть, как часто японская пехота, умело пользуясь тактикой просачивания через боевые порядки, оказывалась на флангах и в тылу.

Вместе с началом наступления в Малайе японские войска 8 декабря вошли в Гонконг, британскую колонию в Китае. Вскоре английский парламент услышал о том, как с 50 связанными офицерами и рядовыми японцы зверски расправились штыками. И это был. не единичный случай; больше того, все это осуществлялось совершенно хладнокровно. Обслуживающий персонал и 150 раненых Александрийского госпиталя в Сингапуре провели целую ночь в помещении, настолько тесном, что они с трудом поместились стоя, а наутро их вывели во двор и убили. Редчайшим событием явилось то, что 15 февраля 1942 года генерал-лейтенант Ямасита посетил Александрийский госпиталь и принес извинения за побоище, произошедшее в предыдущий день.

Японские войска, где бы они ни появлялись, были одержимы нечеловеческой жаждой убивать. Как правило, жертв закалывали штыками — это был самый дешевый и быстрый способ; но также людей расстреливали из пулеметов, а иногда сжигали или закапывали живьем в землю. Женщины и дети, монашки и грудные младенцы, священники, врачи и медсестры — все становились жертвами японского террора. Как это уже выяснилось несколько лет назад в Китае, политика террора поддерживалась на самом высоком уровне. Другой особенностью этой политики было полное пренебрежение по отношению к пленным. За время войны в японских лагерях умерло 27 процентов английских и американских военнопленных в сравнении с 4 процентами, погибшими в немецких и итальянских лагерях.

После войны Ямасита был повешен за военные преступления. «На самом деле я виноват в том, — сказал он адвокату, посетившему его в тюрьме в Маниле, — что мы проиграли войну». Он также мог бы сказать, что виноват в низвержении иллюзий о господстве белого человека в Азии. О том, каким ударом это явилось для сознания англичан, можно судить по послевоенным мемуарам генерала Персиваля, военачальника, которого Ямасита разгромил под Сингапуром. Английский генерал не мог поверить, что его войска, насчитывавшие не менее 100 000 человек, были побеждены японской армией численностью всего в 30 000 человек. Он писал: «Безопаснее сказать, что у них [японцев] в Малайе было 150 000 человек, хотя некоторые японские документы позволяют предположить гораздо большую цифру».

Безопаснее?

Смерть и страдания не закончились после того, как прекратились боевые действия. Жизнь в лагерях для военнопленных была ужасной, и смерть в них была обыденным явлением.

В мемориале в Кранджи, где похоронено 4500 человек, на мраморных колоннах высечены имена 24 000 погибших солдат союзников. С восходом солнца ровно через 50 лет после падения Сингапура состоялась официальная церемония поминовения. Оставшиеся в живых бывшие заключенные и родственники погибших приехали из Великобритании и Голландии. Правительство Австралии прислало почетный караул и делегацию священнослужителей. Ни один официальный представитель правительства Великобритании на церемонии не присутствовал.

Атолл Уэйк

Единственным утешительным известием явилось сообщение о мужестве защитников острова Уэйк, небольшого атолла в 2000 милях от Гавайских островов. Когда японцы начали укреплять острова Нампо, Марианские, Каролинские и Маршалловы острова, доставшиеся им от Германии после Первой мировой войны, авиакомпания «Пан-Америкен Эруэйз» основала на Уэйке пункт промежуточной посадки для транстихоокеанских рейсов. В дальнейшем на атолле в нарушение международных соглашений был построен военный аэродром, и в 1939 году Соединенные Штаты официально объявили Уэйк базой морской авиации.

Массированный удар с воздуха позволил японцам рассчитывать, что их десант не встретит особого сопротивления. Однако артиллеристы морской пехоты, выжидавшие до самого последнего момента, нанесли повреждения двум транспортным судам. Три японских эсминца, попытавшиеся отвлечь на себя артиллерийский огонь, также получили повреждения. Один из них потонул со всей командой. Еще один эсминец, «Кисараги», был атакован несколькими уцелевшими истребителями Ф-4Ф «Уайлдкэт», совсем недавно доставленными на атолл авианосцем «Лексингтон». От случайного попадания сдетонировали глубинные бомбы, и «Кисараги» буквально разнесло в клочья. После этого японцы, не успевшие высадить на берег ни одного человека, предпочли ретироваться.

Адмирал Киммель, командующий Тихоокеанским флотом, немедленно распорядился отправить к Уэйку все три имевшихся у него авианосца, чтобы воздушными налетами поддержать гарнизон. Поскольку силы вторжения были в замешательстве, удары с воздуха могли превратить отступление в паническое бегство. Но Киммель был отстранен от командования, и его заместитель адмирал Пай, до прибытия нового командира, решил, что подобная операция может быть очень рискованной для драгоценных авианосцев. Местонахождение ударного соединения Нагумо было неизвестно, и проба сил у Уэйка, возможно, была хитрой ловушкой. Возможно, разделявший взгляды Пушкина — не стоит рисковать необходимым ради излишнего, — Пай решил, что лучше он встретит нового командующего известием о потере Уэйка, чем сообщением о потере авианосцев. Пай отдал приказ авианосцам держаться на безопасном удалении от мест боевых действий.

Оглядываясь назад, мы видим, что появление авианосцев в водах у Уэйка скорее всего принесло бы американцам победу, однако этого не произошло. Вскоре японцы вернулись, и дерзкие защитники атолла не устояли перед многократно превосходящими их численностью захватчиками.

Бирма

23 декабря японцы начали операции в Бирме, также являвшейся важным нефтепроизводителем. Вначале боевые действия ограничивались опустошительными воздушными налетами на Рангун, и сухопутные силы вторжения пересекли границу в конце января 1942 года.

Бирма наглядно продемонстрировала противоречия между англичанами и американцами. Англичане хотели защищать эту страну, потому что она им принадлежала. Американцы не хотели защищать империализм, но им было нужно Бирманское шоссе, по которому осуществлялись поставки войскам Чан Кайши в Китае. Англичане не верили в Чан Кайши, но поскольку они зависели от американской помощи, то спорить не стали.

Генерал Уэйвелл, недавно назначенный главнокомандующим вооруженными силами в Индии, поспешно вступил в командование союзными англо-американо-австрало-голландскими силами в юго-западной части Тихого океана — обширном районе, простиравшемся от Северной Бирмы до Северной Австралии. Потерпев поражения в Африке и Греции, Уэйвелл при определенной доле везения мог бы отдохнуть и успокоиться в Индии. Но теперь ему пришлось иметь дело с еще более страшным противником. Не прошло много времени, как на посту верховного командующего союзными силами в юго-западной части Тихого океана его сменил американский генерал Макартур.

Австралия

Первые успехи японцев вызвали резкие обвинения со стороны руководства Австралии. Правительство страны было недовольно, что без консультаций с ним австралийские части под командованием иностранных военачальников отправляются сражаться во все уголки земного шара. Возможно, разногласия можно было бы смягчить, если бы не острая длительная взаимная неприязнь Уинстона Черчилля и Джона Кертена, премьер-министра Австралии, лидера социалистической партии.

Многие специалисты считают австралийскую пехоту лучшей из всех, сражавшихся на фронтах Второй мировой войны по обе стороны линии фронта, и Кертен был из тех, кто считал, что австралийцы несут на себе основную тяжесть жестоких боев на Ближнем Востоке. Кертен не очень-то выбирал выражения. Черчилль язвительно замечает: «Наши переговоры по смене австралийских частей в Тобруке были безрезультатны». Недовольство австралийцев усиливалось тем, что австралийский генерал Блейми считал, что его обманом заставили дать согласие на участие в кровопролитной кампании в Греции, оказавшейся такой же бессмысленной, как и сражение за Крит. Теперь Блейми выражал опасение, что сражения на Тихом океане будут «повторением Греции и Крита». Кертен был недоволен тем, что Малайя осталась без сухопутных, военно-воздушных и морских сил, в то время как австралийские дивизии были переброшены на Ближний Восток. Если решение Черчилля направить линкоры «Рипалс» и «Принс оф Уэльс» в Сингапур имело своей целью ублажить Кертена, оно не увенчалось успехом. 27 декабря 1941 года в газете «Мельбурн геральд» была опубликована пронизанная болью статья премьер-министра Австралии: «Мы отказываемся подчиняться требованию рассматривать войну в Тихом океане как второстепенную составляющую мирового конфликта». Кертен с горечью добавил, что Австралии следует ждать помощи не от Великобритании, а от Америки.

Черчилль пожаловался, что эту статью «раструбили по всему миру наши недруги». По мнению Черчилля, австралийские социалисты в прошлом не сознавали опасности, а в настоящем не видят действительности.

«Никогда не забудется, что в минуты смертельного кризиса, когда катастрофа угрожала самому существованию Австралийского содружества, правительство страны не присоединилось к общим усилиям. Однако таково партийное упрямство местных политиков, поколебать которое не смогло ничто. Лейбористское правительство, имевшее большинство всего в два голоса, монополизировало исполнительную власть, не позволив ввести обязательную военную службу даже для пополнения частей местной обороны».

В телеграмме, отправленной 14 января 1942 года, Черчилль дал выход своему гневу:

«Я не потерплю безосновательной критики операции в Греции и на Крите. Мы у себя на родине прилагаем все силы, чтобы справиться с тяготами и опасностями, выпавшими на нашу долю. Преодолев партийные разногласия, мы ввели обязательную воинскую повинность не только для мужчин, но и для женщин».

Однако опасения Кертена в отношении Малайи оказались обоснованными. 17 декабря японские войска высадились на северном побережье острова Борнео. Премьер-министр Тодзио проинформировал парламент страны, что захвачено 150 нефтяных скважин. Через месяц из 70 скважин будет качаться нефть — ежесуточно по 1700 тонн. Впервые в истории Япония получила источники нефти. Для этого ей потребовалось всего две недели.

Через шесть недель Уэйвелл вернулся в Индию, а главнокомандующим союзными войсками на Дальнем Востоке стал генерал Макартур. Ему противостоял торжествующий враг. Меньше чем за сто дней практически вся Юго-Восточная Азия оказалась в руках японцев, и это осуществила армия, практически не имеющая опыта боевых действий в тропиках и в джунглях. Победы были обусловлены отличным планированием и мастерством солдат и командиров; японские сухопутные войска почти нигде не имели численного преимущества над противником.

Японский план военных действий предусматривал выполнение первоочередных задач в течение года при потере трети военно-морских сил. Большинство этих задач было выполнено всего за четыре месяца, а военно-морской флот потерял четыре эсминца и шесть подводных лодок. Больше того, императорский флот даже стал сильнее, чем прежде. С начала войны в состав флота вступил и легкий крейсер, а затем и линкор «Ямато», гигантский корабль водоизмещением 75 000 тонн, с девятью 18,1-дюймовыми орудиями главного калибра, 16-дюймовым броневым поясом и скоростью 27 узлов, самый мощный боевой корабль, который когда-либо был построен. Япония была сильна как никогда.

Однако в дальнейшем этим силам было суждено только истощаться. Японии предстояло вести войну, испытывая постоянную нехватку оборудования и сырья, не имея квалифицированной рабочей силы. Отныне каждому погибшему моряку, солдату и летчику суждено было стать еще одним гвоздем, забитым в гроб Японии. Со временем японской авиации пришлось перейти к атакам самоубийц-камикадзе — просто потому, что у них больше не было опытных пилотов для нанесения обычного бомбового удара.

Но пока личное мастерство солдат и оригинальная техника японской армии потрясли Запад. Американские и английские политики и обозреватели постоянно заверяли всех, что японцы — второсортный народ, как в физическом, так и в умственном плане. Считалось, что странный восточный народ рабски копирует Запад и способен изготовлять только оловянные игрушки. И вот этот-то народ осмелился бросить вызов западным державам. Внезапно все переменилось, как в калейдоскопе: японцы стали сверхлюдьми, обладающими волшебным оружием — непобедимыми воинами, чувствующими себя в джунглях как дома.

Совместное процветание

Мысль о братстве азиатских народов, освобожденных Японией, лежала в основе японской пропаганды. Вначале многие обманутые помогали захватчикам. Правительство Таиланда позволило японским войскам пересечь территорию страны для вторжения в Британскую Малайю. Коренные жители острова Гуам и других небольших островов Тихого океана с радостью встречали японских освободителей. Губернатор французского Индокитая вице-адмирал Жан Деку обещал содействовать Японии в борьбе против англосаксов. Не всегда подобные заявления делались под давлением: в далекой Аргентине о японских победах сообщалось с нескрываемым удовольствием.

Но разговоры о совместном процветании оказались не более чем блефом. Японцы воспользовались националистическими настроениями местного населения, чтобы расправиться с европейскими колонизаторами, но как только с последними было покончено, они сами стали колонизаторами. Повсюду на захваченных территориях государственным языком стал японский. Коренное население было обязано кланяться перед любым японцем в форме, и нередко те же самые туземные царьки и вожди, что служили европейским хозяевам, оставались на службе у японцев.

Излюбленной формой управления захваченными территориями стал террор. В Маниле филиппинцев, не поклонившихся трижды японским солдатам, вешали в общественных местах. За удар японского солдата виновного приковывали к решетке и оставляли умирать на солнцепеке.

Местами некоторые японцы воспринимали «дух азиатского братства» серьезно. Они показали, чего можно было бы достичь с помощью более гибкой политики. Некий майор Фудзивара Иваити участвовал в создании Индийской национальной армии, сражавшейся против англичан. В Бирме полковник Судзуки Кейдзи с той же целью организовал Бирманскую освободительную армию. В голландской Ост-Индии попытки помочь местному населению тоже приносили плоды, но хорошее отношение к японцам улетучилось после того, как захватчики согнали почти миллион человек на принудительные работы. Многие были отправлены на строительство печально знаменитой железной дороги Бирма — Сиам. Никто не знает, сколько людей при этом погибло. По оценкам ООН, погибших было не меньше 300 000 человек — и к этому надо добавить тех, кто впоследствии умер от истощения, ран и болезней.

Расовая война?

То, что нападение на Перл-Харбор было совершено без объявления войны, позорная потеря флота, ужасное обращение с американскими и английскими военнопленными, расовые отличия — все это привело к тому, что глубокая взаимная ненависть всплыла на поверхность и война на Тихом океане превратилась в непрерывную цепочку варварства. Обе стороны пытали и убивали пленных и расправлялись с теми, кто пытался сложить оружие. Американские газеты и журналы писали о японцах с расовым презрением и отвращением — ничего похожего не было в отношении народов других стран, с которыми воевали Соединенные Штаты.

Война ударила по семьям японцев, переехавших в Америку с целью начать новую жизнь. В то время как американцы немецкого и итальянского происхождения продолжали жить как и прежде, американцам японского происхождения (многие из которых родились в Америке) было дано 48 часов на то, чтобы продать свои дома, землю и дело. Затем они были сосланы в десять концентрационных лагерей, расположенных по большей части в пустынных районах с суровым климатом. Брошенная собственность была разграблена и пришла в запустение. В концентрационных лагерях каждой семье выделялась комната размером 20 на 25 футов, в которой многим пришлось прожить годы. Но что не поддается никакой логике, так это то, что юноши, по соображениям безопасности помещенные в эти лагеря, по достижении призывного возраста брались на военную службу! В американских войсках во время войны служили 8000 таких людей. Нет никаких данных о том, что американцы японского происхождения занимались шпионской деятельностью, саботажем или просто не подчинялись властям. В 1988 году Конгресс принял закон, в котором выражалось сожаление по поводу «вопиющей несправедливости» и гарантировалась выплата не облагаемой налогами суммы в 20 000 долларов всем оставшимся в живых лицам, насильственно выселенным в концентрационные лагеря.

В Берлине известие о вступлении в войну Японии было встречено противоречиво. В своем дневнике Иозеф Геббельс 30 января 1942 года записал: «Фюрер глубоко сожалеет о потерях, которые несет белая раса в Восточной Азии, но нашей вины в этом нет». В Японии война не изображалась расовой: этому стереотипу препятствовал союз Германии с Японией. Вместо этого японцы сосредоточили свои усилия на том, чтобы выставить расистами американцев, регулярно используя выдержки из американской прессы в качестве свидетельства плохого обращения с неграми. Постоянной критике подвергалось поведение американских солдат на поле боя. Фотография из журнала «Лайф», изображающая молодую женщину с черепом японского солдата, полученным ею в качестве подарка от жениха, сражающегося на фронте, обошла всю Японию.

Одним из пропагандистских стереотипов, в котором сошлись обе стороны, было то, что американцы старые, а японцы молодые. Молодые на вид лица японцев побуждали американцев изображать их глупыми и неопытными. Вот разбушевавшиеся дети, которых следует строго наказать. Японцы изображали американцев беспомощными стариками, увядающими колонизаторами-плутократами, которые должны уступить место полному сил молодому народу.

Сложившиеся расовые стереотипы сыграли свою роль в жестокости, которой сопровождалась война на Тихом океане. Но что самое важное, правительства союзных держав — а также солдаты на полях сражений — пришли к убеждению, что японцы — нация роботов, не понимающих доводов разума. Соответственно, исход войны может решить только массированный непрекращающийся огонь на земле, море и в воздухе. Так оно и было.

Глава 32

Вернувшись домой, Поведайте о нас и скажите,

Что ради вашего завтра Мы отдали свое сегодня.

Надпись на военном мемориале в Кохиме, Индия

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: «ПРОШЕЛ ЛИ ДЕНЬ ХОРОШО?»

Когда жители Вашингтона в тот прохладный декабрьский воскресный день сели обедать, война, распространившаяся к тому времени от Финляндии до Дакара и охватившая весь Атлантический океан, превратилась в глобальную.

В то время как ударное авианосное соединение адмирала Нагумо совершило налет на Перл-Харбор, японские войска принесли войну в Юго-Восточную Азию серией атак, скоординированных по времени в шести часовых поясах, находящихся по обе стороны от Международной линии перемены дат. Первым от нападения пострадало побережье Малайи: бомбардировка плацдармов для высадки десанта началась почти за два часа до налета на Перл-Харбор. Дальние морские бомбардировщики базовой авиации нанесли удар по Сингапуру. Бомбардировкам подвергся Гонконг, а также острова Гуам и Уэйк. В Шанхае японские войска вошли в международный квартал, и под покровом темноты была захвачена американская канонерская лодка «Уэйк». — Команда английской канонерской лодки «Петерел» отвергла японский ультиматум, корабль принял неравный бой и был потоплен.

Японский 3-й флот сопровождал 14-ю армию — 43 000 человек на 60 с лишним транспортных судах — к острову Лусон из Филиппинского архипелага, а морские бомбардировщики с Формозы тем временем наносили удар по американским базам. 15-я армия, направлявшаяся в Малайю, вторглась на территорию Таиланда, а 2-й флот остановился у Пескадорских островов, поддерживая высадку 25-й армии на побережье Малайи.

Колониями управляло так мало европейцев, что для их захвата японцам потребовались очень небольшие силы. Вся Юго-Восточная Азия была захвачена одиннадцатью японскими дивизиями[305]. 55-я полковая группа — «Подразделение южных морей» — была выделена для захвата островов Уэйк и Гуам, архипелагов Гильберта, Бисмарка и Новой Гвинеи. 38-я пехотная дивизия, оккупировавшая Гонконг, вскоре была переброшена в другое место, чтобы те же солдаты смогли принять участие в захвате действительно стоящего приза: голландской Ост-Индии. В Китае началось «Рождественское» наступление в провинциях Цзянси и Хунань.

В СССР немецкие армии, ведущие под Москвой жестокую схватку с Красной армией и суровым климатом, внезапно покатились назад: 5 декабря в пятницу Сталин начал контрнаступление. Первыми вперед двинулись русские части, расположенные к югу и северу от столицы, а на следующий день в наступление перешел и Юго-Западный фронт. Всего пятнадцать армий обрушились на немцев.

Несмотря на безжалостные морозы, боевые действия не прекращались на всем протяжении германского Восточного фронта. Все выходные части Красной армии атаковали глубоко вклинившийся в линию фронта выступ частей немецкой группы армий «Север» под Тихвином. Когда в понедельник немцы стали отходить назад, поступила директива фюрера отказаться на всем фронте от наступательных действий и перейти к обороне. Защитники города Ленинграда, пользуясь суровыми погодными условиями, продолжали упорные сражения с остановившимися у самых стен немецкими частями. Когда замерзло расположенное рядом Ладожское озеро, по льду поехали караваны машин, доставлявшие продовольствие и военное снаряжение в осажденный город.

В Северной Африке в те выходные корпус «Африка» и итальянский механизированный корпус под командованием Роммеля выходили из сражения, оставляя Киренаику. После двухнедельных ожесточенных боев Роммель, испытывая нехватку горючего, под постоянными ударами самолетов Королевских ВВС был вынужден пробиваться назад через обширное поле сражения, где смешались в беспорядке индийские, итальянские, австралийские, новозеландские, южноафриканские, немецкие и английские части. Общую неразбериху усиливало то, что обе стороны широко применяли трофейную технику. Вечером 7 декабря адъютант одного из разведывательных батальонов Роммеля заметил характерный профиль немецкого 8-колесного броневика и, подъехав к колонне, крикнул сначала на немецком, затем на итальянском языке.

«Его лингвистический пробел заполнил водитель, голый по пояс и весь в пыли, недовольно крикнувший по-английски: «Парень, да пошел ты…» Немецкий офицер поспешил воспользоваться его советом».

В Европе в те времена редко были слышны жалобы на плохую погоду, ибо лед и облака защищали горожан лучше любых зенитных орудий и истребителей. В Лондоне командование ВВС теряло веру в свои силы. Среди авиационных начальников крепло убеждение, что, если не произойдет какого-то волшебства в области создания навигационных приборов, «будущее бомбардировочной авиации совершенно беспросветно — если оно вообще у нее есть». К этому времени ночные операции продолжались уже целый месяц, несмотря на постоянные штормовые предупреждения. Плохие погодные условия стали причиной больших потерь, и от налетов на Берлин пришлось временно отказаться. В начале декабря во время налета на Гамбург из 129 самолетов не вернулись домой 13. Активность авиации повсюду была невысокой, и маршал авиации сэр Ричард Пирс был переведен на другую должность.

В Америке первое известие о том, что страна вступила в войну, поступило в 2.25 в воскресенье днем, когда аппараты телетайпов выдали девять слов: «Белый дом утверждает, что япошки напали на Перл-Харбор». Около трех часов все радиостанции прервали свои выпуски для экстренного сообщения, к которому отнеслись по-разному. «Дабл-ю-Оу-Ар», передававшая футбольный матч, получила много жалоб на то, что была прервана трансляция. В Денвере на студию «Кей-Эф-И-Эл», передававшую религиозную программу, позвонила слушательница, спросившая, неужели радиостанция считает, что известия о войне важнее Евангелия.

Именно информационный выпуск американского радио сообщил о случившемся обитателям «Вольфшанце». В воскресенье около полуночи офицер прессы принес это известие Гитлеру, болтавшему с гостями и секретаршами в гостиной мрачного бункера. Хлопнув себя по бедру, фюрер воскликнул: «Поворотная точка!», после чего, выбежав на улицу в темноту и снег, стал рассказывать всем о том, что произошло. Генерал Йодль впоследствии описывал свое изумление, когда среди ночи Гитлер ворвался в его кабинет, чтобы сообщить новости ему и фельдмаршалу Кейтелю.

В Польше в понедельник 8 декабря 700 евреев из маленького городка Коло были умерщвлены в пяти специальных грузовиках, отъехавших в лес к близлежащей деревне Хельмно. Партиями по восемьдесят человек эти люди — здоровые и больные, мужчины и женщины. — были удушены выхлопными газами, подводившимися к закрытым кузовам грузовиков. Их трупы сбросили в большие ямы. На следующий день эта же процедура была повторена для умерщвления жителей окрестных деревень. Это было началом нацистской программы систематического геноцида.

В четверг 4 декабря 1941 года изоляционистски настроенные газеты «Чикаго трибьюн» и «Вашингтон тайме-геральд» опубликовали сенсационный материал: детали секретного плана под кодовым названием «Радуга пять», выкраденного из Отдела планирования сухопутных сил Соединенных Штатов. Это был план, предусматривающий стратегию действий всех вооруженных сил и флотов в том случае, если Америке придется воевать и против Германии, и против Японии. Газеты с гневом выдали это за доказательство того, что президент Рузвельт собирается втайне увеличить численность армии и флота и отправить их воевать на другие континенты. Время публикации было точно рассчитано: Конгресс как раз обсуждал закон о выделении дополнительных 8 миллиардов долларов на нужды обороны. Несомненно, заинтересованные стороны надеялись, что опубликование планов Америки на случай войны остановит Конгресс и президента от выделения дополнительных средств армии.

Через три дня японцы атаковали Перл-Харбор.

Японское нападение на базу американского флота привело к тому, что газетная сенсация почти не произвела в Вашингтоне шума. Однако по странной прихоти судьбы перевод статьи попал в руки Гитлеру, и это убедило его, что Германия должна объявить войну Соединенным Штатам. Гитлер ссылался на статью в «Чикаго трибьюн» в своей речи в рейхстаге в среду 11 декабря, в тот день, когда Риббентроп вызвал к себе американского поверенного Леланда Морриса и крикнул ему: «Ваш президент хотел этой войны — и вот он ее получает». На самом деле крайне маловероятно, что Конгресс согласился бы объявлять войну Германии. Запальчивый поступок Гитлера предопределил поражение Германии. Однако последующие ужасные события этого рокового решения потрясли Америку. Немецкие подводные лодки стали рыскать вдоль американского побережья от залива Святого Лаврентия до Мексиканского залива. За последующие шесть месяцев были потоплены суда общим водоизмещением свыше двух миллионов тонн.

Ответ Америки на Перл-Харбор последовал незамедлительно, и он был ошеломляющим. За первые шесть месяцев 1942 года правительство разместило заказов на 100 миллиардов долларов — больше, чем экономике страны когда-либо удавалось выполнить за целый год! Рабочая сила, нефть, каучук и стратегическое сырье распределялись на военные и гражданские нужды «промышленными падишахами», обладавшими неограниченной властью. Главой комиссии по оборонной промышленности был назначен Дональд М. Нельсон, получивший над экономикой всей страны власть, уступавшую только президентской. Нельсон как нельзя лучше подходил для этой должности. Вице-президент по торговле компании «Шире Ройбак», он знал, что где купить по самой выгодной цене.

14 декабря 1941 года бригадный генерал, занимавший должность начальника штаба сухопутных войск на Филиппинах, был вызван в ставку начальника штаба сухопутных войск Соединенных Штатов генерала Джорджа С. Маршалла, который попросил его изложить свою точку зрения на войну на Тихом океане. Бригадный генерал дал реалистичную оценку. Филиппинами следует пожертвовать, а американские вооруженные силы должны перестроиться в Северной Австралии. Это совпадало с точкой зрения самого Маршалла и президента Рузвельта. Бригадный генерал был немедленно назначен главой Тихоокеанского отделения департамента военного планирования. Это был Дуайт Д. Эйзенхауэр. Вскоре он стал верховным главнокомандующим союзными войсками в Европе.

Уинстон Черчилль услышал о нападении на Перл-Харбор, находясь в своей загородной резиденции Чекерс вместе с американскими гостями. Эту новость он узнал не от разведки и не от службы перехвата. Как и Гитлеру, Черчиллю пришлось положиться на достоверность переданного по радио информационного сообщения, однако, плохо расслышав голос диктора, он переспросил дворецкого Сойерса, слушавшего тот же самый 9-часовой вечерний выпуск Би-би-си в комнате слуг.

Черчилль схватил телефон, и через две-три минуты его соединили с Рузвельтом.

— Господин президент, что там относительно Японии?

— Да, все верно. Они напали на нас в Перл-Харборе.

Черчилль в сопровождении высших государственных чиновников и своего личного лечащего врача отправился в Америку на борту линкора «Дюк оф Йорк». Плавание продолжалось восемь дней, и уже через две недели после нападения на Перл-Харбор Черчилль встречался в Вашингтоне с президентом Рузвельтом. На этой «конференции в Аркадии» впервые проявил себя как один из действительно выдающихся вождей того времени генерал Джордж Маршалл. Уже совершивший к тому времени чудо по перевооружению и реорганизации американской армии, он предложил создание объединенного комитета начальников штабов для глобальной координации стратегии союзников — это выходило далеко за рамки воображения и возможностей держав «Оси». Решение разгромить Германию в первую очередь было вновь подтверждено и Черчиллем, и Рузвельтом, но Маршалл пошел дальше, настояв на том — несмотря на сопротивление Великобритании, — что добиться этого можно только высадкой десанта на побережье Франции и дальнейшим продвижением на территорию Германии. Черчилль, опасавшийся, что это повлечет миллионные жертвы, выступал за стратегические бомбардировки, психологическую войну и действия на периферии оккупированной Гитлером Европы. Был достигнут компромисс. Англо-американским армиям предстояло высадиться в Алжире и Марокко и соединиться с английскими армиями, наступавшими из Египта. Командовать силами вторжения был назначен генерал Эйзенхауэр.

Комитет, заседание которого состоялось в Вашингтоне утром в субботу той судьбоносной недели, был обязан своим возникновением письму, полученному президентом Рузвельтом в августе 1939 года от величайшего в мире ученого Альберта Эйнштейна:

«…возможно начать цепную реакцию ядерного деления в большой массе урана, в результате чего высвободится огромное количество энергии и будут образованы в большом количестве радиоактивные элементы… Одна бомба подобного типа, привезенная на корабле в порт, при взрыве уничтожит весь порт и часть прилегающей территории…»

В письме подчеркивалось, что немцы завладели урановыми рудниками в Чехословакии и ученые в Берлине занимаются теми же проблемами. На заседании комитета было принято решение о необходимости создания атомной бомбы. Всего через 24 часа появился новый повод для разработки такого устройства: информационные выпуски радио сообщили о «Гавайской операции». Впоследствии президент Трумэн сказал, что программа разработки атомной бомбы стоила 2 миллиарда долларов.

Две атомные бомбы, брошенные на японские города, не закончили войну. Японцы продолжали казнить захваченных в плен американских летчиков — к этой политике они перешли после начала массированных бомбардировок своих городов. Но после того как через неделю после второй атомной бомбардировки 800 тяжелых бомбардировщиков совершили налет на Токио, японцы смогли переступить через свою гордость и обратились с просьбой о перемирии. К этому времени американские самолеты практически не встречали сопротивления. В Японии не было горючего, чтобы обучать летчиков, производство авиационных двигателей сократилось на 75 процентов, производство самолетов на 60 процентов, а нефтепереработка на 83 процента.

От нефти, полученной Японией в результате броска на юг, было мало толку. Американские подводные лодки топили японские танкеры, так что из нефти, выкаченной в 1942 году, в метрополию попало только 42 процента; в 1943 — 15 процентов; в 1944 — 5 процентов; в 1945 году в метрополию не попало ничего. Не случайно историки обошли стороной вклад подводных лодок в победу союзников. В основе такого подхода лежит директива военного времени, изданная военно-морским департаментом. Командование американского флота запрещало любые публикации в прессе относительно подводной войны — независимо от того, раскрывались ли в них какие-то секреты. Адмиралы не хотели, чтобы историю войны на море преподносили таким образом. Несколько журналистов собрали сведения относительно подводных лодок, но цензура не разрешила их опубликовать, вероятно из опасений, что правда положит конец созданию больших кораблей и понизит влияние флота в целом.

В 1941 году Япония решила захватить нефтяные месторождения, вместо того чтобы уступить международным требованиям прекратить бессмысленную военную кампанию в Китае. Долгая дорогостоящая война ввергла страну в катастрофу. В том же году Гитлер совершил еще более опрометчивый поступок. Вместо того чтобы продолжать торговать со Сталиным, поставлявшим ему в любых количествах нефть и другое сырье, он направил танки и бомбардировщики, чтобы покорить Советский Союз, и после этого нефти у него уже больше никогда не было в достаточном количестве. Для страны с высокообразованным интеллигентным деятельным населением, где искусство, наука и техника ценились как нигде в мире, торговля была бы гораздо прибыльнее и дешевле, чем война. История второй половины двадцатого века показывает, что и Япония, и Западная Германия усвоили этот простой урок.

Но, разумеется, Гитлер начал войну не для того, чтобы улучшить уровень жизни своего народа. Его завоевания, как и тоталитарный режим, имели в своей основе патологическую ненависть к инородцам, особенно к той неясно описанной группе, которую он называл евреями.

Воинственная нетерпимость Гитлера и его расовая политика сыграли большую роль в мобилизации американского и английского народов на борьбу с нацизмом. С тех пор расовый баланс в Америке изменился коренным образом, так что вскоре американцы европейского происхождения будут составлять меньшинство жителей Соединенных Штатов. Все больше растет влияние чернокожих, испаноязычных и азиатских американцев. Европа также сильно изменилась, и население большинства стран, участвовавших в войне, в настоящее время является многорасовым. Четкие штампы, ради которых воевала Америка, вероятно, никогда больше не повторятся.

Только Япония сохранила свою расовую целостность. На момент написания этой книги мир является свидетелем грандиозного противостояния самой замкнутой и расово однородной страны в мире с самой открытой и динамичной. Успех Соединенных Штатов Америки в этой экономической схватке покажет всем странам, что путь к процветанию лежит через открытое интегрированное общество. Успех замкнутого кастового, расово однородного общества Японии убедит их в обратном.

Для французов, голландцев, бельгийцев, норвежцев, датчан и всех остальных, страдавших под пятой немецкой оккупации, нападение на Перл-Харбор явилось лучом надежды. У солдат, моряков и летчиков, сражавшихся против держав «Оси», появился новый смысл. До сих пор погибавшие перед смертью восклицали:

Прошел ли день хорошо? Мы умерли и так этого и не узнали. Но хорошим или плохим было будущее, Свобода, мы погибли за тебя.

После Перл-Харбора мужчины и женщины, тонущие на просторах Атлантики, экипажи сбитых самолетов, танкисты, истекающие кровью в песках пустыни, военные и гражданские в жутких концентрационных лагерях поняли, что со временем необъятные ресурсы союзных держав обязательно принесут им победу.

Примечания

1

Перевод Н. Минского.

2

Открытая парламентская линия.

3

Отсылка к действующему лицу романа В. Скотта «Редгонтлет».

4

Опубликованный в сентябре 1963 года доклад Деннинга вскрыл тот факт, что министр внутренних дел находится под контролем британской контрразведки.

5

Танец желания (фр.).

6

Мятный крем (фр.).

7

Картофель по-парижски (фр.).

8

Зд. : ВМС.

9

См. Приложение, Мидуэй II.

10

См. Приложение к роману «Секретное досье»

11

Управление военно-морской разведки США.

12

См. Приложение к роману «Секретное досье», Конопля индийская

13

От англ. Painter — художник.

14

Прожорливый, толстый, неуклюжий подросток (по имени школьника из рассказов Фр. Ричардса).

15

Аналог британского креста Виктории за отвагу.

16

Имя удалено из запоминающего устройства.

17

См. Приложение к роману «Секретное досье».

18

Первая русская водородная бомба (неточность автора — первая русская атомная бомба. — Примеч. пер. ). Лето 1949 года.

См. Приложение. Первые советские ядерные испытания получали кодовые наименования от американского прозвища Иосифа (Джозефа) Сталина «Дядя Джо».

19

См. Приложение к роману «Секретное досье», Джо-1.

20

По разрушающей силе приблизительно в 2500 раз мощнее бомбы, взорвавшейся над Хиросимой.

21

См. Приложение к роману «Секретное досье», с. 340.

22

Жареный картофель соломкой (фр.).

23

Женская вспомогательная служба сухопутных войск США.

24

См. Приложение к роману «Секретное досье», Граната.

25

См. Приложение к роману «Секретное досье», «Юлий Цезарь».

26

См. Приложение к роману «Секретное досье», Нейтронная бомба.

27

Молодежная христианская организация.

28

Название укрепляющего молочного напитка, лечебных продуктов, фармацевтических и бытовых товаров одноименной компании. 29

29

См. Приложение к роману «Секретное досье», Рэдж Кавендиш.

30

Это была сложная проблема, до режима Кастро всегда решавшаяся через маленький частный банк в Гаване, который более или менее принадлежал нам. Однако Кастро национализировал его, по счастью, не раньше, чем местная полиция предупредила их, поэтому в настоящее время документация находилась в Саратога-Спрингсе. Долби попросил, чтобы я подготовил об этом отчет. Меня всегда призывали на помощь в подобных ситуациях. Не то чтобы я владел бухгалтерией, видит Бог, складывая два и два, я могу получить другой результат всякий раз, когда соединяю эти чрезвычайно ненадежные цифры, но для Росса я много работал по швейцарскому банку. К моменту перехода в отдел Долби у меня хватало там надежных агентов, чтобы, имея достаточно времени, проследить любой секретный счет. Помимо этого, я узнал все о любых законных и незаконных способах перемещения денег по земному шару. Деньги для шпионажа то же, что бензин для автомобиля. Я так долго и стольким не подчинялся лишь потому, что сумел сохранить все свои связи в тайне.

31

Латинское название одной из разновидностей соек.

32

Монолог Жака из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится».

33

Омар на вертеле (фр.).

34

См. Приложение к роману «Секретное досье», Центры для содержания под стражей задержанных правонарушителей.

35

См. Приложение к роману «Секретное досье», ТАП.

36

По моей теории, Долби разогнал мотоцикл до большой скорости в сторону воды, чтобы его закинуло как можно дальше, но Джин говорит, что это низовое подводное течение.

37

Дом № 19 по улице Станиславского в Москве (фасадом обращен к посольству Восточной Германии). Здание занимает СМЕРШ — отделение контрразведки КГБ. — Примеч. авт. В 1994 году улице Станиславского возвращено историческое название — Леонтьевский переулок; на момент написания книги, в самом начале 1960-х годов, разведшколы СМЕРША, действовавшей в годы Великой Отечественной войны, судя по всему, в доме № 19 уже не было; посольства ГДР, естественно, не существует, его место занимают другие учреждения.

38

Успешное испытание первой советской атомной бомбы было проведено 29 августа 1949 года на построенном полигоне в Семипалатинской области Казахстана.

39

Петр Капица как раз не работал над советским атомным проектом, отказавшись из-за методов руководства Берия; единственный крупный советский ученый с фамилией Ферсман, Александр Евгеньевич, был геохимиком и минералогом, умер в 1945 году; нет сведений о том, что Я.И. Френкель и А.Ф. Иоффе принимали непосредственное участие в создании советской атомной бомбы, во всяком случае, их не было в числе ведущих участников проекта, получивших награды в октябре 1949 года. Руководителем проекта был И.В. Курчатов.

40

Пер. И. Б. Мандельштама.

41

День высадки союзных войск на Атлантическое побережье Европы (6 июня 1944).

42

Выставочный зал в Лондоне.

43

Не удалось найти ни город Готеберг, ни это вещество, видимо, это совсем уж мистификация в духе фильмов о Джеймсе Бонде.

44

Разведывательный отдел министерства иностранных дел, группа МИ-6.

45

«Друзья» — жаргонное обозначение служащих МР-5, которым руководят не военные (несмотря на название). Это ответвление министерства иностранных дел. Не следует путать с военной разведкой.

46

Клиринговая палата ОИС — объединенная служба информации, работающая на основе взаимного обмена. Служба объединенного разведывательного управления министерства обороны. Здесь сортируется вся разведывательная информация Англии и Британского Содружества. Отсюда она распределяется по назначению. Коммерческие организации (в которых служат люди, крадущие секреты у конкурентов и охраняющие собственные) поставляют туда много сведении.

47

Центральная регистратура представляет собой собрание досье на два миллиона человек, включая иностранцев. Центральная регистратура подчиняется МИ-5 (не путать с КП ОИС).

48

Капитан первого ранга Дж. Л. Макафи — начальник военно-морской разведки.

49

«Обрывы» — построение шпионской сети таким образом, что провал одного агента не приводит к провалу следующего.

50

«Почтовые ящики» — места, где собирается информация так, что приносящий ее и забирающий не встречаются лицом к лицу.

51

Система контроля — метод проверки шпионской сети.

52

См. приложение 4. к роману «Кровавый круг».

53

Налоговое ведомство оценивало претензии кораблей и авиации союзников в случае затопления подводной лодки. Они были поразительно точны.

54

Фадо — народная португальская песня.

55

Кадикс — современное написание Кадис.

56

Все запросы имеют шифр разведки, и им присваивается код «Д» или «С» (сложность выполнения). Низкий шифр «Р» означает, что это не очень важное задание, если ей присваивается низкий код «Д» или «С» — легко выполнимое задание, но, чтобы высокие «Д» и «С» получили санкцию на выполнение, требуется высокое «Р».

57

Улица Валери — Интерпол.

58

Черный — третий из наиболее важных первоочередных сигналов. Студент — агент или сотрудник. Плоский — убит, предполагается, что убит. Ножницы — насильственный акт. Закодированное сообщение.

59

«Д» (Оборона) — прошедшее цензурную обработку сообщение для газет о различных вопросах, связанных с обороной.

60

СМЛ — научная судебно-медицинская лаборатория министерства внутренних дел в Кардиффе.

61

Тригла — средиземноморская рыба, разговорное название «морской петух». (Примеч. перев.)

62

Красные очки надевают перед вахтой наблюдатели, чтобы приучить глаза к ночному видению.

63

См. приложение 1. к роману «Кровавый круг».

64

См. приложение 2. к роману «Кровавый круг».

65

В 1956 году Айвор Батчер был оператором на телефоне в министерстве внутренних дел. Он занимался прослушиванием и перехватил некую информацию, которую затем быстро продал трем разным посольствам. Его уволили, но смеяться пришлось не над ним, а над министерством внутренних дел. В какой-то мере это был тот инцидент, который возродил в моей памяти план Страттона. Теперь Айвор Батчер жил на то, что болтался вокруг и предлагал гостеприимство различным дуракам, имеющим доступ к секретной и полусекретной информации.

66

«В и В» — вор-взломщик.

67

Меты — служащие полиции Метрополии.

68

Уайтхолл — здание правительства.

69

См. приложение 6. к роману «Кровавый круг».

70

Министерство финансов США контролирует деятельность бюро по вопросам наркотиков и секретную службу. В 1959 году, в Неаполе, где Чарли жила со своими родителями (ее отец был морским атташе при НАТО), ее завербовали в это бюро. Бесконечные приемы, которые она посещала, сделали ее полезным осведомителем для бюро по вопросам наркотиков.

71

См. приложение 5. к роману «Кровавый круг».

72

Таррафал — португальская политическая тюрьма на экваториальном острове Сантьягу, в трехстах милях от побережья Африки.

73

Мероу (меро, групер) — окунеобразная рыба громадной величины. Обычная длина — 50 — 100 см, некоторые достигают 230 см.

74

Эти буи сбрасывали в море с германских судов и самолетов во время Второй мировой войны. Они всплывали на поверхность каждые двенадцать часов и передавали радиосообщение с метеорологических приборов, которые помещались внутри. Таким образом германская метеослужба готовила прогнозы погоды, не используя для этого ни кораблей, ни самолетов.

75

ПИДЕ — внутренняя полиция для защиты государства, то есть тайная полиция.

76

Радар перехвата — ракеты «воздух — воздух» и «воздух — земля».

77

Западноберлинская штаб-квартира МИ-6 использует для работы помещения Олимпийского стадиона.

78

См. Приложение 4 к роману «Берлинские похороны».

79

Да будет осторожен покупатель (лат.).

80

Холм, с которого генералы управляли сражением (нем.).

81

Позднее Разведывательная служба ФРГ, но до сих пор часто называемая «Бюро Гелена». См. Приложение 2 к роману «Берлинские похороны».

82

Связной офицер: в американской системе шпионажа (откуда бюро Гелена заимствовало термин) связной офицер — это посредник, соединяющий Вашингтон с агентом. Обычно он уполномочен вносить небольшие изменения в цели операции и всегда контролирует оплату. В вышеупомянутой операции я не был связным офицером Валкана в строгом смысле этого слова, поскольку связной офицер хорошо законспирирован и никогда не обнаружит себя другим службам.

83

День высадки союзных войск в Европе.

84

В первые четыре года войны британские потери (включая пленных и пропавших без вести) составили 387 996 человек. Число убитых и покалеченных в дорожных катастрофах равнялось за то же время 588 742.

85

«Меня не проведешь» — типично берлинское выражение.

86

Наши радиопереговоры ведутся так, чтобы перехватчик принял нас за такси. По этой же причине наша транспортная служба использует радиофицированные такси, которые всегда заняты.

87

«Гиннес» — сорт английского пива.

88

Пекинское издание для партийных функционеров.

89

Голубой — цветовой код информационного запроса. Красный используется для арестованных и подготовленных к выдаче преступников, черный — для неопознанных трупов. Бертильон — автор системы идентификации с помощью портретного описания. Существует также сводный указатель с цветовой биркой для каждой части тела.

90

В картотеках Скотланд-Ярда зеленая карточка обозначает подозреваемого, на которого нет уголовного досье. Белые карточки используются для обычных преступников.

91

Центральная картотека — правительственная разведывательная картотека на подозреваемых и на лиц национального уровня — руководителей профсоюзов, ученых, директоров больших компаний и т. п.

92

МЕКО — «Механическая корпорация», 155, Бирмендорферштрассе, Цюрих. Агентство, которое покупает реактивные самолеты, ракеты и таланты от имени египетского правительства.

93

У. Сикерт (1860–1942) — глава Камден-таунской группы художников-постимпрессионистов. Камден-таун — район Лондона.

94

Крупнейшая американская туристическая фирма.

95

Способ действия (лат.).

96

11 ноября 1918 года, последний день первой мировой войны.

97

Уайтхолл — улица в центральной части Лондона, на которой находятся многие правительственные учреждения.

98

Кенотаф — обелиск на улице Уайтхолла, воздвигнутый в 1920 году в честь погибших в первой мировой войне.

99

Уличный рынок в Лондоне.

100

Insulaner — островитянин, так называют себя сами западноберлинцы.

101

9-мм браунинг заменил теперь штатный револьвер 38-го калибра.

102

Добро пожаловать (нем.).

103

Антрекот (фр).

104

Специально приготовленная телятина (фр).

105

См. Приложение 5 к роману «Берлинские похороны».

106

Служба государственной безопасности Восточной Германии.

107

Консортное наблюдение заключается в том, чтобы знать, где находится человек (например, подкупив консьержку), но не обязательно следить за ним все время.

108

См. приложение 5 к роману «Берлинские похороны».

109

ФТП — Французская сеть Сопротивления во время второй мировой войны, организованная коммунистами и действовавшая отдельно от всех остальных.

110

В русской шахматной традиции этот дебют принято называть «дебют Рети».

111

Занято, занято (чеш.).

112

Чокнутые, совершенно чокнутые (идиш.).

113

ОБЗ (Обранне зправодашти) — армейская служба безопасности.

114

Холодно (фр.).

115

ОЗС8 — офицер зарубежной службы 8-го класса. Существует восемь классов, самый низкий — 8-й.

116

РГ — Революции Гарда. Эта боевая группа образовалась в конце войны с целью мести немцам. Большей частью они действовали в населенной немцами судетской части Чехословакии. РГ стала одной из основ СТБ (Статни безопасност), полиции безопасности. Вацлав работает в ОБЗ (Обранне безопасност), армейской версии СТБ.

117

Крестный отец (нем.).

118

Гражданская конфирмация (нем.).

119

Солдат (нем. жарг.).

120

Известная музыкальная пьеса.

121

БЦД — архив членов нацистской партии, спасенный от уничтожения в конце воины.

122

Французская служба безопасности.

123

Первая стадия судебного разбирательства в европейских континентальных судах состоит в выяснении судьей таких данных об обвиняемом, как работа, здоровье, общие устремления и прежние нарушения закона, что позволяет составить представление об обвиняемом до самого слушания дела. В Англии же все наоборот. Оглашать сведения о прежних преступлениях, и все, что может повлиять на жюри, строго запрещено. Английскую систему можно считать более «справедливой», а континентальную более милосердной.

124

Обер-ефрейтор (нем.).

125

Тайная полевая полиция (нем.).

126

Раздел 6: см. Приложение 6 к роману «Берлинские похороны».

127

Свиные ножки, популярное немецкое блюдо (нем.).

128

Жилище бегемота (нем.).

129

Прощай навсегда (нем.).

130

Одинокий странник в лесах (нем.).

131

Шинбет — Шерутей Бетахан, израильская разведывательная служба.

132

«Блуждает человек, пока в нем есть стремленье» (Гете, «Фауст», перевод Н. А. Холодковского).

133

«Буря и натиск» — здесь перен.: «характеризующийся смелыми порывами мысли».

134

Еврейский тост, пожелание долгой жизни.

135

Парафион часто используется самоубийцами.

136

Теперь разведывательное подразделение Советской Армии.

137

Пуллах, Бавария, недалеко от Дахау.

138

Сибелиус (1865–1957) — финский композитор.

139

Prenez garde — будьте осторожны (фр.).

140

Cuisine faite parle patron — готовит хозяин (фр.).

141

La voix — голос (фр.).

142

Политически разнородная, подпольная антинацистская организация с преобладанием коммунистов.

143

Steck bien cuit, charcuterie — хорошо приготовленный бифштекс, колбасные изделия (фр.).

144

Bleu de travail — рабочая спецовка (фр.).

145

Lisez l'Humanite nouvelle — читайте «Юманите нувель» (фр.).

146

Elan — порыв (фр.).

147

AJlez en prison. Avancez tout droit en prison. Ne passez pas par la case «Depart». Ne recevez pas Frs 20 000 — Садитесь в тюрьму. Заранее оплачивайте все налоги. Не переходите на клетку «Старт». Не получаете 20 000 франков (фр.).

148

Deux-chevaux — маломощный автомобиль в две лошадиные силы (фр.).

149

Poule — бабенка (фр.).

150

Trompe l'oeil — изобретение, создающее иллюзию реальности (фр.).

151

Objet trouve — найденный объект (фр.).

152

Carte de sejour — вид на жительство (фр.).

153

Полицейская система Франции особенно сложна. Сюртэ Насьональ — это полицейская система, действующая во всей Франции и непосредственно подчиняющаяся министру внутренних дел из Министерства на улице Соссэ. На набережной Орфевр находится префектура, которая выполняет ту же самую работу для Парижа. Есть еще и жандармерия — ее представителей летом можно узнать по мундирам цвета хаки, — которая несет полицейские функции по всей Франции, подчиняясь приказам военного Министра; фактически, это солдаты.

Точно так же существуют и специальные группы: Мобильная гвардия и РКБ — Республиканский корпус безопасности, которые очень мобильны и имеют большую ударную силу. Люазо работал на первую из них — на Сюрте Насьональ, которая, кроме обычной полицейской работы, занималась контрразведкой, экономическим шпионажем (союзами и потенциальными забастовками), азартными играми и пограничным полицейским контролем. Шестьдесят подразделений корпусов РКБ контролировались одним из членов директората (Национальная Безопасность) в Сюрте Насьональ.

154

Старое здание, построенное на месте тюрьмы и примыкающее к площади Маза, возле вокзала Аустерлиц. Используется как морг.

155

Во Франции старшие полицейские офицеры пользуются персональными линиями.

156

Un sourire est different d'un rire — улыбка — это совсем не то, что смех (фр.).

157

Manger les haricots — «есть фасоль», т. е. сидеть в тюрьме (фр.).

158

Entente cordiale — сердечное согласие (фр.).

159

Clochards — нищие (фр.).

160

Cour — двор (фр.).

161

Un decor maison-fin-de-siecle — убранство дома в стиле конца прошлого века (фр.).

162

Ma Griffe — мой коготок (фр.).

163

«Croque monsieur» — горячий сэндвич с сыром и ветчиной (фр.).

164

«Ваbу» — маленькая порция виски.

165

Fortes — грузчики (фр.).

166

Maison de passe — дом свиданий (фр.).

167

Desole — безутешный (фр.).

168

Comediens — актеры, комедианты, притворщики (фр.).

169

Citron presse — выжатый лимон (фр.).

170

Bonne chance — желаю удачи (фр.).

171

Petit dejeuner — завтрак (фр.).

172

Faites des reparations dans toutes vos maisons — сделайте ремонт всех ваших домов (фр.).

173

Teppune — блюдо из зайца (фр.).

174

Нингидрин — цветной реактив в виде красновато-черной пудры. Руки становятся фиолетовыми, так как в коже содержатся аминокислоты. Краска сходит через три дня. От мытья становится только хуже.

175

Baguettes — длинные батоны (фр.).

176

Tant pis — тем хуже (фр.).

177

Jolie pepee — красивая девушка (фр.).

178

The anglais — чай по английски (фр.).

179

Gateau sec — печенье (фр.).

180

ВСДК — внешняя служба документации и контрразведки.

181

Voyeur — проходимец (фр.).

182

Confidant — доверенное лицо (фр.).

183

Bagarre — драка (фр.).

184

Pave — мостовая (фр.).

185

Renseignements generaux — общий отдел информации (фр.).

186

Парижская полиция имеет свою собственную телефонную сеть, независимую от городской телефонной сети.

187

Caille reproductrice — перепелка на развод (фр.).

188

Biscuits pour oiseaux — галеты для птиц (фр.).

189

Melange saxon — саксонская смесь (фр.).

190

Juge d'instruction — судебный следователь (фр.).

191

Enquetes officieuses — официальное расследование (фр.). Согласно французскому законодательству, префект парижской полиции может своей собственной властью, ни с кем не консультируясь и не испрашивая ничьего согласия, произвести арест, вести допрос, расследование, обыск, конфисковывать письма на почте. Он только обязан проинформировать общественного прокурора и сделать так, чтобы в течении двадцати четырех часов заключенный предстал перед магистратом. Заметим, что магистрат — это часть машины закона, а не отдельный функционер, каким он является в Британии.

Когда арестованный предстает перед магистратом — juge d'inseruction, — полиция объясняет, в чем именно человек подозревается, и магистрат управляет сбором улик и показаний. (В Британии, конечно, человек не предстает перед магистратом до тех пор, пока полиция не соберет доказательства.)

Расследование, проводимое до появления в juge d'instruction, называется enquetes officieuses (неформальное расследование). По закону последнее не дает права на обыск и на снятие показаний, но на практике лишь немногие граждане, сталкиваясь с полицией, протестуют против этого.

192

En passant — проходя (мимо) (фр.).

193

Triste — печальный, грустный (фр.).

194

«Honi soit qui mal y pense» — девиз Ордена подвязки: «Да устыдится тот, кто плохо об этом подумает» (фр.).

195

Sole Dieppoise — морской язык по-дьеппски (фр.).

196

Salaud — подлец (фр.).

197

Casse-pieds — зануда, надоедливый человек (фр.).

198

Poulet saute chasseur — соте из курицы по охотничьи (фр.).

199

Ma jolie mome — моя красавица (фр.).

200

Colons — колонизаторы (фр.).

201

В китайских описаниях различаются чистокровные китайцы из небольших этнических групп, живущих в Китае; то же касается вьетнамцев и т. д. Девяносто пять процентов китайского населения составляют китайцы-хань.

202

La patronne — хозяйка (фр.).

203

Форель meuniere — форель по-мельничьи (фр.).

204

Friture — жареное мясо (фр.).

205

vin rouge — красное вино (фр.).

206

coup d'etat — революция (фр.).

207

Ipso facto — в силу самого факта (лат.).

208

Деревня (англ).

209

Лондонская резиденция архиепископа Кентерберийского.

210

От фр. Poule — цыпочка.

211

Разговорное название грибкового заболевания стопы.

212

Одеяние осужденных инквизицией.

213

«Пусть стыдно будет тому, кто об этом подумает плохо». Девиз ордена Подвязки.

214

Британский вымышленный персонаж. Считается прототипом Джеймса Бонда.

215

Места боев и воинских захоронений на Ипре.

216

Моя красивая детка. (фр.).

217

Так называют учащихся и выпускников знаменитой французской Политехнической школы.

218

«Бог мне хозяин, а меч — товарищ» (лат.).

219

До скорой встречи (фр.).

220

Здесь и далее слова марша приведены в переводе В. А. Жуковского.

221

«На службе вермахта», отличительный знак «добровольных помощников» из числа местного населения.

222

Цитата из стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады» в переводе Ю. Колкера.

223

На момент написания книги в Японии расходы на научные исследования в гражданской сфере составляли 2,8 % годового ВНП в сравнении с 1,8 % в США.

224

Мир по-британски.

225

Королевский военно-морской флот насчитывал 62 броненосца, включая находящиеся на стадии достройки, в то время как остальной мир — 95.

226

В 1890 году население основных государств было следующим: Великобритания — 37,4 миллиона человек; Германия — 49,2 миллиона; США — 62,2 миллиона; Франция — 38,3 миллиона; Россия — 116,8 миллиона. Лишь Италия имела меньшее по численности население — 30 миллионов.

227

В 1954 году штат адмиралтейства разросся до 33 788 человек.

228

Пять миллионов — это общее число призванных. Из них только 1 300 000 человек покинули пределы своих стран. В Индии армия насчитывала 3 698 000 человек, из которых 398 613 служили за пределами страны.

229

В документах союзников два основных типа подводных лодок — VII и IX — обычно проходили под названиями «5.00-тонная» и «700-тонная».

230

Во всех источниках неизменно приводится цифра 57, потому что это число подводных лодок, вступивших в строй, однако субмарина «U-18» в 1936 году затонула после столкновения, была поднята со дна и вступила в строй во второй раз.

231

Американские подводники столкнулись с теми же проблемами: их торпеды уходили слишком глубоко, а магнитные взрыватели постоянно отказывали. Королевскому флоту больше повезло с магнитными взрывателями, но все же в особо важных случаях взводился взрыватель ударного типа.

232

После войны на Нюрнбергском процессе Дениц показал под присягой, что единственный за всю войну случай фальсификации судовых документов был после потопления Лемпом «Атении». На самом деле капитан «U-123» также получил приказ внести ложные данные в судовой журнал после потопления нейтрального судна «Ганда». Плававшая под португальским флагом «Ганда» была торпедирована 20 июня 1941 года у побережья Морокко, а после этого расстреляна из палубного орудия. Когда «U-123» вернулась во французский порт Лорьян, Дениц лично приказал капитану фальсифицировать судовой журнал, исключив какое-либо упоминание о боевых действиях в тот день. Изменения были внесены во все пять копий судового журнала, но никто не вспомнил про отчет о стрельбе, отправленный, как обычно, в Торпедный департамент.

233

Высшей наградой за доблесть в фашистской Германии был Железный крест. Он вручался за личный героизм, но иногда им награждались целые группы отличившихся — так, например, в апреле 1941 года Железный крест первого класса получили 1300 моряков экипажа крейсера «Адмирал Шеер». Всего за время войны Железным крестом первого класса было награждено около 300000 человек, а второго класса — 2,5 миллиона. Более высоким знаком отличия был Рыцарский крест, за время Второй мировой войны его получили 6973 человека. Этим орденом награждались, например, капитан подводной лодки, потопивший неприятельские суда общим водоизмещением не ниже определенного, или летчик-истребитель, сбивший определенное количество вражеских самолетов. Еще более высокими степенями были Рыцарский крест с дубовыми листьями (853 награжденных), мечами (150) и бриллиантами (27). Самой высшей степенью был Рыцарский крест с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Его получил лишь один человек — полковник Ганс Рудель, пилот пикирующего бомбардировщика «Ю-87», уничтоживший 532 русских танка и потопивший 2 русских боевых корабля.

234

Первый лорд адмиралтейства — это политик, что-то вроде военно-морского министра. Первый морской лорд — это старший военно-морской офицер адмиралтейства.

235

Награда, приблизительно соответствующая медали за личную храбрость.

236

До сих пор британское правительство отказывается раскрыть подробности работы «бомб», а также то, как были вскрыты более сложные шифраторы «Гехаймшрайбер» фирмы «Сименс». Гордон Вельхман, специалист по «Энигме», полагает, что это молчание объясняется тем, что Великобритания долгое время продавала подобные шифраторы за границу и поэтому не хочет признать, что они уязвимы.

237

Некоторые ошибочно полагают, что «отпечатки пальцев» были образцами «руки» радиста, работающего с ключом Морзе. Однако немцы, зная об этом, часто в целях дезинформации оставляли радистов на берегу. Суть нововведения Миншэлла состояла в том, что идентифицировался сам передатчик.

238

Это был мичман Леонард Смит с линкора «Миссури». После этого за ним прочно укрепилось прозвище «Бисмарк» Смит.

239

Хотя с использованием приемников, работающих на очень длинных волнах, подводная лодка могла принимать радиосигналы, находясь на глубине до 65 футов.

240

Встречные теплое и холодное течения, проходящие через пролив, крайне затрудняли движение через него в погруженном положении.

241

А от немецкого слова «Ausland» — «иностранная», так как эта лодка была построена в 1938 году для Турции и первоначально должна была использоваться в качестве подводного минного заградителя.

242

На «Норфолке» был установлен радар «Тип 286», модификация «ASV Mark II», старой модели с неподвижной антенной.

243

Во многих источниках ошибочно сообщается, что во время войны основная часть нефти в Великобританию поступала из Персии (Ирана) и Ирака. Эта нефть использовалась войсками, действовавшими на Ближнем Востоке, в том числе Средиземноморским флотом Его Величества; но практически вся нефть, поступавшая непосредственно на Британские острова, переправлялась через Атлантический океан.

244

Наоборот, американские подводные лодки за период с 1942 по 1945 год потопили японских транспортных судов общим водоизмещением 8 616 000 тонн, что на три четверти сократило японский торговый флот. Союзники за тот же период потеряли 12 590 000 тонн, но при этом их торговый флот вырос с 32 до 54 миллионов тонн.

245

Найти заслуживающие доверия цифры нелегко. Дениц в своих мемуарах пишет, что из 1170 спущенных на воду лодок 863 вступили в строй, 603 погибли в результате действий противника, 20 погибли по неизвестным причинам, 7 в результате аварий. 81 субмарина была потоплена в портах вследствие воздушных атак и подорвалась на минах, 42 погибли по другим причинам. Еще 215 лодок были уничтожены собственными экипажами после окончания войны (некоторые из которых были восстановлены и вступили в строй). За период войны 38 лодок были списаны по причине повреждений или прихода в негодность. Одиннадцать субмарин были переданы флотам других государств или интернированы в иностранных портах, куда они зашли после полученных повреждений. После окончания войны 153 лодки пришли в порты союзных держав.

246

Исключением не-являются и Наполеоновские войны. Кампания в Испании основывалась на ошибочном предположении, что существует мощная испанская армия, к которой присоединятся английские войска. В Нидерланды и Бельгию Веллингтон отправился, чтобы выступить на стороне Пруссии, Австрии и России. В более отдаленные времена победы при Креси и Азенкуре были одержаны во время походов, а не полномасштабных войн.

247

В армии Веллингтона было 24 000 англичан, а также 43 500 голландцев, бельгийцев и немцев из герцогства Нассау (в настоящее время Гессен). С учетом прусской армии фельдмаршала Блюхера процентное количество англичан становится еще меньше.

248

Правда, существовал договор с Бельгией, заключенный в 1839 году, но он не определял четко обязательства Великобритании и уж, конечно же, не требовал того, чтобы британские войска отправлялись на континент защищать бельгийские границы.

249

Из 2,4 миллиона человек, обследованных медицинскими комиссиями в 1917–1918 годах, свыше 1 миллиона были признаны негодными к службе в армии или годными только к нестроевой службе.

250

В некоторых источниках приводится цифра 620 000. Э. Тейлор оценивает потери немцев в 450 000 человек и утверждает, что много лет назад британская официальная история «проделала трюк, раздув цифру германских потерь до 650 000», создавая видимость, будто немцы потерпели поражение.

251

В их числе был и мой отец.

252

Очень плохим человеком (фр.).

253

В то время британская пехотная дивизия насчитывала 17 500 человек, а пехотная бригада — 3000 человек. В пехотном батальоне — обыкновенно называвшемся стрелковым батальоном — было около 800 человек. Стрелковая рота состояла из 120 человек, в том числе 5 офицеров.

254

Девид Уатт в своей книге «Как началась война» утверждает это, ссылаясь на германские источники.

255

Точнее, шесть бронированных и четыре «легких», а также моторизованные части СС «Союз борьбы». Легкая дивизия — это танковая дивизия с меньшим числом танков.

256

Прозвище английских солдат.

257

13 апреля 1940 года Гитлер лично приказал генералу Дитлю, оборонявшему Нарвик, «в случае необходимости разрушить железную дорогу через горы, по которой доставляется руда, так, чтобы она не подлежала восстановлению». Это показывает, как мало значения он придавал шведской железной руде. Через несколько недель после военных действий в Норвегии Германия захватила французские железнорудные шахты в Лотарингии. Правда, на заключительном этапе войны техническое совершенствование вооружения (в частности высококачественная броня) привело к тому, что Германии стала необходима шведская руда, отличающаяся низким содержанием фосфора.

258

Повод к войне (лат.).

259

В частности Альфред Розенберг, еще в декабре 1939 года пригласивший в Берлин вождя норвежских фашистов Видкуна Квислинга для обсуждения действий в случае захвата Норвегии германскими войсками.

260

Резиденция премьер-министра Великобритании.

261

Фамилия «Спенсер» начинается с «S» — 19-й буквы английского алфавита, а «Черчилль» — с «С», 3-й буквы.

262

Джонатан Грин в своей книге «Путеводитель по крылатым фразам двадцатого века» предполагает, что Черчилля (сказавшего: «Необразованному человеку очень полезно читать сборники цитат»), возможно, вдохновили слова Гарибальди: «Я предлагаю вам только голод, жажду, марш-броски и смерть» и фраза президента Клемансо: «И наконец вы спрашиваете, каковы мои цели в этой войне. Господа, ответ очень прост: победа».

263

Этот исторический вагон был уничтожен в Берлине во время воздушного налета. После войны французы изготовили точную копию, чтобы воссоздать «музей перемирия 1918 года». Однако в нем нет никаких упоминаний об унизительном для Франции договоре июня 1940 года.

264

Мне возразят, американские танки часто горели. Действительно, немецкие танки были менее пожароопасными. Однако проведенные в пустыне испытания показали, что причина этих возгораний в воспламенении боекомплекта, а не в конструкции танка.

265

Гамелен утверждал, что из 2000 имевшихся в мае во французских ВВС самолетов на северо-восточном участке фронта использовалось меньше пятисот.

266

В 1940 году, когда германские войска оккупировали Данию, английские спецслужбы перехватили телеграмму Нильса Бора Отто Фришу, в которой он просил «…передать Мод Рей в Кент», что было интерпретировано как зашифрованное сообщение о процессе расщепления ядер урана. Только после войны выяснилось, что гувернантка детей Бора Мод Рей жила в графстве Кент.

267

Завершающий удар (фр.).

268

Лицом случившегося (фр.).

269

Фюрер, мы продвигаемся вперед! (нем.)

270

Историк Самюэль Митчем утверждает, что 4-й Воздушный флот под командованием генерал-полковника Александра Лоэра, выделенный для поддержки вторжения в Грецию, был усилен 576 самолетами из Сицилии, Франции и Германии, и таким образом общая численность к 5 апреля 1941 года была доведена до 1000 машин. К этому еще необходимо добавить итальянские самолеты.

271

Для действий в Хаббании было выделено десять Ю-52, три четырехмоторных «Юнкерса-90» и шесть «Хейнкелей-111» 4-го воздушного флота. Операция завершилась 31 мая.

272

Jerrican — немецкая банка (англ.).

273

Высшей британской воинской наградой за доблесть является «Крест Виктории». Во время Второй мировой войны им было награждено 182 человека. Не менее престижной наградой является и «Георгиевский крест», кавалерами которого стали 105 человек. Этим орденом награждались как гражданские люди, так и военные, проявившие храбрость не в боевых условиях, например разряжая неразорвавшиеся бомбы. Награждение Мальты, «Георгиевским крестом» является уникальным; в остальных случаях ордена удостаивались отдельные люди.

274

Это Бишоп (72 победы), Коллишоу (60), Баркер (59), Макларен (54), Макэлрой (46), Клакстон (39), Макколл (37), Куигли (34), Картер (31) и Маккивер (30).

275

На первом американском реактивном самолете «Экс-Пи-59А» фирмы «Белл», поднявшемся в воздух в октябре 1942 года, были установлены два изготовленных в США двигателя «Уиттл У-2Б».

276

Ближе всего немцы подошли к созданию стратегического бомбардировщика, построив самолет-снаряд «Фау-1», представлявший собой беспилотный самолет, приводимый в действие примитивным ракетным ускорителем, с боеголовкой, начиненной взрывчатым веществом. Когда у такого снаряда кончалось горючее, он падал на землю. Более совершенной была ракета «Фау-2», но эти разработки появились значительно позже описываемых в данной книге событий.

277

По-английски «пикирующий» — «diving».

278

Поскольку у «Харрикейна» крылья не складывались, он не мог поместиться в шахту лифта, опускавшего самолеты на нижнюю палубу.

279

Всего за эту кампанию немецкая армия потеряла 27 074 человека убитыми, 111 034 ранеными и 18 384 пропавшими без вести.

280

Запрещать (нем.).

281

Кроме этого, имелись специальные бомбы для нанесения ударов по боевым кораблям.

282

В частности, главнокомандующий бомбардировочной авиацией высказал это предложение в письме от 30 августа 1938 года, но министерство авиации никак на него не отреагировало.

283

Эти данные приводит Шпеер, поясняя, что основной ущерб от бомбардировок измерялся не непосредственным снижением промышленного производства, а тем обстоятельством, что свыше 10 000 зенитных орудий и сотни тысяч молодых солдат были задействованы в войсках противовоздушной обороны вместо того, чтобы сражаться с русскими танками на Восточном фронте; кроме того, треть продукции оптической промышленности и до половины продукции электронной промышленности использовались для производства прицелов, радаров и средств связи, используемых в противовоздушной обороне.

284

ВС-300 Игоря Сикорского, впервые поднявшийся в воздух 14 сентября 1939 года, стал первым в мире вертолетом с одним несущим винтом.

285

ТБ-З конструкции Туполева, совершивший первый полет в декабре 1930 года, стал первым в мире современным дальним бомбардировщиком. Его конструкция, усиленные крылья, гофрированный металлический корпус, а также то обстоятельство, что на первой партии были установлены четыре двигателя БМВ-VI, почти не оставляют сомнения в том, что конструкторское бюро Андрея Туполева работало во взаимодействии с немецкими авиаконструкторами. В частности, в создании этого, а также и многих других самолетов Красной армии того периода принимал участие немецкий генерал Фукс, ветеран Первой мировой войны.

286

Многие утверждают, что Сталин нарушил условия договора, захватив Литву, находившуюся в сфере влияния Германии. В действительности в договор были внесены изменения; Германия взамен получила больший кусок Польши

287

В 1990 году компания Би-би-си на основе этих фотографий, в настоящее время хранящихся в государственном архиве США, сделала фильм о переменах, происшедших с английским ландшафтом.

288

Хотя эти цифры являются общепризнанными в Германии, в действительности из 614 000 человек Великой армии Наполеона, начавшей поход на Россию, 302 000 были французы, около 190 000 немцев, австрияков, пруссаков и швейцарцев и около 90 000 поляков и литовцев.

289

Особо нужно выделить истребители МиГ-3, ЛаГГ-3

290

Снаряд 76-миллиметрового орудия, установленного на Т-34, пробивал 48-миллиметровую броню с расстояния 2000 метров и 61-миллиметровую броню с расстояния 1000 метров.

291

Историк Николай Толстой свидетельствует, что один такой штрафной батальон численностью 1500 человек всего за одну обычную атаку потерял 500 человек.

292

Части Красной армии комплектовались не по региональному признаку. Так, латыш мог служить рядом с армянином и казаком. Впрочем, некоторые части все же набирались исключительно по региональному признаку: в частности, в кавалерии служили представители бывших кочевых народов и казаки.

293

Тут автор не прав; подобных морозов в Москве не было за все время наблюдения. В зиму 1941/42 года морозы достигали минус 35 — минус 40 градусов. Подобные нелепые утверждения автора здесь и далее, по-видимому, объясняются тем, что он пользовался в основном немецкими источниками.

294

Автор ошибается. Не говоря о знаменитой «сорокопятке», стоявшей на вооружении Красной армии с середины тридцатых годов, еще перед началом войны в войска стала поступать новая 57-миллиметровая противотанковая пушка ЗИС-2.

295

Производство легкого стрелкового вооружения, достигшее пика в апреле, снизилось до 62 процентов от этого значения. Производство артиллерийских орудий составило лишь 33 процента от максимальных апрельских показателей. Производство тяжелого стрелкового вооружения составило 51 процент от августовского пика, а зенитных орудий был выпущено лишь 71 процент от пика, достигнутого в ноябре.

296

Имеются в виду немецкие танки T-III, T-IV и штурмовые орудия на гусеничном ходу и сопоставимые с ними по боевым возможностям советские танки Т-34 и КВ-1.

297

Воздушный удар по нефтяным месторождениям Кавказа. Верховное командование ВВС, апрель 1940 года (фр.).

298

Совершенно секретно (фр.).

299

Все три офицера после войны погибли при странных обстоятельствах, пытаясь получить деньги. Неизвестно, помогли ли японцам переданные ими сведения.

300

Временное соглашение (лат.).

301

Вес пустого «Зеро» составлял 3704 фунта (1680 кг), в то время как вес «Уайддкэта» был равен 5238 фунтам, при этом его двигатель едва развивал мощность 1000 л. с. П-40, оснащенный таким же по мощности двигателем, был еще тяжелее.

302

Япония и Гавайские острова находятся по разные стороны международной линии перемены дат, поэтому по Гавайскому времени этот день — 7 декабря.

303

Многие английские историки утверждают, что первой построила специально разработанный авианосец Великобритания, однако японские судостроители работали быстрее. Английский авианосец «Гермес» водоизмещением 10 850 тонн был заложен в январе 1918 года и вступил в строй в феврале 1924 года. «Хосю» водоизмещением 7470 тонн был заложен в конце 1919 года, но вступил в строй в конце 1922 года, и полетные испытания начались в феврале 1923 года. Несмотря на то что «Гермес» был более крупным судном, он нес только 15 самолетов, в то время как «Хосю» — 21. Первый американский специально спроектированный авианосец «Рейнджер» водоизмещением 14 500 тонн был построен в 1934 году. Он нес на борту 86 самолетов. Первый в мире английский авианосец «Фьюриес» (1917 год) был переделан из корпуса крейсера. Первый американский авианосец «Лэнгли» (1922 год) был переделан из корпуса транспортного судна.

304

Количество самолетов на новых авианосцах класса «Илластриес» также было ограничено вследствие тесных ангаров, что объяснялось бронированием полетной палубы.

305

Для сравнения, в небольшой Югославии гораздо большее число немецких дивизий так и не смогло подавить партизанское движение.

Content

Лен ДЕЙТОН
Избранные произведения
в одном томе

ГАРРИ ПАЛМЕР (цикл)

Секретное досье (роман)

Вступление

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Приложение

Мидуэй II

Конопля индийская (марихуана)

Джо-1

Граната

«Юлий Цезарь»

Нейтронная бомба

Рэдж Кавендиш

Центры для содержания под стражей задержанных правонарушителей

ТАП

Кровавый круг (роман)

Ключ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Приложения

1. Прослушивание телефонов

2. Остин Баттерворт (ОССИ)

3. Операция «Бернард»

4. «Олтерра»

5. Курьер

6. Лейтенант Петерсон Б. Т

Берлинские похороны (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Приложение 5

Приложение 6

Мозг стоимостью в миллиард долларов (роман)

Раздел 1 Лондон и Хельсинки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Раздел 2 Лондон

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Раздел 3 Хельсинки

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Раздел 4 Ленинград и Рига

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Раздел 5 Нью-Йорк

Глава 15

Глава 16

Раздел 6 Сан-Антонио

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Раздел 7 Нью-Йорк

Глава 20

Раздел 8 Лондон

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Раздел 9 Хельсинки и Ленинград

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Раздел 10 Лондон

Глава 27

Глава 28

СМЕРТЬ — ДОРОГОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

ТОЛЬКО КОГДА Я СМЕЮСЬ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

БОМБАРДИРОВЩИК (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

РАССКАЗ О ШПИОНЕ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ВЧЕРАШНИЙ ШПИОН (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

В ПАРИЖЕ ДОРОГО УМИРАТЬ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Главе 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

БРИТАНСКИЕ СС (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

ВТОРАЯ МИРОВАЯ (ошибки, промахи, потери)

Вступление

Часть I БИТВА ЗА АТЛАНТИКУ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II ГИТЛЕР ЗАВОЕВЫВАЕТ ЕВРОПУ

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть III ВОЙНА В СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть IV ВОЙНА В ВОЗДУХЕ

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть V «БАРБАРОССА»: НАПАДЕНИЕ НА РОССИЮ

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть VI ЯПОНИЯ ВСТУПАЕТ В ВОЙНУ

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Примечания