Джеймс БЛИШ

Избранные произведения

в одном томе

ДЕЛО СОВЕСТИ

(роман)

Поведаю я диспозицию уличную Рима со дня основания города сего… а во второй части поведаю вам я о святости места сего наихристианнейшего. Лишь то запечатлит перо мое, что в хрониках нахожу или что собственными зрил очами.

Джон Кэпгрейв. «Услада паломникам»[1]

Человек задумается, единственно если вое препятствовать ему действовать.

Жан Жак Руссо

Человек созидает, единственно если свершение действия прибавляет к его загадке.

Джеральд Хэрд

Предисловие

Роман этот не о католицизме, но поскольку главный герой его — католический теолог, то книга неизбежно содержит ряд моментов, довольно болезненных для приверженцев католического и (в меньшей степени) англиканского вероисповедания. Читатели же, лишенные доктринальных предубеждений, вряд ли вообще обратят на эти моменты особенное внимание — не говоря уж о том, чтобы вознегодовать.

При написании романа я предполагал, что как обряды, так и вероучение римской католической церкви в течение века претерпят определенные метаморфозы, существенные и не очень. Публикация книги в Америке показала, что католики не имели бы ничего против моего Басрского Собора, против того, как я воспроизвел всю небезызвестную изящнейшую дискуссию, с пупков начиная и геолого-палеонтологическими данными заканчивая, и как разделался с тонзурой; но по двум позициям они не позволили бы мне хоть на шаг отступить от того, что можно найти в «Католической энциклопедии» 1945 года издания. (Ни один ученый до сих пор почему-то не возмутился тем, как я разделался к 2045 году с частной теорией относительности.) И вот о каких позициях речь.

Первое. Я предположил, что к 2050 году обряд экзорцизма станет анахронизмом далекого средневековья, и даже в духовных семинариях обучать ему будут лишь формально — настолько, что изгонять беса не придет в голову даже иезуиту; особенно в ситуации, когда экзорцизм приходит на ум в последнюю очередь, да и вообще едва ли уместен. Но даже в наше время не-католики, как правило, не верят, что церковь до сих пор практикует экзорцизм; он кажется примитивней и утрированнее даже рясы и тонзуры, чья родословная также восходит к XIII веку. Тогда же, например, было принято звонить в специальным образом освященные колокола, дабы разогнать грозовые тучи; это больше не практикуется, а потому, на мой взгляд, более чем допустимо предположить, что к 2050 году экзорцизм станет обрядом столь же рудиментарным.

Второе. Я предположил, что к 2050 году достаточно осведомленный мирянин будет вправе соборовать — как, например, в наше время крестить. Разумеется, сегодня это еще не так — и, надеюсь, мое раздражение критиками, полагающими, якобы по лености своей я считаю, будто все уже обстоит именно так, простительно. Эти любители от теологии забывают, что поначалу ни одно из таинств не могло отправляться иначе как священнослужителем; и тот факт, что соборование поныне пребывает в той же категории, — отнюдь не данность, а результат упорной борьбы, что ведется церковью вот уже немало веков. Аналогичная борьба, только по поводу крещения, была незамедлительно проиграна, и поражение это было неизбежно во времена, когда численность населения мала, смертность высока, а эпидемии часты — так что приходится признать драгоценность каждой души с момента появления на свет. Сегодня и (к моему величайшему опасению) завтра нашему перенаселенному неомальтузианскому миру с нашим коллективным ангелом смерти — бескрылым, безликим и с очень длинными руками — грозят жертвы столь массовые, что никакой популяции священнослужителей не отпеть всех безвременно усопших; а поскольку я все же считаю церковь учреждением, в основе своей скорее милосердным (хотя зачастую может показаться и наоборот), то предположил, что к 2050 году в вопросе о соборовании та пойдет на уступки.

Разумеется, любой вправе не согласиться с моей логикой; надеюсь только, мне не будут приводить в пример доктрину 1945 года как самодостаточную вплоть до 2050-го.

Многие из писавших мне считают, что заключению главного героя о природе Литии вовсе не обязательно полагалось быть именно таким; но мне было лестно получить несколько писем от теологов, осведомленных — очевидно, в отличие от большинства моих корреспондентов — о нынешней позиции католической церкви в вопросе о множественности миров. (Как обычно, церковь как институт куда дальновидней большинства своих отдельно взятых приверженцев.) Вместо того, чтобы оправдывать прорыв в моем герое манихейства — причем словами в основном его же собственными, — я позволю себе сослаться на мнение мистера Джеральда Хэрда, лучше всех подытожившего ситуацию (чего и следовало ожидать от писателя столь талантливого, да еще теологически образованного).

Если — как предполагает ныне большинство астрономов, и среди них иезуиты — существует множество планет, на которых есть разумная жизнь, «любая из таких планет (в Солнечной системе или за ее пределами) должна относиться к одной из трех категорий:

а) Планета населена существами разумными, но душой не наделенными; следовательно, обращению в истинную веру те не подлежат, но отношение к ним сочувственное.

б) Планета населена существами разумными, наделенными душой и падшими вследствие греха первородного, но не всенепременно родового; следовательно, те подлежат обращению в истинную веру, причем с чрезвычайным миссионерским милосердием.

в) Планета населена существами разумными и наделенными душой, но не ведавшими грехопадения; следовательно, те:

1) населяют безгрешный мир-рай;

2) значит, входить в контакт с ними должно не с целью пропаганды, а дабы вызнать (о чем мы можем только догадываться), как живут существа, не лишавшиеся благодати, в абсолюте наделенные всеми достоинствами, бессмертные и совершенно счастливые, ибо непрерывно сознают Божественное присутствие и сопричастность».

По-моему, нельзя не заметить (вслед за Руис-Санчесом), что Лития не относится ни к одной их этих трех категорий; отсюда и все нижеследующее.

Автор же, хотелось бы добавить, вообще агностик и какой-то определенной позиции в данном вопросе не придерживается. Замысел его заключался в том, чтобы написать о человеке, а не о вероучении.

Джеймс Блиш, «Эрроухэд». Милфорд, Пенсильвания, 1958 г.

Книга I

I

Каменная дверь оглушительно хлопнула. Это мог быть только Кливер; не нашлось еще двери столь тяжелой или хитроумно запирающейся, чтоб он не сумел хлопнуть ею с грохотом, предвещающим Судный день. И ни на одной планете во всей Вселенной не было атмосферы столь плотной и влажной, чтобы грохот этот приглушить — даже на Литии.

Отец Рамон Руис-Санчес, уроженец Перу, строго блюдущий четыре полагающихся иезуитскому монашеству обета, продолжал чтение. Сколько еще пройдет, пока нетерпеливые пальцы Пола Кливера управятся со всеми застежками лесного комбинезона… а проблема-то тем временем остается. Проблеме уже больше века от роду — впервые сформулирована в 1939 году, но церкви до сих пор как-то не по зубам. И дьявольски сложна (наречие из официального лексикона, подобранное буквалистски точно и понимания требующее буквального). Даже роман, в котором она выдвигается, внесен в «индекс экспургаториус»[2] и доступен духовным изысканиям Руис-Санчеса только благодаря принадлежности к ордену.

Он перелистнул страницу, краем уха слыша топот и бормотание в тамбуре. Текст тянулся и тянулся, становясь чем дальше, тем запутаннее, зловещее, неразрешимее.

«…Магравий угрожает Аните домогательствами Суллы — дикаря-ортодокса (и главаря дюжины наемников, сулливани), желающего свести Фелицию с Григорием, Лео Вителлием и Макдугаллием, четырьмя землекопами, — если Анита не уступит ему, Магравию, и не усыпит в то же время подозрений Онуфрия тем, что станет исполнять с ним супружеский долг, когда последний того пожелает. Анита, заявляющая, будто обнаружила кровосмесительные посягательства Евгения с Иеремией…»

Тут он опять потерял нить. Евгений с Иеремией… А, да — в самом начале они упоминались как «филадельфийцы», адепты братской любви (и тут очередное преступление кроется, двух мнений быть не может), состоявшие в близком родстве и с Фелицией, и с Онуфрием; последний — муж Аниты и, очевидно, главный местный злодей. К Онуфрию же, кажется, вожделел Магравий, подстрекаемый домогаться Аниты рабом Маурицием — похоже, с потакания самого Онуфрия. Правда, Анита прослышала об этом от своей камеристки, Фортиссы, что сожительствовала (по крайней мере когда-то) с Маурицием и имела от него детей — так что подходить к изложенной истории следовало с особой осторожностью. Да и вообще, признание Онуфрия, с которого все началось, было исторгнуто под пыткой — которой он, правда, согласился подвергнуться добровольно; но все же под пыткой. Что до связи Фортисса — Мауриций, та представлялась еще гипотетичней; собственно, это не более чем предположение комментатора, отца Уэйра…

— Рамон, помоги, пожалуйста, — позвал вдруг Кливер. — Мне тут не распутаться и… нехорошо.

Биолог-иезуит отложил роман и, встревоженный, встал: от Кливера подобных признаний слышать еще не доводилось.

Физик сидел на плетеном тростниковом пуфе, набитом мхом наподобие земного сфагнума, и пуф трещал под его весом. Из комбинезона Кливер выбрался только наполовину, а бледное лицо сплошь покрывали бисеринки пота, хотя шлем уже валялся в стороне. Короткие, мясистые пальцы неуверенно теребили молнию, застрявшую между слоями стекловолокна.

— Пол! Ну что ж ты сразу не сказал, что заболел? Отпусти молнию, так еще больше клинит. В чем дело?

— Сам не знаю, — тяжело выдохнул Кливер, но молнию выпустил. Руис-Санчес присел рядом на корточки и принялся вправлять бегунок на место, зубчик за зубчиком. — Забрел в самую гущу джунглей, искал там новые выходы пегматита. Была у меня одна давняя мысль, насчет лоцман-травы… ну, которая растет там, где много трития… в промышленных масштабах.

— Не дай-то Бог, — пробормотал под нос Руис-Санчес.

— Чего? В любом случае, все без толку… ящерицы одни, попрыгунчики там, всякая обычная нечисть. А потом напоролся… на ананас, что ли… и один шил проткнул комбинезон… и оцарапал. Я было подумал, ничего серьезного, но…

— Зря, что ли, мы паримся в этой стеклодряни? Ну-ка, посмотрим, что там у тебя такое. Давай, подними ноги, снимем сапоги… Ого, где это тебя так…? Да, смотрится, надо сказать, впечатляюще. На что еще жалуемся?

— Саднит во рту.

— Открой, — скомандовал иезуит.

Когда Кливер подчинился, стало ясно, что жалобу его смело можно считать преуменьшением года: всю слизистую обсыпали пренеприятные на вид и наверняка весьма болезненные язвочки с четко очерченными — будто крошечными формочками для печенья — краями.

От комментариев биолог воздержался и постарался придать лицу выражение, вербально формулируемое словами вроде: «Можете идти». Если физику непременно нужно преуменьшать серьезность недомогания, Руис-Санчес ничего не имеет против. Не стоит на чужой планете лишать человека привычных защитных механизмов.

— Пошли в лабораторию, — сказал Руис-Санчес. — У тебя там какое-то воспаление.

Кливер поднялся и, не слишком твердо ступая, проследовал за иезуитом. В лаборатории Руис-Санчес снял с нескольких язвочек мазки, растер по предметным стеклам и погрузил в краситель. Пока шло окрашивание по Грамму, он убивал время, отправляя старый ритуал: фокусировал зеркальце микроскопа на блестящем белом облаке за окном. Когда прозвенел таймер, Руис-Санчес взял первое стекло, промыл, прокалил, высушил и вставил в держатель.

Как он и опасался, бацилл и спирохет, характерных для обычной язвенно-некротической ангины Венсана — на которую указывала вся клиническая картина и которая прошла бы за ночь после таблетки спектросигмина, — биолог увидел в окуляр всего ничего. Микрофлора рта у Кливера была в порядке, разве что несколько активизировалась из-за воспаления.

— Сделаю-ка я тебе укол, — мягко произнес Руис-Санчес — А потом давай-ка сразу на боковую.

— Вот уж дудки, — отозвался Кливер. — У меня и так дел, наверно, раз в десять больше, чем можно разгрести, и то если ни на что не отвлекаться.

— Болезнь всегда не вовремя, — согласился Руис-Санчес. — Но если с работой и так завал, один-два дня погоды не сделают.

— А что у меня? — спросил с подозрением Кливер.

— Ничего, — едва ли не с сожалением отозвался Руис-Санчес — В смысле, ничего инфекционного. Но «ананас» крепко тебе удружил. На Литии почти у всех растений этого семейства листья или шипы покрыты ядовитыми для нас полисахаридами. Гликозид, который сегодня тебя подкосил, судя по всему, ближайший родственник того, который встречается в нашем морском луке. Короче, по симптомам оно у тебя сильно напоминает язвенно-некротическую ангину, только протекает гораздо тяжелее.

— И надолго это? — поинтересовался Кливер. По привычке он артачился, но явно уже намеревался пойти на попятную.

— На несколько дней — пока не выработается иммунитет. От гликозидного отравления я тебе вколю специальный гамма-глобулин; на какое-то время полегчает, а там и свои антитела вырабатываться начнут. Но пока суд да дело, Пол, лихорадить будет сильно; и мне придется держать тебя на антипиретиках — в здешнем климате лихорадка смертельно опасна… в буквальном смысле.

— Знаю, знаю, — проговорил Кливер уже спокойно. — И вообще, чем больше узнаю об этой планете, тем менее склонен голосовать «за», когда дело дойдет до голосования. Ну, где там твой укол — и аспирин? Наверно, мне надо бы радоваться, что это не бактериальная инфекция — а то змеи тут же напичкали бы меня своими антибиотиками под завязку.

— Вряд ли, — отозвался Руис-Санчес — Не сомневаюсь, у литиан найдется более чем достаточно лекарств, которые нам, в конечном итоге, сгодятся — но разве что в конечном итоге; а пока можешь расслабиться — их фармакологию нам еще предстоит изучать с азов. Ладно, Пол, шагом марш в гамак. Минут через десять ты пожалеешь, что не умер прямо на месте, это я тебе обещаю.

Кливер криво усмехнулся. Покрытое бисеринками пота лицо под грязно-светлой шапкой густых волос даже сейчас казалось высеченным из камня. Он поднялся и сам, демонстративно, закатал рукав.

— А уж как проголосуешь ты, можно не сомневаться, — заметил он. — Тебе ведь нравится, эта планета, да? Настоящий рай для биолога, как я погляжу.

— Нравится, — подтвердил священник, улыбаясь в ответ.

Кливер направился в комнатушку, служившую общей спальней, и Руис-Санчес последовал за ним. Если не считать окна, комнатушка сильно смахивала на внутренность кувшина. Плавно изогнутые, без единого стыка стены были из какого-то керамического материала, который никогда не запотевал и не казался на ощупь влажным; но и совсем сухим, впрочем, тоже. Гамаки подвешивались к крюкам, врастающим прямо в стены, словно весь домик, с крюками вместе, был целиком вылеплен и обожжен из единого куска глины.

— Тут явно не хватает доктора Мейд, — произнес Руис-Санчес. — Она была бы в полном восторге.

— Терпеть не могу, когда женщины лезут в науку, — невпопад отозвался Кливер со внезапным раздражением. — Никогда не поймешь, где у них кончаются гипотезы и начинаются эмоции. Да и вообще, что это за фамилия — Мейд?

— Японская, — ответил Руис-Санчес. — А зовут ее Лью. Семья следует западной традиции и ставит фамилию после имени.

— А… — так же внезапно Кливер потерял к вопросу всякий интерес — Собственно, мы говорили о Литии.

— Ну, не забывай, до Литии я вообще никуда не летал, — проговорил Руис-Санчес — Подозреваю, я был бы в восторге от любой обитаемой планеты. Бесконечная изменчивость форм жизни, вездесущая изощренность… Удивительно… Полный восторг.

— И чем тебе мало… изменчивости с изощренностью? — поинтересовался Кливер. — Зачем еще Бога примешивать? Смысла, по-моему, никакого.

— Наоборот, только это и придает смысл всему прочему. Вера и наука отнюдь не исключают друг друга — совсем наоборот. Но если во главу угла поставить научный подход, а веру исключить вовсе, если встречать в штыки все, что строго не доказуемо, то не останется ничего, кроме череды пустых телодвижений. Для меня заниматься биологией — это… все равно, что свершать религиозный обряд, ибо я знаю, что все сущее сотворено Богом, и каждая новая планета, со всем, что на ней, это очередное подтверждение Его всемогущества.

— Человек убежденный, одно слово, — пробормотал Кливер. — Как и я, впрочем. К вящей славе человека, вот как я сказал бы.

Он грузно растянулся в гамаке. Выдержав для приличия паузу, Руис-Санчес взял на себя смелость уложить на сетку свесившуюся наружу — вероятно, по забывчивости — ногу. Кливер ничего не заметил. Начинал действовать укол.

— Абсолютно согласен, — сказал Руис-Санчес. — Но это лишь полцитаты. Кончается же так: «…и к вящей славе Божией»[3].

— Только проповедей не надо, святой отец, — встрепенулся Кливер и добавил тоном ниже: — Прости, я не хотел… Но для физика это не планета, а сущий ад. Принеси все-таки аспирин. Меня знобит.

— Конечно.

Руис-Санчес поспешно вернулся в лабораторию, смешал в изумительной литианской ступке салицилово-барбитуратную пасту и сформовал таблетки. (В здешней влажной атмосфере хранить таблетки невозможно; слишком они гигроскопичны.) Жалко, не поставить на каждую клейма «Байер» (если панацеей для Кливера является аспирин, пусть лучше думает, будто его и принимает) — где же тут возьмешь трафарет? Священник отправился в спальню, неся на подносе две таблетки, кружку и графин воды, очищенной фильтром Бекерфельда.

Кливер уже спал — Руис-Санчесу с трудом удалось его растолкать. Неудобно, конечно, однако — что поделаешь; зато проснется на несколько часов позже — и ближе к выздоровлению. Как бы то ни было, Кливер едва ли осознал, что глотает таблетки, и вскоре опять задышал тяжело и неровно.

Руис-Санчес вернулся в тамбур и принялся исследовать лесной комбинезон. Найти прореху от давешнего шипа оказалось несложно залатать ее вообще будет раз плюнуть. По крайней мере, гораздо легче, чем убедить Кливера, что от выработанного на Земле иммунитета здесь проку ни малейшего, а посему не стоит почем зря напарываться на всякие там шипы. «Интересно, — думал Руис-Санчес, — как там наши коллеги-комиссионеры? Их тоже еще надо убеждать?»

Растение, что так его подкосило, Кливер назвал «ананасом». Любой биолог мог бы сказать Кливеру, что даже земной ананас — штука небезопасная и съедобная только в силу непонятного, но крайне удачного каприза природы. А на Гавайях, насколько помнилось Руис-Санчесу, тропический лес непроходим без плотных штанов и тяжелых сапог. Даже на «доуловских» плантациях[4] густые заросли неукротимых ананасов могут в кровь изодрать незащищенные ноги.

Иезуит перевернул комбинезон. Заклинившая молния была из пластика, в молекулу которого вводились свободные радикалы всевозможных земных противогрибковых соединений, в основном тиолутина. К препарату этому литианские грибки относились с должным почтением, но сама молекула пластика при местной влажности и жаре нередко спонтанно полимеризовалась, что и произошло на сей раз: один из зубцов напоминал теперь зернышко воздушной кукурузы.

Пока Руис-Санчес трудился над молнией, успело стемнеть. Раздалось приглушенное фырканье, и во всех углах вспыхнули теплые желтые огоньки. Горел природный газ, запасы которого на Литии были поистине неистощимы. Специально зажигать горелки не требовалось: начав поступать, газ адсорбировался катализатором, и вспыхивало пламя. Если требовался свет поярче, в пламя вдвигалась известковая калильная сетка на поставце из огнеупорного стекла; однако священник больше любил тускловато-желтое освещение, которое предпочитали сами литиане, и ярким светом пользовался только в лаборатории.

Разумеется, совсем без электричества земляне обходиться не могли и вынуждены были время от времени задействовать свои генераторы. Об электродинамике литиане знали сравнительно мало — зато их электростатика значительно опережала земную. Природных магнитов на планете не было, и магнетизм литиане открыли буквально за несколько лет до прилета комиссии. Явление наблюдали не в железе (его на планете практически не встречалось), а в жидком кислороде, из которого не так-то легко изготовить сердечник генератора.

По земным меркам достижения литианской цивилизации выглядели откровенно странно. Двенадцатифутовые разумные рептилии соорудили несколько больших электростатических генераторов и превеликое множество маломощных, но не имели ничего даже отдаленно напоминающего телефон. Практические познания их об электролизе превосходили земные, но передача тока, например, на милю считалась выдающимся техническим достижением. Электромоторов в земном понимании у них не было, зато вовсю летали межконтинентальные реактивные транспорты, движимые статическим (!) электричеством. Кливер говорил, будто бы понимает, в чем дело; Руис-Санчесу же не было понятно ничего (а когда Кливер начинал распространяться про электрон-ионную плазму и разогрев индукцией на радиочастотах — и того меньше).

Литиане развернули совершенно изумительную радиосеть, узлы которой, в числе прочего, служили навигационными маяками, отслеживая всю динамику в реальном времени и привязываясь (вот живое воплощение парадоксального литианского гения!) к дереву. При всем том с электронно-лучевыми трубками до сих пор разве что в лабораториях возились, а теория атомизма была не сложнее демокритовской.

Частично парадоксы эти можно было, разумеется, объяснить тем, чего на Литии не хватало. Подобно любой крупной вращающейся массе, Лития обладала магнитным полем — но как тут откроешь магнетизм, если на планете фактически нет железа. С явлением радиоактивности литиане не сталкивались — по крайней мере, до прибытия землян, — что объясняло смутную атомную теорию. Подобно древним грекам, литиане обнаружили, что трение шелка о стекло порождает один вид энергии или заряда, а шелка об янтарь — другой; от этого они пришли к генераторам ван де Граафа, электрохимии и реактивным самолетам на статическом электричестве — но, в отсутствие подходящих металлов, до мощных аккумуляторов дело не дошло, а электродинамика как наука только-только зарождалась.

Но в тех областях, где стартовые условия оказались благоприятней, литиане добились впечатляющих успехов. Несмотря на плотную облачность и постоянно висящую в воздухе мелкую морось, наблюдательная астрономия была развита превосходно — за что благодарить следовало местную луну, рано обратившую внимание литиан вовне. Это, в свою очередь, объясняло хороший задел в оптике — и сногсшибательные, иначе не скажешь, успехи в обработке стекла. Химия их взяла все, что могла, как из морей, так и джунглей. Океан давал агар-агар, йод, соль, рассеянные в воде металлы — не говоря уж о пищевых продуктах. А джунгли обеспечивали почти всем остальным: резиной, древесиной любой твердости, пищевыми и эфирными маслами, натуральными волокнами, фруктами и орехами, танином, красками, лекарствами, пробкой, бумагой. Почему-то — и никак было не взять в толк, почему — охота не практиковалась. У иезуита сложилось впечатление, будто дело в некоем религиозном запрете, — однако религии у литиан не было и в помине; да и многих морских животных они ели без малейших угрызений совести.

Он со вздохом уронил комбинезон на колени, хотя деформированный зубец еще требовал долгой шлифовки. Снаружи, в обволакивающей дом влажной темноте, Лития давала концерт по полной программе. Монотонное гудение, перекрывавшее почти весь доступный человеческому уху диапазон частот, звучало как-то по-новому. Гудели неисчислимые скопища насекомых: вдобавок к привычным шуршанию, стрекоту и жужжанию, многие издавали пронзительные, едва ли не птичьи трели. В некотором смысле, это было удачно, поскольку птиц на Литии не водилось.

«Не так ли, — думал Руис-Санчес, — звучал Эдем до того, как в мир пришло зло?» По крайней мере, слышать такие песни в родном Перу ему не доводилось.

Угрызения совести — вот с чем, собственно, ему следует разбираться, а не с лабиринтами таксономии[5], которые непроходимо перепутались еще на Земле, задолго до эры космических полетов, до того, как каждая новая планета стала добавлять к лабиринту по витку, а каждая звезда — по новому измерению. То, что литиане двуноги, происходят от рептилий, отдаленно родственны сумчатым и имеют систему кровообращения, как у земных пернатых, — все это не более чем интересно из общих соображений. А вот то, что их могут мучить угрызения совести — если, конечно, могут, — вот это жизненно важно.

Взгляд его упал на стенной календарь — иллюстрированный, извлеченный Кливером из багажа еще по прибытии; девица на картинке смотрелась непредвиденно скромно — из-за больших блестящих пятен оранжевой плесени. Сегодня было 19 апреля 2049 года. Почти Пасха; самое наглядное напоминание, что для внутренней жизни тело — лишь покров. Тем не менее лично для Руис-Санчеса год значил ничуть не меньше, чем дата, поскольку следующий, 2050-й, будет Святым годом.

Церковь вернулась ко древнему обычаю, впервые официально признанному Бонифацием VIII в 1300 году, — объявлять великое всепрощение только раз в полвека. Если Руис-Санчеса в следующем году не будет в Риме, когда отворится святая дверь, — больше на его веку такого не повторится.

«Торопись! Торопись!» — нашептывал некий внутренний демон. Или то был голос совести? Что, если грехи его уже настолько обременительны (а сам он об этом и не подозревает), что паломничество необходимо, причем жизненно. Или это он, в свою очередь, поддался греху гордыни?

Как бы то ни было, работа должна идти своим чередом. Их четверых послали на Литию — определить, годится ли планета для установки пересадочной станции, и не сопряжено ли строительство с риском для литиан или землян. Как и Руис-Санчес, остальные трое членов планетографической комиссии были, в первую очередь, учеными; но он-то знал, что его рекомендация будет, в конечном итоге, опираться на совесть, а не на таксономию.

А совесть, как и сотворение мира, негоже торопить. Ее даже не подчинишь расписанию.

Озабоченно скривившись, он буравил невидящим взглядом недочиненный комбинезон, пока из спальни не донесся стон Кливера. Тогда Руис-Санчес поднялся и вышел, оставив тамбур негромкому шипению газовых огней.

II

Сквозь овальное окно дома, отведенного Кливеру и Руис-Санчесу, открывался вид на коварно пологий склон, уходящий к едва различимой южной оконечности Нижней бухты, что составляла часть Сфатского залива. Весь берег представлял собой соленую топь — как и почти любое литианское побережье. В прилив море растекалось на добрую половину прилегающей равнины, затопляя даже самые возвышенные места, по меньшей мере, на ярд. В отлив — как, например, сейчас — на симфонию джунглей накладывался отчаянный лай земноводных рыб, зачастую доброго десятка сразу. Когда облака не застилали маленького диска луны, и город представал в необычно ярком освещении, можно было углядеть растянувшийся в прыжке силуэт какой-нибудь амфибии или сигмой змеящийся в иле след литианского крокодила, что преследовал добычу чересчур резвую, но которую все равно когда-нибудь обязательно нагонит — за ничтожно малое по геологическим меркам время.

Еще дальше — обычно невидимый даже днем из-за вечного тумана — лежал противоположный берег Нижней бухты, такой же равнинный и полузатопленный, плавно переходящий в джунгли, что тянулись уже без перерыва на сотни миль к северу, до самого экваториального моря.

А из окон спальни открывался вид на город, Коредещ-Сфат, столицу гигантского южного континента. Как и у всех литианских городов, самой примечательной его характеристикой, с точки зрения землянина, была полная неприметность. Низкие домики, сформованные из набранной тут же глинистой почвы, сливались с землей, ничем не выдавая себя даже наметанному глазу опытного наблюдателя.

Большинство старых зданий были прямоугольными и без известкового раствора складывались из блоков прессованной земли. С течением десятилетий блоки утрамбовывались все плотнее и плотнее, и, в конце концов, если здание становилось ненужным, оказывалось проще оставить его без толку стоять, чем сносить. Впервые земляне почувствовали себя на Литии несколько неуютно, когда Агронски пришла в голову злополучная мысль: вызваться снести одно из таких сооружений с помощью ТДХ, неизвестной литианам взрывчатки-гравиполяризатора, взрывная волна от которой, распространяясь в заданной плоскости, как масло резала даже стальные балки. Огромный толстостенный пакгауз, о котором шла речь, стоял вот уже три литианских века — 312 земных лет. Взрыв произвел чудовищный грохот и учинил массовый переполох; но, когда пыль рассеялась, пакгауз стоял, даже не покосившись.

Новые строения бросались в глаза при ярком солнце; дело в том, что примерно полвека назад литиане начали применять в строительстве свои широчайшие познания в керамике. Такие дома могли принимать совершенно произвольные квазибиологические формы — не то чтобы совсем аморфные, но и ни на что конкретное не похожие; больше всего они напоминали загадочные конструкции из вареных бобов, некогда грезившиеся земному художнику Сальвадору Дали. Будучи сооружен по вкусу владельца, ни один дом не напоминал соседних, — но при этом ухитрялся отражать характер литианского общества в целом и той земли, от которой произошел. Впрочем, и новые дома ничем не выделялись бы на фоне джунглей, не будь они покрыты глазурью, которая ослепительно блестела — в редкие солнечные дни и если смотреть под правильным углом. При первых наблюдениях с воздуха именно этот переменчивый блеск подсказал землянам, где в бесконечных литианских джунглях кроется разумная жизнь. А что разумная жизнь на Литии есть, никто и не сомневался: планета испускала мощнейшие радиоимпульсы, которые улавливались далеко в космосе.

Направляясь к гамаку Кливера, Руис-Санчес в десятитысячный, по меньшей мере, раз бросил взгляд на город. Для священника Коредещ-Сфат был все равно что живое существо; ни разу столица не представилась ему одинаковой. Руис-Санчес находил город исключительно прекрасным. А также исключительно странным — уж насколько непохожи друг на друга земные города, но этот отличался от них от всех.

Он проверил у Кливера дыхание и пульс. Те оказались необычно учащенными — даже для Литии, где высокое парциальное давление атмосферного углекислого газа повышало у землян «пэ-аш» крови и стимулировало дыхательный рефлекс. Тем не менее священник решил, что опасности это не представляет — пока не увеличилось потребление кислорода. Пусть лучше Кливер спит, хоть и беспокойно; нечего тревожить зря.

Конечно, если вдруг в город забредет дикий аллозавр… Но это ничуть не более вероятно, чем если бы в самый центр Нью-Дели забрел дикий слон. Возможно, спору нет, возможно — только почти никогда не случается. А других опасных животных — по крайней мере, способных вломиться в запертый дом, — на Литии просто нет. Даже крысам — точнее, весьма многочисленным яйценосным сумчатым, здешнему аналогу крыс — в керамический дом не проникнуть.

Руис-Санчес сменил воду в графине, поставленном в нишу подле изголовья кливеровского гамака, вернулся в тамбур и облачился в сапоги, плащ и непромокаемую шляпу. Стоило отворить каменную дверь, и волной нахлынули звуки ночной Литии, а порыв морского ветра вместе с клочьями пены принес характерный галогенный запах, традиционно именуемый соленым. Моросил мелкий дождь, и каждый фонарь был окружен пляшущим ореолом. Вдалеке медленно скользил по воде огонек. Возможно, колесный рейсовый каботажник направлялся на Иллит — огромный остров посреди Верхней бухты на границе Сфатского залива и экваториального моря.

Выйдя наружу, Руис-Санчес повернул штурвальчик запора, и с трех сторон двери выдвинулось по засову. Достав из кармана плаща кусок мягкого местного мела, он вывел на специальной табличке под козырьком литианские символы, означающие «Здесь больной». Этого должно быть достаточно. Если кто захочет войти, дверь откроется простым поворотом колеса (о замках на Литии и слыхом не слыхивали), но литиане — также будучи животными прежде всего общественными[6] — правила поведения соблюдали не менее неукоснительно, чем законы природы.

Заперев дом, Руис-Санчес направился в центр города, к Почтовому дереву. Асфальт влажно блестел, отражая желтые овалы окон и яркий белый свет далеко отстоящих уличных фонарей. Иногда в полумраке мелькал похожий на кенгуру-переростка двенадцатифутовый литианин, и тогда они с Руис-Санчесом обменивались исполненными откровенного любопытства взглядами; но по большей части в это время улицы были пустынны. Вечерами литиане предпочитали сидеть дома — и Руис-Санчес не имел ни малейшего представления, чем они там занимаются. В овальных окнах, мимо которых шлепал в резиновых сапогах Руис-Санчес, то и дело мелькали силуэты — поодиночке, по двое, по трое. Иногда казалось, что за окнами идет оживленная беседа.

О чем бы это, интересно?

Прекрасный вопрос. На Литии не было ни преступности, ни газет, ни телефонной связи, ни искусств (которые можно было бы четко отделить от ремесел), ни массовых увеселений, ни наций, ни игр, ни религий, ни спорта, ни праздников. Не могут же литиане каждую минуту бодрствования обмениваться знаниями, вести беседы на философско-исторические темы, строить планы на завтрашний день!.. Или могут? Возможно, представилось вдруг Руис-Санчесу, они просто набиваются в эти свои дома-горшки, подобно маринованным огурцам, вялые и дряблые?.. Но не успела еще эта мысль внятно оформиться, как взгляд иезуита упал на очередное освещенное окно, силуэты за которым мельтешили весьма оживленно…

Порыв ветра швырнул в лицо холодные капли дождя. Руис-Санчес машинально ускорил шаг. Если ночь выдастся особенно ветреная, Почтовое дерево будет голосить напропалую. Вот уже оно высится перед ним, похожий на секвойю исполин — близ устья реки Сфат, которая змеится, свивая громадные кольца, вглубь континента, где впадает в Глещтъэк-Сфат, то есть в Кровавое озеро, угрюмо перекатывающее могучие валы.

Над речной долиной гудели ветры, и Дерево покачивалось им в такт, вибрировало едва-едва, но этого было достаточно. Стоило Дереву только шелохнуться, как корневая система его, пролегающая подо всем городом, возбуждала колебания в кристаллическом скальном основании, на котором Коредещ-Сфат покоился с незапамятных времен — примерно с тех же, что Рим на своих семи холмах. Кристаллические скальные породы отвечали на давление мощным импульсом радиоволн — принимаемых не только повсюду на Литии, но и далеко в космосе. На корабле Комиссии импульсы эти удалось засечь, когда Альфа Овна, солнце Литии, было всего лишь яркой точкой впереди по курсу, — и четверо комиссионеров переглянулись, а в глазах у них затеплилась искорка понимания.

Вообще-то, импульсы представляли собой чистый шум. Как литиане ухитрялись его модулировать — причем, для передачи не только информационных сообщений, но и позывных своей удивительной навигационной сети, сигналов точного времени и многого другого, — для Руис-Санчеса был сплошной темный лес, все равно что аффинная теория[7]; хоть Кливер и говорил, что на самом-то деле все проще пареной репы, стоит только раз понять. Вроде бы (по словам того же Кливера) разгадка крылась где-то в физике полупроводников и твердого тела; тут земляне литианам и в подметки не годились.

Ряд свободных ассоциаций очередной раз прихотливо вильнул, и Руис-Санчесу, к немалому его удивлению, вспомнился теперешний «дуайен» земной аффинной теории, который подписывал свои труды Х. О. Петард (притом, что настоящее имя его было Люсьен Дюбуа, граф Овернский). Впрочем, тут же осознал священник, ассоциация была не такой уж и вольной: граф олицетворял фактически полное отчуждение современной физики от повседневного, данного в ощущениях человеческого опыта. Графский титул — не более чем пустой звук в нынешние времена, а то и менее — передавался в семье Дюбуа как привычная приставка к фамилии, хотя политическая система, в рамках которой титул был некогда пожалован, давно отмерла, пала очередной жертвой передела Земли в рамках «катакомбной» экономики. Гордиться следовало бы скорее именем, чем титулом, ибо, углубись вдруг граф в генеалогические дебри, он мог бы отследить цепочку своих прославленных предков до XIII века включительно, когда в Англии вышло рукописное «Наставление Люсьена Уайчема в вопросах магии».

Наследие высокодуховней некуда — но Люсьен теперешний, католик-вероотступник, являл собой фигуру скорее политическую (притом, что при катакомбной-то экономике политика как таковая, можно сказать, вымерла как вид): плюс ко всему прочему он носил звание Канарского прокурора — звание, бессмысленность которого, если вдуматься, тут же становилась очевидной, но зато позволявшее уклоняться от еженедельных общественных работ. На деленной-переделенной, изрытой вдоль и поперек Земле подобные таблички встречались сплошь и рядом — как правило, в непосредственной близости от крупных состояний, лежавших нынче мертвым грузом, раз биржевые спекуляции отошли в прошлое, и единственное, чем отдельно взятый простой смертный мог хоть как-то повлиять на собственное благосостояние, это вложиться в инвестиционный фонд. Былым сливкам общества оставалась единственная отдушина — безудержное потребление; причем безудержное настолько, что случись поблизости сам старик Веблен[8] — и тот усомнился бы в правильности своих представлений о потреблении. Попытайся они хоть как-то влиять на экономику, их тут же подвергли бы жесточайшему остракизму — если и не сами господа вкладчики, то уж суровые блюстители подземных городов (где и блюсти-то, собственно, было уже почти нечего) всенепременнейше.

Не то чтобы граф тунеядствовал. Последнее, что о нем было слышно — он собирался неким совсем уж эзотерическим образом дорабатывать уравнения Хэртля (то самое описание пространственно-временного континуума, которое, поглотив преобразования Лоренца-Фитцджеральда точно так же, как некогда теория Эйнштейна поглотила Ньютонову, сделало возможным межзвездные перелеты). Изо всего этого Руис-Санчес не понимал ни единого слова; но, с усмешкой отметил он, наверно, это действительно проще пареной репы — стоит только раз понять.

В конце концов, в ту же категорию попадало практически все человеческое знание. Одно из двух: или все проще пареной репы, стоит только раз понять, или это чистой воды вымысел. Даже тут, в пятидесяти световых годах от Рима, Руис-Санчес как иезуит знал о человеческом знании нечто такое, что Люсьен Дюбуа, граф Овернский, давно забыл, а Кливер так никогда и не узнает: любое знание проходит в своем развитии через обе стадии — возвещает о своем явлении из хаоса и вновь возвращается в хаос.

В процессе — установление тончайших различий, и чем дальше, тем тоньше.

В результате — бесконечная череда катастроф теории.

В остатке — вера.

Когда Руис-Санчес ступил под теряющиеся в вышине своды полости, выжженной в основании Почтового дерева, весь зал, смахивающий на поставленное тупым концом книзу гигантское яйцо, кишмя кишел литианами. Впрочем, сходства с земным телеграфным или телефонным узлом не было ни малейшего.

По всему периметру основания «яйца» неустанно сновали высокие фигуры литиан: заскакивали внутрь, выскальзывали наружу сквозь неисчислимые отверстия-двери, менялись местами, кружили, как переходящие с орбиты на орбиту электроны. Но переговаривались они так тихо, что на фоне множества голосов слышался шум ветра в исполинских ветвях высоко над головой.

Мельтешение фигур ограничивалось, как волнорезом, высоким черным полированным ограждением — явно вырезанным из флоэмы[9] самого Дерева. За барьером (откровенно символическим — и почему-то напомнившим священнику щель Энке в кольцах Сатурна) выстроились в довольно редкий круг несколько литиан и мерно, не сбиваясь ни на секунду, принимали и передавали сообщения; с работой они справлялись безупречно — судя по тому, как безостановочно мельтешили фигуры с внешней стороны барьера, — и без видимого усилия, полагаясь только на память. Иногда кто-нибудь из их числа оставлял рабочее место и отправлялся о чем-то переговорить к одному из множества столиков, расставленных по ту сторону барьера концентрическими кругами, причем чем ближе к плавно понижающемуся центру, тем разреженней, будто бы на вывернутом наизнанку колесе смеха, — а потом возвращался к черному барьеру или же садился за стол, а на пост вместо него заступал предыдущий хозяин стола. Пол понижался, столов становилось меньше и меньше, а в самом центре зала стоял один-единственный пожилой литианин — зажав ладонями ушные раковины, что находились сразу за тяжелыми челюстными суставами, опустив на глаза мигательные перепонки, являя миру только носовые впадины и ямки инфракрасных рецепторов над ними. Он молчал, и с ним никто не заговаривал, но все бурление водоворота за черным барьером являлось очевидным следствием этой абсолютной статичности.

Руис-Санчес замер, пораженный до глубины души. Видеть Почтовое дерево внутри ему не доводилось еще ни разу в жизни — до сегодняшнего дня связью с Микелисом и Агронски, коллегами-комиссионерами, заведовал Кливер, — и теперь священник понятия не имел, что ему делать. То, что он видел, походило скорее уж на парижскую биржу, чем на центр связи в привычном понимании слова. Казалось невероятным, чтобы каждый раз, когда поднимается ветер, у стольких литиан срочно возникала надобность отправить какое-нибудь личное сообщение; столь же немыслимым представлялось, чтоб у литиан, с их стабильной экономикой всеобщего благосостояния, мог существовать сколь угодно отдаленный аналог фондовой биржи. Как бы то ни было, а выбора, похоже, не оставалось — ныряй теперь в это мельтешение, пробирайся к черному полированному барьеру и проси кого-нибудь из литиан с той стороны попробовать еще раз связаться с Агронски или Микелисом. В худшем случае, подозревал Руис-Санчес, ему просто откажут или не станут даже слушать. Он сделал глубокий вдох. В тот же миг левую руку его, от локтя до плеча, цепко облапила широкая четырехпалая ладонь. С совершенно неприличным фырканьем исторгнув из легких набранный было воздух, священник крутанулся волчком и снизу вверх изумленно уставился в участливо склонившееся лицо литианина. Под внахлест сведенными, словно капканные скобы, челюстями выделялась совершенно индюшачья, но нежно-аквамаринового цвета бородка, которая резко контрастировала с серебристо-сапфировым рудиментарным гребнем, пронизанным розоватыми, как тычинки фуксии, венами.

— Руис-Санчес вы, — на своем языке проговорил литианин. (Из четверых землян, только имя священника литиане умудрялись произносить, не коверкая.) — Узнаю вас по вашей накидке я.

Это была чистой воды случайность. Любого землянина, вышедшего под дождь в плаще, приняли бы за Руис-Санчеса, потому что, по мнению литиан, один Руис-Санчес всегда облачался примерно одинаково, что дома, что на улице.

— Да, это я, — отозвался Руис-Санчес, на всякий случай внутренне подобравшись.

— Штекса я, металлург; консультировали меня по химии вы, по медицине, о цели вашей миссии и еще по нескольким вопросам, незначительным.

— А… Конечно, конечно. То-то мне показался знакомым ваш гребень.

— Большая честь для меня. Раньше вас здесь не видели мы. Желаете поговорить с Деревом?

— Да, — благодарно отозвался Руис-Санчес. — Действительно, прежде мне тут бывать не приходилось. Вы не могли бы объяснить, что делать?

— Мог бы, но не поможет это, — произнес Штекса, склонив голову так, что совершенно чернильные зрачки его смотрели теперь прямо в глаза Руис-Санчесу. — Ритуал соблюдать потребно некий, очень сложный, пока в привычку не войдет. Обучаемся этому с детства мы; полагаю я, не хватит координации вам, чтобы с первой попытки вышло. Если позволите, передать сообщение за вас мог бы я…

— Буду премного обязан. Я должен связаться с нашими коллегами, Агронски и Микелисом; они в Коредещ-Гтоне, на северо-востоке, градуса тридцать два на восток и тридцать два на север…

— Да, у озер Малых отметка реперная вторая; город горшечников это, хорошо его знаю я. И что хотели бы передать вы?

— Чтоб они вылетали к нам, в Коредещ-Сфат; наше время на Литии подходит к концу.

— И меня касается это, — заявил Штекса. — Но передам я.

Литианин метнулся в водоворот фигур, и его тут же бесследно засосало; а Руис-Санчес остался стоять, в очередной раз благодаря Всевышнего, что Тот надоумил раба Своего неразумного учить безумно сложный литианский. Двое из четверых комиссионеров выказывали поистине прискорбное пренебрежение этим всепланетным языком; кливеровское: «Пускай учат английский» — успело стать классикой. Отнестись к подобному высказыванию сочувственно Руис-Санчес ну никак не мог — с учетом того, что его родным был испанский, а из пяти языков, которыми он владел свободно, больше всего нравился ему западный «хохдойч».

Агронски избрал позицию несколько более утонченную. Не в том дело, говорил он, что в литианском какое-то особенно сложное произношение (утруждать нёбо приходится явно не сильнее, чем в арабском или русском), просто по большому счету «невозможно толком разобраться, что составляет сущностную, неформализуемую основу столь чужого языка, так ведь? По крайней мере, за то время, что мы здесь?»

Микелис предпочитал отмалчиваться; он просто поставил себе задачу научиться читать по-литиански, и если таким образом он выучится заодно и говорить, ничего удивительного в том не будет, ни для него самого, ни для коллег. Ко всему на свете Микелис подходил примерно так же, основательно и без излишнего теоретизирования. Что до подхода, практиковавшегося Кливером или Агронски, то в глубине души Руис-Санчес полагал, что включать в состав комиссии людей со взглядами столь ограниченными едва ли не преступно. Чтобы понять незнакомую культуру, язык абсолютно необходим; если начинать не с языка, то, интересно, с чего же?

Что же до склонности Кливера именовать литиан «змеями», то мыслями по этому поводу Руис-Санчес мог бы поделиться в лучшем случае со своим далеким духовником.

А ввиду того, что открылось его взору в яйцевидном зале, — что теперь прикажешь думать о том, как выполнял Кливер свои обязанности связиста? Разумеется, он не мог ничего через Дерево ни принять, ни передать, что бы там по ходу дела ни говорил. Весьма вероятно, он и к Дереву-то ни разу не подходил ближе, чем Руис-Санчес сегодня. Нет, само собой разумеется, как-то Кливер должен был с Микелисом и Агронски связываться — запрятал там в багаже где-нибудь передатчик и… Да нет, какой еще передатчик. Руис-Санчес, конечно, не физик; но и ежу понятно, что для потенциальных радиолюбителей Лития сущий ад — раз эфир на всех частотах забит чудовищной мощности импульсами, исторгаемыми Деревом из кристаллического утеса. Нет, Руис-Санчес определенно начинал чувствовать себя как-то неуютно.

Из снующих вокруг фигур выделился Штекса — не гребнем своим, который успел стать таким же величественно-пурпурным, что и у большинства присутствующих, а тем, как целеустремленно двигался прямо к землянину.

— Сообщение ваше отослал я, — сразу произнес он. — В Коредещ-Гтоне зафиксировано оно. Но других землян нет там. Несколько дней уже в городе не было их.

Невозможно! Если верить Кливеру, он говорил с Микелисом не далее чем вчера.

— Вы уверены? — осторожно поинтересовался Руис-Санчес.

— Вне всяких сомнений. Пуст стоит дом, предоставленный им. Исчезли многочисленные вещи их. — Высокая фигура развела четырехпалыми руками — вероятно, изображая сочувствие. — Дурное это, кажется, известие. Неприятно мне принести его вам. Исполнены добра были известия, что при первой встрече принесли мне вы.

— Спасибо большое. Не стоит беспокоиться, — рассеянно проговорил Руис-Санчес. — Нельзя же спрашивать с вестника за принесенное им послание.

— Все же, кое за что отвечает вес пик; по крайней мере, таков обычай наш, — отозвался Штекса. — Взаимосвязаны поступки все. В результате обмена нашего в проигрыше вы, насколько понимаю я. Проверено уже, что великого добра исполнены были о железе вести ваши. Удовольствие доставило бы мне продемонстрировать, как применили мы знание это, особливо ввиду вестей дурных, что принес вам ответно я. Не соблаговолите ли, коли не воспрепятствует то работе вашей, посетить жилище мое, дабы вопрос сей подробнее освещен был? Возможно ли это?

Руис-Санчес сурово подавил всколыхнувшееся было возбуждение. Наконец-то, впервые появился шанс хоть что-то разузнать о личной жизни литиан — и через это, возможно, даже получить некоторое представление об их морали; о роли, что уготована им Господом в вечной драме борьбы добра со злом. А пока представления такого не получено, откуда Руис-Санчесу знать — вдруг литиане только притворяются добродетельными в этом своем Эдеме; чистый интеллект, мыслящие машины из органики, УЛЬТИМАК и хвостатые — и бездушные притом.

Но: дома у него оставался больной человек. Вряд ли, конечно, Кливер до утра проснется. Успокоительного ему закачано из расчета чуть ли не по 15 миллиграммов на килограмм веса. Правда, больные — все равно что дети малые, и закон им не писан, причем с упорством, достойным лучшего применения. Если могучий организм Кливера как-то переборет эту дозу — или если случится анафилактический шок, что вполне вероятно на ранних стадиях заболевания, — тогда надо быть с физиком рядом. По крайней мере, звук человеческого голоса Кливеру будет необходим — на планете, которую тот терпеть не мог и которая (мимоходом, едва ли заметив, что там вообще кто-то был) свалила его с ног.

Впрочем, никакой серьезной опасности Кливеру все равно не грозит. А уж в сиделке он точно не нуждается — как сам при случае не преминул бы заметить.

Кроме того, существовала еще такая вещь, как чрезмерное рвение; каковое — что Церковь издавна (и, по большей части, с превеликим трудом) втолковывала чересчур благочестивым — есть форма гордыни. В худшем случае, рвение это приводило к появлению госпитальных святых — чье пристрастие ко всему болезненному странным образом напоминало поклонение паразитам у некоторых индуистских сект — или столпников наподобие Святого Симеона, отвергать которых Господь, конечно, не отвергал, но популярности образа церкви в массах они ну никак не способствовали. Да и заслуживал ли Кливер, чтобы за ним ухаживали с подобным рвением как за Божьей тварью — точнее, как за тварью богобоязненной?

И притом, что на карту поставлена судьба целой планеты, целого народа — нет, бери выше, тут речь идет о величайшей теологической проблеме, о неминуемом разрешении безмерной трагической головоломки первородного греха… Преподнести такой подарок святому отцу в Юбилейный год — да это было бы грандиозней, торжественней, нежели даже объявление о восхождении на Эверест во время коронации Елизаветы II Английской!

Если, конечно, изучение Литии увенчается именно этим. А поводов опасаться, что стоит Руис-Санчесу вглядеться в окружающее чуть пристальней, и на свет Божий явится нечто иное, непередаваемо ужасное, было хоть отбавляй. Опасений этих не сумела пока разрешить даже молитва. Но следует ли жертвовать пусть даже только возможностью найти ответ — ради Кливера?

Нет, недаром Руис-Санчес посвятил столько лет размышлениям именно что о проблемах морали, о делах совести; недаром наиболее одаренные из его коллег по ордену всю жизнь клали на то, чтоб искать (и находить) выход из самых запутанных этических лабиринтов. Католику вообще должно быть свойственно благочестие; а иезуиту — еще и проворство.

— Большое спасибо, — нетвердым голосом отозвался он. — С удовольствием приму ваше приглашение.

III

Голос.

— Кливер? Кливер! Да проснись ты, медведь этакий. Кливер! Какого черта, куда вы запропастились?

Кливер застонал и попытался перевернуться. При первом же движении мир начал медленно, тошнотворно покачиваться. Крупным, раскаленным градом покатился лихорадочный пот. Рот, казалось, залит горящей смолой.

— Да вставай же, Кливер! Это я, Агронски! Где святой отец? Что тут у вас стряслось? Почему вы ни разу не вышли на связь? Эй, осторожно, ты сейчас…

Предупреждение запоздало, да и все равно слов Кливер не разбирал. Он был в глубоком беспамятстве и представления не имел, где — в пространстве и во времени — находится. Пытаясь убраться подальше от надоедливого голоса, он конвульсивно дернулся и выпал из гамака. Вздыбившись, пол с грохотом ударил его в левое плечо, но удара и распространившегося следом онемения Кливер не почувствовал. Ноги, по-прежнему ощущавшиеся как нечто чужеродное, зависли где-то далеко вверху, запутавшись в сетке.

— Какого черта…

Дробно простучали шаги, словно переспелые каштаны пробарабанили по крыше, а потом что-то глухо стукнулось об пол рядом с его головой.

— Кливер, тебе нехорошо? Полежи-ка минуточку спокойно, я тебе ноги распутаю. Майк… Майк, ты не в курсе, как в этом кувшине включается газ? Чего-то тут не так…

Секундой позже с гладких стен пролился желтый газовый свет; чуть погодя зажегся ярко-белый. Подволакивая руку, Кливер прикрыл глаза и тут же утомился. Прямо над ним, пухлощекое и обеспокоенное, маячило наподобие привязного аэростата лицо Агронски. Микелиса видно не было, и слава Богу. Откуда взялся один Агронски, уже не вдруг поймешь.

— Как… какого черта… — прохрипел Кливер, с трудом разлепив губы; в уголках рта резануло острой болью. Только сейчас он осознал, что во сне губы почему-то склеились. Он даже приблизительно не представлял, как долго провалялся в отключке.

Похоже, Агронски догадался, о чем его хотели спросить.

— Мы прилетели прямо с озер, на вертолете, — произнес он. — Нам не нравилось, что вы всё молчите, и мы решили на всякий случай прибыть своим ходом, а не заказывать места на этой их трансконтиненталке, чтоб не пронюхали раньше времени, а то вдруг у них тут рыльце в пушку…

— Хватит приставать к нему, — объявил Микелис, возникая в дверях, как чертик из табакерки. — Не видишь, что ли, он дрянь какую-то подхватил. Нехорошо, конечно, радоваться болезни, но слава Богу, что литиане ни при чем.

Химик — долговязый, с длинным подбородком — помог Агронски поднять Кливера на ноги. Осторожно, превозмогая боль, Кливер снова раскрыл рот. Раздался лишь неразборчивый хрип.

— Пасть закрой, — посоветовал Микелис; впрочем, вполне добродушно. — Давай положим его обратно в гамак. Интересно, куда делся святой отец? Без него нам с этой болячкой не справиться.

— Наверняка мертв! — взорвался вдруг Агронски; на лбу его выступил пот, глаза встревоженно заблестели. — Иначе б он был здесь. Майк, это заразно!

— Боксерские перчатки я как-то забыл захватить, — сухо отозвался Микелис. — Кливер, лежи тихо, а то стукну. Агронски, ты, кажется, опрокинул бутыль с водой; сходи лучше и набери, явно не помешает. И посмотри, не оставил ли святой отец в лаборатории какого-нибудь лекарства.

Агронски вышел, и Микелис зачем-то тоже — по крайней мере, за пределы поля зрения Кливера. Все силы бросив на то, чтобы превозмочь боль, Кливер снова разлепил губы:

— Майк…

Микелис тут же вернулся и стал промокать физику губы и подбородок ваткой с каким-то раствором.

— Спокойно, Пол. Сейчас Агронски принесет тебе попить. Еще немного, и ты сможешь говорить. Не торопись только.

Кливер немного расслабился. Микелису можно было доверять. Но чтобы за ним ухаживали, как за дитем малым неразумным, — вынести столь абсурдного унижения он просто не мог; он почувствовал, как по щекам у него катятся слезы бессильной ярости. В два проворных, неназойливых движения Микелис подтер их.

Вернулся Агронски, нерешительно выставив перед собой раскрытую ладонь.

— Вот что я нашел, — объявил он. — В лаборатории есть еще, а посреди стола — формочка. Да, и ступка с пестиком, но вымытые.

— Прекрасно, давай таблетки сюда, — произнес Микелис. — Еще что-нибудь?

— Нет. Хотя постой, в стерилизаторе кипятится шприц, если тебе это о чем-то говорит.

Микелис выругался, кратко и по существу.

— Говорит, — ответил он, — что где-то там зарыт нужный антитоксин. Но если Рамон не оставил никакой записки, черта с два мы отыщем, который — молись, не молись.

Он приподнял Кливеру голову за подбородок и положил тому на язык таблетки. За таблетками последовала вода: сперва ледяной струйкой, через мгновение — хлынула жидким огнем. Кливер поперхнулся, и в тот же момент Микелис зажал ему ноздри. Таблетки скользнули в горло.

— Как там, никаких следов святого отца? — спросил Микелис.

— Ни малейших. Порядок безупречный, все оборудование на месте. Оба лесных комбинезона в шкафу.

— Может, отправился в гости к кому-нибудь, — задумчиво проговорил Микелис. — Наверняка у него уже немало знакомых литиан. Они ему нравятся.

— В гости, когда дома больной? Нет, Майк, на него это не похоже. Если, конечно, не всплыло чего-нибудь неотложного. Или вышел всего на несколько минут, и…

— И тролли лесные скопом накинулись на бедного путника, ибо позабыл тот перед мостом трижды топнуть.

— Смейся, смейся.

— Честное слово, я не смеюсь. Но на чужой планете как раз какой-нибудь такой маразм и может плохо кончиться. Правда, с трудом представляю себе, чтобы Рамон…

— Майк…

Микелис шагнул к гамаку и склонился над физиком. Слезящимся глазам Кливера казалось, будто голова химика парит отдельно от тела.

— Все в порядке, Пол. Говори, в чем дело. Мы слушаем.

Но было уже поздно. Двойная доза успокоительного опередила. Кливер успел только качнуть головой, и Микелис растворился в водовороте радужных струй.

Самое странное, что он не уснул. Прошлой ночью он перехватил-таки свои законные восемь часов сна, и в самом начале этого неимоверно долгого дня был, помнится, бодр и полон сил. Как сквозь вату, доносились голоса коллег-комиссионеров, и не отпускало навязчивое желание о чем-то сообщить им прежде, чем вернется Руис-Санчес, — не то, чтобы совсем уж не давая Кливеру заснуть, но определенно препятствуя погрузиться глубже легкого транса. К тому же он принял почти тридцать гран ацетилсалициловой кислоты, что увеличило потребление организмом кислорода, и довольно существенно — так что не только голова шла кругом, но и все чувства вдруг непривычно обострились. О том, что перегорает при этом белок из его собственных клеток, он не имел ни малейшего представления; а имей даже, вряд ли б это его обеспокоило.

Все так же доносились голоса, и все так же ускользал от него смысл разговора. На голоса накладывались верткие обрывки снов, мелькая на самой грани яви, чудясь по-своему странно реальными — и по-своему странно бессмысленными и угнетающими. В редкие мгновения полубодрствования перед его мысленным взором мелькали планы, целая череда планов, все как один элементарно простые и в то же время грандиозные: захватить командование экспедицией; связаться с земными властями; предъявить секретные документы, неопровержимо доказывающие, что Лития необитаема; прорыть туннель подо всей Мексикой, до Перу; взорвать Литию, слить в одной исполинской реакции синтеза все атомы ее легких элементов в один атом кливерия, элемента, из которого изготовили моноблок, элемента с кардинальным числом алеф-ноль…

Агронски: Эй, Майк, выйди-ка сюда, ты читаешь по-литиански. Тут что-то написано, на табличке под козырьком.

(Шаги.)

Микелис: Написано: «Здесь больной». Вряд ли это рука кого-то из местных, слишком неумело нацарапано — эти их идеограммы позаковыристей китайских иероглифов будут. Наверно, Рамон.

Агронски: Жаль, мы не знаем, куда он пошел. Странно, как это мы не заметили надписи, когда ввалились.

Микелис: Ничего странного. Было темно; откуда мы знали, что должна быть надпись?

(Шаги. Негромко затворяется дверь. Шаги. Резко, сухо скрипит набитый травой пуф.)

Агронски: Ладно, пора уже и об отчете подумать. Если я не совсем запутался с этим чертовым двадцатичасовым днем, времени у нас в обрез. Ты по-прежнему за то, чтобы планету открыть?

Микелис: Да. До сих пор мне как-то не встречалось на Литии ничего, что было бы для нас опасно. Не считая, конечно, случившегося с Кливером; но вряд ли святой отец ушел бы, будь это что-то серьезное. И чем земляне могут быть опасны для здешней цивилизации, я тоже как-то совершенно не представляю: очень уж оно тут все стабильно — в эмоциональном плане, в экономическом… да и вообще.

(«Опасность, опасность, — произнес кто-то у Кливера во сне. — Все взлетит к чертовой матери. Заговор папистов». — Тут он в очередной раз подвсплыл под перископ к яви, и страшно заболели губы.)

Агронски: Как по-твоему, почему два эти шутничка ни разу не вышли на связь после того, как мы улетели на север?

Микелис: Понятия не имею. Даже догадок не берусь строить, пока не поговорю с Районом. Или пока Пол не начнет адекватно реагировать.

Агронски: Мне это не нравится, Майк. Что-то тут нечисто. Этот город торчит, можно сказать, в самом центре их системы связи — потому мы его и выбрали, черт побери! И при всем при том: ни единого сообщения, Кливер — в лежку, святой отец где-то шляется… Да мы ни черта еще о Литии толком не знаем, если на то пошло!

Микелис: О центральной Бразилии мы тоже ни черта не знаем — не говоря уж о Марсе или Луне.

Агронски: Не в том дело, Майк. Того, что известно о бразильском побережье, вполне достаточно, чтобы представить, чего можно ожидать в глубине материка… вплоть до этих рыбок-людоедов, как их там… а, пираний. На Литии же все не так. Откуда нам знать: то, что уже известно, — это годится для экстраполяции или какое-нибудь диковинное исключение? Где-нибудь за фасадом, который открыт глазам, вполне может скрываться нечто грандиозное, чего нам ни в жизнь ни увидеть, ни понять.

Микелис: Слушай, Агронски, хватит мне тут под воскресное приложение работать. Уж у тебя-то соображения должно хватать. Ну сам посуди — что это может быть за тайна такая, великая и ужасная? Что литиане людоеды? Что они — всего только скот для неведомых богов, которые живут где-то в джунглях? Что на самом деле они — хитроумно прячущие свою истинную личину всемогущие чудовища, так что мозг цепенеет, душа наизнанку выворачивается, сердце останавливается, кровь в жилах стынет, а поджилки трясутся? Стоит произнести какую-нибудь такую чушь вслух, и сразу сам понимаешь, насколько все это абсурдно; нет, страшилки эти могут пугать разве что так, ну в очень отвлеченном представлении. Я и спорить даже не стал бы, возможно эдакое или нет.

Агронски: Ну хорошо, хорошо. Я свое суждение пока приберегу. Если действительно тут все чисто — в смысле, со святым отцом и Кливером, — тогда я тебя поддержу. Согласен, не вижу причин голосовать против.

Микелис: Ну и слава Богу. Рамон, можно не сомневаться, за то, чтоб объявить планету открытой, следовательно, голосование должно оказаться единогласным. Не думаю, что Кливер станет возражать.

(Кливер выступал с показаниями в битком набитом зале суда в здании Генеральной Ассамблеи ООН, драматически — но скорее скорбно, чем победно — наставив палец на Района Руис-Санчеса, иезуита. Но вот прозвучало его имя, и сон рассыпался, как карточный домик. В спальне слегка посветлело, за окном занимался рассвет; точнее, литианская пародия на рассвет — источающая влагу и серая, как мокрая шерсть. Он попытался вспомнить, с чем только что выступил в суде. Довод был просто убийственный, чертовски убедительный, вполне достойный того, чтобы пустить в ход наяву; но не вспоминалось ни слова. От слов осталось только ощущение, так сказать, вкус на языке, но ни тени смысла).

Агронски: Светает. Не пора ли, наконец, на боковую?

Микелис: Ты вертолет хорошо заякорил? Если не изменяет память, ветродуй тут покруче даже, чем у нас на севере.

Агронски: Заякорил, заякорил — и брезентом накрыл. Давай-ка раскатаем гамаки…

(Какой-то звук.)

Микелис: Тс-с. Что это?

Агронски: А?

Микелис: Прислушайся.

(Шаги. Едва слышные, но Кливер узнал их. С усилием разомкнув веки, он не увидел ничего, кроме потолка. Равномерно окрашенный, плавно уводящий в бесконечность купол потянул взгляд его вверх, и еще выше, снова в туманы транса).

Агронски: Кто-то идет.

(Шаги.)

Агронски: Смотри, Майк, это святой отец — вон, видишь? Вроде бы с ним все нормально. Выглядит, правда, усталым; оно и не удивительно, всю ночь шлялся черт-те где.

Микелис: Встреть-ка лучше его в дверях. Нехорошо как-то будет: он входит, а тут мы как снег на голову. Он-то нас никак не ждал. А я пойду, распакую гамаки.

Агронски: Конечно, Майк, конечно.

(Шаги удаляются. Скрип камня по камню; отпирается дверь.)

Агронски: Добро пожаловать домой, святой отец. Мы прилетели только что и… Господи, в чем дело? Или ты тоже заболел? Можем мы как-то… Майк! Майк!

(Звук бегущих шагов. Кливер дал мускулам шеи команду поднять голову, но те отказались повиноваться. Наоборот, затылок только еще глубже впечатался в жесткую гамачную подушку. После непродолжительной бесконечной муки Кливер вскричал: «Майк!»)

Агронски: Майк!

(С шумом выдохнув, Кливер перестает сопротивляться. И засыпает.)

IV

Дверь дома Штексы затворилась за священником, и тот с замиранием сердца — хотя сам вряд ли сумел бы сказать, чего такого особенного ожидает, — оглядел прихожую, залитую мягким светом. На деле же представившееся его взгляду почти не отличалось от интерьера жилища, отведенного им с Кливером; собственно, ничего иного ожидать и не приходилось, вся утварь «дома» у них была литианской — за исключением разве что лабораторного оборудования и еще кое-каких характерных приспособ, без которых землянину жизнь не в радость.

— Позаимствовали из музеев несколько железных метеоритов мы, распилили и ковкой обработали, как великодушно присоветовали вы, — говорил Штекса, пока Руис-Санчес боролся с застежками плаща и стягивал сапоги. — Как и предсказывали вы, проявляют сильные магнитные свойства они. Разослан призыв всепланетный пересылать в лабораторию электрическую нашу метеориты все железо-никелевые, где бы найдены ни были. Предсказать пытаются в обсерватории, где и когда в ближайшее время произойти падение может. К сожалению, бедна метеоритами система наша. Метеорных «ливней», о которых рассказывали вы, что часто случаются они у вас, не бывает здесь, говорят астрономы наши.

— Действительно, наверно, не бывает; я мог бы и сам догадаться, — произнес Руис-Санчес, переходя из прихожей в гостиную. Комната по литианским меркам была совершенно обычной — и абсолютно пустой.

— Догадаться? Почему?

— Потому что в нашей системе крутится своего рода гигантская мельница — кольцо из тысяч, да нет, наверно, десятков, если не сотен тысяч маленьких планеток там, где должна была быть одна большая.

— Должна? По правилу гармоническому? — спросил Штекса, усаживаясь и кивая гостю на второй такой же набитый травой пуф. — Давно интересовало нас, в самом ли деле выполняется оно.

— Нас тоже. В данном случае оно дало сбой. Все эти крошечные небесные тела постоянно сталкиваются — оттого и метеорные ливни.

— Как образоваться могла структура неустойчивая столь, не понимаю я, — проговорил Штекса. — Объяснение тому есть какое-нибудь у вас?

— Есть, но довольно посредственное, — ответил Руис-Санчес. — Некоторые считают, что много веков назад на той орбите была нормальная добропорядочная планета, которая почему-то вдруг взяла и взорвалась. Что-то похожее у нас в системе действительно случилось когда-то — со спутником одной из планет; причем из обломков вышло огромное плоское кольцо. Другие полагают, что, когда наша система формировалась, на той орбите протопланетное вещество так и не сложилось в планету. У обеих гипотез масса недостатков, но друг друга они прекрасно взаимодополняют — каждая как орешки щелкает как раз те проблемы, которые другой не по зубам; так что, наверно, и в той, и в другой есть своя доля истины.

На глазах у Штексы дрогнули мигательные перепонки; от такого «внутреннего моргания», означавшего у литиан наивысшую степень сосредоточения, Руис-Санчесу каждый раз делалось слегка не по себе.

— Похоже, что ни одной из гипотез правоту доказать невозможно однозначно, — наконец высказался тот. — В рамках логики нашей, если доказательства не существует такого, бессмысленна постановка проблемы сама.

— У этого правила нашлось бы немало сторонников и среди землян. Мой коллега доктор Кливер, например.

Неожиданно Руис-Санчес улыбнулся. Дабы одолеть литианский, пришлось изрядно покорпеть; и то, что он сумел понять столь абстрактное высказывание, — победа куда более убедительная, чем любое пополнение словарного запаса.

— Мне кажется, сбор метеоритов будет не таким уж простым делом, — проговорил он. — Вы не думали… как-то его стимулировать?

— Думали, разумеется. Понимают все, насколько важна программа эта. И стараться помочь по мере сил будут.

Священник имел в виду немного не то. Он порылся в памяти, подыскивая какой-нибудь литианский эквивалент «вознаграждению», но ничего не нашел, кроме того слова, что уже использовал — «стимул». Он вдруг понял, что не знает, как по-литиански будет «алчность». Очевидно, что если предложить литианам за каждый найденный метеорит по сто долларов, это их несколько озадачит. Нет, надо бы как-нибудь иначе разговор повернуть.

— Раз метеоритов падает очень мало, вряд ли вам удастся таким образом добыть достаточно железа для полномасштабных исследований — как вы там ни объединяй усилия. К тому же найденные метеориты в большинстве своем окажутся каменными. Вам нужна другая, дополнительная программа поисков железа.

— Думали уже об этом мы, — печально проговорил Штекса. — Но не приходило ничего в голову нам.

— Если бы как-нибудь выделять железо, которое у вас на планете и без того есть… Наши-то методы добычи вам не годятся, на Литии ведь нет рудных пластов. Хм-м… Штекса, как насчет бактерий — концентраторов железа?

— Бывают такие? — спросил Штекса, недоверчиво склонив голову набок.

— Не знаю. Спросите ваших бактериологов. Если есть на Литии бактерии, принадлежащие, по земной классификации, к роду Leptothrix, какая-то их разновидность должна концентрировать железо. За миллионы лет здешней эволюции такая мутация должна была произойти, и давно.

— Но почему с мутацией такой раньше не сталкивались мы? Притом, что исследованиями бактериологическими занимались больше мы, чем любыми другими.

— Потому что не знали, что именно искать; эти бактерии должны быть здесь такими же редкими, как само железо. На Земле, где железа предостаточно, Leptothrix Ochracea встречаются на каждом шагу — в рудных пластах тьма-тьмущая их ископаемых оболочек. Какое-то время, кстати, считалось, что именно эти бактерии и отвечают за образование рудных пластов — в чем я лично сильно сомневался. Они получают энергию окислением железа-два до железа-три, что может происходить и спонтанно — если в растворе подходящие значения «пэ-аш» и окислительно-восстановительного потенциала; а на эти величины могут влиять и обычные бактерии разложения. На нашей планете Leptothrix встречаются в рудных пластах, потому что там много железа, а не наоборот; вам же придется раскручивать всю цепочку в обратном направлении.

— Немедленно наладим программу исследования образцов почвы мы, — возбужденно проговорил Штекса. Бородка его стала светло-лиловой. — Ежемесячно центры по разработке антибиотиков наши тысячи образцов почвы исследуют в поисках микрофлоры, терапевтическое значение иметь могущей. Если действительно есть на Литии бактерии, железо концентрирующие, непременно обнаружим их мы.

— Должны быть. У вас встречаются облигатные анаэробные бактерии — которые концентрируют серу?

— Да… да, конечно!

— Вот, — произнес иезуит, удовлетворенно откидываясь и хлопая себя по коленям. — Серы у вас предостаточно — и соответствующих бактерий тоже. Пожалуйста, сообщите мне, когда обнаружите что-нибудь вроде Leptothrix. Я приготовлю субкультуру и заберу с собой на Землю. Очень хотелось бы ткнуть туда носом кое-кого из наших ученых мужей…

Литианин замер и вытянул шею — словно бы крайне удивлен.

— Прошу прощения, — торопливо поправился Руис-Санчес. — Это я дословно перевел одну нашу довольно агрессивную идиому. На самом-то деле ни о каком реальном действии речь не шла.

— Кажется, понял я, — протянул Штекса; у Руис-Санчеса были основания усомниться в этом: обнаружить в литианском языке метафор ему до сих пор так и не удалось — ни активно употребляемых, ни отмерших; кстати, ни поэзии, ни вообще искусств у литиан тоже не было. — Разумеется, разумеется, любыми результатами программы этой воспользоваться можете вы; честь для нас будет это. Много лет уже не может проблему разрешить наука социальная наша, как новатору должное воздать. Подумаешь когда, как изменяют жизнь нашу идеи новые, в отчаяние приходишь, что адекватно не ответить; и хорошо очень, коль у новатора самого пожелания есть, кои общество удовлетворить может.

Руис-Санчесу показалось, что он неправильно понял. Еще раз прокрутив в мозгу услышанное, он осознал, что просто не способен так вот, с ходу проникнуться подобной идеей — хотя сама по себе та и выше всяких похвал. В устах землянина то же самое прозвучало бы до тошноты напыщенно — но Штекса-то был искренен.

Может, оно и к лучшему, что комиссии вот-вот пора представлять отчет. А то Руис-Санчесу начинало казаться, что еще чуть-чуть — и от этого бесстрастного здравомыслия его начнет мутить. «А здравомыслие это, — кольнула тревожная мысль, — происходит от голого рассудка; но не от заповедей, не от веры». Бог литианам был неведом. Они поступали как должно и были добродетельны в помыслах, потому что поступать и мыслить так было для них разумнее, естественнее, эффективней. А большего, кажется, им и не требовалось.

Неужели никогда не тревожат их мысли ночные? Да найдется ли во вселенной хоть одно высокоразумное существо, у которого хоть на мгновение не перехватывало бы дух от ужаса внезапного осознания тщеты всего сущего, слепоты любого учения, бесплодности жизни как таковой? «Лишь на прочном фундаменте неукротимого отчаяния, — писал некогда один знаменитый атеист, — допустимо возводить надежную для души обитель, отныне и вовек»[10].

Или, может быть, литиане думали и поступали именно так, потому что, не происходя от человека, а, значит, вообще говоря, так и не покинув Райского сада, не разделяли с человечеством тяжкой ноши первородного греха? Вряд ли бдительному теологу следовало игнорировать тот факт, что за всю геологическую историю на Литии не было ни одного ледникового периода, что вот уже семьсот миллионов лет климат оставался неизменным. Но если они не отягощены первородным грехом, тогда, может, и от проклятия Адама свободны?

А коли так — под силу ли человеку среди них жить?

— Штекса, мне хотелось бы вас кое о чем расспросить, — заговорил священник после недолгого раздумья. — Вы никоим образом передо мной не в долгу: всякое знание считается у нас общим достоянием; однако нам, четверым землянам, в ближайшее время предстоит принять непростое решение. Вы в курсе, о чем идет речь. И, мне кажется, мы еще слишком мало знаем о вашей планете, чтоб вынести решение достаточно обоснованно.

— Тогда, разумеется, вопросы задавайте, — немедленно откликнулся Штекса. — На какие смогу, отвечу я.

— Хорошо, в таком случае… Вы умираете? Слово «смерть» у вас в языке есть, но я не уверен, что оно значит то же, что и в нашем.

— Изменяться прекратить и к существованию вернуться означает оно, — произнес Штекса. — Машина тоже существует, но живой организм только — дерево например — от одного равновесия изменчивого к другому развивается. Когда заканчивается развитие это, мертв организм.

— И с вами происходит так же?

— Со всеми происходит так. Даже деревья великие — Почтовое, скажем — умирают рано или поздно. Не так на Земле разве?

— Да, у нас все так же, — ответил Руис-Санчес. — Просто мне почему-то вдруг пришло в голову — слишком долго объяснять почему, — что вам это зло неведомо.

— Не зло это, с нашей точки зрения, — высказался Штекса. — Смерти благодаря живет Лития. Газа и нефти запасами обеспечивает смерть растений нас. Чтобы жили существа одни, всегда умирать другие должны. Если о том речь идет, чтобы болезнь вылечить, бактерии умереть должны, и вирусам жить позволить нельзя. Да и сами мы умирать должны — просто чтобы другим место освободить; по крайней мере, пока не сумеем мы рождаемость понизить — что невозможно по сей день.

— Но желательно, с вашей точки зрения?

— Безусловно желательно, — сказал Штекса. — Богат мир наш, но не неистощим отнюдь. А на планетах других, как научили вы нас, другие живут народы. Так что не можем надеяться мы другие планеты заселить, когда перенаселенной окажется эта.

— Все сущее неистощимо, — резко отозвался Руис-Санчес, хмуро уставившись в искрящийся пол. — Этой истине мы выучились за нашу тысячелетнюю историю.

— В каком смысле неистощимо? — поинтересовался Штекса. — Согласен, мелочь любую: камешек, воды каплю, почвы комок — изучать бесконечно можно. В буквальном смысле бесконечен информации объем, что извлечь из них можно. Но почва та же самая нитратами обеднеть способна. Трудно это, но возможно — если бездарно совсем возделывать ее. Или возьмем железо, о котором говорили мы. Безумием было бы допустить, чтоб развился в экономике нашей на железо спрос, все известные литианские запасы превышающий — даже с учетом железа метеоритного и того, что ввозить могли бы мы. И не в информации дело тут. А в том, может ли быть использована информация или нет. Если нет, тогда и пользы никакой нет от бесконечного ее объема.

— Да, вы вполне могли бы обойтись и тем железом, что есть, — согласился Руис-Санчес — А точности работы ваших деревянных приборов позавидовал бы любой земной инженер. Да большинство их и не помнят, наверно, что когда-то и у нас было нечто похожее. Дома у меня есть образчик такого древнего искусства. Это своего рода механический прибор для измерения времени, «часы с кукушкой» называется; изготовлен примерно два наших века назад и без единой железной детали, не считая гирек, а точность хода — по сей день изумительная. И, кстати, еще долго после того, как металл стали вовсю применять в судостроении, корабельные корпуса обшивались древесиной.

— В большинстве случаев материал превосходный — дерево, — согласился Штекса. — В том проблема только, что свойства непостоянны дерева, с керамикой сравнительно и, видимо, с металлом. Специалистом быть потребно, дабы чем ствол один от другого отличен, определить. Ну и конечно, в формах керамических выращивать детали сложные можно; столь высокое в форме давление, что плотной исключительно деталь в результате выходит. Детали крупные вытачивать можно песчаником мягким из досок непосредственно и сланцем шлифовать. Благодарный весьма материал этот для работы, считаем мы.

Почему-то Руис-Санчес вдруг почувствовал себя немного пристыженным. Это был тот же — только многократно усиленный — стыд, что ощущал он дома на Земле, глядя на часы с кукушкой, старый добрый «Шварцвальд». Все остальные, электрические часы на его гасиенде в пригороде Лимы могли бы, конечно, работать тихо, точно и занимать куда меньше места — да вот беда: при выпуске их принимались в расчет соображения не только технические, но и коммерческие. В результате большинство то пронзительно, астматически похрипывали, то принимались, когда вздумается, негромко, безнадежно постанывать. Очертаний все были исключительно модерновых, громоздки и страшны как смерть. Точность хода у всех поголовно, мягко говоря, оставляла желать лучшего; а те, которые выпускались с нерегулируемым электромоторчиком и простейшей «коробкой передач», по определению невозможно было подстроить — так они, бедные, и жили, на веки вечные обреченные отставать либо спешить.

А тем временем деревянные часы с кукушкой тикали себе и тикали. Каждые четверть часа распахивалась одна из деревянных створок, и выдвигался, звучно токуя, перепел; каждый час появлялся сперва перепел, а потом кукушка, и тихо звякал колокольчик — вместо традиционного «ку-ку». А полночь и полдень — это было не просто время суток; в полночь и в полдень разыгрывались целые представления. Отставали часы эти ну максимум на минуту в месяц; а что касается завода, то достаточно было раз в день, перед сном, потянуть за три гирьки.

Мастер, изготовивший часы, умер задолго до рождения Руис-Санчеса. А за свою жизнь священник успеет купить и выбросить, по меньшей мере, дюжину дешевых электрических поделок чего производители их, собственно, и добивались; тенденция эта напрямую вела свое происхождение от «методики запланированного устаревания» — мании намеренно сокращать срок службы вещей, которая охватила американский континент во второй половине прошлого века.

— Воистину очень благодарный… — тихо проговорил Руис-Санчес. — У меня еще один вопрос, если позволите. Скорее даже, продолжение предыдущего вопроса. Я спрашивал, умираете ли вы; теперь я хотел бы спросить, как вы рождаетесь. На улице я вижу много взрослых литиан, иногда и в окнах домов тоже — хотя вы, насколько я понимаю, живете один… Но я ни разу не видел ни одного ребенка. Не объясните, в чем тут дело? Если, конечно, тема эта дозволена к обсуждению…

— Дозволена, конечно, дозволена, — отозвался Штекса. — Закрытых не может быть тем. Как, несомненно, в курсе вы, сумки брюшные у женщин есть наших, где яйца носятся. Мутация такая полезной оказалась весьма: немало хищников на Литии, гнезда разоряющих.

— Да, на Земле тоже встречаются сумчатые животные — правда, живородящие.

— Раз в год пора приходит яйца откладывать, — продолжал Штекса. — Покидают дома свои тогда женщины наши и мужчин выбирают, оплодотворить яйца дабы. Один пока что я, ибо в сезоне этом не остановил никто на мне выбор первый свой; для брака второго выберут меня, завтра произойдет это.

— Понимаю… — осторожно протянул Руис-Санчес. — А чем определяется выбор? Эмоциями или только разумом?

— Одно и то же это, в итоге конечном, — ответил Штекса. — Не оставляли потребности генетические на волю случая предки наши. Эмоции наши не противоречат более знанию евгеническому. И не могут противоречить, ибо сами изменению подверглись в процессе селекции тщательной, дабы действовать сообразно знанию этому… Наступает в конце сезона День миграции. Оплодотворены уже яйца все к моменту сему и лупиться готовы. В день этот — не дождетесь вы его, опасаюсь я, раньше улетаете вы — на берег морской выходит народ весь наш. От хищников охраняют мужчины женщин, и заходят женщины в воду, где поглубже, и детей рожают.

— В море? — слабеющим голосом переспросил Руис-Санчес.

— В море, да. А потом возвращаемся все мы к делам будничным нашим, до следующего сезона брачного.

— А дети… что потом с детьми?

— Ну как же, сами о себе заботятся они, как сумеет кто. Гибнут многие, конечно, собрату прожорливому нашему рыбоящеру достаются — которого из-за этого бьем мы нещадно, можем когда. Но домой большинство возвращаются, время когда приходит.

— Возвращаются? Штекса, я ничего не понимаю! Почему они не тонут при рождении? И если возвращаются, почему мы ни одного не видели?

__ Видели, — отозвался Штекса. — Того более, слышали, и часто весьма. Неужели сами вы… Ах да, млекопитающие вы, вот сложность в чем. В гнезде остаются дети ваши; знаете их вы, и знают они родителей.

__ Да, — повторил Руис-Санчес, — мы их знаем, и они нас тоже.

— Невозможно у нас это, — сказал Штекса. — Пойдемте, покажу я.

Он поднялся и вышел в прихожую. Руис-Санчес последовал за ним; от догадок, одна другой нелепей, голова шла кругом.

Штекса отворил дверь. Ночь, с отупелым потрясением отметил священник, была уже на исходе; облака на востоке мерцали слабым-слабым жемчужным отблеском. Джунгли все так же певуче, многообразно гудели. Раздался пронзительный, с шипением свист, и над городом в сторону моря поплыла тень птеранодона. Далеко на воде крошечное бесформенное пятнышко — не иначе как литианский гидроплан — поднялось над волнами и пролетело ярдов, наверно, шестьдесят, прежде чем снова взрезать тяжелую маслянистую зыбь. Из илистых низин доносился хриплый, кашляющий лай.

— Вот, — тихо произнес Штекса. — Слышали вы?

Та же тварь на отмели — или другая такая же — снова раскатисто скрипнула, явно сетуя на грусть и одиночество.

— Конечно, трудно вначале им, — сказал Штекса. — Но позади худшее уже. Вышли на берег они.

— Штекса… — проговорил Руис-Санчес. — Ваши дети — это земноводные рыбы?!

— Да, — сказал Штекса, — это дети наши.

V

В конечном-то счете, именно из-за неумолчного лая земноводных рыб он и хлопнулся в обморок, когда Агронски отворил дверь. «Помогло» и то, что Руис-Санчес столько времени был на ногах; и двойная нервотрепка из-за болезни Кливера вкупе с открытием, что тот лгал, причем беззастенчиво; и чувство вины по отношению к Кливеру, возраставшее с каждым шагом дороги домой под светлеющим, слезящимся небом; и, конечно, потрясение от появления Микелиса с Агронски, прилетевших, пока он ради удовлетворения любопытства пренебрегал врачебным долгом.

Но в основном дело было в придушенно стихающем к утру гомоне детей Литии, что всю дорогу от Штексы молотил, будто стенобитные орудия, в бастионы, с превеликим тщанием возведенные Руис-Санчесом у себя в мозгу.

Обморок длился буквально несколько секунд. Когда священник очнулся, Агронски с Микелисом уже усадили его на табурет посреди лаборатории и пытались стянуть с него плащ, да так, чтобы не дай Бог не разбудить или потревожить, — топологическая задача той же сложности, что снять жилетку, не снимая пиджака. Священник устало извлек руку из рукава плаща и поднял взгляд на Микелиса.

— Доброе утро, Майк. Прошу прощения за безобразное поведение.

— Не глупи, — бесстрастно сказал Микелис — И вообще, лучше помолчи пока. Хватит с меня того, что Кливера полночи утихомиривал. Честное слово, Рамон, с меня хватит.

— Но я — то здоров. Просто немного подустал.

— Что такое с Кливером? — вмешался Агронски. Микелис собрался было шикнуть на него, но Руис-Санчес произнес:

— Нет-нет, Майк, вопрос вполне законный. Честное слово, со мной все в порядке. А что касается Пола, то он напоролся сегодня в лесу на какой-то шип и заработал гликозидное отравление. То есть какое сегодня — вчера. И как он там при вас?

— Плохо, — ответил Микелис. — Тебя не было, и мы никак не могли решить, что ему дать. В конце концов остановились на таблетках, которые ты наштамповал, дали две штуки.

— Да? — Руис-Санчес тяжело спустил ноги на пол и попытался встать. — Ладно, вы же действительно не знали… передозировочка, в общем, вышла. Пойду-ка взгляну на него…

— Рамон, сядь, пожалуйста, — произнес Микелис, не повышая голоса, но с безошибочно командирскими интонациями. Испытывая смутное облегчение, священник позволил усадить себя назад на табурет. Соскользнули с ног сапоги.

— Майк, кто у нас, собственно, святой отец? — устало поинтересовался он. — Впрочем, не сомневаюсь, ты сделал все как надо. Как там он, по-твоему, совсем плох?

— Серьезно болен, скажем так. Но его хватило на то, чтобы целую ночь сопротивляться всем нашим попыткам уложить его. Заснул буквально только что.

— Хорошо. Пускай поспит. Потом, пожалуй, надо будет ввести ему внутривенное. В здешней атмосфере салициловая передозировка так просто с рук не сходит. — Он вздохнул. — Я лягу спать в соседний гамак и, если какой кризис случится, буду наготове. Так. Может, с расспросами пока хватит?

— Ну, если остальное все путем…

— Какое там путем… — вздохнул Руис-Санчес, — все наоборот.

— Так я и знал! — взвился Агронски. — Черт побери, так я и знал! Майк, что я говорил?

— Что-нибудь срочное?

— Нет, Майк, нам ничего не угрожает, в этом я уверен. По крайней мере, дело терпит; а отдохнуть всем явно не мешало бы.

__ Это точно, — согласился Микелис.

— Но почему вы ни разу не вышли на связь? — с упреком в голосе воскликнул Агронски. — Святой отец, вы нас до полусмерти перепугали. Если тут что-то неладно, надо было…

— Непосредственной опасности нет, — терпеливо повторил Руис-Санчес. — Что до того, почему мы ни разу не вышли на связь, для меня это не меньшая загадка, чем для вас. До вчерашнего вечера я был уверен, что мы с вами в постоянном контакте. За связь отвечал Пол, и я думал, все в порядке. Пока он не заболел.

— Значит, надо ждать, пока он выздоровеет, — подытожил Микелис — А теперь, ради всего святого, давайте наконец-то уляжемся. Две с половиной тысячи миль на нашей железной пташке да сквозь сплошной туман — как-то оно довольно утомительно вышло. Эх, с каким удовольствием я сейчас… Вот только, Рамон…

— Да, Майк?

— Я хочу сказать, мне это нравится не больше, чем Агронски. Ладно, утро вечера мудренее… то есть в данном случае наоборот. Короче, чтобы вынести решение, осталось от силы дня полтора — а там уже корабль прилетит, и прости-прощай; к этому моменту мы должны знать о Литии все — и решить, что докладывать на Земле.

— Да, — произнес Руис-Санчес. — Совершенно верно, Майк: именно что ради всего святого.

Перуанец-биолог-священник проснулся первым; строго говоря, физически он устал меньше прочих. За окошком только начинало смеркаться; он выбрался из гамака и прошлепал взглянуть на Кливера.

Физик был в коме. Лицо его посерело и казалось каким-то усохшим. Самое время Руис-Санчесу заняться искуплением вчерашних прегрешений. К счастью, пульс и дыхание у Кливера были близки к норме.

Стараясь ступать как можно тише, Руис-Санчес проследовал в лабораторию и приготовил для физика раствор фруктозы. Для остальных он развел в тигле что-то вроде суфле из яичного порошка, прикрыл крышкой и задвинул в духовку.

В спальне священник собрал стойку для внутривенного питания. Когда игла впилась в большую вену чуть выше сгиба локтя, Кливер даже не вздрогнул. Руис-Санчес закрепил капельницу, проверил, хорошо ли поступает раствор из перевернутой бутыли, и вернулся в лабораторию.

Там он сел на табурет перед микроскопом и позволил себе немного отключиться. Темнело. Усталость еще чувствовалась, но борьба со сном не требовала уже таких постоянных усилий. Судя по причмокиванью, глуховато доносящемуся из духовки, суфле начинало подниматься; а вскоре, судя по еле-еле повеявшему аромату, и подрумяниваться — или, по крайней мере, серьезно подумывать о том, что уже пора бы.

Снаружи внезапно разразился ливень. И так же внезапно прекратился. Заканчивалось короткое жаркое литианское лето; зима на этой широте будет долгой и теплой, не холоднее плюс двадцати по Цельсию. Даже на полюсах зимняя температура не опускалась ниже плюс пятнадцати.

— Рамон, это, часом, не завтрак?

— Да, Майк, уже в духовке; через пару минут будет готов.

— Прекрасно.

Микелис опять вышел. Взгляд Руис-Санчеса остановился в дальнем углу лабораторного стола, на темно-синей книге с золотым тиснением по корешку, которую ему было не лень тащить аж с Земли. Почти машинально он придвинул книгу к себе, и почти машинально та раскрылась на странице 573. Что ж, это хоть даст пищу для размышлений несколько более абстрактных.

В прошлый раз он остановился на том, что Анита «…уступила бы похотливым домогательствам Онуфрия, дабы утихомирить свирепого Суллу и двенадцать его наемников, а также (как с самого начала предполагал Гильберт) сберечь невинность Фелиции для Магравия…» — нет, секундочку, как это Фелиция может до сих пор считаться девственницей? А, «…когда Михаэль обратил ее в истинную веру после смерти Гиллии»; тогда понятно, раз с самого начала она была виновна не более, чем в супружеской неверности… «… Но она опасается, что, позволив реализоваться его супружеским правам, даст повод для предосудительного поведения Евгения с Иеремией. Михаэль, ранее соблазнивший Аниту, освобождает ее от данной Онуфрию клятвы…» — да, понятно, ведь на Евгения у Михаэля были свои виды. «Анита обеспокоена, однако Михаэль грозит возложить завтрашнее рассмотрение ее дела на рядового Гийома, даже пойди она при аффрикатировании на обман из благочестия, что, как известно по опыту (согласно Уоддингу), приведет к объявлению брака недействительным».

Хорошо. Очень хорошо. Кажется даже, впервые за все время чтения начала складываться определенная картинка; очевидно, автор все-таки прекрасно представлял себе, что делает, каждый шаг. «Нет, — размышлял Руис-Санчес, — не хотелось бы мне лично знавать эту семейку «латинян» или исповедовать кого-нибудь из них».

Да, роман начинал смотреться довольно складно — если достаточно бесстрастно подходить к действующим лицам (которые всего лишь вымышленные персонажи, в конце концов) или к автору (который — величайший ум в английской, а может, и в мировой литературе — достоин сочувствия, как и самая ничтожная из жертв Дьявола). Видеть роман как он есть, в своего рода сером тумане чувств, где всё — даже подобные кляпу комментарии, что роман вобрал еще с 1920-х — представляется в одинаковом свете.

— Святой отец, завтрак готов?

— Судя по запаху, да. Можешь раскладывать, Агронски.

— Спасибо. Кливера поднять?..

— Нет, он сейчас под капельницей.

— Понял.

Если только впечатление, что он сумел наконец правильно постичь суть проблемы, не окажется опять обманчивым, теперь он готов ответить на основной вопрос, столько десятилетий служивший камнем преткновения для ордена и церкви. Он внимательно перечитал вопрос. Тот гласил:

«Властен ли он приказать и должна ли она подчиниться?»

К своему удивлению, он впервые заметил, что на самом-то деле это два вопроса — несмотря на отсутствие запятой. Значит, и ответов должно быть два. Властен ли Онуфрий приказать? Да, потому что Михаэль — единственный изо всех, первоначально наделенный благодатью, — безнадежно себя скомпрометировал. Так что никто не мог, — вне зависимости от того, имели место в действительности тяжкие прегрешения Онуфрия, или это все одни слухи — лишить его положенных привилегий.

Но должна ли Анита подчиниться? Нет, не должна. Михаэль утратил право каким бы то ни было образом отправлять правосудие, да и приостанавливать его отправление тоже; так что в конечном итоге Аните не следует руководствоваться ни указаниями викария, ни чьими-либо еще — только собственной совести; а с учетом суровых обвинений, выдвинутых против Онуфрия, ей ничего не остается, кроме как его отвергнуть. Что до раскаяния Суллы и обращения Фелиции, это не значило ровным счетом ничего, поскольку отступничество Михаэля лишило их — да и всех остальных — духовного наставника.

Так что ответ-то был очевиден все время. А именно: да — и нет.

И все зависело лишь от поставленной — или не поставленной — в нужном месте запятой. Шутка писателя. Демонстрация того, что один из величайших романистов всех времен и народов может посвятить семнадцать лет книге, центральная проблема которой — где поставить запятую; вот как подчас маскирует пустоту свою враг рода человеческого — и опустошает приверженцев своих.

Руис-Санчес с содроганием захлопнул книгу и глянул поверх лабораторного стола; перед глазами плыл тот же серый туман, что и раньше, не светлее и не темнее — но глубоко изнутри прорывалось радостное возбуждение, подавить которое было ему не под силу. В извечной борьбе Врагу нанесено очередное поражение.

Устало, заторможенно глядел он сквозь окно в сочащуюся влагой черноту — и вдруг в усеченном прямоугольнике желтого света, отбрасываемом на стену дождя, мелькнула знакомая, будто из камня вырубленная голова. Руис-Санчес, вздрогнув, опомнился. Это был Штекса, и он уже удалялся.

Вдруг Руис-Санчес вспомнил, что никто не позаботился стереть надпись с таблички у входа. Если Штекса приходил по делу, назад он повернул совершенно зря. Священник схватил со стола пустую коробочку из-под предметных стекол и забарабанил ею по стеклу.

Штекса обернулся и сквозь струящуюся занавесь дождя глянул в окно; мигательная перепонка прикрывала глаза его от потоков воды. Руис-Санчес кивком пригласил литианина заходить, одеревенело поднялся с табурета и побрел открывать дверь.

Оставленный ему в духовке завтрак окончательно обуглился.

Заслышав стук в стекло, явились Агронски и Микелис. С природной, ненапускной серьезностью Штекса сверху вниз оглядел троих землян; тяжелые маслянистые капли воды сбегали по призмочкам, из которых складывалась его мягкая мелкочешуйчатая кожа.

— Не знал я, что больной здесь, — произнес литианин. — Пришел я, так как утром сегодня из дома моего брат ваш Руис-Санчес без подарка ушел, который надеялся я вручить ему. Готов уйти я, если нарушил как-либо уединение ваше.

— Никоим образом, — заверил его священник. — А болезнь — это всего лишь отравление, незаразное и не очень опасное. Познакомьтесь, Штекса, это мои друзья с севера, Микелис и Агронски.

— Счастлив видеть их я. Значит, дошло сообщение?

— Какое еще сообщение? — спросил Микелис на своем чистом, но не очень уверенном литианском.

— Вечером вчера просил меня сообщение послать коллега ваш Руис-Санчес. В Коредещ-Гтоне сказали мне, что улетели уже вы.

— Так все и было, — подтвердил Микелис — Рамон, что это значит? Насколько я помню, ты говорил, что за связь отвечает Пол. И ты явно имел в виду, что не знал, как она работает, когда Пол заболел.

— Не знал. И до сих пор не знаю. Я попросил Штексу послать сообщение за меня; о чем он и говорил.

Микелис снизу вверх глянул на литианина.

— И что было в сообщении? — поинтересовался он.

— Чтоб вылетали в Коредещ-Сфат вы. И что время ваше на планете к концу подходит.

— О чем речь? — спросил Агронски. Он пытался следить за разговором, но его лингвистических способностей явно не хватало; а те несколько слов, что удалось разобрать, только подогрели его страхи. — Майк, переведи, пожалуйста.

Микелис вкратце изложил суть дела.

— Рамон, — обратился затем химик к Руис-Санчесу, — а больше ты ничего не хотел нам сообщить? Особенно после всего, что выяснилось? В конце концов, мы тоже были в курсе, что скоро пора улетать; и с календарем обращаться умеем…

— Понимаю, Майк, понимаю. Но я же понятия не имел, какие из предыдущих сообщений до вас дошли — и дошли ли хоть какие-то. Сначала я думал, может, у Кливера есть свой личный канал связи, радиоприемник там какой-нибудь… Потом мне пришло в голову, что гораздо легче было бы передавать сообщения с трансконтинентальными рейсовиками. Кливер ведь мог передать вам, скажем, будто мы задержимся на Литии дольше намеченного; или что меня убили, а он разыскивает убийцу… да все, что угодно. Мне надо было принять все возможные меры к тому, чтобы вы прибыли сюда в любом случае, вне зависимости от того, что там сообщал вам Кливер или не сообщал… А когда я добрался до местной почты, соображать пришлось на ходу и быстро; выяснилось, что непосредственно связаться с вами я не могу — равно, как и послать подробное сообщение, потому что наверняка оно исказилось бы до неузнаваемости при переводе с английского на литианский и обратно. Все радиосообщения отправляются из Коредещ-Сфата только через Почтовое дерево — а кто не видел, что это такое, даже вообразить не может, какие трудности предстоят землянину, если надо отправить пусть даже самое простенькое сообщение.

— Это правда? — поинтересовался у Штексы Микелис.

— Правда? — переспросил Штекса. Он явно пребывал в замешательстве; всю бородку его испещрил яркий пунктирный узор. Хотя Руис-Санчес и Микелис перешли на литианский, кое-какие слова, в литианском просто не существовавшие («убийца», скажем), им приходилось вставлять по-английски. — Правда? Не понимаю. Насколько верно это, имеете в виду вы? О том судить лучше вам.

— Но это соответствует истине?

— Насколько знаю я, — отозвался Штекса, — соответствует.

— Так вот, — продолжил Руис-Санчес, стараясь подавить раздражение в голосе, — теперь вы понимаете, почему, когда Штекса волею судеб появился в Дереве, узнал меня и предложил свои услуги, мне пришлось сократить послание до минимума. Объяснять все подробности было бы без толку, а на то, что они доберутся до вас в неискаженном виде, пройдя, как минимум, через двоих литианских посредников, явно не стоило и надеяться. Все, что я мог, это крикнуть как можно громче, чтоб вы прилетали вовремя, и надеяться, что вы услышите.

— Беда настала, — вдруг проговорил Штекса, — и болезнь пришла. Уйти должен я. Случись со мной беда, желал бы я, чтоб оставили в покое меня — и не могу рассчитывать на это я, коль присутствие навязываю свое тем, беда у кого. В другой раз принесу я подарок свой.

По-утиному втянув голову в плечи, он выскользнул в дверной проем — не попрощавшись ни словом, ни жестом, но оставив витать в воздухе тамбура едва ли не физическое ощущение безграничного милосердия. Беспомощно и как-то потерянно глядел Руис-Санчес вслед удаляющейся фигуре. Казалось, литиане всегда правильно понимают ситуацию, до самой сути; в отличие даже от самых самонадеянных землян, сомнения не посещали их вообще никогда. Равно как и ночные мысли. И угрызения совести не мучили.

А что удивительного? Ведь они ощущали поддержку (если Руис-Санчес не ошибался) второго — после первейшего — авторитета во Вселенной, причем поддержку прямую, безо всякого церковного посредничества, без расхождения в интерпретациях. Тот самый факт, что в способности сомневаться им отказано, однозначно отождествлял их с порождениями авторитета номер два. Только божьим детям дарована свободная воля — и сомнения.

И все равно Руис-Санчес постарался б оттянуть уход литианина, если бы смог. В коротком споре полезно иметь на своей стороне чистый разум — хотя если полагаться на такого союзника слишком долго, тот не преминет нанести удар, причем прямо в сердце.

— Пошли в дом, обмозгуем, — высказался Микелис, захлопнул дверь и направился в гостиную. По инерции он сказал это по-литиански и, прежде чем перейти на английский, криво усмехнулся, покосившись на дверь. — Хорошо хоть поспать немного удалось. Но до посадки корабля времени остается всего ничего; мы рискуем не успеть подготовить официальное решение.

— Но как мы можем что-то обсуждать! — запротестовал Агронски, секундой раньше послушно проследовавший за Микелисом в гостиную вместе с Руис-Санчесом. — О каком вообще решении речь, если не заслушать Кливера? В нашей работе ценен каждый голос.

— Трудно не согласиться, — кивнул Микелис. — Мне вся эта кутерьма нравится ничуть не больше, чем тебе, я это уже говорил. Похоже, правда, выбора у нас нет. А ты, Рамон, что скажешь?

— Честно говоря, я бы предпочел подождать, — ответил Руис-Санчес. — Будем смотреть на вещи здраво: что б я ни сказал, все равно вам это будет хоть немного, да подозрительно. И, пожалуйста, не надо говорить, будто вы на сто процентов уверены в моей честности — в Кливере мы тоже были уверены. Обе уверенности, так сказать, взаимоликвидируются.

— Рамон, у тебя отвратительная привычка говорить вслух то, о чем другие думают втихомолку, — слабо усмехнувшись, произнес Микелис. — Ну и что ты можешь предложить?

— Ничего, — признался Руис-Санчес — Как ты сам говорил, время работает против нас. Придется начинать обсуждение без Кливера.

— Ни в коем случае!!!

Голос, раздавшийся из дверей спальни, звучал слабо и болезненно-хрипло.

Все повскакали с мест. Кливер в одних шортах застыл в дверном проеме, уцепившись за притолоку. На локтевом сгибе Руис-Санчес разглядел след от содранного пластыря — там, где входила игла для внутривенного питания; под сероватой кожей уродливо вздулась синяя гематома.

VI

(Немая сцена).

— Пол, да ты вообще с ума сошел, — рассерженно выговорил наконец Микелис. — А ну, забирайся назад в гамак, пока совсем не поплохело. Ты же болен, не понимаешь, что ли?

— Не так болен, как кажется, — отозвался Кливер, жутковато скалясь. — На самом деле, самочувствие у меня уже довольно сносное. Воспаление во рту почти прошло, да и лихорадить перестало. И разрази меня гром, если комиссия продвинется хоть на один чертов дюйм без меня. У вас нет на это права, и я опротестую любое — слышите, парни? Любое! — решение, которое вы без меня примете.

Комиссия внимала; уже включился магнитофон, и тихо сматывалась пленка на герметично опечатываемую катушку. Микелис и Агронски вопрошающе поглядели на Руис-Санчеса.

— Что скажешь, Рамон? — сдвинув брови, поинтересовался Микелис, временно отключив магнитофон. — Это не опасно?

Руис-Санчес уже изучал Кливерову ротовую полость: почти все язвочки действительно зарубцевались, а немногие оставшиеся начали затягиваться молодой тканью. Глаза у Кливера чуть слезились (значит, заражение крови еще сказывается), но в остальном от вчерашнего отравления не осталось и следа. Вот выглядел Кливер и впрямь ужасно, что да, то да — впрочем, совершенно естественно для человека, который совсем недавно валялся пластом и без оглядки пережигал белок собственных клеток. Что касается гематомы, с той управится холодный компресс.

— Ну, если уж очень хочется рисковать своей жизнью, такое право у него есть — по крайней мере, косвенно, — проговорил Руис-Санчес. — Пол, в первую очередь, ты должен куда-нибудь сесть, надеть теплый халат и укутать ноги. Потом тебе надо поесть, сейчас я что-нибудь сготовлю. На поправку ты пошел удивительно быстро, но у тебя еще имеются все шансы подхватить настоящую инфекцию.

— Согласен на компромисс, — быстро сказал Кливер. — Героя строить не собираюсь, просто хочу, чтоб меня выслушали. Кто-нибудь, помогите мне дойти вон до той кушетки. На ногах я как-то еще не слишком твердо держусь.

Суета вокруг Кливера длилась добрых полчаса, пока Руис-Санчес не соизволил высказать удовлетворение. Физику — судя по кривоватой усмешке — это, кажется, даже нравилось. В конце концов, ему вручили кружку гштъита — местного чая на травах, восхитительно вкусного, причем настолько, что в ближайшем будущем у того были все шансы стать главной статьей экспорта.

— Ну ладно, Майк, врубай шарманку, и поехали, — произнес Кливер.

— Ты уверен? — поинтересовался Микелис.

— На сто процентов. Врубай, черт побери.

Микелис повернул ключ, вытащил и положил в карман. Пошла запись.

— Хорошо, Пол, — сказал он. — Ты из кожи вон лез, лишь бы оказаться в центре внимания. Трудно не согласиться, тебе это удалось. Колись, короче: почему на связь не выходил?

— Не хотелось.

— Секундочку, секундочку, — вмешался Агронски. — Пол, не забывай, идет запись; совершенно не обязательно пускаться с места в карьер и выпаливать первое, что взбредет. Согласен, речевые центры у тебя вполне пришли в норму, но это ж еще не повод… Может, ты ни разу не подавал вестей, потому что не сумел освоить связь через… как его… Дерево?

— Нет, дело не в этом, — стоял на своем Кливер. — Спасибо, конечно, Агронски, за заботу, но нечего выдумывать за меня алиби всякие. Я сам прекрасно помню, что там у меня было не того; да и поздновато как-то уже правдоподобное алиби сочинять. Конечно, контролируй я полностью свои действия, все было бы шито-крыто. Но из-за этого ананаса чертова все пошло прахом. Я понял это ночью, когда сопротивлялся как одержимый, лишь бы переговорить с вами до возвращения святого отца; однако не выгорело.

— Сейчас ты к этому относишься уже довольно спокойно, — заметил Микелис.

— Ну, как тебе сказать… конечно, я лопухнулся. Но я реалист. К тому же, Майк, у меня были чертовски веские причины делать то, что делал. Надеюсь, вы еще согласитесь со мной, когда я все объясню.

— Ладно, — сказал Микелис — Валяй.

Кливер привалился к стенке и сложил руки на коленях. Вид у него стал немного торжественный, едва ли не библейский. Ситуация явно была ему по вкусу.

— Во-первых, как я уже сказал, на связь я не выходил, потому что не хотелось. Разобраться с Деревом можно было бы достаточно просто — так же, как сделал святой отец, например — то есть, попросить переправлять сообщения кого-нибудь из змей. Конечно, болтать по-змеиному я не умею, но можно было бы попросить помочь святого отца — а тогда пришлось бы посвящать его в мои планы. А поскольку это отпадало, оставалось разве что попробовать освоить Дерево непосредственно. Теперь-то я знаю все технические сложности, с какими пришлось бы столкнуться. И подожди, Майк, пока ты это Дерево не увидишь. По сути, это однопереходный транзистор, где полупроводник — офигенная кристаллическая глыба под корнями; кристалл — пьезоэлектрический, и всякий раз, как корни на него давят, испускает радиоизлучение. Это что-то совершенно фантастическое; ничего похожего нет во всей Галактике, готов биться об заклад… Короче: я хотел, чтобы между вами и нами возник барьер; чтобы вы не имели ни малейшего представления, что происходит здесь, на побережье. Я хотел, чтобы вы вообразили себе худшее и — если все пройдет, как задумано — стали бы обвинять змей. А когда вы сюда, в конце концов, прилетели б — если прилетели б — я постарался бы подать все так, будто это змеи не позволяли мне выходить на связь. Я даже подготовил несколько «доказательств», чтобы вы на них сами наткнулись… ладно, теперь-то какая разница. Но, уверен, смотрелось бы все убедительно — как бы там святой отец из кожи вон ни лез, убеждая вас в обратном.

— Подумай хорошенько, может, запись все-таки выключить? — негромко поинтересовался Микелис.

— Да выбрось ты этот чертов ключ и слушай внимательно, что я говорю. Как по-моему, так стыдоба просто, что в последний момент я напоролся на ананас этот хренов. Тут-то у святого отца и возник шанс что-то разнюхать. Клянусь, не подкосило бы меня, он так ничего и не узнал бы до самого до вашего прилета — а там уже было бы поздно.

— Так-то оно, может, и так, — проговорил Руис-Санчес, не сводя с Кливера немигающего взгляда. — Но никакая это не случайность, что ты напоролся на свой «ананас». Не трать ты все время на выдумывание какой-то своей Литии, а изучай планету как следует — зачем тебя, собственно, и посылали — ты б уже достаточно знал, чтобы не напарываться на «ананасы» там всякие. По крайней мере, мог бы уже говорить по-литиански; хотя бы не хуже Агронски.

— Может, оно, конечно, и так, — отозвался Кливер. — Но мне-то опять же без разницы. Что до изучения планеты, то я обнаружил самый главный факт, с лихвой перекрывающий все прочие, и этого должно быть достаточно. В отличие от тебя, Рамон, когда прижмет, я не отвлекаюсь на всякие там благоглупости по мелочи; к тому же после драки кулаками не машут.

— Давайте только не будем переходить на личности, рановато еще как-то, — вступил Микелис. — Историю свою ты рассказал, и безо всяких прикрас — значит, наверно, должна быть какая-то причина, что ты так вот взял все и выложил. Рассчитывать на прощение — или хотя бы на не слишком суровое осуждение — можешь, только если назовешь причину. Давай, колись.

— Дело вот в чем… — произнес Кливер и впервые несколько оживился. Он подался вперед (в мерцающем газовом свете резко выступили скулы, по сравнению с зияющими провалами щек) и наставил чуть подрагивающий палец на Микелиса. — Майк, ты вообще представляешь себе, на чем мы тут сидим? Для начала, хотя бы — ты в курсе, сколько тут рутила[11]?

— В курсе, конечно, — ответил Микелис. — Агронски рассказывал, сколько тут чего. С того времени я только и ломал голову, как бы обогащать руду прямо здесь. Если мы проголосуем за то, чтобы планету открыть, наши проблемы с титаном будут решены на век вперед; если не на дольше. То же самое я изложу в своем персональном отчете. Ну и что с того? Гипотеза такая была еще до посадки, чисто из дистанционных измерений планетарной массы.

— А как насчет пегматита[12]? — вкрадчиво поинтересовался Кливер.

— Что значит «как»? — озадаченно переспросил Микелис — Полагаю, его тут более чем достаточно — правда, руки проверить у меня так и не доходили. Титан — да, это важно; но литий… Для ракетного топлива его уже лет пятьдесят, как не используют.

— И слава Богу, — добавил Агронски. — Эти древние двигатели Ли-Флуора взрывались, прямо как боеголовки. Малейшая утечка топлива — и ба-бах!

— Тем не менее, Майк, на Земле до сих пор литий стоит двадцать тысяч долларов за английскую тонну[13] — ровно столько же, сколько в шестидесятых годах прошлого века, ну там, с учетом изменения курса. Это тебе ни о чем не говорит?

— Гораздо больше меня интересует, что это говорит тебе, — произнес Микелис — Сколотить состояние на этой экспедиции никто из нас все равно не сколотит, будь даже планета вся из себя внутри платиновая, что маловероятно. И если дело только в цене, то, учитывая, сколько тут лития, на Земле она быстренько упадет. Да и на что он, по большому счету-то, сдался?

— Бомбы из него делают, — сказал Кливер. — Настоящие. Ядерные. Для контролируемого синтеза от лития проку мало, но для бомбочки мегатонн эдак на несколько дейтериевая соль — самое то, что надо.

На Руис-Санчеса с новой силой накатили головокружение и усталость. Именно этого он и боялся; возьмем планету, названную Литией только из-за того, что состоит, на первый взгляд, в основном, из камня[14], — и обязательно кто-нибудь в лепешку расшибется, отыскивая на ней металл литий. И не дай Бог найдет.

— Пол, — произнес он, — я передумал. Даже не напорись ты на «ананас» свой, все равно я узнал бы, в чем дело. Когда ты тогда вернулся, то обмолвился, что ищешь пегматит и что, по-твоему, здесь можно было бы развернуть производство трития в промышленных масштабах. Очевидно, ты думал, я в этом ничего не смыслю. Но ты все равно уже тогда проговорился, даже если бы не «ананас». Ты явно не слишком наблюдателен — и что касается меня, и что касается Литии.

— Сейчас-то легко, — снисходительно бросил Кливер, — говорить: мол, я всю дорогу знал.

— Легче легкого — особенно со столь неоценимой помощью, — отозвался Руис-Санчес. — Сомневаюсь только, чтобы твои виды на Литию одним этим и ограничивались — водородные бомбы клепать. Более того, вряд ли ты даже к этому, на самом-то деле, ведешь. Чего тебе больше всего на свете хочется — так это вообще убрать Литию куда-нибудь подальше. Ты терпеть эту планету не можешь. Ты хотел бы думать, будто на самом деле ее и нет вовсе. Потому и такой пафос — вопреки всему развернуть здесь военное производство; тогда-то уж точно из соображений безопасности Литию объявят закрытой. Так ведь?

— Естественно, так; только никакое это не чтение мыслей, а чистой воды шарлатанство, — презрительно скривился Кливер. — Если даже священнику под силу в этом разобраться, оно должно быть совсем уж очевидно; а поскольку мотивы первооткрывателя нетрудно оспорить, то ну его на фиг. Баста. Но послушай, Майк: ни перед одной аналогичной комиссией не стояло еще такой важной задачи. Эта планета будто специально создана, чтобы всю ее превратить в исследовательский и производственный термоядерный центр. Запасы основного сырья тут практически неограничены. Что еще важней, ядерная физика — в состоянии практически зачаточном; по крайней мере, беспокоиться не о чем. Все расщепляющиеся материалы, радиоактивные элементы и прочее придется, конечно, ввозить; змеи о них и слыхом не слыхивали. Более того, приборы всякие — счетчики там, ускорители, прочую хренотень — не сделать без железа, которого у змей нет, а также не зная основных принципов магнетизма и квантовой механики. Дешевой рабочей силы тут — тьма-тьмущая; и, если принять соответствующие меры предосторожности, ничего секретного змеям ни в жизнь не разнюхать… Все, что надо сделать, — это отнести планету к категории 3-Е и по меньшей мере на век вперед намертво пресечь любые поползновения построить тут пересадочную станцию или базу общего назначения. А в параллельном докладе кассационному комитету ООН можно указать открытым текстом, что есть Лития на самом деле: арсенал категории 3-А для всей Земли, для всего содружества планет под нашим контролем. Пленка защищена; официальному, административному рассмотрению подлежит только решение насчет 3-Е; проворонить такой шанс было бы преступлением!

— Против кого? — поинтересовался Руис-Санчес.

— Чего? Не понял.

— Против кого ты собираешься весь этот арсенал копить? Зачем нужно целую планету гробить только на то, чтобы водородные бомбы клепать?

— ООН бомбы очень даже пригодятся, — сухо сказал Кливер. — Не так давно даже на Земле оставалась еще пара — тройка воинственных государств, и кто гарантирует, что таковые не возникнут в ближайшем будущем? Не забывай также, что водородные бомбы, в отличие от простых атомных, нельзя хранить бесконечно долго — только несколько лет. Период полураспада у лития довольно короткий, да и тритий-шесть не больно-то долгоживущий. Вряд ли ты в этом хорошо разбираешься. Но поверь мне на слово, ООН’овская полиция будет на седьмом небе от счастья, когда узнает, что появилась возможность практически неограниченно пополнять водородный арсенал; и никаких тебе больше проблем со сроком годности!.. Кроме того — если вы вообще брали за труд об этом задуматься — очевидно же, что вся эта бесконечная консолидация миролюбивых планет не может длиться вечно. Рано или поздно… короче, что будет, если следующая обнаруженная нами планета окажется вроде Земли? Если так, то они станут драться, и драться, как одержимые; целая планета одержимых, лишь бы остаться вне нашей сферы влияния. Или… что будет, если какая-нибудь следующая планета — всего лишь аванпост целой федерации вроде нашей, если не больше? Когда такой день наступит — а он наступит, можно не сомневаться, — мы будем только рады-радешеньки, если успеем забросать противника от полюса до полюса водородными бомбами — и выпутаться из передряги с минимальными потерями.

— С нашей стороны, — уточнил Руис-Санчес.

— А что, есть какая-то другая сторона?

— Черт возьми, по-моему, звучит вполне разумно, — высказался Агронски. — Что скажешь, Майк?

— Ничего пока не скажу, — протянул Микелис — Пол, я до сих пор так и не понял, зачем тебе было так выжучиваться — тоже мне, рыцарь плаща и кинжала нашелся. Определенные достоинства в твоем предложении есть — но ты же сам признался раньше, что хотел, если выйдет, заручиться нашей поддержкой хитростью. Зачем? Одной силе своих аргументов ты не доверял?

— Нет, — отрезал Кливер. — Мне как-то не доводилось прежде участвовать в комиссии без председателя и с четным числом членов, специально, чтобы голосованием ничего было не решить; и где голос человека, чья голова забита мелочным морализаторством и метафизикой трехтысячелетней давности, имеет тот же вес, что голос ученого.

— Не слишком ли сильно сказано, Пол? — поинтересовался Микелис.

— Да сам знаю, что слишком! Если уж на то пошло, где угодно готов засвидетельствовать: святой отец — чертовски хороший биолог. Я видел его в работе, и лучше биологов просто не бывает — кстати, очень может быть, только что он спас мне жизнь, откуда мы знаем. В этом смысле, он такой же ученый, как все мы — ну, насколько биологию можно вообще считать наукой.

— Спасибо за комплимент… — произнес Руис-Санчес — Пол, учили бы тебя хоть чуть-чуть истории, ты был бы в курсе, что иезуиты одними из первых исследовали Китай, Парагвай и североамериканские пустыни. Может, тогда бы ты не так удивлялся, что я тут делаю.

— Очень может быть. Тем не менее, насколько я понимаю этот парадокс, речь совершенно о другом. Помнится, водили как-то раз меня в нотр-дамские лаборатории — ну, этот их знаменитый проект, «Биосфера», изолированная от микробов. Всяких чудес от физиологии они там извлекли на свет Божий просто видимо-невидимо; ни дать, ни взять — фокусник с цилиндром. Так я тогда еще все никак не мог понять — как это можно одновременно быть прекрасным ученым и добрым католиком… ну или еще церковником каким. Как это так может быть — наука, что ли, в одном отделении в мозгу хранится, а религия в другом? Так до сих пор и не понимаю.

— Нет никаких отделений, — произнес Руис-Санчес — Все едино.

— То же самое ты говорил и раньше. Это не ответ; на самом деле, это-то меня окончательно и убедило, что запланированное совершенно необходимо. Я не хотел рисковать — вдруг там между этими твоими отделениями еще перезамкнет чего-нибудь. Я совершенно серьезно намеревался устроить все так, чтобы голос святого отца при обсуждении не имел никакого веса. Вот для чего я… как ты там говорил, Майк? — косил под рыцаря плаща и кинжала. Может, смотрелось оно и глупо, не знаю; тяжело все-таки выступать агентом-провокатором без специального образования, мог бы и сам догадаться.

Руис-Санчес попытался представить, какой будет реакция Кливера через несколько минут, когда тот узнает, что мог бы добиться своего и пальцем не шевельнув. Разумеется, преданный труженик науки, корпящий единственно ради вящей славы человека, не мог морально готовиться ни к чему, кроме поражения; в том-то и заключалась погрешимость человеческая. Но будет ли Кливер после всего в состоянии понять, что испытал Руис-Санчес, когда открылась ему погрешимость Господа? Вряд ли.

— Но я не стыжусь ничего, что делал, — говорил Кливер. — Стыдно только, что не выгорело.

VII

Запись зафиксировала краткий, болезненный пробел.

— Вот, значит, как оно, — проговорил наконец Микелис.

— Да, Майк, именно так. А, вот еще. Что до голосования, то, если кто еще сомневается, я за то, чтоб объявить планету закрытой. Очередь ваша.

— Ну что, Рамон, — сказал Микелис, — выступишь? Твое законное право; я бы даже сказал, личная привилегия. Боюсь, правда, атмосфера в данный момент несколько накалена.

— Нет, Майк. Давай лучше ты.

— Я пока не готов, если большинство не настаивает. Агронски, ты как?

— Пожалуйста, — сказал Агронски. — Как геолог, а также как простой смертный, слабо разбирающийся в тонких материях, я склонен поддержать Кливера. С любой другой точки зрения, кроме кливеровской, Лития не представляет собой абсолютно ничего выдающегося. Нет, планета вполне приличная, тихая, ничем таким особенным не богатая… ну, то есть, гштъит — вещь, конечно, потрясающая, но это все-таки скорее роскошь, чем предмет первой необходимости… да и каких-то неприятностей отсюда, по-моему, вряд ли можно ожидать. Поставить тут пересадочную станцию было бы очень даже ничего — но в какой-нибудь соседней системе ничуть не хуже… А вот устроить тут арсенал — ну, в том смысле, как говорил Кливер — почему бы, собственно, и нет? В любом другом отношении это, по-моему, не планета, а тоска зеленая — и не просто зеленая, а очень зеленая. Единственное, что тут еще есть, это титан — но титана сейчас и на Земле вовсе не так мало, как Майку кажется; а всякие самоцветы, камешки там полудрагоценные и прочее опять же можно и на Земле добывать, вовсе не обязательно за полсотни световых лет переться. Так что, я сказал бы: или ставим тут пересадочную станцию, и фиг с ним со всем остальным, или делаем, как предложил Кливер.

— Все-таки, что именно? — спросил Руис-Санчес.

— А что важнее, святой отец? Планеты, годящиеся под пересадочные станции, по-моему, и так пятачок пучок. А вот чтобы можно было термоядерную лабораторию устроить — явно несколько меньше; на моей памяти, Лития вообще первая. Так зачем использовать планету как любую другую, если она уникальна? Почему бы не применить закон логического скупердяйства — бритву Оккама? До сих пор она как-то неплохо справлялась — с научными, по крайней мере, проблемами. Готов биться об заклад, и в данной ситуации лучшего инструмента не сыщешь.

— Бритва Оккама — не закон природы, — отозвался Руис-Санчес, — а так, удобство от эвристики; короче, наука имеет много гитик. Кроме того, Агронски, работает она только когда надо найти простейшее решение проблемы, удовлетворяющее всем фактам. Что до фактов, ты их знаешь явно не все; далеко не все.

— Ну так просвети, — состроив благочестивую мину, произнес Агронски. — Я внимательно слушаю.

— Итак, ты голосуешь за то, чтобы планету закрыть? — уточнил Микелис.

— Да, конечно, я что, Майк, неясно выражался?

— Пускай на пленке четко зафиксируется, да или нет, — пояснил Микелис. — Ну что, Рамон, дело за нами. Давай, я начну. Пожалуй, теперь я готов.

— Конечно, Майк, конечно.

— В таком случае, — начал Микелис все тем же мрачновато-бесстрастным тоном, — мне хотелось бы сказать, что джентльмены эти глупцы, причем глупцы опасные, так как при всем при том считаются учеными. Пол, ухищрения твои яйца выеденного не стоят; речь не о них. Я даже не предлагаю подчистить запись, чтоб тебе не казалось, будто со мной надо как-то еще отношения налаживать. Как ты и просил, будем обсуждать только цель, которой ты хотел добиться.

Довольная усмешка на лице у Кливера стала несколько менее лучезарной.

— Не тяни, — сказал он и поплотнее укутал ноги одеялом.

— Ни о каком арсенале и речи идти не может, — продолжил Микелис — Все твои доводы — или полуправда, или откровенная чушь. Например, дешевая рабочая сила. Чем это, интересно, ты собираешься литианам платить? Что такое деньги, они не знают, а предложить взамен нам нечего. Практически все, что им нужно, у них есть, менять свой жизненный уклад они явно не собираются, и даже тому, что мы считаем величайшими достижениями земной цивилизации, они не завидуют ни капельки. Допустим даже, они действительно непрочь начать развивать космонавтику — так в самом скором времени и без нас управятся: ионные ракетные двигатели у них уже есть, а без принципа Хэртля ближайшие лет сто как-нибудь обойдутся.

Взгляд его скользнул вкруг плавно загибающихся стенок комнаты, неярко блестящих в газовом свете.

— К тому же, — произнес он, — по-моему, пылесос с сорока пятью патентованными насадками им тут явно ни к чему. Так чем ты собирался платить литианам на этом своем термоядерном производстве?

— Знаниями, — ворчливо отозвался Кливер. — Они много что были бы не прочь узнать.

— Какими знаниями, Пол? Ведь именно то, что они хотели бы узнать, ты как раз сказать им не сможешь, если собираешься использовать как рабочую силу. Что, будешь учить их квантовой механике? Нет; это было бы опасно. Преподавать им нуклеонику, гильбертов анализ, теорию Хэртля? Нет; тогда они смогут додуматься до чего-нибудь, по-твоему, опасного. Учить их, как извлекать титан из рутила, как добывать достаточно железа, чтобы начать развивать электродинамику; или как перейти из этого их, каменного — я бы сказал, глиняного — века в эру пластмасс? Разумеется, нет. Короче, предложить им в плане знаний нам нечего. Если твоя идея пройдет, все это будет засекречено, а работать на таких условиях литиане не согласятся.

— Предложи им другие условия, — отрезал Кливер. — Если понадобится, просто скажи им, что делать, нравится там это или нет. Да и ввести тут в обращение деньги — проще пареной репы. Даешь змее бумаженцию, на которой написано, что та стоит один доллар, а за эту бумаженцию целый день вламывать надо.

— А для пущей убедительности ткнуть дулом в живот, так? — вставил Руис-Санчес.

— Зачем же тогда вообще оружие выпускается? Или чтобы целить в кого-нибудь, или уж лучше сразу на помойку выкидывать.

— То есть рабство, — подытожил Микелис. — Так, с дешевой рабочей силой вроде разобрались. Голосовать за рабство я не собираюсь. Рамон явно тоже. Агронски?

— Ну, — замялся Агронски, — нет, наверно… Это так важно?

— А то нет! Какого черта мы тут, собственно, делаем? Мы обязаны думать не только о себе, но и о литианах, иначе это не комиссия будет, а пустая трата времени и сил. Если нужна дешевая рабочая сила — пожалуйста, бери любую планету, порабощай, и вперед.

— Каким это образом? — поинтересовался Агронски. — Какую еще любую планету — никаких других планет нет; в смысле, с разумной жизнью пока больше не попадались. Не поработишь же марсианского песчаного краба!

— Что приводит нас к вопросу и о собственном благе, — вмешался Руис-Санчес — О котором тоже забывать вроде бы не положено. Вы вообще в курсе, что рабовладение делает с рабовладельцами? Медленно убивает.

— Все работают, получают деньги и рабством это не считают, — заявил Агронски. — Я, например, никоим образом не возражаю против еженедельного чека.

— На Литии денег нет, — неколебимо произнес Микелис. — Если мы захотим ввести их в обращение, это придется делать только силой. Труд из-под палки суть рабство. Что и требовалось доказать.

Агронски молчал.

— Говори же, — потребовал Микелис — Так или нет.

— Н-наверно, так, — протянул Агронски. — Не горячись, Майк, на пустом-то месте.

— Кливер?

— «Рабство» — это просто ярлык, — мрачно отозвался тот. — И нечего тут разводить турусы на колесах.

— Повтори, что ты сказал!

— Ну ладно, ладно. Черт побери, Майк, я же не хотел. Но можно ведь придумать какую-нибудь разумную систему оплаты…

— Придумывай, придумывай — а я посмотрю, — отозвался Микелис, резко встал, прошагал к плавно загибающемуся подоконнику и снова сел, глядя в темноту, расчерченную дождевым пунктиром. Руис-Санчес никогда бы раньше не подумал, что химик способен на столь глубокие переживания. Впрочем, дивился священник не только Микелису, но и себе самому; ему и в голову не пришло бы использовать как довод денежную сторону вопроса. Микелис, сам того не подозревая, затронул старое больное место всей церковной доктрины — вопрос, официальное разрешение которого никогда не совпадало со внутренним убеждением Руис-Санчеса. Ему вспомнилось стихотворение, подводившее своего рода черту под этим древним спором, стихотворение, написанное еще в 1950-е:

На ногах не стоит,

обеззубела старая церковь,

и нешек не клеймит уж с амвона,

и посох епископский

сально лоснится…

«Нешек» — это когда дают деньги в долг под проценты (грех, некогда именовавшийся ростовщичеством, за который Данте отправлял прямиком в ад). А теперь вот Майк, даже христианином не будучи, утверждает, что деньги сами по себе — это форма рабства. Вот уж действительно, место больное, и весьма.

— Итак, — говорил тем временем Микелис, — я продолжаю. Как ты там, Пол, сказанул… система автоматической безопасности? Думаешь, литиане ни в жизнь не расчухают всех этих твоих секретных премудростей, не смогут ничего никому рассказать, и никакой проверки на благонадежность не надо? Так вот, ничего подобного — мог бы и сам догадаться, знай ты литиан хоть чуть-чуть. Они потрясающе умны, и многие ключевые знания у них уже есть. Я кое-что рассказал им о магнетизме, так они впитали все, до последней капли, и тут же пустили в ход — с невероятной, сверхъестественной изобретательностью.

— А я, — вставил Руис-Санчес, — предложил им, пожалуй, довольно эффективный способ добычи железа. Стоило мне только намекнуть, они тут же взяли с низкого старта и уже набрали весьма приличный темп. Им достаточно самого незначительного намека…

— На месте ООН я посчитал бы и то, и другое откровенной изменой, — отрывисто произнес Кливер. — Кстати, Майк, запись можно иногда выключать — если еще не слишком поздно. Может, змеи сами знали уже и о железе, и о магнетизме, просто обижать вас не хотели?

— Не учи ученого, — отмахнулся Микелис — Запись включена и останется включенной, как ты и требовал. Если вдруг передумаешь там что-нибудь — отметишь в персональном отчете; а сейчас нечего провоцировать меня под сукно что-то прятать. Не выйдет.

— Вот всегда так, — сказал Кливер. — Я же только помочь хотел.

— Если так, спасибо. Но у меня еще не все. По-моему, то, чего ты хотел добиться, будь это даже возможно, совершенно бесполезно. Тот факт, что тут полно лития, еще не значит, что мы наткнулись на золотое дно, сколько бы там литий на Земле ни стоил… Дело в том, что здешний литий на Землю не переправишь. Плотность у него так мала, что на корабле поместится ну максимум тонна; одна перевозка обойдется гораздо дороже, чем все, что сумеешь на продаже выручить. Странно, кстати, что ты не в курсе: на нашей родной Луне лития — хоть завались; но тащиться за ним на какие-то четверть миллиона миль — и то считается неэкономичным. Что уж говорить о пятидесяти световых годах — в милях это триста четырнадцать миллиардов! Из такой дали невыгодно даже радий тащить… А переть оборудование на Литию вряд ли выйдет рентабельней. Для больших электромагнитов железа тут все равно не хватит. Пока ты доставишь сюда всякие ускорители, масс-хроматографы… это влетит ООН в такие деньги, что всего здешнего пегматита не хватит покрыть расходы. Что, Агронски, разве не так?

— Я, конечно, не физик… — произнес Агронски с еле заметной усмешкой. — Но выделить металл из руды, а потом хранить его обойдется черт-те во сколько… Что да, то да. В здешней атмосфере сырой литий горит, как фосфор; значит, хранить и обрабатывать придется в масле. Что уже дико дорого.

Микелис перевел взгляд на Кливера; потом — снова на Агронски.

— Именно, — проговорил он. — И это еще только начало. На самом-то деле весь план от начала до конца — чистейшая химера.

— А что, Майк, у тебя есть план получше? — еле слышно поинтересовался Кливер.

— Надеюсь, да. Мне кажется, мы можем у литиан много чему поучиться — да и они у нас тоже. Общественная система их работает не хуже самого совершенного из наших физических механизмов, причем без какого-либо явного подавления личности. В смысле социальных гарантий здешнее общество последовательно либерально — причем безо всякого «гандизма»; никакой тотальной дезорганизации, никакой сельской архаики, никакого разбойничьего перераспределения. Это общество в равновесии — в устойчивом химическом равновесии… Что касается идеи клепать тут водородные бомбы — анахронизма безумней мне еще как-то и не встречалось; это все равно, что переоборудовать космический корабль под гребную галеру с рабами на веслах — далее по списку. Здесь, на Литии, мы близки к разгадке настоящей Тайны, с большой буквы, которая сделает все бомбы и прочий антиобщественный хлам не актуальней кандалов… И, плюс ко всему, — подожди, Пол, я еще не закончил, — плюс ко всему, в некоторых чисто технических вопросах литиане опередили нас на десятилетия — так же, как мы их в некоторых других. Ты бы посмотрел, чего они добились в смежных дисциплинах: историохимии, иммунодинамике, биофизике, тератаксономии, осмотической генетике, электролимнологии, всего и не счесть. Удосужился бы смотреть — не смог бы не увидеть… По-моему, мы должны сделать гораздо больше, чем просто объявить планету открытой. В конце концов, это — пассивный шаг. Мы должны понять: то, что Литию можно как-то использовать, это только начало. На самом-то деле мы остро в ней нуждаемся. Вот на чем надо сделать упор в нашей рекомендации. Микелис отделился от подоконника и встал, пристально оглядев сверху вниз коллег-комиссионеров; особенно долго взгляд его задержался на Руис-Санчесе. Священник улыбнулся химику — скорее тоскливо, нежели восхищенно — и снова уставился на носки собственных туфель.

— Ну что, Агронски, — проговорил Кливер, выплевывая слова, будто пули после операции без наркоза в Гражданскую войну. — Нравится тебе такая картинка?

— Нравится, — медленно, но решительно отозвался Агронски; эта его особенность — высказывать то, что думает, стоит только попросить — всегда казалось Руис-Санчесу в высшей степени похвальной, хотя могла и до белого каления доводить. — В том, что говорит Майк, безусловно есть смысл. Странно, если б его не было; понимаешь, о чем я? К тому же еще одно очко в его пользу: он высказал что думает безо всяких предварительных ухищрений.

— Да не будь таким тупицей! — не выдержал Кливер. — Кто мы, ученые или бой-рэйнджеры какие-нибудь? Да любой разумный человек принял бы те же меры предосторожности против большинства слезливых доброхотов!

— Может, и так, — сказал Агронски. — Впрочем, не уверен. Что в этом глупого — быть доброхотом? Что, хотеть добра — это неправильно? По-твоему, лучше быть злохотом — что бы это, черт возьми, ни значило? И мне как-то до сих пор кажется, что все эти твои «меры предосторожности» происходят от слабости аргументации. Что до меня, то терпеть не могу, когда мною пытаются манипулировать; и когда обзывают тупицей, кстати, тоже.

— Да послушай, ради Бога…

— Нет, теперь послушай ты, — на одном дыхании выпалил Агронски. — Прежде чем успеешь еще как-то меня обозвать, довожу до твоего сведения, что, по-моему, несмотря ни на что, прав все же ты, а не Майк. Методы твои мне не нравятся, но цель кажется разумной. Согласен, главные твои доводы Майк разнес в пух и прах. Тем не менее, что касается моего мнения, можешь пока считать, что лидируешь — но не более, чем на нос.

Он умолк, тяжело дыша и неприязненно глядя на физика.

— На нос, Пол. Не более того. Имей в виду.

Микелис пожал плечами, прошагал к своему пуфу и сел, неуклюже зажав ладони между коленей.

— Я сделал все, что мог, Рамон, — проговорил он. — Пока, похоже, ничья. Посмотрим, что получится у тебя.

Руис-Санчес набрал полную грудь воздуха. От того, что сейчас сделает, ему будет больно до конца жизни, пусть даже и время — лучший лекарь. Принятое решение уже стоило ему долгих часов раздумий и мучительных сомнений. Но он верил, что так надо.

— Я не согласен ни с кем из вас, — произнес он, — разве что отчасти с Кливером. Я тоже считаю, что в докладе Литию следует отнести к категории «Три-Е». Но не только. С расширением «Икс-один».

У Микелиса от изумления глаза чуть не вылезли из орбит. Даже Кливер явно не мог поверить собственным ушам.

— «Икс-один»… — хрипло сказал Микелис — Но это же карантин. Между прочим…

— Совершенно верно, Майк, — прервал его Руис-Санчес. — Я голосую за то, чтобы запретить всякие контакты литиан с человеческой расой. И не только на ближайшее время, не на столетие там, другое — а навечно.

VIII

Навечно.

Слово это не вызвало взрыва негодования, которого Руис-Санчес так опасался — и на который в глубине души рассчитывал. Очевидно, слишком они уже устали. Прозвучавшее заявление, похоже, оглушило их и кануло в пустоту — словно бы настолько выбивалось из привычного порядка вещей, что теряло всякий смысл вообще. Трудно сказать, кто был более ошарашен — Кливер или же Микелис. С уверенностью Руис-Санчес мог сказать одно: первым опомнился Агронски и теперь буквально прял ушами, старательно давая понять, что готов слушать, как только Руис-Санчес одумается.

— Ну, — начал Кливер, как-то по-стариковски мотнул головой и снова: — Ну…

— Пожалуйста, Рамон, объяснись, — произнес Микелис, стискивая и разжимая кулаки. Голос его был все так же бесстрастен, но Руис-Санчесу показалось, что он различает нотки боли.

— Да, конечно. Но, предупреждаю, разговор будет долгий и… путями окольными. То, что я должен сказать, представляется мне чрезвычайно важным; я не хочу, чтоб оно было с порога отринуто как следствие моего специфического образования или предрассудков — может, и любопытное как патология, но не имеющее к нашей проблеме прямого отношения. Свидетельство тому, чем я должен с вами поделиться… подавляющее. По крайней мере, меня оно подавило, и совершенно против моей воли.

Сухой, наукообразный тон преамбулы вкупе с интригующим подтекстом сделали свое дело.

— А еще надо, чтобы мы поняли, — вставил Кливер, к которому вернулась толика его всегдашнего нетерпения, — будто свидетельство это религиозное и лопнет, как мыльный пузырь, если сразу взять и выложить.

— Да тихо ты, — сосредоточенно сказал Микелис. — Слушай.

— Спасибо, Майк. Хорошо, начнем. По-моему, этот мир — то, что в просторечии именуется подставой. Сейчас я вкратце объясню, что имею в виду — точнее, как пришел к такому выводу… Итак: Лития — сущий рай. Чем-то она походит на другие планеты, но больше всего напоминает Землю до Адама, до первого ледникового периода. На этом сходство кончается, поскольку здесь ледниковый период так и не наступил, и жизнь продолжалась как в раю, чего на Земле дозволено не было.

— Миф, — кисло сказал Кливер.

— Я пользуюсь терминологией, с которой знаком лучше всего; пожалуйста, возьмите другую — и увидите, что ничего не меняется. Лес тут совершенно смешанный; беспрепятственно сосуществуют растения, которые развивались в самые разные ботанические периоды: цикады бок о бок с цикладелиями, хвощ гигантский — с цветковыми деревьями. В основном это относится и к животным. Не то чтобы лев лежал рядом с ягненком, но аллегорически можно выразиться и так. Паразитизм случается куда реже, чем на Земле, а крупных хищников почти нет — разве что в море. Наземные животные, ныне живущие, почти поголовно травоядные — а растительный мир так тонко, изощренно, типично по-литиански организован, что растения если и «враждуют», то скорее с животными, чем друг с другом… Это необычная экология, и самое странное в ней — рациональность; предельная, чуть ли не маниакальная зацикленность на двусторонних отношениях. Может показаться, будто вся эта планета не сотворена, а сочинена — своего рода балет по мотивам теории множеств… И живет в здешнем раю доминирующее создание, литианин, человек Литии. Создание это рационально. Оно подчиняется — словно бы по природе своей, без принуждения или указаний свыше — высочайшим этическим нормам, какие только есть на Земле. Нормы эти не нуждаются в каком-то юридическом закреплении; получается так, будто все следуют им как чему-то совершенно естественному, хоть явно никто ничего и не формулировал. Ни преступности, ни каких бы то ни было иных отклонений от нормы нет и в помине. При этом ни в коем случае не скажешь, будто все литиане вылеплены по одному шаблону — что было бы нашим, очень скверным и только лишь частичным решением сей этической дилеммы; напротив, они высокоиндивидуальны. В жизни их нет места принуждению — но антиобщественных поступков почему-то никто не совершает. Даже слов таких в литианском нет.

Магнитофон пискнул — негромко, но пронзительно, — объявив, что вставляет новую пленку. Длиться вынужденная пауза должна была секунд восемь, и Руис-Санчес вдруг решил этим воспользоваться. Когда магнитофон снова издал писк, священник быстро проговорил:

— Майк, останови ненадолго, я хочу тебе один вопрос задать. Какой вывод ты можешь сделать из того, что я говорил?

— Как «какой» — да тот же, что и раньше, — медленно проговорил Микелис. — Невероятно развитая социальная наука, опирается на точнейшую систему психогенетики. Я бы сказал, этого более чем достаточно.

— Замечательно. Я продолжаю. Сначала я думал так же, как ты. Потом я стал задаваться всякими… коррелятивными вопросами. Например: как получается, что у литиан не только не происходит отклонений от этических норм — представьте себе, ни единого отклонения! — но и сами эти нормы, выполняемые стол; безупречно, совпадают, пункт за пунктом, с теми, которым пытаемся следовать мы? Если это просто совпадение, то самое невероятное, какое может быть. Вдумайтесь, пожалуйста: отличия ведь неуловимы, абсолютно! А даже на Земле не было ни одного общества, где сложились бы в точности такие же заповеди, как христианские — хоть моисеевы. Да, конечно, иногда доктринальные отличия представлялись незначительными — в прошлом веке, например, чрезвычайно популярны были всякие синтетические построения; теософия там, Голливуд-Веданта… Но ни одна этическая система у нас, если развивалась независимо от христианской, не совпадала с той пункт за пунктом. Ни митраисты, ни мусульмане, ни ессеи — даже они, которые то ли оказали основополагающее воздействие на раннее христианство, то ли, наоборот, сами подпали под его влияние, даже они соглашались с христианами не по всем этическим вопросам… А что находим мы на Литии, в пятидесяти световых годах от Земли и у расы, похожей на людей не больше, чем человек на кенгуру? Христианскую этику чистой воды, с точностью до терминологии и аксессуаров. Не знаю, что скажете вы, а по мне, так это абсолютно невозможно — математически невозможно. Если не предположить одной вещи; сейчас объясню, какой.

— Э-э, не так быстро, — угрюмо проговорил Кливер. — Не понимаю, что вообще за твердолобость — в космосе, в пятидесяти световых годах от Земли, и нести такую чушь.

— Твердолобость? — переспросил Руис-Санчес агрессивней, чем намеревался. — По-твоему, во всех истинах земных автоматически следует усомниться, когда в космосе? Если ты еще не забыл, Пол, квантовая механика работает на Литии ничуть не хуже, чем на Земле — а, исходя из этого, ты себя твердолобым почему-то не считаешь. Если в Перу я верю, что вселенная и все сущее в ней созданы Богом и Ему подвластны, не вижу ничего твердолобого в том, чтобы верить в то же самое и на Литии. Так что, не тверже, чем у некоторых; «того хотят — там, где исполнить властны то, что хотят»[15].

Как всегда, великая фраза потрясла его до глубины души. Но, очевидно, для остальных это был пустой звук; и что же, для них не остается надежды? Нет, нет. Врата те никогда не захлопнутся перед ними, покуда живы они, что бы ни жужжали им шершни за знаменем без девиза. Надежда пребудет с ними.

— В какой-то момент мне показалось: вроде бы случайно приоткрылся пожарный выход. Штекса обмолвился, что они хотели бы уменьшить прирост населения — подразумевая, что не прочь ввести в каком-то виде контроль за рождаемостью. Но, как выяснилось, контроль за рождаемостью — в том понимании, в каком строжайше запрещен церковью — на Литии просто невозможен, и Штекса, очевидно, имел в виду какой-нибудь контроль за плодовитостью, на что церковь дала свою авторитетную санкцию давным-давно. Так что даже в такой мелочи я снова вынужден был признать, что нам, с нашими высочайшими помыслами, отвесили очередной увесистый щелчок по носу: литиане — по природе своей, не напрягаясь — живут так, как, в нашем представлении, могут жить только святые… Примите притом во внимание, что, посети Литию, скажем, мусульманин, ничего подобного он не обнаружил бы; разве что, некую форму полигамии — но из тех соображений и в том виде, которые вызвали б у него лишь отвращение. То же самое было бы, скажем, с даосистом; и с зороастрийцем, если такие еще остались; да хоть с древним греком. Но что до нас четверых — да-да, Пол, включая и тебя; несмотря на все эти свои издевки и агностические штучки, в глубине души ты придерживаешься христианской этики, — мы четверо столкнулись с невероятным, чудовищным совпадением. Невероятным даже не по космическим меркам — это сравнение затерто до банальности, да и недостаточно сильно, — а бесконечно, абсолютно невероятным. Наверно, разве что тень старика Кантора могла бы оценить это по достоинству.

— Минуточку, минуточку, — вмешался Агронски. — Майк, в антропологии я ни уха, ни рыла и нить как-то утерял. Что там святой отец говорил о смешанном лесе, я еще более или менее понял, а вот дальше… Как оно, правда?

— По-моему, да, — медленно проговорил Микелис. — Другое дело, можно еще поспорить, что все это означает — и означает ли вообще. Продолжай, Рамон.

— Продолжаю; до конца еще далеко. Значит, мы говорили о планете — и о литианах. О, про литиан можно говорить долго. Пока что я пересказывал только самые очевидные факты. И можно упомянуть еще множество не менее очевидных. Ни наций, ни территориальных конфликтов у литиан нет и в помине; хотя, если взглянуть на карту — все эти мелкие материки и архипелаги, разнесенные на тысячи миль, — совершенно очевидно, что без конфликтов тут ну никак не могло обойтись. И эмоции, и страсти у литиан есть — но на иррациональные поступки они их никогда не толкают. Язык — один, всеобщий, и так было всегда, что опять же невозможно из географических соображений. Все на планете — большое и малое — сосуществует с литианами в гармонии. Короче, такого просто быть не может — тем не менее есть… Майк, ты говорил, что литиане — это образец того, как людям следовало бы себя вести; я пойду дальше и скажу, что когда-то люди так себя и вели — в Раю, до грехопадения. Более того, в качестве примера литиане для нас абсолютно бесполезны, потому что до самого Второго пришествия подражать их поведению сумеет ничтожно малая доля населения Земли. Люди, в отличие от литиан, несут печать некоего врожденного несовершенства — первородного греха, если угодно — и, сколько тысячелетий уже ни лезем из кожи вон, от идеала нашего мы дальше, чем когда бы то ни было; литиане же от своего и не отклонялись… И не позволяйте себе забыть хоть на мгновение, что идеалы эти на обеих планетах совпадают. Невероятно, но факт… А вот еще один небезынтересный факт. Причем именно факт, как его ни интерпретируй. Литианин — существо логическое. В отличие от самого последнего из землян, у него нет ни богов, ни мифов, ни легенд. Он не верит в сверхъестественное — или, на нынешнем варварском жаргоне, в «паранормальное». У него нет традиций. Для него нет табу. Он ни во что не верует — кроме безличной уверенности в том, что народ его способен к бесконечному самосовершенствованию. Он рационален, как машина. Единственное, чем литианин отличается от какого-нибудь органического компьютера, — тем, что придерживается норм морали… А это, заметьте, совершенно иррационально. Мораль всегда основывается на некоем наборе предпосылок, изначально «дарованных» аксиом — хотя в постулате о Дарителе литианин как раз и не нуждается. Штекса, например, верит в неприкосновенность индивидуума. А почему? Логическим путем к такой предпосылке никак не придешь. Это аксиома. Или: Штекса верит в право на юридическую защиту, в равенство всех перед законом. Почему? Действовать рационально можно, исходя из предпосылки, но чисто логически додуматься до самой предпосылки… Аксиомы не выводятся. Если предположить, допустим, что ответственность перед законом должна быть разной, в зависимости, там, от возраста или семейного положения, можно как-то рационально поступать, исходя из этого, — но чисто логически к самой предпосылке не прийти… Начинается-то обычно с убеждения: «Я верю, что все люди должны быть равны перед законом». Это изъявление веры, и не более того. Но вся литианская цивилизация построена так, будто можно, основываясь на чистом разуме, дойти до основных аксиом христианства и всей нашей земной западной цивилизации — в то время, как очевидно, что это невозможно. Что для одного рационалиста аксиома, для другого сущее безумие.

— Аксиома и есть аксиома, — пробурчал Кливер. — Аксиомы не происходят от веры, аксиомы вообще ниоткуда не происходят. Они самоочевидны — это и есть определение аксиомы.

— Так было, пока физики не разнесли это определение в пух и прах, — сказал Руис-Санчес с каким-то злорадным удовлетворением. — Есть аксиома, что через точку можно провести только одну прямую, параллельную данной. Может, это и самоочевидно, но неверно — так ведь? Также самоочевидно, будто материя тверда. Давай, Пол, ты же физик; пни камень и скажи: «Сим опровергаю епископа Беркли»[16].

— Как странно, — негромко проговорил Микелис — А ведь действительно, вся культура литиан буквально одержима аксиомами, и они об этом даже не подозревают. Пол, мне тоже это давно не давало покоя — вот только я не давал себе труда толком сформулировать, что такое меня беспокоит. Если вдуматься, вся литианская логика строится на бесконечных допущениях, не подтверждаемых ничем — хотя, как правило, литианам свойствен куда более изощренный подход. Да взять хоть химию твердого тела. Наука эта — логичней некуда; но стоит докопаться до самых фундаментальных ее предпосылок, и обнаружится аксиома: «Материя реальна». Откуда они это знают? Как можно до такого логически дойти? Допущение-то, по-моему, весьма шаткое. А если я скажу, что атом — это дырка верхом на дырке и дыркой погоняет — как, интересно, они меня опровергнут?

— Но их система работает, — вставил Кливер.

— Наша теория твердого тела тоже работает, — произнес Микелис, — но исходя из противоположных аксиом. Да и не о том сейчас речь, работает теория или нет. Вопрос-то стоит, что именно работает. Я вот, например, не понимаю, хоть тресни, как вообще работает литианская логика — по-моему, все это циклопическое сооружение давно должно было рассыпаться, как карточный домик. Оно не держится ни на чем. Если вдуматься, то предположение «материя реальна» совершенно безумно; все естественнонаучные данные указывают строго в противоположную сторону.

— Вот что я вам скажу, — проговорил Руис-Санчес. — Вы мне, конечно, не поверите, но я все равно скажу; должен сказать. Это сооружение стоит, потому что его поддерживают. Ответ очень прост, и другого ответа нет. Но прежде я хотел бы упомянуть еще один факт… У литиан — полностью внешняя физическая рекапитуляция.

— Это еще что значит? — поинтересовался Агронски.

— Вы в курсе, как развивается человеческий зародыш. Сначала это нечто одноклеточное; затем — простейшее многоклеточное, вроде пресноводной гидры или медузы. Потом зародыш развивается очень быстро — становится по очереди рыбой, амфибией, рептилией, простейшим млекопитающим и, наконец, человеком. Не знаю, как у геологов, а у биологов это называется рекапитуляцией… Термин означает, что зародыш проходит все стадии эволюции, от одноклеточного организма до человека, но всего за девять месяцев. В какой-то момент, например, у зародыша появляются жабры, хоть они ему и ни к чему. Почти до самого рождения у него остается хвост — а в некоторых уникальных случаях и после рождения; а соответствующая рудиментарная мышца — в лоннокопчиковом поясе — есть даже у взрослых. У женщин она становится мышечным кольцом влагалища. В последние несколько месяцев перед появлением на свет система кровообращения у зародыша еще как у рептилий — и если не успеет перестроиться, то ребенок рождается с «синим» пороком: тетрадой Фалло, незаращенным артериальным протоком или еще каким сердечным заболеванием, когда венозная кровь смешивается с артериальной, что характерно для кровообращения у рептилий. И так далее.

— Понимаю… — протянул Агронски. — Идея, по крайней мере, знакома, просто термин не встречался. Да и никогда, кстати, не думал, что сходство настолько близкое.

— Э… да, так вот, литиане тоже проходят всю эту цепочку метаморфоз — только вне материнского тела. Вся Лития — это одно исполинское лоно. Литианка откладывает яйца в брюшную сумку — как у земных кенгуру; потом яйца оплодотворяются, и литианка отправляется рожать в море. Но на свет при этом появляется вовсе не миниатюрное подобие взрослого литианина, отнюдь нет; новорожденный литианин больше всего похож на рыбешку-малька, вроде нашей миноги. Какое-то время рыбешка живет в море; потом, когда развиваются зачатки легких, переселяется на отмель. Через какое-то время грудные плавники становятся лапами, а земноводная рыба — амфибией, и отползает сквозь прибрежный ил дальше и дальше вглубь леса, осваивается с тяготами жизни на суше. Когда лапы достаточно окрепнут, юные литиане уже напоминают лягушек — видели, наверно, прыгают при луне в прибрежных холмах такие потешные твари, довольно крупные; за ними еще местные крокодилы охотятся… Многим тем не менее удается улизнуть; и прыгучесть еще не раз сослужит им хорошую службу. Они переселяются в джунгли и там претерпевают следующую метаморфозу — становятся небольшими рептилиями, вроде кенгуру, которых мы зовем «попрыгунчики». Главная метаморфоза при этом затрагивает систему кровообращения: из такой, как у рептилий, еще позволяющей некоторое смешение венозной и артериальной крови, она становится как у наших птиц, и к мозгу теперь поступает только артериальная кровь, насыщенная кислородом. Примерно тогда же они становятся изотермичны и гомеостатичны, как млекопитающие. В конце концов, из джунглей выходят молодые литиане и смешиваются с городским населением; теперь им осталось только получить образование… Но о планете своей они и так уже знают почти все; дело лишь за тем, чтобы цивилизоваться. Инстинкты свои они полностью контролируют; постоянную и нерасторжимую связь со всей природой ощущают; переходный возраст — в физиологическом смысле — позади и от интеллектуальных штудий никоим образом не отвлекает; короче, они уже готовы занять свое место в литианском обществе.

Микелис сплел пальцы в замок — так, что костяшки побелели — и поднял взгляд на Руис-Санчеса.

— Но… да этому открытию цены нет! — прошептал он. — Рамон, ради одного этого уже стоило сюда лететь. Какая потрясающе элегантная, красивая цепочка; и какая блестящая аналитическая работа!

— О да, элегантно донельзя, — замогильным эхом отозвался Руис-Санчес. — Да и просто мило. Тот, кто всегда рад проклясть нас, такой, в сущности, миляга; вот только милостью Господней тут и не пахнет.

— Неужели все это так серьезно? — звенящим от волнения голосом спросил Микелис. — Но, Рамон, не станет же церковь возражать! Если правильно помню, ваши теоретики давно признали и рекапитуляцию у человеческого зародыша, и геологические свидетельства в пользу эволюции. Что такого особенного во внешней рекапитуляции?

— Да, факты церковь признает, — отозвался Руис-Санчес. — Испокон веку признавала. Но, как ты сам изволил заметить не далее, чем минут десять назад, факты имеют привычку одновременно указывать в противоположные стороны. К теории эволюции — особенно, к той ее части, где объясняется происхождение человека — церковь до сих пор относится так же враждебно, как в девятнадцатом веке, и не без должных на то оснований.

— Тупицы закоснелые, — пробормотал Кливер.

— Боюсь, за теологическими хитросплетениями я следил не слишком внимательно, — признался Микелис — И какова же нынешняя позиция церкви?

— Позиций на самом деле две. Можно, например, считать, что развитие человека шло так, как пытаются уверить нас геологические данные, а Бог вмешался где-то по пути и вдохнул душу; такую теорию церковь считает вполне приемлемой, но особенно не пропагандирует, поскольку было немало исторических прецедентов, когда таким образом оправдывалось жестокое обращение с животными, а те тоже Божьи твари. Или можно считать, что душа развивалась параллельно с телом; эту теорию церковь отвергает на корню. Впрочем, все это несущественно — для нашего разговора, по крайней мере — по сравнению с тем фактом, что церковь считает чрезвычайно сомнительными сами геологические данные.

— Почему? — спросил Микелис.

— Ну, в нескольких словах итоговый документ Басрского собора не перескажешь. Если тебя, Майк, интересует, сам прочтешь, когда на Землю вернемся. Впрочем, и это далеко не последнее слово — собор созывался в тысяча девятьсот девяносто пятом[17], если память не изменяет. Поэтому в дебри залезать не будем и ограничимся тем, что говорит Священное Писание. Давайте допустим на секундочку, что Бог создал человека; совершенно ли Его творение? Я, честно говоря, просто не понимаю, какой смысл был бы на Его месте утруждаться чем-то меньшим, нежели абсолютное совершенство. А можно ли считать совершенным человека без пупка? Тут я, конечно, не верховный авторитет — но, по-моему, нельзя. А первый человек — опять же на секундочку допустим, что это был Адам, — не будучи рожден женщиной, пупок иметь не обязан. Так был у него пупок или нет? Все великие художники изображали Адама с пупком; я сказал бы, что это одинаково грамотно как с точки зрения теологии, так и эстетики.

— И что это доказывает? — спросил Кливер.

— То, что ни геологические данные, ни рекапитуляция не могут считаться подтверждением эволюционной теории. Если исходить из аксиомы, что Бог создал человека, совершенно логично будет предположить, что Он дал Адаму пупок, предусмотрел для нашей планеты геологические пласты, а для человеческого зародыша — процесс рекапитуляции. И все это никоим образом не доказывает, что миллиарды лет эволюции в действительности имели место; просто иначе сотворенный Богом мир был бы несовершенен.

— О-го! — присвистнул Кливер. — А я то всю жизнь думал, верх замороченности — это теория Хэртля.

— Да нет, Пол, мысль эта отнюдь не нова; и предложена она даже не Басрским собором, а неким Госсе и почти два века тому назад. На самом-то деле на некой ступени развития любая философская система становится чрезмерно замороченной. И я не понимаю, почему вера в Бога кажется вам более странной, чем предложенная Майком модель атома: дырка верхом на дырке и дыркой погоняет. По-моему, логично ожидать, что когда теоретики наши разберут, в конце концов, Вселенную по винтику, не останется просто ничего, гигантское ничто, не-пространство, каким-то образом эволюционирующее в не-времени. В день, когда это случится, со мной все так же пребудет Бог, а вы останетесь ни с чем; в остальном же — разницы никакой… Но сейчас речь не о том; сейчас все куда как проще. Перед нами — говоря открытым текстом — планета и народ, существующие только благодаря поддержке врага рода человеческого. Это гигантская ловушка, заготовленная для всех нас — как на Земле, так и в космосе. Единственное, что в наших силах — это отвергнуть соблазн, сказать: изыди, Сатана. Любой компромисс ведет прямой дорогой к вечному проклятию.

— Почему, святой отец? — негромко спросил Микелис.

— Подумай сам, Майк, — что следует из этих предпосылок? Во-первых: разум — единственная, самодостаточная опора. Во-вторых: самоочевидное всегда тождественно истинно сущему. В-третьих: добродетель есть цель в себе. В-четвертых: возможно быть праведным без веры. В-пятых: возможно быть праведным без любви. В-шестых: спокойствие духа умопостижимо. В-седьмых: возможна этика, из сферы которой исключено зло как альтернатива. В-восьмых: возможна мораль без совести. В-девятых: возможна добродетель без Бога. В-десятых… Впрочем, разве не достаточно? Все это предлагалось нам уже не раз, и мы прекрасно знаем кем.

— Один вопрос, — все тем же мучительно-спокойным голосом произнес Микелис — Говоришь, это ловушка — значит, ты признаешь за врагом рода человеческого способность творить. Рамон… разве это не ересь? Разве ты не расписываешься этими своими словами в еретическом убеждении? Или Басрский собор…

Руис-Санчес ощутил, что не может вымолвить ни слова. Вопрос поразил его в самое сердце. Микелис раскрыл всю глубину его предательства, всколыхнул всю боль отступничества. Он-то надеялся, что слова эти прозвучат гораздо позже.

— Да, это ересь, — наконец выговорил он; слова падали твердо и мерно, словно камни в колодец. — Называется манихейство[18], и Басрский собор оправдывать ее не собирался. — Он сглотнул; в горле першило. — Но раз уж, Майк, ты спросил, разговора не избежать. Честно, Майк, ты даже представить себе не можешь, как мне сейчас тяжело, но… видали мы уже проявления этой «творческой» силы. В палеонтологии, например; помнишь доказательство, что лошадь происходит от эогиппуса, которое почему-то убедило далеко не всех? Похоже, если дьявол и обладает творческой силой, на нее наложено некое ограничение свыше, и все порождения Сатаны в той или иной мере ущербны. Да взять хоть то же пресловутое открытие внутриматочной рекапитуляции, призванное раз и навсегда разрешить вопрос о происхождении человека. Ничего не вышло, так как доверенное лицо враг рода человеческого выбрал не слишком удачно; некто Гакель оказался настолько бесноватым атеистом, что пошел на фальсификацию экспериментальных данных, лишь бы доказательство звучало поубедительней. Тем не менее, что тот, что другой довод были достаточно серьезными. Но у церкви не так-то легко выбить почву из-под ног, Святой престол покоится на прочном основании… И вот новое проявление той же «творческой» силы — Лития; проявление, организованное куда как изощренней — но в то же время и куда грубее. Оно сумеет поколебать многих, кто ранее оставался неколебим, но кому теперь не хватит соображения или образования понять, что и это фальсификация. Казалось бы, нам демонстрируют эволюцию в действии — причем с таким размахом, что и возразить нечего. Имеется в виду, что давней дискуссии должен быть положен конец, раз и навсегда; места для Бога в такой картине мира не остается, а Святой престол опасно накреняется. Отныне, присно и во веки веков: Бога нет, есть только феноменология — и, разумеется, подо всем, в той самой дырке, что на дырке верхом и дыркой же погоняет, великое ничто, которое за все время после низвержения с небес так и не выучилось никаким другим словам, кроме «нет». У великого ничто много имен, но мы-то знаем единственное, которое имеет значение. Вот какая перед нами разверзлась бездна… Пол, Майк, Агронски, я все сказал. Мы — на пороге Ада. С Божьей помощью еще не поздно повернуть назад. Мы должны повернуть назад — и, кажется мне, это наш единственный шанс.

IX

Четверо высказались и проголосовали. Комиссия сделала все, что могла; дальше вопрос о Литии будет обсуждаться на Земле в высших эшелонах, и бумажная волокита затянется на долгие годы. «Проход запрещен; ведутся исследования». Де-факто можно считать, что планета занесена в «Индекс экспургаториус».

На следующий день прилетел корабль. Экипаж не очень удивился, узнав, что комиссия разделилась на две фракции, общение между которыми сведено к минимуму. Такое случалось сплошь и рядом.

Четверо комиссионеров молча прибирались в доме, некогда предоставленном для них литианами в Коредещ-Сфате. Руис-Санчес поглубже упаковал темно-синюю книгу с золотым тиснением по корешку, стараясь и не смотреть на нее; как усердно ни косился он в сторону, до боли знакомое название все равно резануло по глазам: Джеймс Джойс, «Поминки по Финнегану».

Что ж, можно сказать, он с честью разрешил сие запутанное дело; дело совести. Но чувствовал себя он точнехонько, как эта книга — сброшюрованный, насквозь прошитый, зажатый обложками, сорвно в тиски, казнящийся человек-текст, который предоставит иезуитам грядущих поколений массу поводов к разночтениям.

Решение, которое должен был вынести, он вынес. Но, прекрасно понимал он, решение это далеко не окончательно — ни для него самого, ни для ООН, ни для церкви. Напротив, само решение имеет шансы предоставить иезуитам грядущих поколений достойный повод скрестить полемические копья:

Верно ли святой отец Руис-Санчес интерпретировал волю Творца, и следовало ли его решение этой интерпретации?

Разумеется, использовать его имя открытым текстом не станут; но что проку в имени вымышленном? Несомненно одно: суть-то проблемы завуалировать эвфемизмами не удастся. А может, снова то голос гордыни… или страдания? Разве не сам Мефистофель сказал: Solamen miseris socius habiusse doloris[19]?..

— Святой отец, нам пора. Вот-вот стартуем.

— Я уже собрался, Майк.

Под посадочную площадку расчистили одну из ближайших полян. Возвышающийся посередине корабль напоминал Руис-Санчесу исполинское веретено, с минуты на минуту готовое сорваться с места, чтобы начать разматывать тщательно сотканную пряжу геодезических линий, и размотанная нить должна вывести к солнцу, что сияет над Перу. Все утро шел дождь, и похоже было, скоро снова начнет моросить; но из-за низких рваных облаков нет-нет, да и проглядывало тускловатое литианское светило.

Погрузка багажа шла своим чередом. Чинно, не торопясь, автокраны вздымали в воздух один железный контейнер за другим, и в проеме грузового люка исчезали аудио- и видеопленки, дневники наблюдений, слайд-фильмы, виварии, культуры бактерий, образцы растительности, руд, минералов и почв, литианские рукописи в криостатах с гелием…

Первым к распахнутому люку шлюза поднялся по трапу Агронски; за ним, с рюкзаком на плече, медленно вскарабкался Микелис. Кливер все еще вершил колдовские пассы над каким-то последним агрегатом (который, судя по всему, требовал чрезвычайно осторожного, если не сказать трепетного обращения), прежде чем доверить тот равнодушным крюкам и манипуляторам. Руис-Санчесу казалось, что в своем естественнонаучном фанатизме Кливер временами проявляет по отношению ко вверенной его попечению аппаратуре чувства сродни материнским. Воспользовавшись задержкой, Руис-Санчес оглядел джунгли, окружающие поляну плотным кольцом.

Штексу он увидел сразу же. С чем-то в руках, литианин стоял на тропинке, которой только что проследовали земляне.

Кливер ругнулся сквозь зубы и проделал последнюю серию пассов в обратном порядке — чтобы тут же, с незначительными модификациями, повторить. Руис-Санчес поднял руку. Замершая у кромки джунглей фигура длинными шагами направилась к кораблю — вприпрыжку, немного комично и в то же время едва ли не величаво.

— Приятного путешествия желаю, — приблизившись, проговорил литианин. — Надеюсь, куда бы дорога ни вела ваша, к нам приведет еще она. Подарок принес я, два дня назад вручить который хотел; если сейчас уместно сие будет.

Кливер выпрямился и снизу вверх подозрительно уставился на литианина. Языка он не понимал, и придраться ему было совершенно не к чему. Так что он просто стоял и источал неприязнь.

— Спасибо, — выдавил Руис-Санчес. В присутствии этого порождения Сатаны он снова ощутил, как чудовищно низко пал, и содрогнулся, когда кольнула мысль, что он может быть и неправ. Впрочем, откуда Штексе знать…

Литианин же протягивал ему небольшую вазу с опечатанным горлышком и двумя плавно скругленными ручками. Под блестящей глазурованной поверхностью будто плясал отблеск огня гончарной печи; фарфор переливался тончайшими оттенками всех цветов радуги, по поверхности скользили причудливые тени, а форма сосуда была совершенной настолько, что самый выдающийся горшечник древней Греции провалился бы сквозь землю от стыда за собственные неуклюжие поделки. Ваза была столь прекрасна, что вопрос об ее использовании представлялся неразрешимым. Не делать же из нее светильник; не ставить же в холодильник с остатками вчерашнего салата… Впрочем, для этого она, пожалуй, великовата.

— Вот подарок наш, — говорил Штекса. — Самый прекрасный сосуд это, из печей гончарных Коредещ-Гтона когда-либо вышедший. Материал, из которого сделан он, все включает элементы в себя, на Литии встречающиеся — железо даже; таким образом, как видите, мыслей наших и чувств оттенки тончайшие он отражает. Многое расскажет землянам о Литии сосуд этот.

— Ничего он нам не скажет, — с трудом вымолвил Руис-Санчес — Слишком он совершенен, чтоб отправлять его на химический анализ… даже распечатать рука не поднимется.

— О нет, хотим мы, чтоб распечатали вы его, — произнес Штекса. — Ибо внутри в нем другой подарок наш.

— Еще один подарок?

— Да, и важнее гораздо. Рода нашего оплодотворенная яйцеклетка это. С собой возьмите ее. До Земли когда долетите вы, зрелости достигнет зародыш уже, и в мире странном и дивном вашем расти и развиваться литианин маленький будет. Сосуд — от нас ото всех подарок; но ребенок в нем — от меня лично подарок, ибо мой ребенок это.

Руками, трясущимися от ужаса и отвращения, Руис-Санчес принял вазу — словно боясь, что та в любой момент может взорваться; именно этого, собственно, он и боялся. Сосуд плясал в руках у него, будто язык разноцветного пламени.

— До свидания, — сказал Штекса, развернулся спиной и направился к опушке. Кливер, козырьком приложив ладонь к глазам, проводил его долгим взглядом.

— Ну и к чему бы это? — наконец потребовал объяснений физик. — По его виду можно было подумать, он собирается преподнести тебе собственную голову па блюде. Оказывается, кувшин какой-то!

Руис-Санчес ничего не ответил. Язык во рту решительно отказывался ворочаться, в ушах стоял гулкий звон. Он отвернулся от физика и принялся осторожно карабкаться по трапу, придерживая вазу у сгиба локтя. Вовсе не с таким даром намеревался вернуться он в святой город, вовсе не такую лепту скромно надеялся внести в дело извечного спасения рода человеческого, совсем нет; но другого дара у него не было.

Он еще карабкался к шлюзу, когда над головой промелькнула быстрая тень; Кливер закончил наконец колдовать над последним контейнером, и тот, вознесенный стрелой крана, исчез в проеме грузового люка.

В следующее мгновение Руис-Санчес был уже в шлюзе; вокруг с воем набирали обороты корабельные генераторы Нернста. Литианское солнце выбросило из-за облаков ярко-желтый луч, и на железный пол шлюза перед иезуитом упала длинная тень.

Еще через мгновение проем за спиной перекрыла широкая тень Кливера. Свет потускнел и померк.

Въезжая в пазы, оглушительно хлопнул железный люк.

Книга II

X

В начале, плавая в холодной и странно правильных очертаний утробе, Эгтверчи не знал ничего, кроме собственного имени — унаследованного и отмеченного особым кодоном ДНК на одном из генов; чуть дальше на той же самой хромосоме (Икс-хромосоме) значилось, как звали его отца: Штекса. Вот, собственно, и все. В тот самый миг, когда он начал независимое существование в виде зиготы, или оплодотворенной яйцеклетки, хроматиновые буквы запечатлели: имя — Эгтверчи, раса — литианин, пол — мужской, генеалогия прослеживается вспять непрерывно вплоть до момента зарождения на Литии жизни. Задумываться об этом было ни к чему в силу очевидности.

Но слишком уж правильных очертаний была окружающая его утроба, слишком темной и холодной. Не крупнее пылинки, Эгтверчи дрейфовал в питательной жидкости от одной неестественно гладкой, плавно изгибающейся стенки к другой, ощущая (не сознанием еще, но на химическом уровне), что находится не в материнской утробе. Ни на одном из его генов имя матери не значилось, но он понимал — не сознанием, которого у него еще не было, а чувствуя некое отторжение на уровне биохимии, — чей он сын, к какой расе принадлежит, и где ему положено находиться: не здесь.

Так он рос — и дрейфовал, и пытался прилепиться к холодной стеклянистой стенке, но темная утроба неизменно отвергала его. Когда началась гаструляция, рефлекс прилепляться, отработав свое, сошел на нет. Теперь Эгтверчи снова лишь дрейфовал себе и осознавал не более, чем в самом начале: раса — литианин, пол — мужской, зовут — Эгтверчи, отец — Штекса, явление на свет — предстоит в самом ближайшем будущем; и было в мире его темно и тоскливо, как в запечатанном кувшине.

Потом образовалась хорда, а на конце ее собрались в тугой узелок нервные клетки. Теперь у Эгтверчи были передняя часть И задняя часть, а также манера поведения. Не говоря уж о мозге; теперь Эгтверчи был рыбой — точнее икринкой, даже не мальком еще — и наматывал бесконечные круги в своем холодном море, в своем анклаве.

Бесприливным и беспросветным было море его, но некое движение ощущалось, медленное перекатывание конвективных токов. Иногда поднималось нечто иное, не течение, и тогда Эгтверчи затягивало ко дну или же сносило к стенке. Названия этой силы он не знал — да и откуда знать ему, рыбе, кружащей безостановочно и ненасытно, — но противостоял ей, как противостоял бы холоду или жару. В голове у него, перед жабрами, жило четкое ощущение, в какой стороне верх. Это же ощущение подсказывало ему, что в своей природной среде рыба обладает и массой, и инерцией — но не весом. Спорадически колыхавшая темную воду гравитационная рябь не являлась частью мира, ведомого его инстинктам, — и, когда ускорение сходило на нет, зачастую сбитый с толку Эгтверчи какое-то время еще плавал брюшком кверху.

Настал момент, когда маленькое море перестало приносить пищу; но время и расчеты отца были благосклонны к Эгтверчи. В точности тогда же вернулся вес, да с такой силой, какая прежде и не снилась, и Эгтверчи надолго завис в оцепенении у самого дна, медлительно, утомленно фильтруя воду через жабры.

Но и это, наконец, прошло, и вот маленькое море спазматически заплескало из стороны в сторону, вверх-вниз, вперед-назад. Эгтверчи был уже размером с личинку пресноводного угря. Под грудными ребрами начали формироваться мешочки-близнецы, не сообщаясь пока ни с одной из систем тела, но плотнее и плотнее набухая капиллярами. Внутри же мешочков не было ничего — только немного газообразного азота, чтобы уравновесить давление. В должный срок они станут зачатками легких.

Потом стал свет.

Для начала с мира сняли верхушку. Правда, фокусироваться глаза Эгтверчи еще не умели; к тому же, как и любой продукт эволюции, он был подвержен действию неоламарковых законов, гласящих, что даже безусловно наследуемый рефлекс разовьется ущербно, если развивается в отсутствие какой-либо возможности проявиться. Как литианину с присущей этой расе обостренной чувствительностью к динамике окружающей среды долгое заточение во тьме принесло ему ущерб меньший, чем любому другому существу — например, земному; тем не менее и Эгтверчи это припомнится — в должный срок. Теперь же он чувствовал только, что где-то там, наверху (на прочном, теперь надежном верху), забрезжил свет.

Он поднялся к свету, перебирая струны теплых вод брюшными плавничками.

Святой отец Рамон Руис-Санчес (уроженец Перу, недавний комиссионер, а иезуит вовеки) глядел на кроху, что выписывала спазматические круги на мутной поверхности, и было святому отцу странно и муторно. Что ж тут поделаешь — сострадал он тритончику сему, как и всякой живой твари; а прихотливые рывки и пируэты того, безошибочные каждый в отдельности — до полной совокупной непредсказуемости, не могли не вызвать чувства глубокого эстетического удовлетворения. Но это крошечное создание было литианином.

Времени досконально изучить разверзшуюся перед ним черную пропасть у священника было более чем достаточно. Руис-Санчес никогда не склонен был недооценивать силу, досель являемую злом, — силу, сохраненную (на предмет чего церковь даже сумела прийти внутри себя к консенсусу) после отпадения от высочайшего престола. Как иезуиту, ему приходилось уже разбирать и оспаривать довольно дел совести, чтобы не тешиться иллюзиями, будто зло исключительно прямолинейно или бессильно. Но чтобы среди способностей врага рода человеческого числилась творческая — такого Руис-Санчесу и в голову не приходило, до самой Литии. Нет уж, Богово — Богу. Помыслить, будто может быть более одного демиурга — ересь чистейшей воды, и притом очень древняя.

Но как есть, так есть — ересь там или что. Вся Лития, и особенно доминирующий на планете вид, рациональный и достойный всяческого восхищения, суть порождение зла, призванное ввести человечество во искушение — новое, чисто интеллектуальное, явленное, словно Минерва из головы Юпитера. А явление то — противоестественное, как и созвучное ему мифическое, — призвано было, в свою очередь, породить: массовое символическое хлопание себя по лбу (всеми, кто способен хоть на мгновение помыслить, будто возможна какая-либо иная творческая сила, помимо Божественной); трескучую, до звона в черепе головную боль (у теологов); моральную мигрень; и даже космологическую контузию, ибо Минерва — верная подруга Марса, и на земле (воистину, мучительно вспомнилось Руис-Санчесу), как на небе[20].

В конце концов, на небе он был, и кому знать, как не ему.

Но все это могло и обождать — какое-то время, по крайней мере. Сейчас же главное, что крохотное существо — беззащитное, как трехдюймовый малек угря, — явно пребывало в добром здравии. Руис-Санчес взял мензурку с водой, мутной от тысяч выращенных в питательной среде Cladocera и циклопов, и отлил примерно половину в загадочно мерцающую амфору. Священник и глазом не успел моргнуть, как крошка-литианин ушел на глубину, в погоню за микроскопическими ракообразными. «Аппетит есть, — рассудительно отметил Руис-Санчес, — значит, здоров».

— Во шустряк! — негромко прозвучало из-за плеча. Священник, улыбаясь, поднял голову. Это подошла Лью Мейд, молодая заведующая ООН’овской биолабораторией, чьему попечению маленький литианин будет вверен на долгие месяцы. Невысокая и черноволосая, с едва ли не по-детски безмятежным выражением лица, она перегнулась над плечом Руис-Санчеса и, затаив дыхание, глянула в вазу, дожидаясь, пока имаго вынырнет[21].

— Не разболеется он на наших циклопиках? — поинтересовалась доктор Мейд.

— Надеюсь, нет, — ответил Руис-Санчес. — Циклопики-то земные, но метаболизм литиан удивительно похож на наш. Даже цвет крови у них определяется чем-то вроде гемоглобина — хотя, конечно, не на железе, на другом металле. И планктон их — из очень близких родственников наших циклопов и водяных блох. Нет — если уж он пережил полет, то и заботу нашу как-нибудь выдюжит; даже благие намерения.

— Полет? — с расстановкой переспросила Лью. — Как мог ему повредить полет?

— Ну, точно сказать не могу. Пришлось рисковать. Штек-са — его отец — преподнес нам его прямо в вазе, уже запечатанной. Мы представления ни малейшего не имели, что там и как он предусмотрел в плане мер безопасности. А вскрыть вазу опасались; в чем я стопроцентно был уверен, так это что Штекса не стал бы опечатывать ее просто так; в конце концов, собственную физиологию он знает явно лучше любого из нас, даже доктора Микелиса или меня.

— К чему я, собственно, и клоню, — сказала Лью.

— Понимаю; но, видишь ли, какое дело, Лью, о космическом полете Штекса ведь не знает ничего. То есть насчет обычных механических напряжений он, конечно, в курсе — летают же у них реактивные транспорты; но меня беспокоил континуум Хэртля. Помнишь наверняка все эти совершенно фантастические темпоральные эффекты, которые проявились у Гэррарда, в первом его успешном полете — к Центавру. Даже будь у меня время, я бы все равно не смог объяснить Штексе уравнений Хэртля. Во-первых, секретность; во-вторых, все равно он ничего не понял бы, их математика до трансфинитного анализа еще не дошла. А фактор времени чрезвычайно важен у литиан при развитии зародыша.

— Почему? — полюбопытствовала Лью. И снова покосилась на амфору с непроизвольной улыбкой.

Вопрос затронул струну весьма болезненную, причем болезненную издавна.

— Потому, Лью, — ответил Руис-Санчес, тщательно подбирая слова, — что у них внешняя физическая рекапитуляция. Вот почему сейчас в вазе рыбешка; когда он вырастет, то станет рептилией — хотя с кровеносной системой, как у птиц, плюс еще кое-что будет для рептилий нехарактерное. У литиан самки откладывают яйца в море…

— Но вода в кувшине пресная.

— Нет, морская; на Литии моря не такие соленые. Короче, из яйца образуется такая вот рыбешка; потом у нее развиваются легкие, и приливом ее выносит на берег. Слышала б ты, как они лают в Коредещ-Сфате — ночь напролет выхаркивают из легких воду, формируют мускулатуру диафрагмы.

Ни с того ни с сего Руис-Санчеса затрясло. Воспоминание о лае подействовало на нервы куда сильнее, чем в свое время — собственно лай. Тогда ведь он не знал еще, что это такое — точнее, знал, но не догадывался, что он означает.

— В конце концов у земноводных рыб вырастают ноги, а хвост отваливается, как у головастиков; и они углубляются в джунгли — уже настоящие амфибии. Через некоторое время газообмен начинает идти только через легкие, поры кожи больше не задействованы, так что держаться у воды теперь не обязательно. В конце концов они совсем взрослеют, становятся рептилиями — весьма высокоразвитыми, сумчатыми, прямоходящими, гомеостатичными — и в высшей степени разумными. Тогда новые взрослые выходят из джунглей в город, готовые учиться.

Лью слушала, затаив дыхание.

— Чудо! — прошептала она.

— Не более, не менее, — хмуро отозвался Руис-Санчес. — С нашими детьми все почти так же, но в утробе — а потом они извергаются на свет Божий; литианские же, как сквозь строй, прогоняются через все, что им уготовано тамошней природой. Вот почему я волновался насчет континуума Хэртля. Мы как могли экранировали вазу от полей генераторов Нернста, но когда развитие зародыша так тонко подстроено под динамику окружающей среды, замедление времени может все порушить. В случае с Гэррардом его сначала замедлило до часа в секунду, потом подхлестнуло до секунды в час, потом обратно, и так далее, строго по синусоиде. Малейший огрех в экранировании, и с сыном Штексы могло бы случиться то же самое, и кто его знает, чем бы все кончилось. Слава Богу, утечки все-таки не было; но я волновался.

Девушка погрузилась в раздумье. Чтобы не задуматься самому, — передумано об этом было уже достаточно, причем по сужающейся спирали, заведшей в абсолютный тупик, — Руис-Санчес стал наблюдать, как думает Лью. Смотреть на нее всегда было сущее душевное отдохновение, а в отдыхе Руис-Санчес нуждался как никогда. Даже успело сложиться ощущение, будто и минутки свободной у него не выдалось — с того самого момента, как хлопнулся в обморок прямо на изумленного Агронски, еще там, в Коредещ-Сфате.

Лью родилась и воспитывалась в штате Большой Нью-Йорк. Руис-Санчес всегда говорил — ив его устах это был наиболее глубоко прочувствованный комплимент, — что по ней этого никак не скажешь; будучи перуанцем, он ненавидел девятнадцатимиллионный мегалополис всеми, как говорится, фибрами души (что, как сам же с готовностью признавал, было совершенно не по-христиански). В Лью совсем не замечалось нервозности или нездорового возбуждения. Она была спокойна, нетороплива, невозмутима, вежлива, и ничто не могло поколебать ее самообладания (не безразличного причем, не ледяного, и без навязчивой зацикленности), а все попытки каких бы то ни было посягательств натыкались на стену прямодушия и бесхитростности; усомниться в ближнем своем ей и в голову не приходило — и не из наивности, а из природной уверенности, будто истинное существо ее настолько неуязвимо, что даже пытаться уязвить никто не станет.

Вот первое, что пришло Руис-Санчесу на ум при взгляде на Лью; но стоило продолжить случайную мысль, и он опечалился. Как никто не догадался бы, что Лью из Нью-Йорка (даже речь ее не выдавала какого-либо из восьми городских диалектов, один другого неразборчивей, и уж подавно никому бы в голову не пришло, что родители ее говорят на одном только бронкском наречии), так же никто не догадался бы, что она — биолог, завлаб, пол женский.

Развивать мысль дальше Руис-Санчесу было не слишком-то уютно, но игнорировать столь очевидного он тоже никак не мог. Телосложением Лью была вылитая гейша, тонкокостая и предельно женственная. Одевалась она исключительно скромно, но не сокрытия ради, а спокойствия для; явственно женское тело облекалось в такие одежды, дабы ничего не стыдиться, но и не выставляться напоказ. Под мягкими красками крылась сущая Венера Каллипига с ее медленной, сонной улыбкой — необъяснимым образом не сознающая того, что ей (не говоря уж обо всех прочих) природой и мифологией положено непрестанно восхищаться крепким, в ямочках, изгибом собственной спины. Хватит, хватит; даже слишком. И без того с угорьком[22], что гонялся по всей керамической утробе за пресноводными ракообразными, проблем хоть отбавляй; а скоро часть их ляжет на плечи Лью. Негоже осложнять ей задачу столь недостойными измышлениями, пусть и выраженными не более чем взглядом искоса. В своей способности не сойти с предписанного пути Руис-Санчес не сомневался ни на минуту; но негоже, негоже отягощать эту серьезную милую девушку подозрением, побороть которое она не может быть готова.

Он поспешно отвернулся и прошагал к широкой стеклянной западной стенке лаборатории, сквозь которую открывался вид на город с тридцать четвертого этажа — высота не ахти какая, но для Руис-Санчеса более чем достаточная. Грохочущий, затянутый жаркой дымкой девятнадцатимиллионный мегалополис, как обычно, вызвал у него отвращение (даже более, чем обычно — после долгого лицезрения тихих улочек Коредещ-Сфата). Единственное, что хоть немного утешало: четкое осознание, что остаток жизни ему провести не здесь.

В некотором смысле, Манхэттен все равно являл собой не более чем реликт — как в политическом плане, так и в физическом; исполинский многоглавый призрак, явленный с высоты птичьего полета. Осыпающиеся остроконечные громады на девяносто процентов пустовали, причем круглые сутки. В любой момент времени большая часть населения (как и любого другого города-государства — из тысячи с лишним, разбросанных по всему Земному шару) пребывала под землей.

Подземные поселения существовали на полном самообеспечении. Энергию давали термоядерные электростанции; пищу — сельхозцистерны и тысячемильные светящиеся пластиковые трубопроводы, по которым обильно перетекала, неустанно разрастаясь, водорослевая суспензия; запасов пищи и медикаментов в гигантских холодильных камерах хватило бы, в случае чего, на десятилетия; вода прокручивалась по абсолютно замкнутому циклу, сберегавшему каждую каплю канализационных вод или атмосферной влаги; а воздушные фильтры были в состоянии справиться как с газами, так и с вирусами, и с радиоактивной пылью — или со всеми тремя одновременно. От какого-либо центрального правительства города-государства были равнонезависимы; каждый управлялся «администрацией потенциальной цели», функционирующей по образцу портового самоуправления прошлого века — от которого та, понятное дело, свое происхождение и вела.

К переделу Земли привела международная «гонка убежищ» 1960–1985 годов. Гонка атомных вооружений, начавшаяся в 1945-м, через пять лет по сути уже завершилась; гонки ядерных вооружений и межконтинентальных баллистических ракет заняли каждая еще по пять лет. Гонка убежищ затянулась гораздо дольше, и не потому что для завершения ее требовался некий научный или технологический прорыв — как раз наоборот, — а лишь из-за объема строительных работ.

Хотя на первый взгляд гонка убежищ представлялась делом сугубо оборонительного толка, она приобрела все характерные черты классической гонки вооружений — поскольку любая отстающая держава напрашивалась на немедленное нападение. Но разница все же была. Гонка убежищ стартовала, когда пришло осознание: угроза ядерной войны не просто неотвратима, она абстрактна; война может разразиться в любое мгновение, но если в любой данный момент не разразилась, значит, жить под дамокловым мечом еще, по меньшей мере, век, если не все пять. Таким образом, гонка была не просто изнуряющей, но и в высшей степени долгосрочной…

И как любая гонка вооружений, эта к концу также изжила самое себя — в данном случае из-за того, что затевавшие ее слишком уж надолго загадывали. Катакомбная экономика распространилась по всему миру — но до конца гонки было еще далеко, когда появились признаки, что долго жить при такой экономике выше человеческих сил; какие там пятьсот лет — сто бы продержаться. Первым таким признаком явились Коридорные бунты 1993 года; первым — но далеко не последним.

Бунты наконец дали ООН долгожданный предлог установить действенное наднациональное правление — учредить жизнеспособное мировое государство. Бунты дали предлог, а катакомбная экономика и неоэллинистическая фрагментация политической власти — средство.

Теоретически это должно было решить все. Ядерная война между участниками такого конгломерата стала маловероятна; угроза сошла на нет… но катакомбная экономика-то никуда не делась. Экономика, на создание которой ежегодно расходовалось двадцать пять миллиардов долларов, и так двадцать пять лет. Экономика, оставившая на лице Земли неизгладимый отпечаток миллиардами тонн бетона и стали, и на милю с лишним вглубь. Историю вспять не повернешь; Земле суждено быть мавзолеем для здравствующих, отныне, присно и вовеки веков; надгробья, надгробья, надгробья…

Мир терзал барабанные перепонки Руис-Санчеса далеким звоном. Подземный город грохотал на басовой, инфразвуковой ноте, и стекло перед священником вибрировало. В звуковую ткань вплеталось зловещее, беспокойное скрежетанье — отчетливей, чем представлялось Руис-Санчесу когда-либо раньше, — будто бы пушечное ядро бешено мотало круги по скрипучему, в щепу измолотому деревянному желобу…

— Кошмар просто, — прозвучал из-за спины голос Микелиса. Руис-Санчес удивленно оглянулся на долговязого химика — удивленный не столько тем, что не слышал, как тот вошел, сколько тем, что Майк снова с ним разговаривает.

— Кошмар, — согласился он. — А я — то уже боялся, это у меня одного чувствительность обострилась после долгой отлучки.

— Очень может быть, — сумрачно кивнул Микелис. — Я тоже отлучался.

Руис-Санчес мотнул головой.

— Нет, по-моему, действительно кошмар, — сказал он. — Заставлять людей жить в таких невыносимых условиях… И не в том только беда, что девяносто дней из ста приходится торчать на дне колодца. В конце концов, они-то думают, будто живут на грани тотального уничтожения, и так каждый Божий день. Мы приучили думать так их родителей — иначе кто бы стал платить налоги на строительство убежищ? Ну и, разумеется, дети впитали это убеждение с молоком матери. Бесчеловечно!

— Да? — произнес Микелис. — Вообще-то, человечество всю дорогу жило на грани — до Пастера. Кстати, когда это?..

— Тысяча восемьсот шестидесятые, совсем недавно, — ответил Руис-Санчес. — Нет, сейчас все совершенно иначе. Эпидемии — штука такая… кое-кто все-таки выживал; но для термоядерных бомб несть ни эллина, ни иудея. — Он невольно поморщился. — Буквально несколько секунд назад я поймал себя на мысли, что висящая над нами тень тотального уничтожения не просто неотвратима, но абстрактна; это я делал из трагедии бурлеск; до Пастера смерть была как неотвратима, так и всеприсуща, и неминуема, и повсеместна — но никак не абстрактна. В те дни только Господь был неотвратим, вездесущ и абстрактен, все сразу, и в этом была их надежда. Сегодня же вместо Господа мы дали им смерть.

— Прошу прощения, Рамон, — проговорил Микелис, и костистое лицо его внезапно затвердело. — Ты прекрасно знаешь, в таких вопросах я тебе не оппонент. Один раз я уже обжегся. Хватит.

Химик отвернулся. Лью, смешивавшая за длинным лабораторным столом физрастворы различных температур, рассматривала на свет градуированные пробирки и косилась на Микелиса из-под полуприкрытых век. Стоило Руис-Санчесу глянуть на нее, она тут же отвернулась. Он так и не понял, поймала она его взгляд или нет; но пробирки в опущенной на стол подставке звякнули.

— Прошу прощения, забыл представить, — произнес священник. — Лью, это доктор Микелис, коллега-комиссионер по Литии. Майк, это доктор Лью Мейд, она будет пока заботиться о сыне Штексы — ну, под моим когда более, когда менее чутким руководством. Она один из лучших в мире ксенозоологов.

— Добрый день, — сумрачно сказал Майк. — Значит, вы со святым отцом как бы in loco parentis[23] нашему литианскому гостю. Серьезная, я бы сказал, ответственность для молодой женщины.

Иезуит ощутил совершенно нехристианское желание дать химику хорошего пинка; правда, особой язвительности в голосе Микелиса не слышалось. Девушка же только опустила взгляд, поджала губы и со свистом втянула воздух.

— Ah-so-deska[24], — еле слышно донеслось от нее.

Микелис вскинул брови, но через секунду — другую стало очевидно, что больше он не услышит от Лью ничего, по крайней мере сейчас. Негромко, с явным смущением хмыкнув, он развернулся к священнику; тот как раз старательно стирал с лица улыбку.

— Пардон, спорол, — с унылой усмешкой сказал Микелис. — Похоже, правда, до изучения правил хорошего тона ближайшее время руки так и не дойдут. Сперва надо с миллионом хвостов всяких разделаться. Как по-твоему, Рамон, когда ты уже сможешь оставить сына Штексы на попечение доктора Мейд? Нас попросили оформить открытый вариант доклада по Литии…

— Нас?

— Да. В смысле, тебя и меня.

— А что насчет Кливера и Агронски?

— До Кливера не добраться, — сказал Микелис — Так сразу и не скажу даже, где он. А Агронски чем-то их не устраивает; наверно, ученых степеней маловато. Речь о «Журнале межзвездных исследований» — сам знаешь, какие они там снобы; нувориши чистой воды — академичней академиков, что касается престижа. Все равно, по-моему, смысл есть — хоть обнародуем побольше. Так как у тебя со временем?

— Более или менее, — задумчиво протянул Руис-Санчес — Если, конечно, успеем втиснуть между рождением сына Штексы и моим паломничеством.

Брови Микелиса опять взлетели вверх.

— Уже священный год, что ли?

— Уже, — кивнул Руис-Санчес.

— Ладно, надеюсь, успеем, — сказал Микелис — Только, Рамон… прости за любопытство, но ты как-то не производишь впечатления того, кому необходимо грехи тяжкие замаливать. Не изменил ли ты, часом, свое мнение о Литии?

— Нет, не изменил, — негромко отозвался Руис-Санчес. — Всем нам, Майк, необходимо грехи тяжкие замаливать. Но в Рим я отправляюсь не за тем.

— За чем же?

— Наверно, меня будут судить за ересь.

XI

На илистую отмель чуть восточней Эдема, где лежал Эгтверчи, проливался свет, но день и ночь не были еще созданы — равно, как и не существовало в эту пору ветра с приливом, чтобы захлестывали Эгтверчи, пока тот с лаем выкашливал воду из саднящих легких и голосил на огненном воздухе. С надеждой сучил он новыми своими ножками, и рождалось движение; но бежать было некуда, да и не от кого. Неизменный ровный свет уютно напоминал тот, что струится с вечно затянутого облаками неба, но Некто позабыл предусмотреть регулярные промежутки тьмы и забвения, когда животное подводит итоги неудачам дня минувшего и отыскивает в глубинах сна без сновидений довольно жизнерадостности, чтобы встретить еще одно утро.

«Животные не наделены душой», — заявил Декарт и выбросил в окно кошку, в доказательство если не своих слов, то своей веры в них. Скромный гений механицизма, славно справлявшийся с кошками, но не так удачно с папами римскими, в жизни не видел настоящего механизма, а потому так и не понял, что не души у животных нет, но разума. Компьютер, способный за две с половиной секунды выдать решения уравнений Хэртля для всех мыслимых параметров, — конечно, гений интеллекта, но, по сравнению хоть с кошкой, сущий тупица в эмоциональном плане.

Как животному, думать неспособному, но вместо этого отзывающемуся на каждый сиюминутный опыт со всей полнотой немедленно постигаемых (и тут же забываемых) переживаний, необходима каждую ночь временная смерть, дабы продолжалась жизнь, — так же и новорожденное животное тело нуждается в баталиях, расписанных с точностью до дня, дабы, в конечном итоге, стать тем сонливым самонадеянным взрослым, что запечатлен в генах его с незапамятных времен; и тут Некто подвел Эгтверчи. К илу примешали мыло, как раз в таком соотношении, чтобы свободы трепыханий по клетке не стеснить, но не дать биться головой о стенки. Голову ему это сберегло — но развитию мускулатуры конечностей, мягко говоря, не способствовало. Когда полукваканье-полукарканье отошло в прошлое, и Эгтверчи стал натуральным воздуходышащим попрыгунчиком, прыгал он довольно скверно.

В некотором смысле, так и было задумано. В этом детстве ему не от кого было в ужасе скакать опрометью — да и скакать, собственно, не было куда. Самый короткий прыжок оканчивался ударом о невидимую стенку, к которому (пусть и безболезненному) не был готов ни один из его врожденных инстинктов, и замедленным соскальзыванием; грациозно вскочить после этого на ноги не мог помочь ни один из имеющихся в распоряжении обучающих рефлексов. Да и вряд ли может считаться хоть сколько-то грациозным животное с вечно растянутыми связками хвоста.

В конце концов он вообще позабыл, как это — прыгать, и забился в угол, пока не накатила следующая трансформация, и заторможенно пялился на возникающие то справа, то слева головы, которые разглядывали его и смыкались плотным кольцом каждую минуту, что он бодрствовал. К моменту, когда до него дошло, что наблюдатели эти — живые, как и он, только гораздо крупнее, все инстинкты были уже настолько подавлены, что подвигали только на смутное беспокойство да полное бездействие.

Новая трансформация обратила его в рахитичное долговязое прямоходящее с непомерно крупной головой и вовсе никудышным глазомером. Тогда Некто позаботился перевести его в террариум.

Тут-то дремавшие гормоны очнулись и ринулись в кровь. В каждой хромосоме его тела был запечатлен набор стандартных реакций на мир чем-то сродни этим крошечным джунглям; ни с того ни с сего он ощутил себя почти как дома. Изображая радость, рассекал он сквозь террариумную зелень на своих шатких двоих — в поисках, с кем бы подраться, что бы зажевать, чему бы выучиться и стремясь не попасться кому-либо на зуб. Но в конечном итоге даже поспать толком ему было негде, поскольку террариумному освещению ночь также была совершенно неведома.

Здесь же до него впервые дошло, что существа, глазеющие на него, — а иногда изрядно досаждающие, — не все одинаковы. Двоих — вместе или порознь — он видел почти постоянно. Они же больше всего ему и досаждали, впрочем… впрочем, не только досаждали; иногда после всех острых иголок ему давали поесть что-то новенькое или делали еще что-нибудь не только раздражающее, но и приятное. Какое они имеют к нему отношение, Эгтверчи не понимал, и это ему не нравилось.

Вскоре он стал прятаться ото всех наблюдателей, кроме этих двоих — а зачастую и от них, так как его постоянно клонило в сон. Когда он хотел их присутствия, то звал: «Сцанчец!» (Поскольку выговорить «Лью» не мог при всем желании; уздечка под языком и «волчья пасть»[25] не были способны осилить звуки столь плавные и текучие — с этим следовало обождать до более зрелого возраста).

Но в конце концов перестал он и звать — и только и делал, что недвижно, скрюченно сидел на бережку заводи в центре миниатюрных джунглей. Пристроив последним вечером своего рептильного бытия непропорционально разбухший череп во мшистую ложбинку, где, как успел он усвоить, было темнее всего, он доподлинно знал, что наутро проснется существом не просто мыслящим, а отягощенным грузом лет, проклятием, преследующим тех, кто ни секунды не был молодым. Мыслящим существом он станет наутро — но усталость навалилась еще с вечера…

Так он проснулся; и так изменился мир. Затворились множественные дверцы между разумом и душой; мир внезапно обратился в абстракцию; Эгтверчи перекинул мостик от животного к механизму, из-за какового моста разгорелся весь сыр-бор к востоку от Эдема, в году 4004-м до Рождества Христова.

Он не человек — но дань за проход по этому мосту все равно заплатит. Отныне и впредь никому не дано угадать, что творится в животной душе Эгтверчи, — и, в первую очередь, ему самому.

— Но о чем он думает? — недоумевающе поинтересовалась Лью, в упор глядя на литианина — который, в свою очередь, сумрачно разглядывал их сверху вниз из-за прозрачной пирокерамической двери. Эгтверчи — он с самого начала сказал, как его зовут, — мог, разумеется, слышать ее, несмотря на стенку, делившую лабораторию пополам; но ничего не сказал. Пока что он был мягко говоря, не слишком разговорчив; читал, правда, запоем.

Руис-Санчес помедлил с ответом, хотя юный девятифутовый литианин поражал его ничуть не меньше, чем Лью, — и по причинам куда более веским. Он покосился на Микелиса.

Химик не обращал внимания на них обоих. Что до Руис-Санчеса, тот прекрасно понимал, в чем дело; попытка написать совместную объективную статью о Литии для «Журнала межзвездных исследований» окончилась катастрофически — для их с Микелисом и без того натянутых отношений. А натянутость та, виделось Руис-Санчесу, начала уже сказываться и на Лью (хоть она себе в этом отчета еще и не отдавала); такого Руис-Санчес никак не мог допустить. Собравшись с силами для последней попытки, он попробовал хоть немного расшевелить Майка.

— Это у них период обучения, — проговорил он. — Естественно, почти все силы уходят на то, чтобы слушать. Это как в той старой легенде о мальчугане, воспитанном волками, который возвращается к людям и даже человеческой речи не понимает — ну разве что говорить литиане в детстве все равно не учатся, так что не возникает никакого психологического барьера против позднего обучения. А для этого он должен слушать предельно сосредоточенно (тот мальчуган из легенды так бы и не научился говорить), что он и делает.

— Но почему он не отвечает даже на прямые вопросы? — обеспокоенно спросила Лью; очевидно, не обращаться к Микелису стоило ей немалого труда. — Как можно выучится без практики?

— Ну, судя по всему, сказать ему пока нечего, — отозвался Руис-Санчес. — Что до наших вопросов, то, в его представлении, авторитетом задавать вопросы мы не облечены. Любому взрослому литианину он наверняка ответил бы — но мы, очевидно, не подходим. Вряд ли после столь одинокого детства он в состоянии постичь отношения типа «приемные родители — пасынок», пользуясь выражением Майка.

Микелис никак не отреагировал.

— А когда-то он звал нас, — грустно сказала Лью. — Тебя, по крайней мере.

— Это другое дело. Это отклик на удовольствие; ни к авторитетности, ни к привязанности — ни малейшего отношения. Скажем, если поместить электрод в центр удовольствия в мозгу кошки, скажем, или крысы, да так, чтобы стимулировать себя они могли сами (допустим, нажимая педаль), тогда их можно выучить фактически всему, на что они потенциально способны, и никакой награды им не требуется, кроме разряда с электрода. Точно так же кошка, крыса или собака могут научиться отзываться на имя или производить какое-то простейшее действие — ради удовольствия. Но не следует ожидать, будто животное станет разговаривать или отвечать на вопросы — только потому, что на это способно.

— Никогда не слышала об экспериментах на мозге, — заявила Лью. — Жуть какая!

— По-моему, тоже, — согласился Руис-Санчес — Исследования эти, кстати, очень давние, но почему-то до логического конца их так и не довели. Я никогда не мог понять, почему никто из наших страдающих манией величия не предпринял чего-нибудь аналогичного на людях. Вот такой диктаторский режим вполне мог бы продержаться тысячу лет! Но от Эгтверчи-то мы хотим добиться совершенно другого. Когда он будет готов говорить, то заговорит сам. А пока… кто мы такие, чтобы заставлять его отвечать на вопросы? Для этого мы должны быть взрослыми двенадцатифутовыми литианами.

На глазах Эгтверчи дрогнула мигательная перепонка, и неожиданно он сцепил кисти.

— Вы и так уже слишком высокие, — хрипло проскрипело из динамика.

Лью с хлопком свела ладони, изображая восторг.

— Видишь, Рамон, видишь — ты ошибался! Эгтверчи, что ты имеешь в виду? Объясни.

— Лью, — пробуя голос, произнес Эгтверчи. — Лью. Лью.

— Да-да, Эгтверчи, верно. Ну скажи нам, что ты имел в виду.

— Лью, — повторил Эгтверчи; похоже, ему было довольно. Бородка его потускнела. Он снова окаменел.

Через секунду — другую от Микелиса донеслось оглушительное фырканье. Лью, вздрогнув, развернулась к нему; невольно обернулся и Руис.

Но — поздно. Высоченный уроженец Новой Англии опять поворотил к ним спину, явно досадуя на себя, словно обет молчания нарушил. Лью медленно последовала его примеру — возможно, чтобы скрыть выражение лица, ото всех, даже от Эгтверчи. Если представить отчужденность геометрически, пришло на ум Руис-Санчесу, можно сказать, что его место — в вершине тетраэдра.

— Милое поведеньице для подающего на гражданство Объединенных Наций, — с досадой произнес вдруг Микелис где-то за спиной у священника. — Подозреваю, за этим вы меня и приглашали. И где же все эти его «потрясающие успехи»? Если я правильно понял, к этому времени он уже должен бы теоремы как орешки щелкать.

— Время, — сказал Эгтверчи, — есть функция изменения, а изменение — это характеристика сравнительной справедливости двух выражений, одно из которых содержит время «тэ», а другое «тэ-прим», и ничем более друг от друга не отличающихся, кроме как тем, что одно содержит координату «тэ», а другое- «тэ-прим».

— Прекрасно, — холодно сказал Микелис, оборачиваясь и поднимая взгляд на массивную голову Эгтверчи. — Но я в курсе, откуда это. Если ты всего-навсего попугай, на гражданство можешь не рассчитывать. Это я заявляю со всей ответственностью.

— Кто вы? — спросил Эгтверчи.

— Кто-то вроде твоего поручителя, — ответил Микелис — И мне дорого мое доброе имя. Эгтверчи, если хочешь получить гражданство, мало прикидываться Бертраном Расселом — или Шекспиром, коли уж на то пошло.

— Вряд ли он понимает, о чем ты толкуешь, — вставил Руис-Санчес. — Мы объяснили ему, что такое подача на гражданство, но не факт, что он понял. Буквально на прошлой неделе он закончил читать «Principia»[26], так что ничего удивительного, если иногда будут проскальзывать цитаты оттуда; своего рода обратная связь.

— При обратной связи первого рода, то есть положительной обратной связи, — сонливо проговорил Эгтверчи, — любые малые отклонения от равновесия имеют тенденцию к нарастанию. При отрицательной обратной связи, если систему вывести из состояния равновесия, малые возмущения будут затухать, пока система не вернется в равновесие.

— Дьявольщина! — прошипел сквозь зубы Микелис. — А этого он где нахватался? Довольно, я тебя насквозь вижу!

Эгтверчи сомкнул веки и затих.

— Выкладывай, черт бы тебя побрал! — сорвался вдруг Микелис на крик.

— Следовательно, если некую часть системы изъять, могут развиться компенсаторные функции, — не открывая глаз, отозвался Эгтверчи и снова затих; уснул. До сих пор он часто ни с того, ни с сего засыпал.

— Обморок, — тихо констатировал Рамон. — Он думал, ты ему угрожаешь.

— Майк, — повернулась к химику Лью, — что ты там себе думаешь? — В голосе ее звучало тихое отчаяние. — Он не станет тебе отвечать, он вообще не может отвечать, особенно если говорить таким тоном! Он же еще ребенок, несмотря на рост! Очевидно же, пока он способен только механически запоминать. Иногда он воспроизводит что-нибудь в тему, но, если спрашивать конкретно, не отвечает никогда. Ну почему ты не дашь ему шанса? Он же не просил приводить сюда комитет по натурализации!

— А мне почему никто не даст шанса? — отрывисто произнес Микелис. Потом побелел как мел. Мгновением позже побледнела Лью.

Руис покосился на дремлющего литианина; хоть он и был уверен, насколько возможно, что тот спит, но на всякий случай нажал кнопку, и поверх прозрачной двери прошуршал металлический занавес. Эгтверчи вроде бы так и не шелохнулся. Теперь они могли считать себя в изоляции от литианина; Рамон с трудом представлял себе, какая, собственно, разница — но определенные основания сомневаться, так ли уж невинны реакции Эгтверчи, у него были. Да, конечно, тот до сих пор позволял себе разве что изречь что-нибудь загадочное, задать изредка простой вопрос, процитировать из прочитанного — да вот только каждый раз, что бы он ни сказанул, все оборачивалось хуже, чем было.

— Зачем это? — спросила Лью.

— Атмосферу разрядить захотелось, — тихо ответил Руис. — Да и все равно он спит. К тому же спорить с Эгтверчи нам пока не о чем. Может, он вообще не способен с нами спорить. Но кое о чем переговорить надо — тебя, Майк, это тоже касается.

— Может, хватит, Рамон? — поинтересовался Микелис тоном, уже больше похожим на свой обычный.

— Проповедовать — мое ремесло, — произнес Руис. — Если я и предаюсь ему с усердием, чрезмерным до порочности, то отвечу за это по всей строгости, но никак не здесь. Пока же… Лью, дело тут в той ссоре, что я уже упоминал. Мы с Майком сильно разошлись в вопросе, что значит Лития для человечества — точнее, есть ли в этом какая-то философская подоплека. По-моему, это не планета, а бомба с часовым механизмом; Майк же считает, что я несу чушь. Еще он полагает, что в статье для широкой научной общественности не место сомнениям такого рода; особенно с учетом того, что вопрос поставлен официально и до сих пор в стадии рассмотрения. Вот еще почему мы так грыземся — на пустом, казалось бы, месте.

— Такой накал страстей и из-за чего!.. — вздохнула Лью. — Нет, никогда мне не понять мужчин. Теперь-то какая разница?

— Ничего не могу сказать, — беспомощно развел руками Руис. — Не имею права вдаваться в подробности — гриф секретности как навесили, так и висит. Майку кажется, что даже вопросов общего плана, которые я хотел поднять, лучше пока не трогать.

— Но нам-то важно, что станет с Эгтверчи, — сказала Лью. — Эти ООН’овцы из комитета наверняка уже в пути. Вы тут схоластику всякую разводите, а в ближайшие полчаса, может, судьба человеческая — да, человеческая! — решается.

— Прости, конечно, Лью, — мягко произнес Руис-Санчес, — но так ли ты уверена, что Эгтверчи — именно человек, именно «хнау», душа плюс рацио? Да хоть речь его… Сама ведь жаловалась, что на вопросы он не отвечает, а если говорит, то чаще бессмыслицу какую-нибудь. Я же беседовал со взрослыми литианами, я хорошо знал отца Эгтверчи — так Эгтверчи на них совершенно не похож, не говоря уж о том, чтобы на человека. Неужели события последнего часа ни в чем тебя не убедили?

— Ни в чем, — горячо отозвалась Лью и умоляюще простерла к иезуиту руки. — Рамон, ты же слышал, как он говорит. Мы вместе его выхаживали — ты же знаешь, что никакое он не животное! Когда хочет, он такой умница!

— Вот именно, что схоластика тут совершенно ни при чем, — развернулся к ней Микелис, и Лью вздрогнула — такая боль была в его темных глазах. — Но Району мне этого никак не втолковать. Он все больше и больше замыкается в каких-то своих высокоученых теологических разборках. Жаль, конечно, Эгтверчи продвинулся не так далеко, как я надеялся — но мне чуть ли не с самого начала казалось, что чем взрослее он будет, тем больше станет возникать проблем… К тому же информация у меня была не только от Района. Мне показывали всякие сравнительные тесты нашего друга — «ай-кью», и не только… Короче, или он настоящий феномен, или мы вообще не в состоянии объективно оценить степень его разумности — что, в конечном итоге, одно и то же. А если тесты все же не врут, что будет, когда Эгтверчи совсем вырастет? Он происходит от высокоразумной нечеловеческой культуры, его мятежный гений реет будьте-нате — а мы держим его как в зверинце! Или, того хуже, как подопытного кролика; по крайней мере, широкой публике это представляется именно так. Литиане наверняка будут возмущены — равно, как и широкая публика, — когда секретность снимут… Вот почему я с самого начала затеял всю эту бучу с подачей на гражданство. Никакого другого выхода не вижу; мы должны предоставить ему самостоятельность.

Он умолк на секунду — другую; потом добавил, чуть ли не с прежней своей мягкостью:

— Может, звучит это и наивно. В конце концов, я даже не биолог — и не психометрист. Но я надеялся на более серьезный прогресс… короче, Рамон выигрывает в связи с неявкой противника. На собеседовании Эгтверчи предстанет таким, как сейчас, что явно не лучшим образом скажется на результате.

Руис-Санчес считал точно так же; правда, сформулировал бы, наверно, несколько иначе.

— Жаль было бы расставаться, я к нему так привыкла, — рассеянно проговорила Лью. Впрочем, очевидно было, мысли ее заняты далеко не Эгтверчи. — Нет, Майк, ты, конечно, прав; решение, в конечном итоге, может быть только одно — его надо выпустить. Он действительно умница, иначе не скажешь. Кстати, если подумать, даже это его молчание — едва ли чисто животная реакция, без опоры на некий внутренний ресурс. Святой отец, может, мы, все-таки, сумеем как-то помочь?..

Руис пожал плечами; ответить ему было нечего. Конечно, на явные обезьянничанье и невосприимчивость Эгтверчи Микелис отреагировал слишком уж, не по поводу бурно; сказывалось недовольство двусмысленным исходом литианской экспедиции. Химик предпочитал, чтобы черное было черным, а белое — белым, и маневр с предоставлением гражданства явно казался ему бихроматором всех бихроматоров. Но если бы только это; что-то, конечно, вплеталось в ниточку, которая без их ведома начинала связывать Микелиса и Лью, — обратившись же к Руис-Санчесу «святой отец», девушка неосознанно как бы превращала его из опекуна Эгтверчи в папашу невесты на выданье.

Ну и что тут еще можно сказать — кроме того, что заведомо не будет услышано? Микелис уже отмахнулся от этого как от «высокоученых теологических разборок» — личных заморочек Руис-Санчеса, никоим образом не замыкающихся на внешний мир. А для Лью то, от чего Микелис отмахнулся, вот-вот станет совсем эфемерным — если уже не кануло в небытие. Нет, Эгтверчи уже ничем не поможешь; поздно — враг рода человеческого взял сына своего под защиту и всей древней мощью сеял раздор. Микелис даже не догадывается, насколько искушен комитет ООН по натурализации в том, чтобы усмотреть разумность в желательном кандидате даже сквозь самый высокий культурно-языковой барьер — ив кандидате практически любого возраста, лишь бы уже подверженном недугу, имя которому «речь». Микелис и помыслить не может, какой накачке от комитета подвергнется комиссия, лишь бы утрясти вопрос о Литии как fait accompli[27]. И часа не пройдет, как комиссия будет видеть Эгтверчи насквозь, а тогда…

Тогда Руис-Санчес потеряет последних союзников. Теперь ему виделась Господня воля в том, что он оставлен без ничего и прибудет ко святым вратам налегке — даже по сравнению с Иовом, отягощенным хотя бы верой.

Ибо собеседование Эгтверчи наверняка пройдет. Можно сказать, тот уже все равно что свободен — и добропорядочный гражданин, добропорядочней Руис-Санчеса.

XII

Выход Эгтверчи в свет отмечался в подземном особняке Люсьена Дюбуа, графа Овернского, — обстоятельство, невероятно усложнившее и без того нервозную жизнь Аристида, неизменного церемониймейстера графини. Любое другое аналогичное мероприятие вызвало бы трудности чисто технические, справляться с которыми Аристид уже привык и доводил персонал до форменного умопомешательства, что отвечало его представлению о максимально эффективной организации труда; но чем угодить десятифутовому чудищу — такой постановкой вопроса Аристиду было нанесено оскорбление поистине чудовищное, и ему лично, и всей его профессии.

Аристид — он же Мишель ди Джованни, уроженец Сицилии, извечного оплота суровой простоты и неурбанизированности, где о катакомбной экономике знали разве что понаслышке, — был настоящим драматургом своего дела и до мельчайших тонкостей представлял, что и как должно происходить у него на сцене. Нью-Йоркский особняк графа зарывался в землю на несколько этажей. Крыло, отведенное для приемов, на один этаж выдавалось над поверхностью Манхэттена; казалось, исполинский город вознамерился очнуться от спячки — или, наоборот, еще толком не устроился в берлоге. Изначально, как выяснил Аристид, здание это было трамвайным депо — унылый краснокирпичный параллелепипед, возведенный в 1887 году, когда трамваи только появились, и на них возлагали немалые надежды. В асфальтовом полу все так же змеились рельсы и кабели, и налет ржавчины покрывал их совсем тоненький — за неполных два века сталь и проржаветь толком не успевает. В самом центре верхнего этажа стоял гигантский паровой подъемник с шахтой, затянутой проволокой; когда-то он опускал в подвальное помещение на ночной отстой целые трамвайные составы. В подвале (оказавшемся двухэтажным) обнаружился разветвленный лабиринт путей и рельсовых стрелок, сходившийся, в конечном итоге, к рельсам в полу платформы подъемника. Сказать, что Аристид был ошеломлен результатами своих раскопок, это ничего не сказать; но по назначению он применил их тут же.

Благодаря его гению, приемы у графини — по крайней мере, наиболее формальная фаза таковых — территориально сводились исключительно к наземному этажу; но Аристид пустил неспешно петлять по рельсовым путям сцепку из четырнадцати двухместных вагончиков: подбирать гостей, которым успели наскучить лишь питие да болтовня, и, погромыхивая на стыках, доставлять к платформе подъемника, опускавшейся — с оглушительным скрежетом и в облаках пара (графиня была без ума от подобного старого хлама) — в полуподвал, где, предположительно, должно было происходить нечто поинтересней.

Как истинный драматург, Аристид хорошо представлял также, на какую аудиторию рассчитывать: в том его работа и заключалась, чтобы происходящее на нижнем уровне действительно было интересней, чем наверху. A dramatis personae[28] он знал как свои пять пальцев: о постоянных гостях графини ему было известно больше, чем им о себе самих, и не имей он привычки держать язык за зубами, последствия могли оказаться самыми ужасными. Тем не менее в своем деле Аристид был истинным художником; взяток не брал и плагиата себе не позволял (разве что автоцитату — другую, если случался творческий застой). И, наконец, как художник он превосходно знал свою патронессу: вплоть до того, что умел рассчитывать, сколько раутов должно пройти прежде, чем можно рискнуть повторить Эффект, Сцену или Ощущение.

Но что прикажешь делать с десятифутовым пресмыкающимся кенгуру?

Со своего наблюдательного поста в неприметной галерее за колоннадой надо входом Аристид рассматривал первых гостей — те миновали вестибюль и направлялись в коктейль-холл. Церемониал коктейль-парти являлся у Аристида одним из любимейших анахронизмов — и, судя по всему, в данном случае графиня даже не возражала против регулярного, из года в год, повторения. Никакой особой техники почти не требовалось, только совершенно безумные, едва ли не смертоносные смеси, плюс костюмы еще безумней — как на гостях, так и на обслуживающем персонале. Дух высокоштильной формальности, привнесенный костюмами, забавно оттенял всеобщее отпускание тормозов под воздействием алкоголя.

Пока что заявились только самые ранние пташки. Вон сенатор Шарон помовает кустистыми бровями, иронически косится на остальных и картинно отказывается от спиртного, в твердой уверенности, что добрый друг Аристид приготовил для нее этажом ниже пяток молодых людей атлетического сложения, ни одного из которых ей раньше видеть не доводилось. Вон тот юный господин — это принц Вильгельм Восточно-Оранский; единственный его недостаток — отсутствие пороков; впрочем, он не теряет надежды в какой-нибудь очередной визит отыскать себе порок по вкусу. С ним рядом — доктор медицины Сэмюел П.Локкоть, общительный, краснощекий и седовласый, первосвященник психонетологии, «новой науки об Ид», и самый, с точки зрения Аристида, симпатяга, поскольку проблем с доктором вообще никаких: все, что ему, в глубине души, нужно, это ущипнуть разок — другой какую-нибудь попочку поаппетитней.

Опасливо, бочком протиснулся слева на узкую галерею Фолкнер, главный дворецкий. Всем хозяйством обычно управлял именно он, причем как сущий восточный деспот, — но в присутствии Аристида переходил в подчиненное положение.

— Подавать эмбрионы в вине? — поинтересовался Фолкнер.

— Идиот вы, — отозвался Аристид, — болван и слепец. — В свое время Аристид начинал изучать английский по третьеразрядным кинофильмам, что до сих пор окрашивало его речь интонациями определенно странноватыми; он был в курсе, и нередко пускал эту странность в ход при общении с подчиненными — которые никак не могли взять в толк, когда он говорит нейтральным тоном, а когда не на шутку рассержен. — Идите вниз, Фолкнер. Я вас позову, когда… если понадобитесь.

Фолкнер едва заметно поклонился, и его как ветром сдуло. Негодуя — впрочем, не слишком сильно, — что его отвлекли, Аристид продолжил наблюдение за первоприбывшими.

Вдобавок к постоянным гостям не следовало, конечно, забывать и о самой графине — впрочем, с ней до сих пор особенных проблем не возникало. Золотисто блестел ее безупречный (пока) макияж; прическу искусник Стефано взбил прихотливыми волнами, и в ложбинках между гребней меланхолично вращались или мигали алмазными глазками мобили. Так, а вот поручители литианского чудища, доктор Микелис и доктор Мейд. С этими проблемы возникнуть могут; на какие такие особые вкусы следует ориентироваться, что бы эдакое организовать для высокоученых поручителей этажом ниже… толком Аристиду ничего выяснить не удалось, за исключением того, что они — главные гости вечера, ну конечно, после собственно невероятной твари. Тут-то и кроется возможность катастрофы, зарождалось и крепло у Аристида нехорошее предчувствие, поскольку невероятная тварь опаздывала уже на час с лишним, а графиня не преминула поставить в известность всех до единого приглашенных (и, конечно, Аристида), что зверюга — почетный гость; и добрая половина непременно обещавших присутствовать съезжались именно на зверюгу взглянуть.

В данный момент в зале оставались всего двое. Первый — ООН’овский чин в замысловатом головном уборе — вроде гоночного шлема, обильно оснащенного антеннами и прочими, совсем уж загадочными приспособлениями, включая пузырьковые очки — «консервы», стекла которых то и дело затуманивались, становясь миниатюрными стереоэкранами. Второй — доктор Мартин Агронски, по чьему поводу Аристид пребывал в полнейшем недоумении; тот казался ему крайне подозрителен — как и все, о чьих слабостях он не мог даже догадываться. Вечно недовольным выражением лица Агронски напоминал принца Восточно-Оранского — правда, был он гораздо старше и вряд ли явился сюда за тем же, что принц. Плюс ко всему, он имел некое отношение к почетному гостю, что дополнительно нервировало Аристида. И вроде бы доктор Агронски был знаком с доктором Микелисом, но по непонятной причине всячески того избегал; основное внимание он уделял стойке, где подавался самый крепкий из аристидовых пуншей, и почти не отвлекался — со мрачным усердием трезвенника, твердо вознамерившегося поправить самообладание, потравив робость. Может, женщина?..

Аристид повел пальцем. Пригибаясь за стойками, плотно увитыми чем-то цветущим, к нему натренированной трусцой устремился помощник — выждав секундную паузу, дабы звук его шагов был перекрыт грохотом вагонной сцепки на стыках рельсов, — и, когда завизжали тормозные колодки, подставил ухо едва ли не к самым губам Аристида.

— Проследите за ним, — недвижными губами произнес Аристид, едва заметным качком таза указывая, кого имеет в виду. — Через полчаса он напьется вдрызг. Уведите его, пока он в ходячем состоянии, только не очень далеко — графиня еще может за ним послать. Лучше всего пристройте в отходиловке — а то еще свалится, чего доброго, под стол.

Помощник кивнул и откатился, сгибаясь в три погибели. По крайней мере, обращался к нему Аристид на нейтральном, деловом английском — что уже хороший знак.

Аристид возобновил наблюдение за гостями; тех мало-помалу прибавлялось, но в первую очередь его интересовала реакция графини на отсутствие почетного гостя. Непосредственной опасности для Аристида еще не было, однако, судя по определенным признакам, буря надвигалась. Пока что, правда, адресовались намеки скорее поручителям чудища, доктору Микелису и доктору Мейд; высокоученые поручители явно пребывали в некотором замешательстве.

Доктор Микелис, как заведенный, вежливо повторял каждый раз одно и то же (по мере истощения терпения, учтивость его становилась все более и более вымученной):

— Мадам, я не знаю, когда он появится. Не знаю даже, где он теперь живет. Прийти он обещал. Ничего удивительного, что он опаздывает; думаю, в конце концов он появится.

Графиня отвернулась, гневно качнув бедрами. Так, Аристиду можно начинать бояться. С поручителями чудища графине при всем желании ничего не поделать — да и вообще те не в курсе местных хитросплетений. Благодаря удачному трюку наследственности, Люсьен Дюбуа, граф Овернский, прокурор Канарский, имел трезвость духа весьма мудро распорядиться своим состоянием: девяносто восемь процентов денег он отдавал жене, а с оставшимися двумя исчезал почти на весь год. Ходили даже слухи, что он занимается некими научными изысканиями — правда, все терялись в догадках, в какой именно области; уж, по крайней мере, не в психонетологии и не в уфонике, ибо эти научные дисциплины пользовались в данный момент немалой популярностью, и тогда уж графиня точно была бы в курсе. А графиня без графа — это ноль без палочки (если речь о положении в свете), пусть даже и состоятельный ноль. Если зверюга с Литии так и не появится, отыграться на его поручителях графиня бессильна; разве что не пригласит на следующий прием — так все равно ведь, наверно, не пригласила бы. С другой стороны, отыграться на Аристиде у нее возможностей хоть отбавляй. Уволить его она, конечно, не уволит — как раз на такой случай он давно завел обширнейшее досье; но вот создать всякие проблемы профессионального плана — сколько угодно.

Он подал знак первому помощнику.

— Прибудет еще человек десять гостей, и подайте сенаторше «электрические» тосты с икрой, — деловито распорядился он. — Не нравится мне все это. Соберется толпа чуть побольше, и пора запускать «веселый поезд»; Шарон, конечно, не лучший локомотив, но сойдет и она. Прислушайтесь к моему совету, Кирилл, пока не поздно.

— Так точно, маэстро, — почтительно отозвался первый помощник, звали которого вовсе не Кирилл.

Поначалу Микелис едва ли вообще обратил внимание на вагонную сцепку, разве что как на некое забавное новшество; но с течением вечера лязг и погромыхиванье лезли в уши назойливей и назойливей. Начинало казаться, что длинный вертлявый состав выписывает свои петли чуть ли не каждые пять минут. Потом Микелис разглядел, что на самом-то деле сцепок три: первая подбирала пассажиров; вторая, поднимаясь из полуподвала, вываливала возбужденную, с горящими глазами армию добровольных вербовщиков, которые тут же начинали с жаром вести агитацию среди осторожных поначалу новоприбывших; и третий состав, почти пустой в такую рань, подавал под разгрузку с самого нижнего уровня наиболее героических гуляк с качественно остекленевшим взглядом, каковая разгрузка производилась профессионально и без суеты ливрейными лакеями графини на крытом перрончике, подальше ото входа — и от взглядов толпящихся на посадку на нижние уровни. Далее — по циклу.

Микелис тут же дал себе зарок: на сцепку — ни ногой. Дипломатическую службу он, мягко говоря, недолюбливал — особенно теперь, когда дипломатничать было как-то и вовсе ни к чему, — не говоря уж о том, что «одинокому волку», каковым он привык себя считать, не слишком-то уютно ощущалось и на мероприятиях куда более камерных, нежели нынешнее. Но в конце концов он утомился повторять одни и те же извинения по поводу отсутствия Эгтверчи; да и пустел этаж буквально на глазах, так что Лью и он удерживали графиню наверху явно против ее воли.

Когда же Лью обратила внимание, что составы не просто разъезжают по залу, а спускаются куда-то вниз, улетучился и последний предлог держаться от сцепки подальше; и вот платформа подъемника увлекла в полуподвал всех до единого поздних гостей, а в надземном этаже остались только прислуга да несколько крепко недоумевающих атташе по науке — весьма вероятно, просто ошибшихся адресом. Микелис вертел головой, выглядывая Агронски, но геолог — допившийся, судя по косвенным признакам, до полного автопилота — как в воду канул.

Платформа подъемника погрузилась в кромешную тьму, исполненную запахов ржавчины и сырости; резанули по ушам восторженно-заполошные визги. Затем неожиданно взметнулся с лязгом тяжеленный воротный створ; состав вырвался на свет, описав крутой вираж, пропахал, как плугом, череду распахивающихся двойных дверок и, оглушительно проскрежетав, застыл как вкопанный во тьме еще кромешней, чем прежде.

Из черноты грянули истошные визги, истерический женский хохот, басовитая ругань.

— Держите, падаю!

— Генри, это ты?

— Отвяжись, сучка!

— Я такая пьяная-пьяная!..

— Осторожно, опять трогаемся!

— Скотина, немедленно сойдите с моей ноги!

— Эй, вы же не мой муж!

— У-гу. Ну и что, собственно?

— Послушайте, дама, это уж слишком…

Тут все до единого звуки перекрыла сирена, столь продолжительная и оглушительная, что после того, как вой поднялся далеко в ультразвук, в ушах у Микелиса долго еще стоял звон. Ожили со стонущим рыком механизмы, затеплилось тускло-фиолетовое мерцание…

Не поддерживаемый ничем, состав вращался посреди черной пустоты. Стремительно проносились мимо многоцветные, средней яркости звезды, взлетали, описывали короткую дугу и скрывались из виду, прочерчивая тьму от «горизонта» до «горизонта» всего секунд за десять. Снова доносились крики и хохот, к ним добавилось громкое, бешеное царапанье, — а потом опять взвыла сирена, но на этот раз исподволь, начавшись с еле заметного давления на перепонки, которое перешло в пронзительный зуд будто бы внутри черепа и тошнотворно медленно съехало в инфразвук.

Лью отчаянно цеплялась за руку Микелиса; он же только и мог, что изо всех сил вжиматься в сиденье. Каждая клеточка в мозгу полыхала тревожно и ярко, но от головокружения накатили натуральный паралич и тошнота…

Свет.

Мир тут же стабилизировался. Сцепка сидела как влитая в рельсовом желобе, подпертом массивными кронштейнами, и не двигалась с места. Со дна гигантской бочкообразной полости взъерошенные гости тыкали пальцами в ослепленных новоприкативших и немилосердно улюлюкали. «Звезды» — пятна флуоресцентной краски — переливчато мерцали в свете невидимых ультрафиолетовых ламп. А иллюзию вращения усугубила сирена, расстроив вестибулярный аппарат — «внутреннее ухо», отвечающее за опорно-двигательное равновесие.

— Все на выход! — хрипло вскричал мужской голос. Микелис с опаской глянул вниз; его продолжало слегка мутить. Кричал какой-то огненно-рыжий тип в мятом черном смокинге, разошедшемся на плече по шву. — Ваш поезд следующий. Такие правила.

Микелис решил было наотрез отказаться, но передумал. В конце концов, покрутиться в «бочке» наверняка грозит меньшим членовредительством, чем если сцепиться сейчас с двоими, уже «заработавшими» на обратный проезд в их с Лью вагончике. Правила поведения всюду свои. В борт сцепки гулко ударила выдвинутая снизу лестница; когда настала их очередь, Микелис помог Лью спуститься.

— Лучше не сопротивляйся, — вполголоса сказал он ей. — Когда начнет вращаться, попробуй плавно соскальзывать; если не выйдет, перекатывайся. Пиростилос есть? Ладно, держи тогда мой — если кто вздумает приставать, ткни как следует; а о барабане не волнуйся — похоже, он качественно навощен.

Так оно и было; но к прибытию следующего поезда у Лью зуб на зуб не попадал от страха, а Микелис пребывал в убийственно мрачном расположении духа. Радовало только, что он все-таки не стал скандалить с предыдущей сменой. Вздумай кто сейчас перед ним артачиться, конец мог бы оказаться печальным.

В следующем отсеке их до нитки вымочил одеколонный ливень; нельзя сказать, чтобы тот особо способствовал подъему духа — но хоть участие в происходящем требовалось чисто пассивное. Вокруг раскинулся необъятный дивный сад из дутого стекла всевозможных оттенков с ожившими яванскими статуями, выставленными диорамой вдохновенной страсти; композиции были мелодраматичны до предела, но — не считая едва заметной дрожи дыхания — абсолютно недвижны, под стать стеклянной листве. К удивлению Микелиса — ибо намного дальше вопросов собственно научных эстетическое чутье у него не заходило, — Лью разглядывала всю эту сладострастную статику с явным, пусть и хмуроватым одобрением.

— Редкое искусство, намекать на танец при полной неподвижности, — вдруг пробормотала она, словно уловив исходящие от Микелиса беспокойные флюиды. — В живописи — и то непросто, а уж в натуре… Кажется, я догадываюсь, чья это работа; на такое способен единственный человек.

Микелис уставился на нее, будто видел впервые; внезапная вспышка ревности застлала глаза красным, и он вдруг осознал, что любит Лью.

— Кто? — хрипло спросил он.

— Естественно, Цьен Хи. Последний классицист. Я думала, он уже умер, но это не копия…

На выезде сцепка сбавила ход, и две модели жестами, целомудренными до полного неприличия, вручили каждому по расписанному тушью вееру. Одного взгляда Микелису было достаточно, чтобы засунуть свой экземпляр поглубже в карман (просто выбросить означало бы завуалированное признание, будто он способен иметь некое отношение к чему-либо подобному); а Лью завороженно уставилась на иероглиф в углу веера, доставшегося ей, — и сложила тот едва ли не с благоговением.

— Да, — выдохнула она, — это оригинальные эскизы. Мне и в голову прийти не могло, что когда-нибудь у меня будет свой…

Вдруг состав резко рванул вперед. Сад исчез, и они ворвались во многоцветно клубящийся хаос бессмысленных эмоций. Видеть, слышать или ощущать было нечего, но Микелиса потрясло до глубины души, и снова потрясло, и опять. Из горла у него вырвался крик; донеслись приглушенные вопли со стороны. Микелис попытался овладеть собой, но тщетно… хотя, вот оно… нет, опять мимо. Вдуматься бы на секунду…

На секунду вдуматься ему удалось, и он осознал, что, собственно, происходит. Новый отсек представлял собой длинный коридор, поделенный невидимыми воздушными течениями на полтора десятка подотсеков. В каждом клубился цветной дым, а в дыме присутствовал газ, в два счета растормаживавший гипоталамус. Некоторые газы Микелис даже узнал: простейшие галлюциногенные смеси, разработанные чуть ли не век назад, в звездный час транквилизационных фармакоизысканий. Волна за волной накатывали страх, религиозное исступление, берсеркерское неистовство, жажда власти и другие эмоции, навскидку классификации не поддающиеся, — и Микелисов интеллект гневно возопил о столь безответственном вмешательстве в тонкую фармакопею мозга ради секундного «опыта» — каковое, впрочем, практиковалось в эпоху убежищ достаточно широко. Считалось, будто зависимости дымные препараты не вызывают (что, в общем-то, соответствовало истине), — а вот привыкание, конечно, возникало, и не известно еще, что хуже… впрочем, это отдельный разговор.

В конце коридора туманно маячила газообразная розовая завеса, состоявшая, как выяснилось, из чистого концентрированного антагониста свободного серотонина, самого что ни на есть атараксика[29] — и все до единой эмоции оставили Микелиса, кроме вселенской умиротворенности. Чему быть, тому не миновать… что ни делается, все к лучшему… покой пребудет повсеместно…

И пребывающих в столь некритичном расположении духа пассажиров сцепки прогнали через целый конвейер замысловатых до совершенной бесстыдности розыгрышей. Окончилось все трехмерной проекцией Бельзена; по воле хитроумного сценариста, складывалось впечатление, будто состав направляется прямым ходом в газовые камеры. И стоило захлопнуться за ними воротам душегубки, дунул, продувая мозги насквозь, вихрь отрезвляющего кислорода; содрогаясь при мысли о том, чему только что собирались умиротворенно предаться, на подкашивающихся ногах «пассажиры» вывалились на «перрон», в гогочущую толпу жертв-предшественников.

Единственное, о чем сейчас Микелис думал, это как куда-нибудь скрыться — к тому же не было у него ни малейшего желания торчать на «перроне» и потешаться над следующей партией; но он едва держался на ногах и не стал углубляться дальше скамьи первого же ряда амфитеатра, причем Лью и дотуда едва сумела добрести. Пришлось какое-то время пересидеть в самой толчее, переводя дух.

Что оказалось даже удачно. Пока они разбирались с тут же поданными напитками (поначалу Микелис отнесся к теплым янтарным чашечкам с глубоким подозрением — но те, как очень кстати выяснилось, содержали всего лишь старое доброе бренди), подали под разгрузку следующий состав, и вся толпа в едином порыве с ревом взметнулась на ноги.

Прибыл Эгтверчи. В коктейль-холле на верхнем этаже успела скопиться преизрядная толпа, но Аристид пребывал, мягко говоря, не в самом лучшем расположении духа; под горячую руку попался кое-кто из кухонной челяди, и немало голов полетело. Некое глубинное чутье всегда подсказывало Аристиду, когда вечер идет насмарку, и на этот раз сигналы тревоги мигали красным давно и заполошно. А прибытие почетного гостя — так вообще вылилось в грандиозное фиаско. Графиня была вне пределов досягаемости, поручители чудища отсутствовали, все до единого высокие гости, специально приглашенные, дабы лицезреть оного почетного гостя, отсутствовали, сам же он выставил Аристида перед всеми подчиненными в самом что ни на есть неприглядном свете.

Короче, от страха у Аристида буквально тряслись поджилки, за что ему было мучительно стыдно — как в процессе, так и задним числом; но что уж теперь. Его, конечно, предупреждали, что прибудет чудище, но чтобы такое… прямоходящая — в точности, как человек, а вовсе не как кенгуру — рептилия ростом хорошо за десять футов; огромные, искривленные в ухмылке челюсти; совершенно индюшачья бородка, то и дело меняющая цвет; маленькие, цепкие ручки наподобие клешней, которые явно так и чешутся ощипать тебя, как цыпленка; вытянутый для равновесия длиннющий хвост сметает подносы с окружающих столов; и, плюс ко всему, не смех, а оглушительное ржанье, голос — высоченный тенор, английская же речь столь правильна и бесстрастна, что Аристид тут же снова ощутил себя тощим нескладным сицилийцем, только-только прибывшим в заокеанскую метрополию. И вот явилось чудище, а встречать некому, один Аристид…

Визжа тормозными колодками, под крытый портик отходи-ловки въехала вагонная сцепка; состав был еще на ходу, а сенатор Шарон уже кубарем выкатилась на перрон, мельтеша полосатыми, как клавиатура рояля, чулками и помавая кустистыми черными бровями.

— Гляньте-ка! — пронзительно возопила она (пятикратно-то возродившись, аки Феникс из пепла; уж на Аристидову добросовестность можно положиться). — Во мужик!

Очередной прокол. Приказ, некогда отданный графиней и отмене не подлежащий, гласил, что сенаторшу следует загрузить в ее отсек, а потом выпроводить восвояси задолго до того, как начнется главное; иначе та, взбодрясь пятикратной дозой, весь вечер будет, как по приставной лестнице, карабкаться с плеч на плечи к политическим, литературным, научным или иным вершинам, кто бы ни купился на полчаса на ближайшей столешнице, — и плевать, что всю следующую неделю предстоит скатываться с завоеванных высот в привычное нимфоманское болото. Если проворонить благоприятный момент и должным образом — с соответствующими заверениями — сенаторшу не выпроводить, та может и судебный иск вчинить.

Пустой состав приглашающе втянулся в коктейль-холл. Обернувшись на лязг, литианское чудище заухмылялось еще шире.

— Всю жизнь мечтал стать машинистом, — заявило оно дребезжащим голосом (впрочем, больше это походило не на дребезг, а на позвякиванье), и на английском настолько правильном, какого Аристиду ввек не изобразить, хоть из кожи вон вылези. — А, вот и мажордом. Простите великодушно, уважаемый сэр, но со мной двое, трое, несколько моих гостей. А где же хозяйка дома?

Аристид беспомощно махнул рукой, указывая направление, и высоченная рептилия, удовлетворенно покрякивая, забралась в головной вагончик. Не успел Эгтверчи устроиться в водительском кресле, как целая толпа, галдя, заполонила коктейль-холл и принялась набиваться в вагончики. Дернувшись, поезд тронул с места и погромыхал к подъемнику; с шипением выстрелили струи белого пара, и платформа принялась опускаться.

Вот, собственно, и все. Великое явление Аристид позорно провалил. Если какие-нибудь сомнения по этому поводу у него и оставались, те не замедлили развеяться как дым: меньше, чем через десять минут, возник Фолкнер и принялся задирать нос самым вопиющим образом.

«Ну вот, был истинный художник при преданной патронессе, а теперь что?..» — с отчаянием думал Аристид. Завтра же он будет в лучшем случае шеф-поваром общепитовской забегаловки в каком-нибудь районном комиссариате, досье там или не досье. И за что? За то, что не сумел угадать времени прибытия — не говоря уж о наклонностях приятелей — какой-то твари; которая и вовсе неземная к тому же.

Он зашагал прочь с поста прямиком в отходиловку, ступая угрюмо и нарочито твердо, порыкивая на прислугу, недостаточно опытную, чтобы держаться подальше. В голову не приходило ничего, разве что пойти лично проведать, как там доктор Мартин Агронски, гость-загадка, неким таинственным образом связанный с литианином.

Впрочем, ни малейших иллюзий Аристид не питал. Завтра церемониймейстер графини Дюбуа-Овернской опять станет Мишелем ди Джованни, уроженцем малярийных сицилийских равнин; и это еще если очень повезет.

Осознав план полуподвала, Микелис немедленно пожалел, что они с Лью ввязались в этот заезд — поскольку стало очевидно, что увидеть прибытие Эгтверчи у них ни малейшего шанса. По замыслу, нижний уровень подразделялся звуконепроницаемыми стенками на зальчики, где разворачивалось веселье более камерное, нежели коктейль-парти наверху — веселье местами всего чуть-чуть пьянее и неформальней, но, в целом, охватывавшее весь спектр экзотики буйств. Пришлось объехать полный круг, прежде чем Микелис додумался, где можно без особого риска для жизни сойти; и каждый раз, стоило ему собраться с духом для решительного шага, как состав ни с того, ни с сего ускорялся самым произвольным образом, порождая ощущения сродни катанию на американских горках в непроглядную темень.

Тем не менее главного явления они не проглядели — очередной состав миновал последнюю газовую баню, и в головном вагончике в полный рост стоял Эгтверчи; на «перрон» он сошел без посторонней помощи. В следующих пяти вагончиках находились — также стоя — десятеро крайне похожих друг на друга молодых людей в черно-зеленых мундирах, расшитых серебряным галуном; руки у них были сложены на груди, лица непреклонны, взгляд устремлен прямо по курсу.

— Мое почтение, — произнес Эгтверчи и склонился в глубоком поклоне, что выглядело при его непропорционально маленьких, как у динозавра, ручках одновременно и комично, и издевательски. — Мадам графиня, я в восхищении. Множеством зловредных запахов повелеваете вы, но я поборол их все.

Толпа зарукоплескала. Шум заглушил ответную реплику графини; но та явно выговаривала Эгтверчи за то что он, не будучи землянином, к дымам ее невосприимчив, поскольку литианин тут же отозвался, не без обиды в голосе:

— Так я и думал, что не преминете вы упомянуть это, но опечален я, что не ошибся. Для того, чьи помыслы чисты, и нечистое чисто… приходилось ли вам видеть столь достойных невозмутимых молодых людей? — Он повел ладошкой, указывая на свой отборный десяток. — Но, конечно же, я смухлевал. Я заткнул им ноздри фильтрами — как Одиссей заткнул воском уши спутников своих, дабы миновать сирен. Свита моя согласна на все; они считают меня гением.

Жестом иллюзиониста литианин извлек серебряный свисток, утонувший в его ладони, и исторг в душный воздух короткую трель, которая совершенно не вязалась со всем предшествовавшим драматическим рукомашеством. Не промедлив и доли секунды, десятеро бравых молодых людей сложились, оплыли на пол. В передних рядах толпы, радостно ржа, принялись тыкать бесчувственные тела носками ботинок; к чему бесчувственные тела отнеслись стоически.

— Что с них возьмешь, — по-отечески неодобрительно высказался Эгтверчи, — нализались. На самом-то деле, носы я им не затыкал. Просто перекрыл доступ информации от органов обоняния к мозгу, до специальной команды. Теперь вот информация дошла, причем вся сразу; стыд и срам просто. Мадам, вы не будете так любезны приказать, чтоб их убрали, подобная разнузданность мне претит. Придется ужесточить дисциплину.

— Аристид! — хлопнула в ладоши графиня. — Аристид?! — Она тронула кнопку миниатюрного интеркома, укрытого в прическе, но реакции, насколько мог понять Микелис, не последовало. Ребячий восторг на лице графини моментально сменился детским бешенством. — Где эту деревенщину неотесанную носит…

Микелис, внутренне кипя, принялся протискиваться в первые ряды; тогда Эгтверчи его приметил.

— Какого черта ты тут делаешь?.. — хрипло, требовательно поинтересовался у литианина химик.

— Добрый вечер, Майк. Я приглашен на прием, точно так же, как и ты. Добрый вечер, дорогая Лью. Графиня, вы знакомы с моими приемными родителями? Впрочем, наверняка знакомы.

— Разумеется, — отозвалась графиня, недвусмысленно развернула ко Лью с Микелисом оголенную спину и подняла взгляд из-под позолоченных век на перекошенные в вечной ухмылке челюсти Эгтверчи. — Почему бы нам не пройти в следующий зал — там просторней, да и тише. Хватит, насмотрелись уже на этих ездоков — после вас они все покажутся такими одинаковыми…

— Я культивирую уникальное, — произнес Эгтверчи. — Только, графиня, я предпочел бы, чтобы Майк и Лью составили нам компанию. Я — единственная во вселенной рептилия с млекопитающими родителями, и они мне дороги как память. Я держусь того мнения, что в этом может заключаться некая греховность; ну не занятно ли?

Глаза под позолоченными веками потупились. Уж и не вспомнить, когда последний раз мажордомы графини вызнавали для нее новый грех настолько интересный, чтоб утаить тот от господ гостей, пока не испытает самолично; все были в курсе. Похоже, представилось Микелису, нечто подобное она и учуяла; а поскольку излишне богатым воображением графиня явно не страдала, нетрудно догадаться, что именно. Ибо несмотря на все его рептильные повадки и внешность, нечто ярко выраженное, концентрированно мужское чувствовалось в Эгтверчи сразу.

А также ярко выраженное ребячливое. Сочетание это с лихвой перевешивало всю его рептильность, что в свое время не замедлило проявиться в резонансе, вызванном первым же его телевизионным интервью. Его резкие и однобокие комментарии по поводу земных дел и нравов оказались эпатирующими — и весьма; наверно, в тот же день можно было предсказать, что не далее чем к концу недели интеллигенция всего мира непременно западет на новую культовую фигуру. Но чего не мог бы предсказать никто, так это что хлынет поток писем — от детей, от родителей, от одиноких женщин.

Теперь Эгтверчи был, можно сказать, профессиональным телекомментатором, причем, наверно, первым в истории, чью аудиторию в равной степени составляли как разочарованные интеллектуалы, так и восторженные подростки. По крайней мере, в текущем веке ничего подобного еще не наблюдалось; знатоки истории телевидения сравнивали его одновременно с Эдлаем И.Стивенсоном[30] и Оливером Дж. Дрэгоном.

Кроме того, у Эгтверчи успел образоваться круг фанатичных до безумия поклонников, исследовать который у аналитиков от ТВ еще не дошли руки (или, по крайней мере, результаты пока не оглашались). Десятеро молодых людей, оттаскиваемых в данный момент прислугой графини проветриться, именно к этому кругу и принадлежали; Микелис то и дело оглядывался им вслед, пока вся толпа гостей во главе с Эгтверчи и графиней откочевывала из амфитеатра в смежный зал, попросторней. Мундиры — это, конечно, о чем-то говорит; вот только о чем? Может, просто маскарадные костюмы, заказанные специально для вечера у графини… Будь эти десятеро, попадавшие по свистку Эгтверчи, не так похожи друг на друга, эффект был бы куда слабее, о чем Эгтверчи наверняка знал. И это при том, что литианской психологии совершенно чуждо само понятие формы — в то время, как на Земле оно издавна обрело особый смысл; а о Земле Эгтверчи уже знал больше, чем основная масса землян.

Фанатики в форме, считающие Эгтверчи непогрешимым гением — что бы это значило?

Будь он человеком — было б очевидно, что это значит. Но Эгтверчи-то не человек, а скорее музыкант, играющий на людях, как на инструменте. И структура исполняемой композиции прояснится далеко не сразу — если прояснится вообще; может, это и вовсе чистая импровизация — по крайней мере, поначалу. Мысль сама по себе страшноватая…

И все это произошло за какой-то месяц после предоставления Эгтверчи гражданства. То, что гражданство предоставили, явилось приятным сюрпризом. Насколько приятны были последующие сюрпризы, Микелис еще к определенному мнению не пришел; а к тем, что наверняка предстоят, заранее относился с опаской.

— Я анализировал отношение «родители — ребенок» как понятие, — говорил Эгтверчи. — Разумеется, я знаю, кто мой отец, — мы рождаемся с этим знанием, — но соответствующая концепция отцовства совершенно не похожа на ту, что сложилась у вас. Вся ваша концепция — это гигантская разветвленная сеть сплошных противоречий.

— Как это? — не слишком заинтересованно спросила графиня.

— Ну, краеугольным камнем, похоже, является чуть ли не благоговение перед молодежью, пестование, заботливое до крайности — как в физическом, так и умственном плане. И при том вы принуждаете их ютиться в подземельях безо всякого контакта с природой и учите бояться смерти — что, конечно же, до некоторой степени сводит их с ума, поскольку смерти все равно не избежать. То же самое, что учить их бояться второго начала термодинамики только потому, что живая материя пренебрегает им очень недолго. Как они вас ненавидят!

— Сомневаюсь, что они осведомлены о моем существовании, — сухо отозвалась графиня. Детей у нее не было.

— Ну конечно, в первую-то очередь, они ненавидят собственных родителей, — продолжал Эгтверчи, — однако и на всех остальных взрослых вашей планеты ненависти остается более чем достаточно. Они мне об этом пишут. Просто раньше им было некому открыться, а во мне они видят того, кто никоим образом не связан с их мучителями, относится ко всему достаточно критически и, плюс ко всему, безобидный комик, который не выдаст.

— Ты преувеличиваешь, — неуютно поежился Микелис.

— Отнюдь, Майк, отнюдь. Несколько убийств я уже предотвратил. Помнится, у одного пятилетки был совершенно гениальный план, что-то насчет мусороуборочных комбайнов. Он планировал разделаться с папой, мамой и четырнадцатилетним братом, а списали бы всё на компьютерный сбой. Просто удивительно, как пятилетний ребенок мог додуматься до чего-то столь изощренного — но, я уверен, вышло бы все как по-писаному; эти города ваши — такие сложные механизмы, стоит закрасться малейшей ошибке, и безо всякого злого умысла получается оружие массового уничтожения. Не веришь, Майк? Могу продемонстрировать письмо.

— Нет, — медленно произнес Микелис. — Пожалуй, верю.

Глаза Эгтверчи на секунду — другую подернулись мигательной перепонкой.

— Как-нибудь надо будет позволить одному из дел дойти до логического завершения, — сказал он. — Чисто в показательных целях. Давно пора.

Почему-то Микелис ни на секунду не усомнился — как в том, что Эгтверчи говорит совершенно серьезно, так и в обоснованности угрозы. Взрослые слишком плохо помнят свои первые годы, чтобы серьезно воспринимать детские обиды и огорчения, — а чем младше ребенок, тем слабее супер-эго, тем хуже контролируются эмоции. Весьма вероятно, — и даже более чем, — что личность вроде Эгтверчи в состоянии как-то выпустить пар подспудно кипящей бессильной ярости, причем куда проще и эффективнее, чем любой земной психоаналитик, сколь угодно искусный и хитроумный, былой или нынешний.

Не говоря уж о том, что, если надеешься принести хоть какую-то пользу, не мешало бы знать, где именно пар выпускается. Восстанавливая клиническую картину задним ходом — от той, что характерна для взрослых, — можно успешно справиться с неврозами, но никак не с психозами; психозы поддаются лишь медикаментозному лечению: метаболизм серотонина регулируется атараксиками, которые, ведя происхождение от излюбленных графиней галлюциногеносодержащих дымов, самым тщательным образом индивидуально синтезируются в каждом конкретном случае. Это работает — но скорее как текущая профилактика, а не капитальный ремонт; вроде инсулина или сульфонил-мочевины для диабетиков. Ущерб органическим тканям уже нанесен, и безвозвратно. В мозгу, представляющемся исполинским гордиевым узлом, находятся в сложном резонансе бесчисленные нити — колебания которых можно выборочно гасить, но разъединению нити никак не подлежат; разве что хирургически, но подобное варварство лет сто, как не практикуется.

Все это лишь подтверждало некие беспокойные соображения, неотступно мучившие Микелиса с момента возвращения на Землю. Катакомбная экономика с детства воспринималась им как должное — по крайней мере, сейчас детские годы помнились ему именно так. Может, и впрямь тогда все было немного иначе, не так мрачно; а может, это голос внутреннего цензора. Но, казалось ему, тогда люди свыкались с миром бесконечных пещер и коридоров ради своих детей — в надежде, что следующее поколение вырвется из-под власти страха и заново откроет для себя солнечный свет, дождь, шорох листвы.

С того времени запреты на пребывание на поверхности были в значительной степени сняты — в возможность ядерной войны никто уже не верил, так как гонка убежищ завела в очевидный тупик, — но почему-то атмосфера царила куда более нервозная, чем прежде. Пока Микелис отсутствовал в Солнечной системе, численность бесчинствующих в коридорах банд малолеток возросла впятеро; ООН расходовала почти сто миллионов долларов в год на программы психологической помощи и профессиональной ориентации подростков, но ООН’овские центры пустовали, а банды множились. Последняя предпринятая мера носила откровенно карательный характер: невероятно подскочила сумма обязательной страховки на электромотороллеры — машины достаточно безобидные и тихоходные, но используемые хулиганьем сперва для простейших развлечений вроде вырывания сумочек у прохожих, а с течением времени и для более масштабных мероприятий, вроде массовых налетов на продуктовые склады, спиртоперегонные заводы и даже в промзону; а ввести конфискационный размер страховки заставили участившиеся гонки, устраиваемые по пьяни в вентиляционных шахтах.

В свете сказанного Эгтверчи банды представлялись вполне логичным образованием — и оттого ужасным вдвойне. В возможность ядерной войны никто больше не верил — но и в полное возвращение на поверхность тоже. Миллиарды тонн бетона и стали явно уже никуда не денутся. Тешиться какими бы то ни было надеждами взрослые перестали давно — не только в отношении себя, но даже детей. Пока Микелис пребывал в литианском эдеме, на Земле число немотивированных преступлений — совершенных чисто ради разнообразия, только чтобы как-то отвлечься от нивелирующей монотонной повседневности — превзошло число всех прочих правонарушений вместе взятых. Только на прошлой неделе какой-то, наверно, вконец спятивший ООН’овский чин из комитета общественного устройства предложил добавлять в водопровод транквилизаторы. Всемирная организация здравоохранения уволила его в двадцать четыре часа (на деле, будь это предложение проведено в жизнь, число немотивированных преступлений удвоилось бы, поскольку ощущение безответственности у населения, и без того массовое, лишь усугубилось бы); однако поздно — стоило известию о подобном предложении просочиться в средства массовой информации, и атмосфера непоправимо накалилась.

Действовать столь оперативно и решительно у ВОЗ были все основания. Новейшие ВОЗ’овские демографические изыскания показывали, что в «клинические умалишенные» следует записать тридцать пять миллионов человек — негоспитализирован-ных параноиков и шизофреников, по каждому из которых давным-давно плачет стационар. Правда, пойди ВОЗ на это, катакомбной экономике был бы нанесен такой ущерб в живой силе, какого не причиняла за всю историю ни одна война. Каждый из этих тридцати пяти миллионов представлял для окружающих, да и для дела, которым занимался, серьезнейшую опасность — но слишком сложно все переплелось в катакомбной экономике, чтобы можно было как-то без этих людей обойтись… И это не говоря уж о нигде не зафиксированных субклинических случаях, которых вероятно, едва ли не вдвое больше. Очевидно, катакомбная экономика прямым ходом двигалась ко грандиозному краху, находясь на грани тотального нервного срыва.

И Эгтверчи — в роли терапевта?

Нелепо. Но кто, если не он?..

— Какой-то вы очень мрачный, — жаловалась графиня. — Вы что, так и собираетесь развлекать только детей?

— Только детей, — тут же эхом отозвался Эгтверчи. — Ну и, конечно, себя. Собственно, я тоже еще ребенок. Подумать только: мало того, что у меня родители млекопитающие, так плюс еще я сам себе дядя — эти ведущие детских программ вечно выставляются всеобщими дядюшками. Я вижу, графиня, вы меня должным образом не цените; я ведь с каждой минутой становлюсь интересней и интересней, а вы не замечаете. Вдруг я сейчас возьму и превращусь… да хоть в вашу мать — а вы разве что зевнете.

— Вы и так уже похожи, — вызывающе дремотным голосом проговорила графиня. — Пасть прямо как у нее, и такие же невозможно ровные зубы. И разговор… Бр-р, Господи Боже! Станьте, пожалуйста, кем-нибудь другим… Только не Люсьеном!

— Графом я бы стал с удовольствием, будь это в моих силах, — произнес Эгтверчи с (Микелис был почти уверен) совершенно искренним сожалением в голосе. — Но аффинная теория мне не по зубам. Я еще не понимаю даже уравнений Хэртля. Может, лучше завтра?

— Господи Боже! — повторила графиня. — И что это мне взбрело в голову вас пригласить? Просто скука смертная. Ну почему я до сих пор на что-то еще надеюсь? Пора было уже давно привыкнуть.

— Swef, swef, Susa… — ни с того, ни с сего принялся напевать Эгтверчи высоким, чистым кастратским тенором.

В первое мгновение Микелису показалось, будто голос звучит откуда-то со стороны; но графиня тут же развернулась к Эгтверчи, и лицо ее в точности изображало греческую маску безудержной ярости.

— Прекратите! — вырвалось у нее голосом дрожащим, как оголенный нерв. Под мишурной позолотой вечернего раскраса дико перекошенное лицо ее смотрелось ну совершенно несообразно.

— Уже прекратил, — умиротворяюще промолвил Эгтверчи. — Видите, все-таки я не ваша мать. С подобными обвинениями надо бы поосторожней.

— Ах ты, демон вшивый, чешуйчатый!

— Госпожа графиня, я бы попросил!.. У вас — грудь, у меня — чешуя, все как и положено. Вы просили развлечь вас; я думал, вам может прийтись по нраву эта жонглерская колыбельная.

— Где ты слышал эту песню?

— Нигде, — сказал Эгтверчи. — Я ее реконструировал. Судя по разрезу глаз, вы родом из Нормандии.

— Как это? — спросил Микелис, поневоле заинтригованный. Прежде музыкальные способности у Эгтверчи ничем не проявлялись.

— Элементарно, Майк: по генам, — ответил Эгтверчи; литианский мозг его, ориентированный на буквальное толкование, отреагировал не столько на смысл вопроса, сколько на строение фразы. — Откуда, собственно, я знаю свое имя и как зовут отца? Э, Г, Т, В, Е, Р, Ч, И — так расположены гены в одной из моих хромосом; конечно, аллели Г, В, И унаследованы от матери; а кора головного мозга имеет прямой, чувственный выход на генетическое строение. Мы видим генеалогию всюду, куда ни поглядим — точно так же, как вы видите цвета; это один из спектров реального мира. Предки целенаправленно развили в нас это чувство; подражать предкам — не самое худшее занятие. Вообще полезно знать, что человек из себя представляет — прежде, чем он успеет рот раскрыть.

Микелис ощутил легкий, но явственный озноб. Интересно, говорил ли об этом Штекса Руис-Санчесу? Вероятно, нет; для биолога это было бы открытие воистину ошеломляющее, и вряд ли иезуит сумел бы — даже если захотел — держать язык за зубами. Так или иначе, спрашивать его уже поздно, он на пути в Рим; Кливер — и того дальше; Агронски в любом случае не в курсе.

— Скучно, скучно, скучно, — проговорила графиня, к которой успело, похоже, вернуться утраченное самообладание.

— Еще бы не скучно! — сказал Эгтверчи с вечной своей усмешкой, которая почему-то обезоруживающе действовала фактически на любого собеседника. — Впрочем, я пытался вас развлекать; вам мое представление по вкусу не пришлось. Вы, кстати, тоже обречены развлекать меня; я тут, как-никак, гость. Например, что у нас этажом ниже? Поедем, взглянем. Где мои верные солдатики? Кто-нибудь, растолкайте их; нам предстоит экскурсия.

Тесно сгрудившиеся гости слушали навострив уши, с явным злорадством предвкушая, как графиня станет выпутываться из многочисленных силков, которыми Эгтверчи обильно уснащал свою болтовню. Когда графиня качнула высокой, в позолоте, прической и направила стопы назад, к рельсовому пути, над залом всколыхнулось неразборчивое и какое-то животное улюлюканье. Лью, отшатнувшись, прижалась к Микелису; тот крепко обнял ее за талию.

— Давай уйдем, Майк, — прошептала она. — Поехали домой. С меня хватит.

XIII

Из дневника Эгтверчи:

«13 июня, 13-я неделя гражданства. Всю неделю сидел дома. Лифты у них на этом этаже никогда не останавливаются. Надо бы проверить почему. У них ничего не бывает просто так».

Как раз на той неделе, когда программа Эгтверчи не вышла в эфир, Агронски случайно открыл, что больше не знает, кто он такой. Хотя в свое время он этого и не осознал, первые симптомы напасти проявились еще в Коредещ-Сфате, в ту памятную четырехстороннюю дискуссию, когда он начал ощущать, что не понимает, о чем спорят Майк, святой отец и Кливер. Через некоторое время ему стало казаться, что и сами они этого не понимают; разветвленные, узорчатые логические построения, с таким пылом исторгаемые господами диспутантами во влажный литианский воздух, казалось, в воздухе и зависали, на твердую почву не опираясь, — по крайней мере, в пределах поля зрения Агронски.

Затем, по возвращении домой, он даже не разозлился — так, слегка подосадовал, — когда редакция «ЖМИ» не предложила ему участвовать в подготовке обзорной статьи по Литии. Происходившее там уже стало казаться чрезвычайно далеким, едва ли не сном вдобавок, у него было сильное ощущение, что на сей предмет с коллегами-комиссионерами им говорить не о чем и общего языка не найти.

Вот, собственно, и все; единственное, чего он никак не мог объяснить, это откуда взялось чувство беспросветного отчаяния, отвращения и одиночества, охватившее его при объявлении — казалось бы, достаточно безобидном, — что сегодня вечером его любимой телепрограммы не будет. На первый взгляд, все остальное складывалось как положено. По результатам недавних публикаций о гравитационных волнах — по поводу приливных и сейсмических напряжений в земной коре — его пригласили поработать год в фордхэмовской сейсмологической лаборатории, где заправлявшие на кафедре отцы-иезуиты встретили его прибытие с уважением и энтузиазмом, смешанными в должной пропорции. Квартира его в холостяцком корпусе отнюдь не напоминала монашеской кельи — напротив, для одного человека это были, можно сказать, шикарные апартаменты; лабораторное оборудование предоставлялось едва ли не любое, о каком только может мечтать сейсмолог, учебными часами фактически не нагружали, он уже сошелся на короткой ноге кое с кем из направленных под его начало дипломников, — и все же сегодня, безучастно глядя в телеэкран, где вместо программы Эгтверчи крутили что-то совершенно дурацкое…

При взгляде назад казалось, будто каждый из шагов, приведших, в конечном итоге, в эту пропасть, был неизбежен — но до чего же крохотен! О возвращении на Землю он мечтал, да еще как; и не то чтобы в космосе ему страшно не хватало чего-то конкретного, скорее просто не терпелось оказаться там, где знаком каждый камень. Но когда он вернулся, камни как один делали вид, что знать такого не знают; камни его откровенно игнорировали. Наверно, дело в том, объяснял он себе, что успел привыкнуть быть сам себе хозяином (ну, почти), едва ли не уникальной личностью в сравнительно необитаемом мире; наверняка просто нужна определенная встряска, чтобы снова адаптироваться к жизни слепого крота среди миллиардов таких же.

А вот встряски-то как раз и не было. Вместо этого чем дальше, тем плотней обволакивала душная бесформенная апатия, будто все знакомое утратило способность не то что трогать, но даже отпечатываться в сознании. Тянулись дни, и апатия эта — умственная, эмоциональная, чувственная — становилась выраженной ярче и ярче, пока не стала своего рода ощущением в себе, сродни головокружению: будто он вот-вот упадет, но не видит ничего, за что можно удержаться — собственно, не видит даже, откуда собирается падать.

По ходу дела он пристрастился смотреть программу новостей, которую вел Эгтверчи; наверно, чисто из любопытства — насколько он вообще мог припомнить столь давнее ощущение. Что-то было там для него полезное; но что именно — уже не вспомнить. По крайней (самой крайней) мере, Эгтверчи иногда бывал забавен. Неким образом он напоминал Агронски, что на Литии геолог — пусть даже весьма далекий от коллег-комиссионеров, как в плане абстрактных мотивировок, так и конкретных целей — был едва ли не уникален; эта мысль утешала, хоть утешение и было откровенно слабым. А порой, когда Эгтверчи выдавал особенно гневную филиппику на предмет земных дел и нравов, Агронски испытывал крохотный всплеск самого настоящего удовлетворения, словно посредством Эгтверчи приводил в действие длинный и путаный план мести скрытым и неведомым врагам. Впрочем, как правило, и Эгтверчи не удавалось проникнуть сквозь обволокший Агронски кокон едва ли не тошнотворной бесчувственности; усаживаться в определенное время перед экраном просто вошло в привычку.

С течением времени Агронски пришло в голову, что он абсолютно не понимает, чем заняты ближние — а в редкие моменты, когда все-таки понимал, это казалось чем-то совершенно тривиальным. И зачем только люди подчиняются этой рутине? Куда они все так спешат? Тупая сосредоточенность, с которой среднестатистический троглодит отправлялся на службу, отрабатывал положенное и возвращался в свою уютную каморку, казалась бы трагичной, не будь актеры столь полными ничтожествами; энтузиазм, самоотверженность, крючкотворство, изобретательность, трудолюбие, с которыми люди без остатка отдавали себя работе, считая, что это важно, казались бы абсурдны, заставь себя Агронски подумать хоть о чем-нибудь на белом свете, заслуживающем подобной самоотдачи, но теперь всё — абсолютно всё — на глазах делалось одинаково бесцветным. Даже бифштексы, о которых он так мечтал на Литии, стали теперь всего лишь объектом постылого упражнения — отрезать, насадить на вилку, проглотить — и только отвлекали от дремоты, которой он предавался по-кошачьи, большую часть суток.

Редкими сполохами, не дольше нескольких минут за раз, умудрялась вспыхивать зависть к ученым-иезуитам. Те все еще верили, будто геология что-то значит; для Агронски эта иллюзия давным-давно отошла в прошлое (наверно, уже несколько недель назад). Другой источник сильного интеллектуального возбуждения составляла для них религия — особенно в этом, святом году; насколько Агронски сумел понять из двухлетней давности разговоров с Рамоном, в структуре церкви орден иезуитов являлся чем-то наподобие мозговой коры, занимаясь разрешением наиболее запутанных моральных, теологических и организационных проблем. Особенно, помнилось Агронски, иезуитов занимали вопросы внутрицерковного устройства и выработка рекомендаций Риму; оттого-то, собственно, весь Фордхэм и гудел (буквально). Хоть Агронски так и не расшевелил себя в достаточной степени, чтобы выяснить, в чем суть дела, в общих чертах он представлял, что речь о готовящейся в этом году папской булле, которая должна раз и навсегда разрешить одну из главнейших проблем католической догматики, сравнимую разве что с проблемой догмы об успении Святой Девы, которую разрешила папская булла вековой давности; судя по доносящимся до Агронски отголоскам горячих споров (в столовой, да и где бы то ни было в свободное от работы время), рекомендация была уже вынесена, и спорить теперь приходилось только о том, к какому решению вероятнее всего придет папа Адриан. Агронски немного удивляло, что могут еще быть какие-то сомнения, пока где-то в комиссариате он не уловил обрывок разговора, из которого следовало, что рекомендации ордена были именно рекомендациями, то есть ни в коей мере ни к чему не обязывали. Скажем, на предмет догмы об успении орден в свое время категорически возражал, хотя прекрасно было известно, что тогдашний папа — ярый ее сторонник, и буллу издал-таки соответствующую; решение было окончательным и обжалованию не подлежало: наместник престола Святого Петра непогрешим по определению.

Ничто более, сознавал Агронски с воцарением в его мире тошноты и головокружения, подобной ясностью не обладало. В итоге фордхэмовские коллеги начали казаться ему столь же далекими, как некогда на Литии Руис-Санчес. К 2050 году католическая церковь занимала среди конфессий четвертое место по числу приверженцев, уступая только исламу, буддизму и индуизму, именно в таком порядке; далее следовали всевозможные протестантские конгрегации вместе взятые — они вполне могли бы и обойти католиков, если пополнить ряды протестантов всеми, чье мировоззрение ни в какую теистскую систему толком не вписывалось (кстати, весьма вероятно, что агностики, атеисты и те, кому наплевать, вместе взятые могли бы составить по численности конкуренцию иудаизму, и вполне успешно). У Агронски же было смутное ощущение, что он в равной степени не принадлежит ни к одной из этих групп; он пребывал в свободном дрейфе; медленно, но верно он начинал сомневаться в самом существовании вселенной как феноменологического объекта, а раз так, то какая, собственно, разница, с каких позиций ее — не факт, что реально существующую — истолковывать, англиканства или логического позитивизма. Когда разочаровался в бифштексах, то не все ли равно, как там мясо отбивалось, жарилось, сервировалось и подавалось?

Приглашению на выход Эгтверчи в свет едва не удалось пронизать железный туман, застлавший от геолога мироздание. У Агронски возникло чувство, будто вид литианина во плоти мог бы как-то ему помочь — хотя вряд ли сам он понимал как; к тому же хотелось снова повидать Майка и святого отца — где-то в глубине теплилось воспоминание о том, как им когда-то было хорошо вместе. Но святой отец отсутствовал; Майк был все равно что за много световых лет, поскольку успел тем временем обзавестись какой-то подружкой — а из всех бессмысленных человеческих наваждений Агронски твердо решил непременно избегнуть как раз тирании секса; что до Эгтверчи во плоти, тот оказался гротескной и тревожной карикатурой на литиан, какими они помнились Агронски. Крепко досадуя на себя, он планомерно держался ото всех подальше и по ходу дела, чисто по небрежности, вдрызг напился. Больше от вечера память не удержала ничего, кроме обрывочных воспоминаний о какой-то полночной драке с каким-то смуглокожим лакеем — в огромной темной зале со стенами из проволочной сетки, вроде шахты лифта на Эйфелевой башне… почему-то в памяти с шипением вскидывались облака пара, и рывками усугублялось вселенское тошнотворное головокружение, будто Агронски и безымянный противник его опускались прямиком в ад на конце тысячемильного гидравлического поршня.

Очнулся он в полдень на следующий день у себя в комнате с головокружением, усилившимся тысячекратно, с жутким чувством, что призван исполнить некую миссию перед неминуемой катастрофой, и с похмельем таким чудовищным, какого не было аж с грандиозной попойки на первом курсе колледжа (в тот раз пили шерри). С похмельем он боролся дня два и наконец поборол, но остальное никуда не делось, окончательно возведя глухую стену между ним и мирозданием, каковое включало даже то, что он мог видеть и осязать в собственной квартире. Еда утратила вкус; слова на бумаге — смысл; он не мог просто так пройти от стула до туалета: на каждом шагу непременно возникало ощущение, будто комната в любой момент может ни с того, ни с сего перевернуться вверх дном или вообще исчезнуть. Все на свете лишилось объема, фактуры и веса, не говоря уж о цвете; вторичные свойства вещей, потихоньку ставшие утекать из его мира сразу по возвращении на Землю, утекли без остатка, и теперь наступал черед свойств основных.

Конец представлялся ясно и недвусмысленно. Должно было не остаться ничего, кроме скорлупы инстинктов и привычек, которая скрывала бы кроху вырождающуюся и непознаваемую, его «я». К моменту, когда одна из таких привычек усадила его перед экраном и щелкнула переключателем, спасать что-либо еще было поздно. Во всей Вселенной не оставалось никого, кроме него — никого и ничего…

Вдобавок, когда экран зажегся, а Эгтверчи так и не появился, Агронски обнаружил, что даже у «я» нет больше имени; что его «я» — в тонкой оболочке самосознания, существующего вопреки воле, — пусто, как поставленный на попа кувшин.

XIV

Руис-Санчес отложил на колени тонкую, протершуюся на сгибах аэрограмму и уставил невидящий взгляд в окно «рапидо». Экспресс отбыл из Неаполя час назад и одолел едва ли не половину пути до Рима, а святой отец так еще почти и не видел страны, побывать в которой мечтал, наверно, всю сознательную жизнь; теперь вот, вдобавок, не отпускала головная боль. Микелисовы каракули и в лучшем-то случае были не разборчивей бетховеновских, а уж это письмо точно писалось в обстоятельствах, наименее располагающих к четкости почерка.

А после явно неблагоприятного психологического климата, придавшего каракулям особую замысловатость, вступил в дело факс, отмасштабировавший послание с уменьшением и перенесший его на тонкую аэрограммную пленку; теперь только опытный криптолог — для которого почерки все равно что клинопись для ассириолога — мог бы что-то разобрать в этих мушиных следах.

Через секунду — другую Руис-Санчес подобрал аэрограмму и продолжил прерванное чтение:

«…почему весь дальнейший разгром я и пропустил. До сих пор, правда, сомневаюсь, полностью ли отвечал Эгтверчи за свои действия, или все же дымы графини могли возыметь какой-то эффект; не настолько уж его метаболизм отличается от нашего — впрочем, это уже скорее по твоей части. Ладно, после драки кулаками не машут. В любом случае, об учиненном на нижнем этаже я знаю не больше, чем сообщалось в газетах. Если газеты тебе не попадались, то произошло, вкратце, вот что: то ли Эгтверчи с его молодчиками показалось, что поезд тащится слишком медленно, то ли просто скучно стало, но они пошли своим путем, местами проламывая перегородки насквозь, где так было не пройти. Для литианина Эгтверчи, конечно, еще хиловат, но ростом уже вполне вышел, и что для него какие-то там перегородки?

Что было дальше, сказать сложно — смотря кому из журналистов верить. Насколько я понял из газетной разноголосицы, сам Эгтверчи никого не трогал, а если его бравые солдатики и трогали, то им тоже досталось — один из них умер. Вот кто влип по полной, так это графиня. В числе прочего Эгтверчи вломился куда не следовало, где всякие известные личности предавались самым экзотическим сумасбродствам (фантазии церемониймейстера графини, судя по всему, можно только позавидовать). Кое до кого из гостей алчущая сенсаций пресса уже добралась (и кто-то на этом только бесплатную рекламу поимел, ну разве что несколько более скандальную, чем хотелось бы); остальные, похоже, жаждут крови рода Овернских.

Сам граф им, разумеется, не по зубам; тот даже не был в курсе, что, собственно, происходит. (Кстати, тебе не попадалась последняя его статья, из «петардовских»? Это нечто! Старик как-то хитро преобразовал уравнения Хэртля, так что можно «обходить» — буквально — обычный пространственно-временной континуум, типа за угол заглядывать. Теоретически можно даже, например, фотографировать звезду, как она сейчас, а не какой была сколько-то там световых лет назад. Бедняга Эйнштейн, от такого удара ему уже не оправиться.) Но из Канарских прокуроров графа уже разжаловали, и если он быстренько не изымет свое состояние из рук графини, то рискует остаться обычным, сравнительно уютно устроенным троглодитом. Никто до сих пор не знает, где он, так что, если газет не читает, как-то дергаться ему уже поздно. Как бы то ни было, графиня явно стала в своем кругу персоной нон грата, причем пожизненно.

И я до сих пор недоумеваю, планировал это Эгтверчи или все вышло случайно. Сам он говорит, что ответит на нападки прессы в своей следующей программе (на этой неделе он вне досягаемости, причем без объяснений), но я с трудом представляю, что он может такого сказать, чтобы качнуть обратно маятник общественного мнения, до последних событий настроенного, в значительной степени, в его пользу. Он уже почти убежден, что земные законы — это, в лучшем случае, кодифицированные сиюминутные прихоти общественного мнения; и аудитория его больше чем наполовину детская!

Жаль, ты не из тех, кто сейчас сказал бы: «Ну, что я говорил?» Тогда я хоть мог бы грустно покивать. Впрочем, все равно уже поздно. Если найдется свободная минутка, и в голову придет какой-нибудь ценный совет, сообщай сразу. Мы тут совсем уже закопались.

Майк.

P.S. Вчера мы с Лью поженились. Планировали попозже, но какой-то внутренний голос подсказывает обоим поторопиться, будто вот-вот должно случиться что-то… непоправимое. Знать бы, что именно. Не пропадай.»

Руис невольно издал хриплый стон, и на него покосились — без особенного, впрочем, любопытства — соседи по купе: поляк в короткой дубленке, всю дорогу безмолвно управлявшийся с гигантской головкой невероятно пахучего сыра, и бородатый приверженец Голливуд-Веданты, облаченный в джутовый мешок с прорезями и в сандалиях на босу ногу; пахло от последнего отнюдь не сыром, и Руис-Санчес никак не мог взять в толк, что тому могло понадобиться в Риме в святой год.

Он закрыл глаза, чтоб их не видеть. Бедняга Майк, наутро после свадьбы — и такие мысли; неудивительно, что письмо совершенно нечитабельное.

Он осторожно разлепил веки. Солнечный свет пребольно резанул по глазам, но на мгновение Руис-Санчес разглядел оливковую рощу, проносившуюся за окном на фоне холмов цвета жженой умбры, очерченных извилистой контурной линией под невероятной голубизны небом. Потом холмы резко принялись валиться в поле зрения косыми волнами, и поезд ворвался в туннель.

Руис-Санчес опять поднес письмо к глазам, но мушиные следы тут же сбежались в бесформенное расплывчатое пятно; левый глаз пронизала снизу вверх острая боль. Господи Боже, неужели он слепнет? Нет, чушь, чушь, это просто ипохондрия, все в порядке, немного переутомил глаза, и только. Боль в глазном яблоке — это на самом деле давление в левой гайморовой пазухе, которая, стоило уехать из Лимы на промозглый север, тут же воспалилась; а при литианской влажности воспаление не замедлило обостриться.

Все неприятности от Микелисова письма, это яснее ясного. И нечего поддаваться искушению обвинять глаза или там гайморовы пазухи, те не более чем символический эрзац пустых рук — рук, в которых нет даже амфоры, явившей миру Эгтверчи. От былого дара не осталось ничего, кроме этого вот письма.

И что он может ответить?

Ну, разумеется, лишь то же самое, о чем Микелис явно также начинал догадываться: что и популярность, и поведение Эгтверчи проистекают из сильнейшего врожденного дисбаланса, как умственного, так и эмоционального. Не пройдя нормальной литианской школы жизни, он не усвоил, как важно владеть техникой выживания в среде, где доминируют хищники. Что до земных законов и убеждений, он ознакомился с теми едва ли наполовину, когда Майк сдернул его со школьной скамьи и, наделив гражданством, выпихнул во взрослую жизнь. Эгтверчи представилось более чем достаточно возможностей видеть, с каким лицемерием выполняются некоторые юридические уложения, и прямолинейное литианское мышление могло дать этому одно-единственное объяснение: законы — это, в лучшем случае, элемент некоей игры. (Кстати, и с понятием игры Эгтверчи впервые столкнулся уже здесь; литиане игр не практиковали.) При этом следовать литианскому всеобщему кодексу поведения он также не мог, поскольку родная цивилизация являла для него такое же белое пятно, как саванны, джунгли и моря Литии.

Короче, волчий приемыш.

Так же стремительно, как влетел, «рапидо» вырвался из туннеля; снова ослепительно резанул по глазам солнечный свет, и Руис-Санчесу пришлось зажмуриться. Когда же он разлепил веки, то был вознагражден видом пологих горных террас, сплошь поросших виноградом. Основой местного хозяйства явно служило виноделие — и, судя по характерному рельефу, состав приближался к Террачине. Может, скоро, если повезет, он увидит гору Сисеро; но куда больше интересовали его виноградники.

Судя по тому, что пока удалось разглядеть, итальянские государства зарылись в землю далеко не так основательно, как прочее мировое сообщество, и местные жители большую часть жизни пребывали на поверхности. В некотором смысле виной тому бедность: Итальянская республика не обладала достаточными средствами, чтобы подключиться к гонке убежищ на раннем этапе или столь масштабно, как могли позволить себе Соединенные Штаты или даже другие европейские государства. Тем не менее в Неаполе было сооружено исполинское убежище, а сегодняшний Рим являлся четвертым по величине подземным городом планеты; копали его с привлечением средств всего западного мира, да плюс потоком хлынула добровольная помощь, когда при первых же раскопках совершенно неожиданно выявились богатейшие культурные пласты, мечта археолога.

Впрочем, определенную роль сыграло и чистое упрямство. Большинство итальянцев всю жизнь обитали только под солнцем и существовали только его плодами; загнать их под землю на сколько-либо продолжительный срок нечего было и пытаться. Изо всех «катакомбных» держав — к которым не относились разве что страны самые отсталые и самые пустынные — Италия оказалась в наименьшей степени погребенной заживо.

Если вдруг это окажется справедливым и для Рима, у Вечного города будут все основания считаться наименее обезумевшей из мировых столиц. Чего, внезапно осознал Руис-Санчес, никто не рискнул бы предсказать начинанию, затеянному волчьим выкормышем в 753 году до Рождества Христова.

Насчет Ватикана он, конечно, никогда и не сомневался, но Ватикан и Рим — не одно и то же. Это напомнило ему о предстоящей завтра udienza speciale[31] у его святейшества — причем до церемонии целования кольца, то есть не позже десяти утра, и не исключено, что едва ли не в семь, ибо его святейшество встает рано, а уж в этом-то году, так и вообще, наверно, дает всевозможные аудиенции чуть ли не сутки напролет. На подготовку у Руис-Санчеса был почти месяц — команда поступила почти сразу после приказа Верховной коллегии ордена готовиться к разбирательству, — но он не ощущал в себе ни малейшей готовности. Интересно, когда последний раз папе приходилось лично выспрашивать иезуита, впавшего в явную ересь, и что тот имел сказать на допросе; материалы наверняка хранятся в библиотеке Ватикана, запротоколированные каким-нибудь нунцием — а нунции со времен неоценимого Буркарда славятся ревностным прилежанием в том, чтобы сохранить для истории все, до мельчайших крупиц, — но времени ознакомиться с материалами у Руис-Санчеса не будет.

Тысячи мелочей воспрепятствуют ему сосредоточиться умом и сердцем. Сориентироваться на местности и то будет, мягко говоря, непросто; вдобавок надо искать, где остановиться. Ни в одном из casa religiose[32] его и на порог не пустят — слух явно уже разошелся, — а на гостиницу денег не хватит; на самый худой конец Руис приберег квиток о бронировании места в одном из самых дорогих отелей — может, там пустят ночку скоротать, хоть в чуланчике каком-нибудь. Единственный разумный выход — меблированные комнаты, но и это представляло архисложную проблему, ибо вариант, заранее подготовленный турагентством, отпал, когда поступила команда из Ватикана, по причине крайней удаленности от собора Святого Петра. В агентстве не смогли предложить больше ничего, кроме, разве что, места где-нибудь в подземной столице, на что Руис-Санчес твердо решил не соглашаться. «В конце концов, святой год», — агрессивно заявил ему представитель агентства, едва ли не с теми же интонациями, с какими мог бы сказать: «Вы что, не знаете, что война идет?»

Но, разумеется, тон его был совершенно верным. Война действительно идет. В данный момент Враг в пятидесяти световых годах, но все равно у ворот.

Что-то подтолкнуло его взглянуть, каким числом датировано письмо. Дата, к великому его изумлению, оказалась двухнедельной давности. При этом штемпель стоял сегодняшний; строго говоря, отправлено письмо было шесть часов назад — в аккурат, чтобы поспеть к рассветному ракетоплану на Неаполь. Почему-то с отправкой Микелис затянул; или, может быть, писалось послание в несколько приемов — но факс-масштабирование и уставшие глаза Руис-Санчеса явно вступили в преступный сговор с целью не дать разглядеть, отличается ли где-нибудь почерк или чернила.

Через секунду — другую до Руис-Санчеса дошло, что следует из этого расхождения. Значит, на газетную критику Эгтверчи ответил уже неделю назад — а следующая передача сегодня!

По римскому времени, программа Эгтверчи передавалась в три часа ночи; похоже, Руису предстояло подняться раньше, чем даже его святейшеству. Точнее, не ложиться вообще.

Пронзительно, по-женски взвизгнув тормозами, состав застыл у перрона римской Stazione Termini[33], на пять минут опередив расписание. Нимало не напрягаясь, Руис подозвал носильщика, дал тому на чай положенные за два багажных места сто лир и указал направление. По-итальянски священник изъяснялся вполне сносно, но весьма своеобразно; стоило Руису раскрыть рот, и facchino[34] уже расплывался в ухмылке. Язык священник изучал только по литературным текстам (частично — Данте; в основном, оперные либретто) и отсутствие разговорной практики возмещал цветистостью оборотов: простейший вопрос — например, как пройти к зеленной лавке, — звучал так, будто, не получи Руис ответа, он тут же бросится в Тибр.

— Be’ ’a? — неизменно переспрашивал носильщик после каждой третьей фразы Руиса. — Che be’ ’a?[35]

В любом случае, примириться с этим было куда легче, нежели с французским пижонством — когда Руис единственный раз в жизни был в Париже, пятнадцать лет назад. Он на всю жизнь запомнил одного таксиста, упорно отказывавшегося понимать, что ехать надо в отель «Континенталь», пока Руис не написал название на бумажке, после чего тот изобразил внезапное озарение и, нарочито акцентируя каждый звук, повторил: «А-а! Ле Континен-ТАЛЬ?» Подобные претензии, как выяснилось, были распространены едва ли не поголовно; французы тут же давали понять, что, не владея безупречным произношением, на понимание можно и не рассчитывать.

Итальянцы, похоже, были не столь категоричны. Носильщик поухмылялся руис-санчесовским высокоштильным экзерсисам, но вывел к газетному киоску, где священник смог купить еженедельник с достаточно высоким удельным содержанием текста, чтобы более или менее достоверно выяснить, что там в прошлый раз говорил Эгтверчи, — а потом налево от вокзала, через Пьяцца Чинквиченто, на угол Виа Виминале и Виа Диоклетиан, в точности как запрашивалось. Руис немедля удвоил чаевые; времени оставалось в обрез, и подобный проводник воистину бесценен — да и не так уж невероятно, что им еще доведется свидеться.

Расстались они у «Каса дель Пасседжеро», слывшего лучшей в Италии привокзальной гостиницей — что означало, как не замедлил выяснить Руис-Санчес, лучшей в мире, поскольку alberghi diurni[36] не имеет аналогов нигде. Здесь священник сдал в камеру хранения багаж, под кофе со свежей выпечкой пролистал журнал, постригся, до блеска начистил ботинки у чистильщика в коридоре, принял ванну, пока гладили его скромный гардероб, а потом надолго сел за телефон, надеясь, в конечном итоге, вызвонить себе какое-никакое спальное место; желательно где-нибудь неподалеку, на худой конец — просто в городской черте, но лишь бы не в подземных кельях.

За чашкой кофе, в кресле у парикмахера и даже в ванне он неустанно размышлял над изложением выступления Эгтверчи.

Непосредственно текста итальянский журналист не приводил, и по причинам вполне понятным: в распечатанном виде тринадцатиминутная передача заняла бы целую журнальную страницу, тогда как обозреватель был ограничен единственной колонкой; но выдержки были приведены вполне грамотно, и даже хватило места на попытку некоторого анализа. На Руис-Санчеса это произвело должное впечатление.

Отпор свой Эгтверчи организовал следующим образом: подряд, не систематизируя, зачитывал вечерние новости, как они сходили с телетайпов, и экспромтом учинил блистательную атаку на моральные условности и претензии землян. Связующую нить, по мнению итальянского обозревателя, можно было бы выразить строчками дантовского «Ада»: «Perche mi scerpi? / non hai tu spirito di pietate alcuno?»[37] — крик, издаваемый самоубийцами, причем лишь когда гарпии терзают их плоть, и струится кровь: «Не ломай, мне больно!»[38] Вся передача была сплошным язвящим обвинительным актом; при этом собственного поведения Эгтверчи никоим образом не оправдывал, но всячески создавал впечатление, будто ни один смертный не безгрешен настолько, чтобы швыряться камнями. Эгтверчи явно усвоил «Правила диспута» Шопенгауэра до последней запятой.

«На самом-то деле, — добавлял итальянский обозреватель, — ни для кого на Манхэттене не секрет, что дирекция «QBC» едва было не приказала прервать трансляцию, когда речь пошла о стокгольмской войне борделей. Удержало их одно: в точности в тот же момент дирекцию буквально захлестнуло шквалом звонков, телеграмм и радиограмм. На убыль шквал этот не пошел до сих пор, и общественное мнение подавляющей частью своей реагирует положительно. Специальная служба, организованная по инициативе главного спонсора передачи литианина, корпорации «Всемирная кухня Бриджит Бифалько», чуть ли не ежечасно пускает в эфир статистические бюллетени, которые «подтверждают» феноменальный успех передачи. Теперь синьор Эгтверчи — самый кандидат что надо; и если прошлый опыт свидетельствует хоть о чем-то (а о чем-то он свидетельствует), отныне литианина будут только подзуживать как можно ярче проявлять на публике особенности поведения, ранее давшие почву для единодушного осуждения и чуть было не послужившие поводом прервать трансляцию на полуслове. Короче, неожиданно дело запахло большими деньгами».

Излагался материал добросовестно, без передергиваний, и в то же время чересчур эмоционально — сочетание характерно римское, — но пока Руис не ознакомится с первоисточником в полном объеме, предъявлять претензии к букве изложенного он не вправе. И определенная тенденциозность обзора, и сквозящий в каждом слове неподдельный накал страстей представлялись более чем обоснованными. Собственно, можно было бы даже сказать, что налицо некоторые умолчания.

По крайней мере, Руису голос Эгтверчи слышался совершенно явственно. Подобные интонации не спутаешь ни с чьими другими. И это на преимущественно детскую аудиторию! Да и существовал ли когда-либо Эгтверчи как отдельная личность? Если так, то в него словно бес вселился — во что Руис-Санчес не верил ни на йоту. Вселяться было не в кого; реальный Эгтверчи — это фикция. Весь он, без остатка, порожден воображением врага рода человеческого — и даже Штекса; и вся Лития. Но при сотворении Эгтверчи всякие тонкости он уже отринул, осмелился явить суть свою неприкрытой более чем наполовину — ворочая капиталами, распространяя ложные измышления, извращая дискурс, сея скорбь, растлевая малолетних, губя любовь, скликая армии…

…и все это — в святой год.

Руис-Санчес застыл изваянием, в наброшенном на одно плечо летнем пиджаке, уставя взгляд в потолок гардеробной. Оставалось сделать два звонка (ни тот, ни другой — не отцу-предстоятелю ордена), но он уже передумал.

Неужели все это время он был так слеп, что не мог прочесть знамения столь очевидные? — Или он вконец спятил, как обычно полагается еретикам, и канун Dies irae, дня гнева Господня, возвещен ему в парилке душевой общего пользования? Телевизионный Армагеддон? Ад разверзся и явил комедианта детишкам на потеху?

Почем знать? Максимум, в чем можно быть уверенным, — так это что хлопоты о ночлеге следует забыть; не постель нужна ему, но камни. Елико возможно быстро Руис-Санчес покинул «Каса дель Пасседжеро», оставив там свой немногочисленный багаж, и в одиночку направил стопы к Виа дель Термини; судя по турсп-равочнику, там была ближайшая церковь — на Пьяцца делла Република, возле терм Диоклетиана.

Справочник не соврал. Церковь оказалась на месте: Санта-Мария д’Анжели. Передо входом Руис даже не замедлил шага, дабы немного остыть (начинался вечер, но солнце палило немногим милосердней, чем в полдень). Завтра может быть куда более знойно — безысходно знойно. Он ступил под церковные своды.

В зябкой тьме преклонил он колени; и с холодным ужасом вознес молитву.

Непохоже, чтоб это сильно ему помогло.

XV

Сколько хватало глаз, джунгли вокруг Микелиса недвижно застыли в зеленом буйстве, сквозь которое, подпитываясь легкой прозеленью, просачивался рассеянный серо-синий дневной свет; и где он падал на тот или иной яркий блик, там, казалось, скорее проникал вглубь, чем отражался, и длил джунгли на все восемь сторон Вселенной чередой бесконечных перестановок. Стылость плана делала иллюзию реальной вдвойне; казалось, вот-вот всколыхнется ветерок, и по бликам пройдет рябь, но стояло безветрие, и отражения эти могло поколебать разве что течение времени.

Эгтверчи, разумеется, двигался; хотя фигура его представлялась уменьшенной (будто бы находилась в отдалении), но в правильной по отношению ко джунглям пропорции, и смотрелась куда ярче, живее, полнокровней, чем окружающий его (и Микелиса) тропический лес. Широкие жесты его казались манящими и будто сулили вывести Микелиса из этой пустыни недвижности.

Только голос дисгармонировал: громкость и тон беседы были обычными, разговорными, а значит, выламывались из пропорции, навязываемой местом в пейзаже. Голос настолько бил по ушам, что изо всего выступления Эгтверчи в голове у Микелиса — которая и без того шла кругом — почти ничего не отложилось. Только когда литианин иронически отвесил поклон и растворился в пейзаже, а голос сошел на нет, перекрылся привычным негромким насекомым гуденьем, до Микелиса с явственным щелчком дошло.

Он замер как громом пораженный. Рекламный ролик молочной смеси мадам Бифалько «Объедение» успел прокрутиться чуть ли не полминуты, прежде чем Микелис спохватился нажать большую красную кнопку. И нынешняя Бриджит Бифалько, в свою очередь, растворилась, только не в пейзаже, а в интерьере, на полуслове оборвав свою знаменитую, с сочным деревенским произносимую фразу («Ща, милок, тильки взобью трошки»). Блудные электроны вернулись на свои орбиты в атомах фосфористого соединения, откуда их прежде изгнал миниатюрный сканер де Бролье, вмонтированный в картинную раму. Атомы восстановили свое химическое тождество, молекулы остыли, и картинка стала статичной репродукцией «Февральского каприза» Пауля Клее. Кстати, невпопад вспомнилось Микелису, принцип устройства был развит на основе первой статьи Люсьена Дюбуа, единственного «петардовского» экскурса в прикладную математику, и то когда графу было семнадцать.

— Что он хотел сказать? — еле слышно проговорила Лью. — Я его больше совсем не понимаю. Какая еще «демонстрация»? Что этим можно продемонстрировать? Ребячество какое-то!

— Именно, — отозвался Микелис.

Никакого другого ответа ему в голову не приходило — так, сходу. Нужно хоть немного прийти в себя; а срывался он последнее время чаще и чаще. Что и послужило одной из причин столь скоропалительной женитьбы: самообладание Лью могло послужить опорой, ибо его собственное улетучивалось с быстротой поистине ужасающей.

В данный момент никаким самообладанием и не пахло. Даже квартира — обычно источник приятности и душевного отдохновения — казалась капканом. Располагалась она высоко над землей, в одном из почти заброшенных многоэтажных жилых комплексов на восточной оконечности Манхэттена. Раньше Лью жила в другой, существенно меньшей квартире в том же здании, а Микелис, когда освоился в столь экзотической для него обстановке, устроил — и даже без особых хлопот, — чтоб им предоставили теперешнее жилище. Так не было принято, это было немодно и, как их официально предупредили, опасно: на поверхности то и дело бесчинствуют банды; но, по крайней мере, теперь это было хоть вполне легально, если по средствам жить в вышине над трущобами.

Стоило внезапно образоваться дополнительному пространству, и художественный гений Лью, дотоле дремавший под личиной скромного научного работника, тихо, по-домашнему осатанел. Скрытые лампы заливали интерьер ровным зеленоватым светом, и со всех сторон Микелиса обступали своего рода джунгли в миниатюре. На низких столиках росли японские садики, рощицы карликовых кедров. Из куска фантастически изогнутого древесного плавника был сооружен восточный светильник. По всему периметру комнаты тянулись на уровне глаз длинные глубокие плетеные цветочные ящики, сплошь засаженные плющом, традесканцией бассейновой, фикусами, филодендроном и прочими нецветковыми; а стена за ящиками до самого потолка была зеркальной, и безупречность зеркальности нарушала только лаконично остроумная репродукция Клее — она же стереовизор; за картинку, почти всю из углов и рельефных фигурок, смахивающих на математические символы — оазис строгости посреди тропического буйства, — пришлось приплатить, поскольку стандартные модели «QBC» шли с репродукциями Ван Гога или Сарджента. Поскольку электроннолучевая трубка крылась за цветочными ящиками, интерьер производил впечатление экзотичности воистину неземной и удерживаемой в узде разве что чудом.

— Знаю я, что он хотел сказать, — наконец проговорил Микелис. — Ума не приложу только, как бы сформулировать… Сейчас, соображу… Почему бы тебе пока не заняться обедом? Лучше поесть пораньше. Наверняка ведь гости заявятся.

— Гости? Но… Как скажешь, Майк.

Микелис прошагал к дальней, стеклянной стенке и уставился на солярий. Все цветковые растения были собраны там, настоящий сад, который приходилось тщательно отгораживать — помимо флористики, Лью с не меньшим любительским пылом увлекалась пчеловодством. Пчелиная семейка, не покладая крыл, соцветье за соцветьем с превеликим тщанием опыляла посадки Лью и выдавала мед уникальных, экзотических сортов. Мед был совершенно сказочный и никогда одинаковый: то невероятно горчил и был съедобен только в минидозах, как китайская горчица, то дурманил чистым опиумом, извлеченным из капризных гибридных маков, росших сомкнутым строем вдоль ограждения солярия и слаженно качавших головками, то дико приторный и совершенно неудобоваримый, пока Лью не настаивала на нем, задействуя в процессе удивительно скромное количество стеклотары, медовуху, которая ударяла в голову, словно ветерок из садов Аллаха. Пчелы же были не пчелы, а настоящие чудища, тетраплоидные[39], размером едва ли не с колибри и отмеченные столь же скверным нравом, какой, похоже, вот-вот разовьется у Микелиса; несколько их укусов могли вызвать летальный исход. Хорошо еще, при порывах ветра, бушевавших на такой высоте, летали пчелы с большим трудом и в любом другом месте, кроме как у Лью в садике, непременно умерли бы с голоду, иначе ей никогда не дали бы лицензии на содержание пасеки в открытом солярии в самом центре города. Поначалу Микелис, мягко говоря, побаивался, но последнее время наблюдал за ними, словно завороженный: явная разумность поведения изумляла не меньше, чем габариты и злобность.

— Черт! — высказалась из-за спины Лью.

— Что такое?

— Опять омлеты. Второй раз за неделю не тот код набираю.

Выражаться (пусть и не слишком крепко), да и отвлекаться по пустякам было совершенно не в характере Лью. Майк ощутил болезненный укол совести, не без примеси вины. Лью менялась; никогда раньше она не была такой рассеянной. Не он ли виноват?

— Да ладно. Мне все равно. Давай поедим.

— Давай.

Ели они молча, но в спокойном взгляде Лью Микелису непрерывно чудился безмолвный вопрос. Злясь на себя самого, химик лихорадочно пытался соображать, но нужные слова никак не желали находиться. Зря он вообще втянул ее в эту историю. Нет, все равно, так и так обратились бы к Лью; кто еще мог выходить Эгтверчи в младенчестве — у любого другого вышло бы только хуже. Но наверняка ведь можно было сделать как-то так, чтоб она глубоко не привязывалась…

Нет, нельзя; она ведь женщина. А он — хочешь не хочешь, а задуматься о своей роли надо — как раз мужчина. Без толку; он просто не знает, что и думать; передача Эгтверчи напрочь выбила его из колеи, и логически размышлять он совершенно не в силах. Похоже, все утыкалось в обычный у них с Лью дурной компромисс: не говорить ничего. Но так тоже не пойдет.

При всем при том ничего особо изощренного Эгтверчи не учинил; пользуясь словами Лью, ребячество какое-то. И без того литианина регулярно подзуживали на гротеск, бунтарство и безответственную буффонаду — что он в полной мере и продемонстрировал. Он не просто выказал неуважение ко всем традиционным земным обычаям и нравам, но призвал аудиторию всячески проявлять то же неуважение на деле. В последний момент он даже уточнил, как именно: предлагалось посылать оскорбительные анонимки спонсорам передачи.

— Хватит и открытки, — едва ли не задушевно произнес он криво ухмыляющейся пастью. — Главное, чтобы поязвительней. Если вы терпеть не можете цементную пыль, которую они зовут молочной смесью «Объедение», так и напишите. Если же смесь вы употребляете, но от рекламных роликов вас тошнит, так и пишите, причем в выражениях не стесняйтесь. Если вы меня терпеть не можете, так мадам Бифалько и скажите, да негодуйте погромче. В следующей передаче я зачитаю пять писем, которые, на мой взгляд, окажутся самыми ужасными. И ни в коем случае не подписывайтесь; если уж очень приспичит, ставьте мое имя. Доброй ночи.

По вкусу омлет напоминал фланель.

— Вот что я скажу, — вдруг тихо произнес Микелис. — По-моему, он скликает толпу. Помнишь тех парнишек в форме? Теперь он занят другим… а если и тем же, то не так явно; в любом случае, ему кажется, он нашел кое-что получше. Аудитория у него миллионов шестьдесят пять, и половина из них — взрослые. Из которых еще половина в той или иной степени не в своем уме — на что он, собственно, и рассчитывает. Интересно, кого это он собрался линчевать.

— Но зачем, Майк? — спросила Лью. — Ему-то что с того?

— Не знаю. Ума не приложу. Власть ему точно не нужна — мозгов у него более чем достаточно, чтобы понять: Маккарти из него никудышный. Может, у него просто тяга к разрушению? Изощренная форма мести.

— Мести!

— Я же только гадаю. Что им двигает, я понимаю не больше твоего. Может, даже меньше.

— Мести кому? — спокойно спросила Лью. — И за что?

— Ну… нам. За то, что мы с ним вытворили.

— Понимаю, — проговорила Лью. — Понимаю.

Умолкнув, она опустила взгляд к своей нетронутой тарелке; по щекам ее заструились слезы. Попадись в этот момент Микелису под руку Эгтверчи, тому явно не поздоровилось бы; еще очень хотелось биться головой об стенку — знать бы только, с чего начать.

Картинка Клее чинно звякнула. С угрюмой решимостью Микелис поднял голову.

— А вот и гости пожаловали, — сказал он и вдавил кнопку видеофона.

Клее померк, и на экране появился председатель комитета ООН по натурализации в своем немыслимом шлеме.

— Подъезжайте, — произнес Микелис в ответ на безмолвный вопрос в глазах председателя. — Мы вас ждали.

Председатель довольно долго бродил по квартире и рассыпал комплименты насчет интерьерного дизайна; но было очевидно, что это лишь церемонии ради. Вымолвив последнюю любезность, он отбросил все светские манеры настолько резко, что Микелису почудилось, будто те вдребезги разлетелись на паркетолеуме. Даже пчелы учуяли нечто враждебное; председатель только покосился на солярий, а они, жужжа, уже ввинчивали в стекло лупоглазые головы. В течение всего последующего разговора прозрачная преграда то и дело звучно содрогалась, и сердито жужжали крылышки, то громче, то тише.

— За первые полчаса после передачи мы получили тысяч десять с лишним факсов и телеграмм, — мрачно сообщил ООН’овец. — Приблизительные результаты анализа уже есть. Назревают серьезные события, и промедление смерти подобно. Что-что, а просчитывать реакцию публики мы умеем, научились за столько-то десятилетий. На следующей неделе мы получим десять миллионов…

— Кто такие «мы»? — перебил Микелис, а Лью добавила:

— По-моему, не слишком большая цифра.

— «Мы» значит стереовидение. И для нас это цифра весьма серьезная, поскольку в общественном сознании мы все равно что анонимны. «Бифалько» получит таких посланий миллионов семь с половиной.

— А что в посланиях… совсем плохо? — нахмурилась Лью.

— Хуже не бывает — и они все сыплются и сыплются, — невыразительным голосом отозвался ООН’овец. — В жизни не видел ничего подобного — ас общественностью я уже одиннадцать лет работаю, от «QBC»; ООН’овский пост — это так… другая моя ипостась. В половине, если не в двух третях посланий — дикая, безудержная ненависть… просто патологическая. Кое-какие образцы я захватил… не самые страшные. Есть у меня одно железное правило — не показывать непрофессионалам ничего, что ужасает даже меня.

— Покажите-ка штучку, — тут же сказал Микелис.

Ооновец молча передал листок факса. Микелис пробежал его глазами. Вернул.

— Похоже, на своей работе вы загрубели даже больше, чем отдаете себе отчет, — неожиданно скрипучим голосом проговорил он. — Даже это я не рискнул бы показывать никому, кроме директора психолечебницы.

Впервые за все время ООН’овец улыбнулся, не сводя с них живого внимательного взгляда. Почему-то казалось, что он рассматривает и оценивает их не по отдельности, а именно как пару; Микелиса кольнуло сильнейшее подозрение, будто его права как личности ущемляются в данный момент самым беззастенчивым образом, однако ни к чему конкретному в поведении ООН’овца было не придраться.

— Даже доктору Мейд? — поинтересовался тот.

— Никому, — сердито повторил Микелис.

— Резонно. И при этом, повторяю, я вовсе не намеревался специально шокировать. По сравнению со всем остальным, это так, безобидная финтифлюшка. Аудитория у змия нашего сплошь из психов, и он серьезно собирается раскрутить их как следует — понять бы только, на что. Вот почему я у вас. Нам кажется, вы могли бы хоть примерно представлять, зачем ему это все.

— Незачем — если вы хоть что-то как-то контролируете, — сказал Микелис. — Почему бы вам не снять его с эфира? После такого подстрекательства другого выбора у вас нет.

— Что одному подстрекательство, то другому «Объедение», — гладко отозвался ООН’овец. — В «Бифалько» смотрят на это совершенно иначе. У них свои аналитики, считать они умеют не хуже нас, насчет семи с половиной миллионов грязных поношений за следующую неделю они в курсе. Но они это прямо-таки предвкушают; они от этого в диком восторге, буквально в диком. Они думают, это поднимет им продажи. Они готовы даже единолично спонсировать змию двойное эфирное время, полчаса, если прогноз насчет семи с половиной миллионов оправдается, — а он оправдается.

— Но почему вы все равно не можете снять его с эфира? — поинтересовалась Лью.

— Устав стереовидения воспрещает ущемлять свободу речи. Пока «Бифалько» выкладывает деньги, никуда программу из сетки вещания не деть. Вообще говоря, принцип, конечно, правильный; бывали в прошлом похожие ситуации, когда грозило прорваться черт-те чем, и всякий раз мы с трудом, но удерживались в рамках — и, в конце концов, аудитория просто теряла интерес. Но аудитория тогда была другая — широкая аудитория, по большей части вполне нормальная. У змия же аудитория весьма специфическая и, мягко говоря, не в своем уме. На этот раз — впервые в нашей практике — мы подумываем вмешаться. Вот почему я у вас.

— Ничем не могу помочь, — сказал Микелис.

— Можете и поможете — прошу прощения, доктор Микелис, за дурной каламбур. В данный момент я обращаюсь к вам от… обеих своих ипостасей. Компания хочет снять его с эфира, — а в ООН почуяли, что дело пахнет чем-то похлеще Коридорных бунтов девяносто третьего года. Вы поручительствовали за этого змия, а жена ваша вырастила его чуть ли не из яйца — по крайней мере, чертовски к тому близко. Вы просто обязаны дать нам какое-нибудь оружие против него. Собственно, это все, что я хотел сказать. Подумайте. По закону о натурализации, ответственность на вас. Нечасто доводится прибегать к этому закону, но сейчас придется. И думать вам надо быстро, потому что снять с его эфира нужно до следующей передачи.

— А если нам будет нечего предложить? — с каменным лицом осведомился Микелис.

— Тогда, может, мы объявим его несовершеннолетним, а вас — опекунами, — ответил ооновец. — Что, с нашей точки зрения, вряд ли решит дело, а вам точно не понравится — так что, ото всей души советую придумать что-нибудь получше. Прошу прощения, что принес плохие новости, — но других нет; иногда бывает и так. Спокойной ночи — и большое спасибо.

Он вышел. На протяжении всего разговора он так и не решился расстаться ни с одной из своих ипостасей; как метафорически, так и буквально, включая ипостась шлемоносную.

Микелис и Лью с возмущением уставились друг на друга.

— Теперь… теперь ведь поздно брать его на поруки, — прошептала Лью.

— Ну, — хрипло отозвался Микелис, — подумывали же мы завести сына…

— Не надо, Майк!

— Прости, — тут же сказал Микелис, торопливо и не слишком убедительно. — Нет, но каков сукин сын, бюрократ хренов! Сам же ведь одобрил процедуру насчет гражданства — а теперь сваливает все на нас. Видно, положение у них действительно аховое. Ну и что будем делать? У меня идей никаких.

— Майк… — секунду — другую поколебавшись, проговорила Лью, — мы слишком мало знаем, чтобы за неделю придумать что-нибудь толковое. По крайней мере, я; да и ты, наверно, тоже. Надо как-то связаться со святым отцом.

— Если получится, — медленно отозвался Микелис. — Да если и получится даже, то что проку? В ООН и слушать его не будут — его уже обошли на гандикапе.

— В смысле?

— Де-факто они приняли сторону Кливера, — сказал Микелис. — Официально об этом объявлять не будут, пока Рамона не отлучат, но решение уже принято и проводится. Я знал об этом еще до его вылета в Рим, но сказать не хватило духа. Лития закрыта; ООН устраивает там термоядерную лабораторию для изысканий по долговременному хранению — не совсем то, что изначально имел в виду Кливер, но почти.

Лью надолго замолчала; поднялась и подошла к стеклу, о которое живыми таранами бились и бились с другой стороны огромные пчелы.

— А Кливер знает? — наконец спросила она, не оборачиваясь.

— А как же, — отозвался Микелис — Он там и начальник. По графику он вчера должен был уже высадиться в Коредещ-Сфате. Когда я прослышал об этой подковерной интриге, то пытался как-то, обиняками Району намекнуть, и вот почему я так упирался рогом с этой совместной статьей для «ЖМИ», — но он никаких намеков не замечал. А сказать, что вердикт против него уже вынесен, и безо всякого слушания — на это меня не хватило.

— Противно, — медленно произнесла Лью. — Но почему они не могли объявить обо всем по-человечески и начать действовать уже после того, как Района отлучат? Какая им разница?

— Такая, что решение-то, в любом случае, с душком, — с неожиданной яростью отозвался Микелис. — Соглашаться с рамоновской теологической аргументацией или нет, но принимать сторону Кливера все равно грязное дело — и никакими доводами тут не оправдаешься, только с позиции голой силы. Черт бы их побрал, они сами прекрасно все понимают, и раньше или позже, но им придется дать широкой публике возможность заслушать противную сторону. А тогда им надо, чтобы доводы Района были заранее дискредитированы его же церковью.

— И чем именно там занимается Кливер?

— Чем именно — понятия не имею. Но в глубине южного континента, возле Глещтъэк-Сфата, уже строят большую энергостанцию на генераторах Нернста — так что, частично кливеровская мечта уже все равно что сбылась. Потом они попытаются брать энергию напрямую, без преобразования — чтобы не тратить девяносто пять процентов на тепловые потери. Понятия не имею, как Кливер к этому подступится — но, скорее всего, начнет он с пересмотра кое-каких экспериментальных положений собственно эффекта Нернста, попробует как-то обойтись без «магнитной бутылки». Опасное, вообще, это дело… — Микелис осекся. — Наверно, если бы Рамон меня спросил, я б ему все рассказал. Но он и не заикнулся, вот я и промолчал. Теперь чувствую себя трусом.

При этих словах Лью резко отвернулась от окна, подошла к Микелису и присела на ручку кресла.

— Майк, ты все сделал правильно, — произнесла она. — Разве это трусость, отказаться лишить человека последней надежды?

— Может, и так, — отозвался химик, с благодарностью сжав ее ладонь. — Но сводится-то все к тому, что помочь нам Рамон никак не сможет. Из-за меня он даже не в курсе, что Кливер опять на Литии.

XVI

Когда рассвело, Руис-Санчес на негнущихся ногах двинулся через Пьяцца Сан-Пьетро к собору Святого Петра. Даже в такую рань площадь была запружена паломниками; а купол собора — в два с лишним раза выше Статуи Свободы, — казалось, зловеще хмурился в первых солнечных лучах, вздымаясь из леса колонн, словно голова Бога.

Он прошел под правой аркой колоннады, мимо швейцарских гвардейцев в их фантастически роскошных мундирах — ив бронзовую дверь. На пороге он остановился, с неожиданным рвением бормоча обязательные в этом году молитвы за успех папских начинаний. Перед ним простирался апостольский дворец; его поражало, как столь отягощенное камнем сооружение ухитряется в то же время быть таким просторным… впрочем, пора было прекращать молитвы и поторапливаться.

У первой двери направо сидел за столом человек.

— Его святейшество назначили мне особую аудиенцию, — сообщил ему Руис-Санчес.

— Господь благословил вас. Кабинет мажордома на втором этаже, налево… Секундочку, секундочку — особая аудиенция? Будьте так любезны, покажите ваше письмо.

Руис-Санчес продемонстрировал вызов.

— Очень хорошо. Но все равно вам необходимо повидать мажордома. Особые аудиенции — в тронном зале; вам укажут, куда идти.

Тронный зал! Такого Руис-Санчес не ожидал никак. В тронном зале его святейшество принимали глав государств и членов кардинальской коллегии. И там же принимать впавшего в ересь иезуита, причем самого низкого духовного звания…

— Тронный зал, — произнес мажордом. — Первый зал в приемных апартаментах. Надеюсь, святой отец, все у вас сложится удачно. Помолитесь за меня.

Адриан VII был крупным мужчиной, родом из Норвегии; при избрании на папство седина едва-едва пробивалась в его курчавой бородке. Бородка, разумеется, успела совершенно поседеть, в остальном же он почти не изменился — даже казался моложе, чем можно было подумать по фотографиям и репортажам стереовиде-ния, склонным чересчур контрастно выделять складки и морщины на его широком, рельефном лице.

Адриан сам по себе являл фигуру столь величественную, что роскошные одеяния, приличествующие сану, Руис-Санчес углядел в последнюю очередь. Естественно, ни наружность палы, ни темперамент его ничем даже отдаленно латинянским отмечены не были. В процессе восхождения к престолу Святого Петра он составил себе репутацию католика, питающего едва ли не лютеранское пристрастие к исследованию наиболее сумрачных аспектов теологии морали; что-то было в нем от Кьеркегора, да и от Великого инквизитора. После избрания он удивил всех, проявив интерес — можно даже сказать, чуть ли не деловой интерес — к мирской политике; хотя все слова и дела его продолжала окрашивать характерная холодность северного теологического дискурса. Имя римского императора, осознал Руис-Санчес, выбрано папой весьма удачно: хоть добрый прищур и сглаживал резкость черт, такой профиль недурно смотрелся бы на монетах имперской чеканки. Руис-Санчеса папа встретил стоя и за всю аудиенцию так ни разу и не присел; во взгляде его, на девять десятых, было искреннее любопытство.

— Изо всех тысяч паломников наших, вероятно, именно вы наиболее нуждаетесь в отпущении грехов, — заметил он по-английски. Чуть в отдалении пошла беззвучно крутиться магнитофонная пленка; дела архивные составляли еще одну, не менее пламенную страсть Адриана VII, как и неукоснительное следование букве текста. — Впрочем, невелика надежда, что удостоитесь вы отпущения. Просто невероятно, чтоб из всей нашей паствы именно иезуит впал вдруг в манихейство. При том, что как раз ваша духовная школа с особым тщанием предостерегает от ошибок этой ереси.

— Ваше святейшество, факты…

— Не будем зря терять времени, — поднял руку Адриан. — Мы уже ознакомились как с вашими выводами, так и с логическими построениями. В хитроумии вам, святой отец, не откажешь, но налицо и серьезнейший просчет… впрочем, об этом чуть позже. Поведайте сначала нам об этом создании, Эгтвер-чи — не как о воплощении недоброго духа, но как представлялся бы он вам, будь человеком.

Руис-Санчес нахмурился; словечко это, «воплощение», затронуло в нем некую слабую жилку — словно бы что-то кому-то когда-то пообещал и забыл, а теперь поздно. Ощущение напоминало давний кошмарный сон, преследовавший его еще в духовной школе: будто непременно завалит выпускные экзамены, так как по забывчивости пропустил все до единого уроки латыни. Впрочем, теперешнее ощущение было расплывчатым донельзя.

— Ваше святейшество, о нем можно поведать по-всякому, — начал он. — В двадцатом веке литературный критик Колин Уилсон называл подобный тип личности «аутсайдером», или посторонним, и как раз наши теперешние аутсайдеры от него без ума; он проповедник без вероучения, интеллект без культуры, ищущий без цели. По-моему, совестью — в нашем понимании — он наделен; в этом отношении, как и во многих других, он радикально отличается от остальных литиан. Похоже, он глубоко заинтересован в моральных проблемах, но ко всем традиционным системам морали относится с полным презрением — включая рационалистичную до автоматизма мораль, поголовно практикуемую на Литии.

— И у его аудитории это находит некий отклик?

— Именно так, ваше святейшество, никак иначе. Правда, еще рано говорить, насколько этот отклик широк. Вчера вечером он поставил один чрезвычайно затейливый эксперимент — похоже, как раз с целью ответить на этот вопрос; скоро станет известно, насколько мощная у него опора. Но уже, пожалуй, ясно, что аудиторию его составляют те, кто ощущает отторжение, умственное и эмоциональное, к нашему обществу и главным его культурным традициям.

— Грамотно сформулировано, — к удивлению Руис-Санчеса, отозвался Адриан. — Грядут события непредвидимые, двух мнений быть не может; все дурные знамения указывали на этот год. Инквизиции приказано на какое-то время умерить пыл; мы считаем, лишать сейчас сана было бы шагом крайне немудрым.

Руис-Санчес замер, как громом пораженный. Ни процесса… ни отлучения? Развитие событий происходило в темпе барабанного боя, воскрешая в памяти одуряюще-монотонный ливень Коредещ-Сфата.

— Почему, ваше святейшество? — еле слышно спросил он.

— Мы считаем, вам может быть уготовано Всевышним встать под знамена Святого Михаила, — взвешивая каждое слово, проговорил папа.

— Мне, ваше святейшество? Еретику?

— Ной тоже был несовершенен, если помните, — отозвался Адриан; Руис-Санчесу даже показалось, что по лицу того скользнула усмешка. — Он был всего лишь человек, которому дали еще один шанс. Гете — убеждения которого в значительной степени также были еретическими, — трансформировав легенду о Фаусте, вывел из нее ту же мораль: суть великой драмы всегда в искуплении, и всегда искуплению предшествует крестный путь. К тому же, святой отец, задумайтесь на минуточку об уникальности данного еретического проявления. Откуда вдруг возник в двадцать первом веке одинокий манихей? Что это: дикий, бессмысленный анахронизм — или недоброе знамение?

На несколько секунд он умолк, перебирая четки.

— Разумеется, — добавил он, — очиститься вам необходимо, если сможете. За тем мы вас и вызвали. Как и вы, мы полагаем, что в литианском кризисе без врага рода человеческого не обошлось; но мы не считаем, что требуется хоть в чем-то поступаться догматикой. Все упирается в вопрос о творческой силе. Скажите, святой отец: когда вы впервые убедились, что Лития — это воплощение недоброго духа, как вы поступили?

— Поступил? — заторможенно переспросил Руис-Санчес. — Никак, ваше святейшество… ну, кроме того, что отражено в отчете. Ничего больше мне и в голову не приходило.

— То есть, вы не подумали, что злой дух возможно изгнать, и что власть изгонять вверена Всевышним в ваши руки?

Руис-Санчес впал в совершеннейший ступор.

— Изгнать?.. — выдавил он. — Ваше святейшество… Может, я сглупил; чувствую себя я полным дураком. Но… насколько мне известно, церковь не практикует экзорцизма вот уже два с лишним века. В духовной школе меня учили, что «демонов воздуха» отменила метеорология, а «одержимость» — нейрофизиология. Мне бы такого и в голову никогда не пришло.

— Не в том дело, что экзорцизм не практикуется — просто не поощряется, дабы избегать профанации, — произнес Адриан. — Как вы только что сами отметили, применять его стали крайне ограниченно, поскольку церковь желала пресечь злоупотребление данным ритуалом — в основном, невежественными сельскими священниками, которые только подрывали репутацию церкви, изгоняя демонов из больных коров, а также совершенно здоровых козлов и черных котов. Но речь, святой отец, не о ветеринарии, погоде или душевных заболеваниях.

— Тогда… не хотите же ваше святейшество сказать, что… что мне следовало подвергнуть экзорцизму целую планету?!

— Почему бы и нет? — сказал Адриан. — Разумеется, то, что вы находились на самой планете, могло как-то, на подсознательном уровне, воспрепятствовать появлению непосредственно тогда подобной мысли. Мы убеждены, что Провидение не оставило бы вас — на небесах определенно; а, может, и в делах мирских. Но это — единственное разрешение вашей дилеммы. Вот если бы экзорцизм не сработал — тогда можно было б уже и в ересь впадать. Ну не проще разве поверить в коллективную галлюцинацию всепланетного масштаба, — мы-то знаем, что в принципе враг рода человеческого на такое способен, — чем в ересь о Сатане как Творце!

Иезуит склонил голову. Груз собственного ничтожества грозил вдавить его в пол. На Литии почти все часы досуга он убил на скрупулезный разбор книжки, которая, если разобраться, вполне могла быть надиктована тем же врагом; впрочем, ничего существенного Руис-Санчес так и не углядел на всех 628 страницах демонического, безостановочного словесного потока.

— Еще не поздно попытаться, — мягко проговорил Адриан. — Другого пути перед вами нет. — Внезапно лицо его стало суровым, окаменело. — Как мы напомнили инквизиции, сана вы лишены автоматически, с момента, как впустили мерзость эту к себе в душу. В формальном закреплении сей факт не нуждается, — а в силу некоторых соображений как политического, так и духовного толка с формальным закреплением лучше повременить. Пока же вы должны покинуть Рим, доктор Руис-Санчес, и без благословения нашего; и не будут отпущены грехи ваши. Для вас святой год — это год битвы; битвы, трофеем в которой — весь мир. Когда одержите победу, вам будет дозволено вернуться — но не раньше. Прощайте.

Тем же вечером доктор Рамон Руис-Санчес — мирянин, отягощенный проклятием, — вылетел из Рима в Нью-Йорк. Быстрее и быстрее надвигался потоп нелепых случайностей; вот-вот придет пора строить ковчеги. Но воды вздымались, и слова «В Твою руку предаются они» безостановочно крутились в его усталом мозгу, — но думал он не о кишащих миллиардах обитателей катакомб. Думал он о Штексе; и мысль, что обряд экзорцизма может увенчаться для этого вдумчивого существа, для всей расы его и цивилизации бесследным исчезновением, возвращением в бесплодие и бессилие великого ничто, причиняла муку невыносимую.

В Твою руку… В Твою руку…

XVII

Цифры были что надо. Тех, для кого Эгтверчи сделался символом и рупором их безудержного недовольства, сосчитали — хотя личностей их было, конечно, не установить. Что такие есть, удивляться не приходилось, — криминальная и психиатрическая статистика свидетельствовали о том давным-давно и недвусмысленно, — но цифры ошеломляли. Похоже, чуть ли не треть живущих в обществе двадцать первого века ненавидели это самое общество до глубины души.

«Интересно, — вдруг пришло в голову Руис-Санчесу, — а будь такой подсчет возможен в любую эпоху, пропорция сохранилась бы?»

— Как по-твоему, может, мне с Эгтверчи поговорить? — поинтересовался он у Микелиса, у которого остановился на какое-то время по возвращении из Рима, да все никак не мог съехать: тот категорически не желал отпускать.

— Ну, по крайней мере, от моих с ним разговоров проку не было никакого, — сказал Микелис. — А у тебя, может, что и выйдет — хотя, признаться, сомневаюсь. Спорить с ним тяжело вдвойне, потому что, похоже, сам он ото всей этой заварухи удовлетворения не получает ни малейшего.

— Аудиторию свою он знает гораздо лучше нас, — добавила Лью. — А с ростом ее численности он, похоже, лишь сильнее озлобляется. Думаю, это постоянно напоминает ему, что по-настоящему своим на Земле он никогда не будет, хоть из кожи вон вылези; что так навсегда и останется изгоем. Он думает, будто интересен только тем, кто и сами изгои, на собственной-то планете. Конечно, это неправда, но ему кажется именно так.

— Правды в этом достаточно, чтобы разубедить его было крайне маловероятно, — мрачно согласился Руис-Санчес.

Он передвинул кресло, дабы не видеть пчел Лью, прилежно трудившихся за стеклом на залитой солнцем лоджии. В любой другой момент его было б от них клещами не оторвать, но сейчас он не мог позволить себе отвлекаться.

— И, разумеется, как он прекрасно понимает, ему никогда не узнать, что такое быть настоящим литианином, несмотря там на фенотип, генотип… — добавил Руис-Санчес. — Может, Штекса, встреться они, как-нибудь и донес до него эту мысль… или нет, им общаться — и то пришлось бы через переводчика.

— Литианский Эгтверчи изучал, — произнес Микелис. — Но говорит на нем пока очень слабенько; наверно, даже хуже меня. Читать ему нечего, кроме грамматики, которую ты составил — остальные материалы от него до сих пор засекречены; да и поговорить не с кем. Вот он и скрипит, как несмазанная телега. Впрочем, Рамон, переводчиком мог бы выступить ты.

— Да, конечно, мог бы. Только, Майк, это физически невозможно. Нам никак не успеть переправить Штексу сюда — будь то даже в нашей власти и по средствам.

— Я не о том. Я о «трансконе» — последней разработке Дюбуа, трансконтинуум-радио. Не в курсе, насколько оно уже реализовано в железе… но импульсы Почтовое дерево испускает мощнейшие — может, Дюбуа и засек бы их. Тогда почему бы не поговорить со Штексой? В любом случае, разузнать попробую.

— Рад бы попытаться, — сказал Руис-Санчес. — Впрочем, звучит не больно-то обнадеживающе…

Он осекся и погрузился в раздумье — не то чтобы рассчитывая найти новые ответы (об эту стену он уже предостаточно побился головой), скорее вопросы, какие еще необходимо задать. На мысль его навела внешность Микелиса. Поначалу он был просто шокирован, да и до сих пор не то чтобы свыкся. Химик — высокий, крупный — как-то вдруг постарел: лицо осунулось, а под глазами пролегли четко очерченные желтоватые круги. Лью выглядела не лучше — пусть и не постаревшей, но совершенно несчастной. Между ними явственно ощущалась напряженность — будто им так и не удалось отгородиться друг другом, словно прочным щитом, от напряженности, которой полон окружающий мир.

— Может, Агронски знает что-нибудь полезное, — едва слышно, проговорил он.

— Может, — отозвался Микелис. — Я видел его только раз, на том званом вечере, где Эгтверчи устроил тарарам. Вел он себя очень странно. Уверен, что он узнал нас, но все время отводил глаза; какое уж там — подойти поговорить. Собственно, даже не припомню, чтоб он вообще хоть с кем-нибудь там беседовал. Сидел себе в углу да на выпивку налегал. Совершенно на него не похоже.

— Как по-твоему, что его туда занесло?

— О, можешь не напрягаться. Он большой поклонник Эгтверчи.

— Кто, Мартин?!

— Эгтверчи сам хвастался. Он говорил, что надеется, в конечном итоге, привлечь на свою сторону всю нашу комиссию. — Микелис поморщился. — Судя по тому, как Агронски там себя вел, скоро ни Эгтверчи, ни кому-либо вообще проку от него не будет ни малейшего.

— Итак, еще одной душой больше на пути к вечному проклятию, — мрачно произнес Руис-Санчес. — Можно было догадаться. Агронски и без того не видел какого-то особенного смысла жизни, так что Эгтверчи легче легкого было перерезать последнюю ниточку, связывавшую его с реальностью. Именно так обычно зло и делает — опустошает.

— Честно говоря, не уверен, что во всем виноват Эгтверчи, — уныло сказал Микелис. — Он, скорее, симптом. И без того Земля буквально кишит шизофрениками. Если хоть какие-то предпосылки к тому у Агронски были (а были наверняка), единственное, чего не хватало для полноты картины, это вернуться на родную почву; тут-то все буйным цветом и расцвело.

— Мне так не показалось, — возразила Лью. — Из того немногого, что я видела, и что ты мне о нем говорил, у меня сложилось впечатление, будто он до одури нормален — даже немного простоват. Не могу представить, во что бы такое он мог закопаться — и настолько глубоко, чтобы спятить. Или что могло искусить его низвергнуться в твой, Рамон, теологический вакуум.

— В данной вселенной дискурса, Лью, все мы одним мирром мазаны, — удрученно отозвался Руис-Санчес — И, судя по тому, что говорил Майк, вряд ли мы уже сможем как-то Мартину помочь. А он — только… только один отдельно взятый пример того, что творится повсюду, куда достигает голос Эгтверчи.

— В любом случае, ошибочно думать о шизофрении как о душевном заболевании, — сказал Микелис. — Давным-давно, при первых клинических описаниях, англичане называли ее «болезнью водителей грузовиков». Если ж она подкашивает интеллектуала, смотрится более впечатляюще только потому, что тот способен выразить свои ощущения: Нижинский, Ван Гог, Т.Е.Лоуренс[40], Ницше, Уилсон… список длинный, но просто тьфу по сравнению с общим числом случаев, из простых смертных. Которых подкашивает, если сравнить с интеллектуалами, ну, наверно, пятьдесят к одному. Агронски — самая обычная жертва, ни больше, ни меньше.

— Что там с угрозой, о которой ты говорил? — поинтересовался Руис-Санчес. — Вчера вечером Эгтверчи опять был в эфире, и никто не дергался перевести его под вашу опеку. Что, ваш многоипостасный приятель со своим мудреным головным убором только зря сотрясал воздух?

— Похоже, что так, — с надеждой в голосе сказал Микелис. — С тех пор они как воды в рот набрали, так что я могу только догадываться; но не исключено, что твое возвращение спутало им все карты. Они рассчитывали, что тебя публично лишат сана — и теперь все их планы, когда оглашать решение по Литии, пошли наперекосяк. Может, они ждут, что предпримешь ты.

— И я, — мрачно отозвался Руис-Санчес, — жду того же. Может, я ничего и не предприму — что, вероятно, окончательно собьет всех с толку. По-моему, Майк, у них связаны руки. Продукцию «Бифалько» он упомянул открытым текстом только тогда, первый раз — и, наверно, продажи подскочили просто сказочно, раз спонсоры не снимают Эгтверчи с эфира. А какое основание могла бы подвести комиссия ООН по средствам связи, просто ума не приложу. — Он издал смешок. — Они чуть ли не полвека из кожи вон лезли, пытались подвигнуть программы новостей смелее комментировать события; что ж, Эгтверчи — гигантский шаг в этом направлении.

— А я думал, они попытаются привесить ему подстрекательство к бунту, — сказал Микелис.

— Насколько я знаю, ни к какому бунту он не подстрекал, — ответил Руис-Санчес. — Беспорядки во Фриско, судя по всему, вспыхнули совершенно спонтанно — кстати, среди всего, что показывали, я нигде не заметил в толпе тех его молодчиков, в форме.

— Но он издевался над полицией и восхвалял бунтарский дух, — вставила Лью. — И вообще, всячески потворствовал.

— Потворство и подстрекательство — не одно и то же, — заметил Микелис — Рамон, я, кажется, понял, о чем ты. Он достаточно ушлый, чтобы не предпринимать ничего, что могло бы подвести под статью — а если арестовать без законных оснований, это равносильно политическому самоубийству. Вот уж действительно будет подстрекательство к бунту — со стороны ООН.

— К тому же, что они станут с ним делать, если вынесут обвинительный приговор? — спросил Руис. — Гражданин-то он гражданин, но физиология ведь совершенно другая; впаяй ему тридцатидневный срок, и они уже рискуют получить на руки труп. Полагаю, его можно было бы депортировать — но персоной нон грата его не объявишь, если не признать Литию иностранной державой; а пока доклад не обнародован, Лития считается протекторатом с полным правом вступления в ООН!

— Как же, как же, — сказал Микелис. — Тогда весь кливеров проект — псу под хвост.

И снова у Руис-Санчеса душа ухнула куда-то далеко-далеко вниз, точно так же, как когда Микелис первый раз поделился новостью.

— Как там у него дела? — поинтересовался он.

— Толком не знаю. Слышал только, что оборудования ему туда шлют тьму-тьмущую. Очередной груз — через две недели. Говорят, сразу по получении Кливер собирается ставить какой-то решающий эксперимент. Значит, довольно скоро — новые корабли летят всего месяц.

— Снова предан, — с горечью произнес Руис-Санчес.

— И что, Рамон, ты совершенно бессилен? — спросила Лью.

— Максимум, что могу, это выступить переводчиком между Штексой и Эгтверчи — если выйдет связаться.

— Да, но…

— Понимаю, о чем ты, — сказал он. — Да, есть одно решительное действие, которое мне под силу. Может, оно и сработает. Собственно, попытаться я просто обязан. — Он уставился на них, не видя. В уши настойчиво лезло пчелиное жужжание, крайне напоминая неумолчную песнь литианских джунглей. — Но, — сказал он, — вряд ли я на это пойду.

Микелис сдвинул горы. И обычно-то он был весьма грозен, а когда его приперли в угол и оставили единственную лазейку, соперничать с ним мог бы разве что мощный бульдозер.

Люсьен Дюбуа, граф Овернский, экс-прокурор Канарский и пожизненный член научного братства, сердечно принял всю компанию в своем канадском пристанище. Даже при виде сардонически молчаливого Эгтверчи он и бровью не повел; рукопожатие их было таким, будто они старые друзья и не виделись буквально несколько недель. Графу было за пятьдесят, заметно выдавалось брюшко; с ног до головы он казался коричневым: редкие пряди каштановых волос на дочерна загорелом черепе, шоколадного цвета костюм, а в зубах — длинная сигара.

Строение, где он их принял — Руис-Санчеса, Микелиса, Лью и Эгтверчи — было чем-то средним между лабораторией и охотничьим домиком. В глаза бросались открытый камин, грубоватая мебель, стойка с ружьями, лосиная голова и невероятная мешанина проводов и аппаратуры.

— Ни в коей мере не уверен, что оно сработает, — тут же сообщил граф. — Как видите, до сих пор все на стадии доводки. Не упомню уж, сколько лет не приходилось брать в руки паяльник или вольтметр, так что где-нибудь в этой куче проводов легко может что-то закоротить… Но подпустить электронщика со стороны я просто не мог.

Кивком он пригласил их садиться, подкручивая в то же время какие-то последние верньеры. Эгтверчи остался стоять в тени у дальней стенки, совершенно неподвижно — только едва заметно вздымалась и опадала грудная клетка, да вдруг дергались веки.

— Изображения, разумеется, не будет, — рассеянно произнес граф. — Этот исполинский пьезоэлектрик, что вы описывали, явно не передает в оптическом диапазоне. Но если очень повезет, кое-какой звук, может, и поймаем… Ага.

Динамик, едва выглядывающий из лабиринта проводов, издал треск, а затем приглушенно, сериями коротких импульсов, зашипел. Не иди шипение сериями, Руис-Санчес подумал бы, что это обычные помехи, но граф тут же сказал:

— Что-то поймал в том диапазоне. Никак не ожидал так быстро. Правда, ничего не понимаю.

Руис понимал не больше, да и вообще ему понадобилось какое-то время, чтобы справиться с изумлением и снова обрести дар речи.

— Это… это Почтовое дерево… и сейчас? — все еще недоверчиво поинтересовался он.

— Надеюсь, — сухо отозвался граф. — Зря, что ли, я целый день отфильтровывал все остальное?

Уважение, которое испытывал иезуит к математику, переросло едва ли не в благоговение. Подумать только, эта мешанина — из проводов, черных радиолампочек-желудей, красных и коричневых цилиндриков наподобие хлопушек, конденсаторов переменной емкости с их перекрывающимися плоскостями яркого железа, тяжелых катушек индуктивности и перемигивающихся датчиков — прямо сейчас, в этот момент, тянулась незримым ухом в обход пятидесяти световых лет нормального пространства — времени и подслушивала импульсы, излучаемые кристаллическим утесом под Коредещ-Сфатом…

— Можете немного сдвинуться по диапазону? — наконец спросил он. — По-моему, это «маячок» — тамошние навигационные импульсы, вроде координатной радиосетки. Где-то еще тут должна идти аудиоволна…

Но, вспомнилось ему вдруг, та волна никак не могла быть аудиоволной. Никто не общался с Почтовым деревом напрямую — только с литианином, который стоял в центре зала. А уж как там он преобразовывал послание в радиоволны, никому из землян не объяснялось.

Но вдруг прорезался голос.

— …от Дерева энергоотвод мощный, — четко, ясно, бесстрастно произнес голос по-литиански. — Принимает кто? Слышите меня? Направление приема не понимаю я. Кажется, изнутри Дерева, невозможно что. Понимает меня кто-нибудь?

Ни слова не говоря, граф сунул микрофон в руки Руис-Санчесу. Рамон обнаружил, что его колотит.

— Мы вас понимаем, — с дрожью в голосе ответил он по-литиански. — Мы на Земле. Как слышите?

— Удовлетворительно, — тут же отозвался голос. — Поняли мы, невозможно то, что говорите вы. Но выяснили позже мы, не всегда верно то, что говорите вы. Что нужно вам?

— Я хотел бы поговорить со Штексой, металлургом, — сказал Руис. — Это Руис-Санчес, я был в Коредещ-Сфате в прошлом году.

— Можно вызвать его, — бесстрастно произнес далекий голос; прорезались помехи и, пошипев несколько секунд, стихли. — Если пожелает говорить с вами он.

— Передайте, — сказал Руис-Санчес, — что его сын, Эгтверчи, тоже хочет поговорить с ним.

— Не сомневаюсь тогда, — произнес голос после паузы, — что подойдет он. Но нельзя долго говорить на канале этом. Направление, откуда идет сигнал ваш, вредит рассудку моему. Можете ли модулированный сигнал принять вы, если удастся послать нам?

Микелис зашептал на ухо графу; тот энергично закивал, указывая на динамик.

— Мы вас и так принимаем через демодулятор, — сказал Руис — Как вы передаете?

— Не могу этого объяснить я, — произнес бесстрастный голос — Не могу дольше говорить с вами я, поврежусь иначе. Позвали Штексу.

Голос умолк, и надолго стало тихо. Руис-Санчес тыльной стороной ладони отер пот со лба.

— Телепатия? — пробормотал за спиной Микелис. — Нет, где-то идет включение в электромагнитный спектр. Но где? Бог ты мой, да мы почти ничего о Дереве и не знаем!

Граф сумрачно кивнул. В датчики свои он вперился совершенно по-ястребиному — но, судя по выражению лица, ничего нового они ему не сообщали.

— Руис-Санчес, — произнес динамик.

Руис подскочил. Голос был Штексы, громкий и четкий. Обернувшись, Руис махнул рукой, и из тени выступил Эгтверчи. Тот не торопился. Даже походка его казалась вызывающей.

— Штекса, это Руис-Санчес, — сказал Руис — Я говорю с Земли — один из наших ученых разработал новую экспериментальную систему связи. Мне нужна ваша помощь.

— Сделать что смогу, рад буду я, — отозвался Штекса. — Жаль, не возвратились вы с землянином другим. Ему не столь рады были мы. Выкорчевали один из прекраснейших лесов наших возле Глещтъэк-Сфата он и друзья его и построили здесь, в городе, здания некрасивые.

— Мне тоже жаль, — произнес Руис-Санчес. Слова не выражали и малой доли того, что он чувствовал, но всего Штексе не объяснишь, да и это было бы незаконно. — Я не теряю надежды когда-нибудь вернуться. Но я звал вас поговорить о вашем собственном сыне.

Повисла недолгая пауза, в течение которой динамик приглушенно и нехарактерно резко шипел, едва ли не повизгивал — смутно знакомо, но вспомнить звук никак не удавалось; видимо, некий фоновый шум — то ли из зала, то ли даже снаружи Дерева. Четкость приема была изумительной; никак не верилось, что Дерево в пятидесяти световых годах.

— Взрослый уже Эгтверчи, — произнес голос Штексы. — Повидал много чудес мира вашего он. С вами он?

— Да, — ответил Руис-Санчес, и снова его прошиб пот. — Но он не знает вашего языка. Я попробую переводить.

— Странно это, — сказал Штекса. — Но послушаю я голос его. Когда домой собирается, спросите у него; много что есть рассказать ему.

Руис перевел вопрос.

— Нет у меня дома, — безразлично отозвался Эгтверчи.

— Эгтверчи, не могу же я так ему и передать. Скажи что-нибудь вразумительное, ради всего святого. Сам знаешь, ты ведь обязан Штексе своим существованием.

— Может, как-нибудь и надо бы навестить Литию, — произнес Эгтверчи; на глазах у него опустилась мигательная перепонка. — Но я никуда не тороплюсь. Пока у меня много дел и на Земле.

— Я слышу его, — сказал Штекса. — Тонок голос его; не так высок сын мой, как наследственностью обусловлено, если не болен он. Что ответил он?

Переводить с пояснениями попросту не было времени. Руис-Санчес передал ответ фактически дословно.

— Значит, — произнес Штекса, — дела важные у него. Хорошо это, и щедро крайне со стороны вашей. Правильно, что не торопится он. Чем занимается, спросите у него.

— Сею раздор, — отозвался Эгтверчи, и ухмылка его стала чуть шире.

Перевести такое дословно Руис-Санчес не мог; подобного понятия в литианском не было и быть не могло. Потребовались четыре длиннейших фразы, чтобы кое-как — и то с большими неточностями — донести до Штексы смысл сказанного.

— Значит, действительно болен он, — произнес Штекса. — Сказать надо было мне, Руис-Санчес. И лучше к нам отослать его. Не вылечить как должно там его вам.

— Он не болен и никуда не полетит, — тщательно подбирая слова, проговорил Руис-Санчес. — Он земной гражданин, и никто не вправе его заставить. Вот почему я просил позвать вас. Штекса, у нас с ним неприятности. Он… делает нам плохо. Я надеялся, у вас получится его переубедить; мы тут бессильны.

Снова — только громче — прорезался тот же нехарактерный звук, визгливый металлический рык, и стих.

— Ненормально и неестественно это, — сказал Штекса. — Не распознаёте его болезнь вы. Я — тоже, но не врач я. Отправить его нам должны вы. Ошибся, как вижу, с даром я. Передайте, что призывается домой он, по закону целого.

— Не слышал ни о каком законе целого, — заявил Эгтверчи, когда ему перевели. — Сомневаюсь, что вообще такой есть. Я сам себе закон, по мере надобности. Передайте ему, что если будет продолжать в том же духе, я в эту дыру вообще никогда не сунусь; скукотища там, должно быть, жуткая.

— Эгтверчи, чтоб тебя!.. — взорвался Микелис.

— Тихо, Майк, хватит. Эгтверчи, до настоящего момента ты соглашался с нами сотрудничать; по крайней мере, сюда явился. Ты что это — специально ради удовольствия перечить отцу и оскорблять его? Штекса гораздо умнее тебя; почему бы тебе хоть на минутку не прекратить это ребячество и не послушать его?

— Потому что не хочу, — ответил Эгтверчи. — И от ваших, приемный отец мой, речей вкрадчивых никак не захочу. Не виноват же я, что родился литианином и что вырос на Земле — но теперь я в полном праве поступать как вздумается и никому не давать отчета, если так нравится.

— Тогда зачем ты сюда пришел?

— Не вижу, с чего вдруг я должен объясняться, но, так и быть, объяснюсь. Я пришел услышать голос отца. Вот, услышал. Не понимаю, что он там говорит, да и в вашем переводе немногим яснее выходит — вот, собственно, и все тут. Передайте от меня «прощайте», не желаю больше с ним говорить.

— Что говорит он? — спросил голос Штексы.

— Что он не признает закона целого и домой не вернется, — сказал Руис-Санчес в микрофон; тот едва не выскальзывал из потной ладони. — И он просит сказать «прощайте».

— Прощайте тогда, — сказал Штекса. — Прощайте и вы, Руис-Санчес. Вина моя, и горечь переполняет меня; но слишком поздно уже. Может, не поговорить никогда больше уж нам, даже с помощью дивного прибора вашего.

Снова прорезался странный, смутно знакомый визг, поднялся до оглушительного, звериного рыка и грохотал добрую минуту. Руис-Санчес выждал, пока тот хоть немного поутихнет.

— Почему, Штекса? — хрипло спросил он, когда, как ему казалось, голос мог пробиться сквозь шум. — Вина не только ваша, наша ничуть не меньше. Я по-прежнему ваш друг и желаю вам добра.

— И вам друг я и добра желаю, — произнес голос Штексы. — Но, может, не поговорить уж нам. Не слышите разве лесопильных машин вы?

Так вот что это за звук!

— Да-да. Слышу.

— Вот почему, — произнес Штекса. — Спиливает Почтовое дерево друг ваш Хливьер.

В квартире Микелиса царило уныние. Близилось время очередной передачи Эгтверчи, и все очевидней становилось, что давешний прогноз оправдывается: ООН, по сути, бессильна. Открыто Эгтверчи не торжествовал, хотя в некоторых газетных интервью его всячески искушали; но он туманно намекнул на некие глобальные планы, которые, может, получат развитие во время следующего эфира. Слушать передачу у Руис-Санчеса не было ни малейшего желания — но хочешь, не хочешь, а приходилось признать, что удержаться вряд ли выйдет. Он не мог позволить себе игнорировать новых данных, которые передача наверняка выявит. До сих пор, правда, что б ему ни удавалось узнать, ни к чему хорошему это не приводило, — но упускать шанса, пусть и сколь угодно мизерного, все равно не следовало.

Тем временем надлежало как-то разобраться с Кливером и его приспешниками. Как ни крути, а все ж они человеческие души. Если каким-либо образом Руис-Санчесу придется пойти на то, что повелел Адриан VII, и у него получится, исчезнет не просто набор привлекательных галлюцинаций. Несколько сотен душ человеческих подвергнутся мгновенной смерти и — вероятно, и даже более чем — проклятию; как-то не верилось Руис-Санчесу, будто десница Господня протянется с небес во спасение тех, кто замешан в проекте вроде кливеровского. Но так же неколебимо был он убежден, что не ему осуждать на смерть кого бы то ни было, тем более на смерть без покаяния. Сам-то Руис уже осужден — но пока не за убийство. Помнится, Тангейзеру было сказано, что обрести вечное спасение у него не больше шансов, чем у паломнического посоха в его руке — зацвесть. А у Руис-Санчеса — не более, чем убийству получить священную санкцию. Тем не менее так повелел его святейшество; со словами, что это — единственная дорога назад, открытая для Руис-Санчеса и всего мира. Папа явно имел в виду, что разделяет мнение Руис-Санчеса, будто мир стоит на грани Армагеддона; и открытым текстом сказал, что отвратить сие способен один Руис-Санчес. Разница между ними только доктринальная, а именно в вопросах доктрины папа непогрешим…

Но если возможно, что неверен догмат о творческом бесплодии Сатаны, почему бы не поставить под сомнение догмат о папской непогрешимости? В конце концов, это сравнительное нововведение; изрядно пап римских обходились и без него.

«Ересь, — подумал Руис-Санчес (в который уж раз), — никогда не приходит одна. Невозможно выдернуть лишь одну нить; стоит только потянуть, и на тебя накатывается вся масса.

Верую, о Господи; помоги мне в моем неверии. Нет, бесполезно. Такое впечатление, будто молишься — а Бог отвернулся спиной».

В дверь постучали.

— Рамон, ты идешь? — усталым голосом поинтересовался Микелис. — Через две минуты начинается.

— Иду, Майк.

Настороженно, заранее ощущая поражение, они расселись перед репродукцией Клее в ожидании… чего? Разве что объявления тотальной войны. Осталось только узнать, в какой форме.

— Добрый вечер, — тепло поприветствовал их из рамы Эгтверчи. — Сегодня новостей не будет. Надоело излагать, займемся-ка для разнообразия чем-нибудь более творческим. Очевидно, настало время тем, кто обычно попадает в новости, — тем бедолагам, чьи скорбные потрясенные лица вы видите в газетах и передачах стереовидения вроде моей, — отбросить свою беспомощность. Сегодня я призываю всех вас проявить презрение к лицемерствующим большим шишкам — и продемонстрировать, что в полной вашей власти освободиться от них… У вас есть что им сказать. Скажите им вот что. Скажите: «Господа, мы не скот, мы — великий народ». Я буду первым. Начиная с сегодняшнего дня, я отказываюсь от гражданства Объединенных Наций и от подданства катакомбных государств. Отныне я — гражданин…

Микелис, вскочив на ноги, выкрикивал что-то нечленораздельное.

— …гражданин единственно той державы, что ограничена пределами моего «я». Понятия не имею, что это за пределы, может, и никогда не узнаю, но посвящу свою жизнь их отысканию — теми способами, какие угодны мне, и никакими иными… Вы должны сделать так же. Порвите свои регистрационные карточки. Если спросят ваш серийный номер, отвечайте, что нет и никогда не было. Не заполняйте никаких бланков. Оставайтесь на поверхности после гудка сирены. Столбите участки; растите урожай; не возвращайтесь под землю. Никакого насилия; просто отказывайтесь подчиняться. Никто не вправе ни к чему вас принудить, раз вы не являетесь гражданами. Главное — это пассивность. Отрекайтесь, противьтесь, отрицайте!.. Начните прямо сейчас. Через полчаса будет поздно, вас подавят. Когда…

Резкий, настойчивый зуммер перекрыл голос Эгтверчи, и на мгновение экран заполнило черное с красным шашечное поле — ООН’овская заставка срочного вызова. Затем в своем неподражаемом головном уборе возник ООН’овец, сквозь которого едва-едва, силуэтно просматривался Эгтверчи, и проповедь его доносилась тихим фоновым шепотом.

— Доктор Микелис, — возбужденно выпалил ооновец. — Готов, голубчик наш! Перестарался. Как не-гражданин он теперь в наших руках. Давайте скорее сюда — вы нужны нам немедленно, пока передача не кончилась. И доктор Мейд тоже.

— Зачем?

— Подписать заявление насчет nolo contendere[41]. Вы оба под арестом за незаконное содержание дикого животного — не волнуйтесь, это простая формальность. Но вы нам нужны. Мы собираемся засунуть мистера Эгтверчи в клетку до конца жизни — звуконепроницаемую клетку.

— Вы совершаете ошибку, — тихо проговорил Руис-Санчес.

ООН’овец — чье лицо являло маску триумфа — на мгновение скосил на него горящий взгляд.

— А вас никто и не спрашивал. На ваш счет приказов не поступало, но, что касается меня, вы тут уже с боку-припеку. И не стоит соваться опять, обожжетесь. Доктор Микелис, доктор Мейд? Так как, сами приедете или за вами послать?

— Сами приедем, — холодно отозвался Микелис — Конец связи. — И, не дожидаясь ответа, погасил экран.

— Что скажешь, Рамон — ехать или не ехать? — спросил он. — Если нет, остаемся здесь, и пусть катится ко всем чертям. Или, если хочешь, можешь поехать с нами.

— Нет-нет, — ответил Руис-Санчес. — Поезжайте. Станете артачиться, только хуже выйдет. Сделайте мне только одно одолжение.

— С удовольствием. Какое?

— Не высовывайтесь на улицу. Доберетесь до ООН — пусть они подыщут вам местечко. Раз вы под арестом, есть же у вас право на кутузку.

Микелис и Лью изумленно уставились на него. Наконец до Микелиса дошло.

— По-твоему, это так серьезно? — спросил он.

— Да. Обещаете?

Микелис перевел взгляд на Лью; потом сумрачно кивнул. Они вышли. Начинался развал катакомбного государства.

XVIII

На три дня воцарился хаос. Руис-Санчес с самого начала наблюдал за ходом событий по микелисовскому стереовизору. Временами его тянуло еще и выглянуть с балкона на улицу, но от рева толпы, выстрелов, взрывов, полицейских свистков, сирен и прочих неопознанных шумов пчелы совершенно обезумели; так что, Руис-Санчес не рискнул бы доверить свою жизнь защитным комбинезонам Лью — даже если бы какой-нибудь на него и налез.

ООН’овский спецназ достаточно грамотно попытался перехватить Эгтверчи прямо в телестудии, но его там уже не было — собственно, его там не было вообще. Аудио-, видеосигнал и коды стереоразвертки передавались в студию неизвестно откуда по коаксиальному кабелю. Подсоединение произошло в последнюю минуту, когда стало ясно, что Эгтверчи не появится, а некий техник добровольно пролил свет на реальное положение дел и произвел подключение; жертва пешки при розыгрыше гамбита. Телевизионное начальство тут же известило кого положено в ООН, но следующая жертвенная пешка позаботилась, чтобы извещение отправилось путешествовать по инстанциям.

Допытаться у техника с «QBC», где подпольная студия Эгтверчи, удалось только к утру (от пешки из ООН’овского секретариата толку заведомо не было бы), — но к этому времени, разумеется, Эгтверчи там и след простыл. А весть о неудавшейся попытке ареста уже украсила первые полосы подземной периодики по всему миру.

Впрочем, даже эти новости дошли до Руис-Санчеса с некоторым опозданием, так как шум на улице поднялся немедленно после первого же объявления. Поначалу шум был нестройным и беспорядочным, будто улицы постепенно наполнялись людом, который чем-то сердит или недоволен, но расходится во мнениях, что бы такое по этому поводу учинить, да и учинять ли что-либо. Потом внезапно звук изменился, и Руис-Санчес понял, что скопление народа превратилась в толпу. Вряд ли крики сделались громче — скорее, слились вдруг в леденящий душу единый рев, словно подавало голос некое исполинское аморфное чудовище.

При всем желании, Руис-Санчесу было бы не узнать, что послужило толчком к трансформации, да и в самой толпе вряд ли это понимали. Но теперь поднялась стрельба — редкие одиночные выстрелы; однако там, где только что никакой стрельбы не было, и один выстрел — канонада. Часть общего рева выделилась и приобрела еще более леденящее душу, какое-то гулкое звучание; только когда пол под ногами едва ощутимо завибрировал, Рамон догадался, к чему бы это.

Щупальце чудовища проникло в здание. Ничего другого, запоздало осознал Руис-Санчес, ожидать и не приходилось. Жить на поверхности не без оснований почиталось за привилегию влиятельных и обеспеченных — тех, кто имел достаточно связей в аппарате ООН, чтобы продраться через все бюрократические рогатки, и кто мог позволить себе столь экзотическую прихоть; все равно, что в прошлом веке ездить на службу в Нью-Йорк из Мэна — вот, где живут они…

Руис-Санчес торопливо проверил запоры. Замков на двери было изрядно — реликт заключительного этапа гонки убежищ, когда гигантские наземные комплексы, оставаясь безо всякого присмотра, прямо-таки напрашивались на грабеж, — но долгие годы никто замками не пользовался. Теперь Руис воспользовался всеми сразу.

И очень вовремя. С пожарной лестницы донесся топот множества ног, затем с площадки сразу за дверью — грязная ругань. Лифтом толпа инстинктивно пренебрегла — слишком уж тот медлителен, чтобы сносить бездумную дикость, слишком тесен для беззакония, вопиюще механистичен для тех, кто передоверил мыслительный процесс мускулатуре.

Дверную ручку затрясли, потом что есть сил дернули.

— Заперто, — сказал приглушенный голос.

— Ломай на фиг. Ну-ка, подвинься…

Дверь дрогнула, но легко устояла. Последовал толчок потяжелее, будто несколько человек приложили плечо синхронно и с разбегу; Руис-Санчес четко расслышал натужное хэканье. Потом в дверь увесисто замолотили, пять раз подряд.

— Открывай, ты, там! Открывай, стукач вонючий, а то выкурим!

Похоже, внезапная угроза изумила всех, в том числе самого крикуна. За дверью неясно зашептались.

— Ладно, — хрипло сказал кто-то, — только притащите бумаги, там, или еще чего.

Руис-Санчес сбивчиво подумал, что надо бы найти ведро и набрать воды — хотя он с трудом представлял, как тут огню заняться (рамы у двери не было, а порог примыкал вплотную, без малейшей щели), — но откуда-то из дальнего конца лестничной площадки донесся неразборчивый крик, и вся толпа, топоча, устремилась туда. Судя по незамедлительно донесшемуся грохоту, они вломились в какую-то из соседних квартир — либо нежилую и незапертую, либо жилую, но в данный момент пустующую и запертую кое-как. Да, скорее, второе: вслед за звоном бьющихся окон послышался характерный хруст — разносили в щепки мебель.

Затем, к ужасу Руис-Санчеса, голоса их стали доноситься откуда-то сзади. Он волчком развернулся, но в квартире никого, вроде, не было: крики доносились со стороны лоджии-солярия, но там, разумеется, тоже никого не могло быть…

— Бог ты мой! Глянь только, балкон застекленный! Целый чертов сад!

— Да, блин, под землей никакого тебе чертова сада.

— А на чьи всё бабки? На наши, вот на чьи!

Они на соседнем балконе, догадался Руис-Санчес. Волной накатило облегчение — совершенно иррациональное, как сам он прекрасно понимал; что следующие крики незамедлительно и подтвердили.

— Тащи-ка сюда ту растопку. Нет, что-нибудь потяжелее. Кидать чтобы, дурень.

— А переберемся?

— Лестницу бы перекинуть…

— Высоковато будет…

Мелькнули ножки стула, и стекло брызнуло осколками. Последовала тяжелая ваза.

Из ульев хлынули пчелы. Руис-Санчес никак не думал, что их там столько. Воздух в лоджии, казалось, сгустился и почернел. Секунду — другую стояло неуверенное гудение. Так и так, бреши в стекле отыскались бы почти сразу, но с соседнего балкона — откуда ж им знать, что тут такое, — чудищам насекомого мира дали идеальную подсказку. Нечто маленькое и тяжелое — может, обломок трубы из ванной — выбило очередное стекло и просвистело в самую гущу роя. Рыча, как древний самолетный двигатель, рой устремился в проем.

Повисла мертвая тишина — секундой позже взорвавшаяся воплем, исполненным такой муки и ужаса, что у Руис-Санчеса внутри все сжалось. Затем вопить принялись все. На мгновение одна фигура обрисовалась на фоне неба — безостановочно молотящим руками воздух, устремленным в никуда силуэтом в пестром черно-желтом ореоле. Громкий топот выбил за дверью барабанную дробь; кто-то упал. Вслед по коридору потянулось басовитое жужжание.

Добавились крики откуда-то снизу. На открытом воздухе полосатые чудища долго не протянули бы, зато разлетелись по зданию. Некоторые, может, даже доберутся до улицы, вниз по лестничным пролетам.

Через некоторое время все человеческие звуки стихли; здание наполнило насекомое гуденье. Из-за двери донесся стон, и снова стало тихо.

Руис-Санчес знал, что должен делать. Он прошел на кухню, где его стошнило, а затем втиснулся в сшитый на Лью комбинезон пасечника.

Он был уже не священник; собственно, даже не католик. Благодати его лишили. Но соборовать в случае надобности — долг каждого, кто знает, как это делается; точно так же, как с крещением. Что далее с душой, таким образом соборованной, когда отлетит, — одному Богу ведомо, ибо человек предполагает, а Господь располагает; но Он повелел, чтоб ни одна душа не представала перед Ним, не исповедавшись.

Лежавший перед самой дверью был мертв. По привычке перекрестившись, Руис-Санчес переступил через тело, старательно отводя взгляд. Не больно-то это вдохновляющее зрелище — умерший от анафилактического шока.

Взломанную квартиру с прилежанием разнесли в пух и прах. В гостиной лежали трое — тут медицина была бессильна. Правда, кухонная дверь оказалась заперта; если у кого-то хватило ума забаррикадироваться там от основного роя, он мог бы пришлепнуть несколько пчел, что проникли-таки, и…

Словно в подтверждение, за дверью застонали. Руис-Санчес надавил плечом, но защелка была на полоборота выдвинута. Ему удалось отжать дверь дюймов на шесть и протиснуться в щель.

На полу — невероятно опухший, в черных пятнах — корчился Агронски.

Района геолог не узнал; ему было уже не до того. В стекленеющих глазах не читалось ни капли разума. Руис-Санчес неуклюже опустился на колени; комбинезон был мал и крайне стеснял движения. В уши проникло собственное бормотание — формула обряда, — но едва ли Агронски слышал его латынь, да и сам он не разбирал ни слова.

Это ни в коем случае не могло быть случайным совпадением. Он явился сюда отпускать грехи — если такому, как он, все еще дозволено отпускать грехи, — и вот перед ним самый невинный из коллег-комиссионеров, сраженный там, где Руис-Санчес не мог бы на него не наткнуться. Нет, нынче в мире явлен Бог Иова — никак не Бог Псалмопевца[42] или Христа. Лик, склоненный с небес к Руис-Санчесу, был лик Бога ревнителя и мстителя[43] — Бога, сотворившего преисподнюю прежде, чем человека, ибо ведал, что пригодится. Ужасную истину эту запечатлел Данте; и, видя у самого колена своего почерневшее лицо с вываленным языком, Руис-Санчес осознал, что Данте был прав — как в глубине души осознает, читая «Божественную комедию», каждый католик.

В мире явлен демонопоклонник. Лишить благодати должно его, а затем призвать соборовать друга. По этому знамению пусть осознает, кто он есть такой.

Вскоре Агронски задохнулся, подавившись собственным языком.

Но это еще не всё. Теперь необходимо досконально прочесать квартиру Майка, избавиться от пчел, которые могли туда проникнуть, и позаботиться, чтобы из разлетевшегося роя никто не уцелел. Задача не ахти какая сложная. Руис-Санчес просто затянул бумагой рамы с выбитым стеклом. Питаться пчелам было негде, кроме как у Лью в солярии; через несколько часов они вернутся; не в силах проникнуть внутрь, примерно часом позже они умрут от голода. Для полета пчелы приспособлены не лучшим образом; поддерживают себя в воздухе они, постоянно расходуя энергию, — короче, грубой силой в чистом виде. Обычные пчелы в подобной ситуации продержались бы полдня; тетраплоидным чудищам Лью хватит и нескольких часов свободной жизни.

Пока Руис-Санчес управлялся с этими безотрадными делами, стереовизор продолжал себе бормотать. Ясно было одно: хаос царит отнюдь не местного значения. По сравнению с этим Коридорные бунты 1993 года представлялись не более чем упреждающим сполохом.

Четыре «потенциальные цели» — как, по старой памяти, называли подземные мегалополисы — оказались в полной блокаде. Откуда ни возьмись появились давешние молодчики в черной форме и захватили центры управления. В данный момент они держали заложниками — в качестве своего рода охранного свидетельства для Эгтверчи — двадцать пять миллионов человек, из которых миллионов, наверно, пять находились с захватчиками, можно сказать, в тайном сговоре. В прочих же местах все происходило куда хаотичней — правда, некоторые выплески вандализма явно были тщательно спланированы, судя, хотя бы, по грамотной установке взрывпакетов, — но в любом случае ни о какой «пассивности», ни о каком «ненасилии» и речи не было.

Удрученный, в тоске, да еще и проклятый, Руис-Санчес пережидал грозу в тиши микелисовских домашних джунглей — будто бы часть Литии отправилась за ним следом и, нагнав, обволокла кругом.

По истечении трех первых дней страсти поостыли достаточно, чтобы Микелис и Лью рискнули вернуться домой на ООН’овском броневике. На них лица не было — как, подозревал Руис-Санчес, и на нем самом; похоже, недосып у них накопился чудовищный. Про Агронски он решил ничего не говорить — хоть от этого ужаса он их избавит. Правда — ничего не попишешь — пришлось объяснять, что случилось с пчелами.

Лью грустно повела плечиком; и почему-то видеть это Руис-Санчесу было куда тяжелее, чем даже Агронски — три дня назад.

— Как, нашли его уже? — хрипло поинтересовался Рамон.

— То же самое мы у тебя хотели спросить, — сказал Микелис. Краем глаза высокий химик углядел свое отражение в зеркале над цветочными ящиками и скривился. — Ничего себе щетина. В ООН все слишком деловые, рассказывать, что творится, им некогда — только на бегу и урывками. Мы-то думали, ты слышал объявление какое-нибудь.

— Нет, ничего не слышал… «QBC» передавали, что в Детройте тамошние линчеватели сдались.

— У-гу, и смоленские головорезы тоже; через час или чуть раньше должны сообщить. Никогда бы не подумал, что эту операцию удастся успешно провернуть. В коридорах-то ООН’овский спецназ наверняка ориентируются хуже, чем даже местный. В Смоленске просто перекрыли пожарные двери и отвели кислород — те голубчики и понять не успели, что происходит. Двоих, правда, так и не откачали.

Руис-Санчес автоматически перекрестился. На стене продолжала глухо бормотать картинка Клее; стереовизор не выключался с самой передачи Эгтверчи.

— Не уверен, что меня тянет эту хреновину слушать, — мрачно сказал Микелис; громкость тем не менее увеличил.

Существенных новостей так и не было. В основном, беспорядки постепенно затихали — хотя кое-где и не думали. В должное время объявили насчет Смоленска, предельно сжато. Обнаружить Эгтверчи так до сих пор и не удалось, хотя ООН’овские чины вот-вот обещали некий прорыв.

— «Вот-вот»? Черта с два! — фыркнул Микелис. — Они в полном тупике. Думали, что сцапают его тепленьким наутро после передачи — вычислили, где он собирался отсиживаться и осуществлять общее руководство. Только его там не оказалось — улизнул из-под самого носа и явно в большой спешке. И никто из его организации не в курсе, куда он подался — должен был быть там, и то, что его там нет, подействовало на них, как ушат холодной воды.

— Значит, в бегах, — предположил Руис-Санчес.

— Утешение еще то, — фыркнул Микелис. — Бежать-то ему куда? Что, его где-то не узнают? И, кстати, как бежать? Не будет ведь он голым по улицам мотаться, или, там, на общественном транспорте ездить. Нет, чтобы такому чудику как-то скрытно передвигаться — это хорошая организация в помощь нужна; а его-то организация озадачена не меньше ООН. — Он зло ткнул на стереовизоре кнопку «выкл.»

Лью повернулась к Руис-Санчесу; личико ее, устало осунувшееся, перекосила гримаса ужаса.

— Значит, ничто еще не кончилось? — безнадежно произнесла она.

— Далеко не кончилось, — отозвался Руис-Санчес. — Может, разве что, наиболее бурная фаза позади. Если Эгтверчи в течение нескольких дней не проявится, я готов заключить, что он мертв. Если он как-то где-то действует, то просто не может все это время оставаться незамеченным. Конечно, всех наших проблем его смерть не решит — но хоть одним дамокловым мечом станет меньше.

«И даже это, — молчаливо признался он, — не более чем благие пожелания. К тому же, как убьешь галлюцинацию?»

— Надеюсь, хоть в ООН кое-чему научились, — произнес Микелис. — В одном Эгтверчи надо отдать должное: он заставил выплеснуться наружу все общественное недовольство, копившееся и копившееся под бетоном. А также за внешне монолитным фасадом. Теперь придется что-то делать — хоть даже взяться за молотки и зубила, снести к черту все эти убежища и начать по новой. Обойдется это явно не дороже, чем восстанавливать уже снесенное. В одном можно быть уверенным: задушить лозунгами бунт такого масштаба ООН не удастся. Что-то им придется делать. Картинка Клее издала трель.

— И не подумаю отвечать, — сквозь стиснутые зубы процедил Микелис. — И не подумаю. С меня хватит.

— Может, не стоит, Майк? — сказала Лью. — Вдруг… новости какие-нибудь?

— Новости! — фыркнул Микелис, и прозвучало это как ругательство.

Впрочем, уговорить себя он позволил. За пеленой усталости Руис-Санчес явно ощутил огонек живого тепла, будто бы за эти три дня друзья его достигли некой глубины чувств, ранее недостижимой. Видение перемен к лучшему — пусть и столь малых — ошеломило его. Уж не начинает ли он, подобно всем демонопоклонни-кам, тешиться мыслью о неискоренимости зла — или, по крайней мере, предвкушать неискоренимость?

Звонил ООН’овец. Лицо его под вычурным шлемом искажала диковиннейшая гримаса, а голову он держал набок, будто силясь расслышать первое слово. И внезапно Руис-Санчеса ослепила вспышка озарения; шлем представился ему в истинном свете, а именно как затейливо закамуфлированный слуховой аппарат. ООН’овец был туг на ухо и, подобно большинству глухих, стыдился этого. Нагромождение архитектурных излишеств служило для отвода глаз.

— Доктор Микелис, доктор Мейд, доктор Руис, — произнес тот. — Не знаю даже, как и начать. Впрочем, нет; в первую очередь, прощу прощения, что в прошлый раз был так груб. И таким идиотом. Мы ошиблись — Господи Боже, как мы ошиблись! Теперь ваша очередь. Если не откажете в одолжении… вы нам крайне нужны. Впрочем, если откажете, не вправе настаивать.

— Что, даже без угроз? — явно не желая идти на мировую, презрительно поинтересовался Микелис.

— Да, без угроз. Пожалуйста, примите мои извинения. Сейчас речь исключительно об одолжении… по просьбе Совета безопасности. — Лицо его внезапно исказилось, но тут же он взял себя в руки. — Я… сам вызвался просить вашей помощи. Вы срочно нужны нам, все трое, — на Луне.

— На Луне! Зачем?

— Мы обнаружили Эгтверчи.

— Невозможно, — сказал Руис-Санчес, гораздо резче, чем намеревался. — Как бы он туда добрался? Он что, мертв?

— Нет, не мертв. И он не на Луне — я имел в виду совсем другое.

— Так где же он, ради всего святого?

— Летит домой, на Литию.

Полет на Луну — рейсовым грузовозом — выдался утомительный, бестолковый и долгий. Поскольку при вылазках в пределах лунной орбиты принцип Хэртля оказывался без дела (в противном случае было бы вовек не попасть в цель — сплошные недолеты-перелеты), ракетная техника оставалась на уровне времен фон Брауна. Только когда их пересадили из ракеты в луноход, и тот, вздымая плицами колес фонтанчики лунной пыли, пошлепал к обсерватории графа Овернского, Руис-Санчес удосужился свести воедино разрозненные фрагменты картинки.

Эгтверчи обнаружили на борту корабля, который вез Кливеру последнюю партию оборудования. Обнаружили полумертвым, на третий день полета. Это была явная импровизация, последний отчаянный шаг: запереться в контейнер, адресованный Кливеру, с пометкой «Хрупко! Радиоактивно! Не кантовать!» — и обычным почтовым экспрессом проследовать в космопорт. Даже нормальному литианину пришлось бы тут несладко; что уж говорить об Эгтверчи, и без того хиловатом, да еще после стольких часов в бегах.

На том же корабле — не такое уж невероятное совпадение — была установлена опытная модель «петардовского» трансконтинуум-радио; в первый же сеанс связи капитан поделился новостью с графом, а тот по обычному радио поставил в известность ООН. Литианина тут же посадили под арест, но он пребывал в добром здравии и, похоже, не унывал. Поскольку повернуть назад корабль никак не мог, ООН де-факто обеспечила Эгтверчи прямой бесплатный проезд, причем с ветерком — в несколько раз быстрее скорости света.

В сердце своем Руис-Санчес обнаружил даже что-то вроде жалости к этому прирожденному ссыльному — гонимому, подобно дикому зверю, и загнанному-таки в клетку, и возвращающемуся теперь на родину, где все ему чуждо, и даже язык — тарабарщина. Но когда ООН’овец принялся всю их троицу расспрашивать — тому требовалось хотя бы примерно прикинуть, что Эгтверчи планирует, — дальнейшего самокопания жалость не пережила. Детей жалеть можно и должно; а вот на взрослых — медленно, но верно убеждался Руис-Санчес, — все удары судьбы обрушиваются, как правило, вполне заслуженно.

Прибытие Эгтверчи будет для досель безупречного литианского общественного порядка сродни удару молнии в бочку с порохом. На Земле его хоть держали за потешного урода; дома ж его скоро сочтут своим, пусть и со странностями. Вдобавок, у землян есть многовековой опыт общения со всевозможными безумными мессиями; но на Литии доселе не приключалось ничего даже отдаленно схожего. Эгтверчи инфицирует сей сад до самых корней, пересотворит по образу и подобию своему — и тот гипотетический враг, против которого готовит арсенал Кливер, обретет плоть и кровь!

Впрочем, нечто подобное однажды уже происходило — когда и Земля являла собой безупречный сад. Может — О felix culpa![44] — именно так происходит всегда и повсюду. И, древо познания добра и зла, подобно Иггдразилю из легенд той земли, откуда родом папа Адриан: простирает корни в основание Вселенной, а все планеты свисают с веток его, подобно плодам, и кто отведает плодов сих…

Нет, непозволительно. Лития представляет серьезнейшую опасность и как лже-эдем; но Лития, обращенная во всепланетный град Дит, — это уже угроза Небесам.

Главная обсерватория графа Овернского, выстроенная под его неусыпным присмотром на средства ООН, располагалась примерно в центре кратера Стадий, некогда изрядно выдававшегося над равниной, но давным-давно захлестнутого и оплавленного разливом вулканической лавы, который, застыв, сделался Морем Дождей. Остатки стенок кратера были достаточно высоки, чтобы служить укрытием для обсерваторского персонала на случай метеорных ливней, — но не настолько, чтобы выдаваться над линией горизонта (если смотреть из центра кратера) и заслонять обзор.

Граф выглядел точно так же, как в прошлый раз, — только сменил коричневый костюм на коричневый комбинезон — и явно был рад встрече. Временами, подозревал Руис-Санчес, Лю-сьену Дюбуа бывало одиноко; может, даже не временами, а постоянно — и не только в силу теперешней изоляции на Луне, но давней (и длящейся по сей день) отстраненности от собственного семейства, да и ото всех заурядных представителей рода человеческого вообще.

— У меня для вас сюрприз, — сообщил он. — Мы только что закончили монтировать новый телескоп — рефлектор шестисот футов в диаметре, целиком из натриевой фольги — на вершине горы Питон; это несколько сотен миль к северу. Вчера кабели дотянули досюда, и я всю ночь глаз не сомкнул, тестировал установку. Как видите, она уже несколько поаккуратней, чем в прошлый раз.

Граф явно скромничал. От памятной мешанины проводов и лампочек не осталось следа; прибор, на который он указывал, являл собой всего лишь черный эмалированный ящичек размером не больше магнитофона и с таким же примерно числом кнопок.

— Это, конечно, проще, чем поймать сигнал от передатчика, не оборудованного трансконтинуумной приставкой — вроде Дерева, — признал граф. — Но результаты не менее обнадеживающие. Взгляните. Драматическим жестом он щелкнул тумблером. И на большой экран на противоположной стенке погруженного в сумрак зала безмятежно выплыла окутанная облаками планета.

— Бог ты мой… — просипел Микелис, и у него перехватило дыхание. — Это же… Господин граф, это что, Лития? Готов поклясться…

— Пожалуйста, не надо, — произнес граф. — Здесь я доктор Петард. А это действительно Лития; солнце ее видно с Луны двенадцать с небольшим дней в месяц. До планеты пятьдесят световых лет, но мы видим ее как бы с четверти миллиона миль, плюс-минус десяток тысяч — примерно, как Землю с Луны. Просто удивительно, сколько света собирает шестисотфутовый натриевый параболоид, когда не мешает атмосфера. Правда, в атмосфере вообще не удалось бы сделать рефлектор из фольги — собственно, даже при здешней силе тяжести мы работаем на пределе прочности.

— Потрясающе, — пробормотала Лью.

— И это, доктор Мейд, только начало. Мы преодолели не только пространство, но и время — в комплекте, как положено. Перед вами сегодняшняя Лития — собственно, Лития в сей момент — а не какой была пятьдесят лет назад.

— Поздравляю, — понизив голос, сказал Микелис. — Одна теоретическая база чего стоит, но собрать работающую установку в рекордный, как мне кажется, срок…

— Мне тоже так кажется, — ответил граф, извлек изо рта сигару и стал не без самодовольства ее разглядывать.

— А как корабль садится, мы увидим? — напряженно поинтересовался ООН’овец.

— Боюсь, нет, — если, конечно, я не перепутал даты. По вашему расписанию, корабль должен был прибыть вчера — а гонять вперед-назад по временному спектру выше моих возможностей. Суть всей теории в одновременности — и аппарат работает в реальном времени, ни больше, ни меньше.

Внезапно интонация его переменилась. Толстяк, восхищающийся новой игрушкой, преобразился в философа-математика Анри Петарда, и преображение вышло куда эффективней, чем обеспечило б отречение в какой бы то ни было форме от унаследованного титула.

— Я пригласил вас провести ваше совещание здесь, — произнес он, — потому что, по-моему, вам следовало бы явиться свидетелями некоего события… если оно, конечно, произойдет — чего, искренне надеюсь, все же не случится. Сейчас поясню… Недавно меня попросили проверить выкладки, на которых доктор Кливер основывает эксперимент, запланированный на сегодня. Речь там, вкратце, о том, чтобы без потерь аккумулировать всю энергию, вырабатываемую генератором Нернста в течение приблизительно полутора минут — посредством особым образом модифицированного пинч-эффекта… В выкладках я обнаружил ошибку — не так чтобы очевидную, все-таки доктор Кливер грамотный ученый — но весьма серьезную. А поскольку литий-шесть на планете буквально повсюду, любая ошибка может привести ко глобальной катастрофе. Я послал доктору Кливеру срочное сообщение по «транскону», когда корабль был еще в пути, и там его записали на пленку; конечно, я воспользовался бы Деревом — но даже если б его не спилили, вряд ли доктор Кливер принял бы такое сообщение от литианина. Капитан обещал непременно вручить доктору Кливеру запись и только потом отгружать аппаратуру. Но я знаю доктора Кливера. Он упрям. Так ведь?

— Да, — ответил Микелис. — Истинная правда.

— Что ж, у нас все готово, — сказал доктор Петард. — Насколько это возможно. В случае чего, аппаратура настроена на запись. Остается только молиться, чтобы это не понадобилась.

От католицизма граф отрекся уже давно — а вот присказка, в силу привычки, проскальзывала частенько. Но молиться за такое Району было под силу не более, чем графу, — не говоря уж о том, чтобы предоставлять все случаю. Меч Святого Михаила вложен в руку Руис-Санчеса абсолютно недвусмысленно, и чтобы не увидеть этого, надо быть разве что полным идиотом.

Его святейшество прекрасно понимал, что так и будет, и спланировал все с хитроумием, достойным Дизраэли. При мысли, как воспользовался бы этой возможностью папа, менее искушенный в мирской политике, Руис-Санчеса пробирала дрожь, — но, конечно же, на то Господня воля, что все происходит именно при Адриане, а не каком-либо ином понтифике. Запретив официально лишать сана, он тем самым оставил в распоряжении Руис-Санчеса тот единственный дар благодати, что как нельзя более подходил к случаю.

И, возможно, также не укрылось от его святейшества, что время, затраченное Руис-Санчесом на разрешение замысловатой, вычурно заумной моральной проблемы, заявленной в романе Джойса, было потеряно впустую; в то время как под самым носом крылось дело совести куда проще, одна из классических ситуаций — стоило только присмотреться как следует. Ситуация с больным ребенком, во исцеление которого возносятся молитвы.

Последнее время большинство детских болезней излечивались за день — другой, уколом спектросигмина или еще какого препарата — даже на грани коматозного состояния. Вопрос: неужели молитва оказалась бессильна, и выздоровление происходит исключительно благодаря успехам современной медицинской науки?

Ответ: нет, ибо молитва никогда не остается без ответа, и негоже человеку указывать Господу, как именно отвечать. Что, разве открытие спасительного антибиотика не есть чудо, достойное быть Божьим даром?

И в этом же — решение головоломки, заданной великим ничто. Способностью творить враг рода человеческого не наделен — кроме как в том смысле, что вечно жаждет зла, но вечно совершает благо. Он не в состоянии приписать на свой счет успехи современной науки или сколько-нибудь убедительно намекнуть, что успехи современной науки означают безответность молитвы. В этом, как и во всех остальных случаях, он вынужден лгать.

А на Литии Кливер — пешка в руках великого ничто — обречен на провал; и даже само то, что предпринимает он по наущению врага рода человеческого, уже возвращает творение вражье (если можно так сказать) на грань небытия. Посох Тангейзера зацвел: эти слезы стекают с проклятого иудина дерева[45].

И Руис-Санчес уже поднимался, и готовы были сорваться с уст его разящие слова папы Григория VIII, однако в душе его еще находилось место колебаниям. Что если он все же неправ? Допустим (на секундочку, не более того), что Лития — это, все-таки, Эдем, а только что вернувшийся домой земной выкормыш — уготованный Эдему этому Змий-искуситель? Что если всегда и везде случается только так, и не иначе?

Глас великого ничто, до последнего изрыгающий ложь. Руис-Санчес воздел ладонь. Нетвердый голос его эхом отразился от стенок обсерваторского купола.

— Я, Христов священнослужитель, повелеваю вам, духи дьявольские, что мутят воду во облацех сих…

— Чего? Угомонитесь, Бога ради, — раздраженно сказал ООН’овец.

Все недоумевающе уставились на Района; Лью явно стало страшновато. Только во взгляде графа не было удивления и тревоги.

— Покинуть их и развеяться в края дикие да невозделанные, дабы не чинить более вреда людям или зверям, или плодам, или травам, или чему бы то ни было, предназначенному человеку в употребление… А тебя, великое ничто, тебя, похотливый и неразумный, Scrofa Stercorate[46], тебя, дух прокопченный из Тартара — тебя низвергаю, О Porcarie Pedicose[47], в кухню адскую… Властью откровения Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре, и показал, послав оное через ангела Своего, — изгоняю тебя, ангел порочности… Властью семи золотых светильников и властью Того, Кто, подобно Сыну Человеческому, высится посреди их; властью голоса Его, подобного шуму вод многих; властью слов Его: «И живый; и был мертв и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти,» — возвещаю тебе, ангел погибели вечной: изыди, изыди, изыди![48]

Отзвенев, стихло эхо. Снова прихлынула лунная тишина, подчеркнутая только дыханием людей в обсерватории да шумом гидравлики в подвале. И медленно, совершенно беззвучно планета на экране, в облачной пелене, побелела. Облака, размытые контуры океанов и континентов — все слилось в слепящий бело-голубой блеск, ударивший с экрана, словно луч прожектора. Казалось, тот просветил их обескровленные лица насквозь, до кости. Медленно-медленно все стало оплывать: исполненные чириканья леса, фарфоровый дом Штексы, земноводные рыбы с их надсадным лаем, пень Почтового дерева, дикие аллозавры, единственная серебристая луна, Кровавое озеро с его огромным пульсирующим сердцем, город горшечников, летающие головоногие, литианский крокодил с его извилистым следом, высокие благородные рассудительные создания, тайна, их окутывающая, краса, коей исполнено все их существо. Вдруг планета стала раздуваться, как воздушный шар…

Граф попытался выключить экран, но опоздал. Прежде чем он дотянулся до черного ящичка, шумно пыхнули радиолампы, и вся система отрубилась. В то же мгновение погас нестерпимо яркий свет; экран погрузился в черноту, а вместе с ним и Вселенная.

Они сидели, ослепленные и ошеломленные.

— Ошибка в уравнении шестнадцать, — проговорил голос графа откуда-то из клубящейся тьмы.

«Нет, — подумал Руис-Санчес, — нет. Миг, когда исполняются желания». Он хотел с помощью Литии защитить свою веру — что и получил. Кливер хотел организовать на Литии производство водородных бомб — что и получил, в полной мере и сразу. Микелис увидел в Литии пророчество непогрешимой любви человеческой — и с того самого момента с дыбы своей и не слезал. А Агронски… Агронски желал, чтобы ничего не менялось, и пребывает теперь в неизменном ничто.

В темноте раздался долгий, прерывистый вздох. Руис не сразу узнал, кто это; кажется, Лью. Нет. Майк.

— Когда вернется зрение, — произнес голос графа, — предлагаю выйти наружу, глянуть на Новую.

С его стороны это был не более чем маневр, попытка отвлечь — проявить милосердие. Он прекрасно знал, что увидеть эту Новую невооруженным глазом можно будет только к следующему святому году, через пятьдесят лет; и он знал, что они тоже знают.

Тем не менее, когда к бывшему монаху Общества Иисуса вернулось зрение, отца Руиса Рамон-Санчеса оставили наедине с его Богом и с его скорбью.

Приложение

О планете лития[49]

Лития — вторая планета в системе Альфы Овна, звезды солнечного типа, находящейся на расстоянии около 50 световых лет от Земли[50].

Лития обращается вокруг Альфы Овна на среднем расстоянии 108,6 миллиона миль, а период обращения составляет примерно 380 земных дней. Орбита ярковыраженно эллиптическая, с эксцентриситетом 0,51, т. е. большая ось эллипса примерно на 5 % длиннее малой.

Ось планеты почти строго перпендикулярна плоскости орбиты, и местные сутки составляют примерно 20 земных часов. Таким образом, в литианском году — 456 литианских дней. Эллиптичность орбиты приводит к тому, что климат близок к умеренному, с длинной, сравнительно холодной зимой и коротким, сравнительно жарким летом.

Планета имеет один спутник диаметром 1256 миль, обращающийся вокруг Литии на расстоянии 326 000 миль и совершающий за местный год двенадцать оборотов.

Внешние планеты системы к настоящему времени не исследованы.

Диаметр Литии 8267 миль, а сила тяжести на поверхности — 0,82 земной. Столь низким значением сила тяжести обязана сравнительно малой средней плотности, которая, в свою очередь, обусловлена строением планеты. В формировании Литии участвовала гораздо меньшая, по сравнению с Землей, доля тяжелых элементов (с атомными числами более 20). Более того, элементы с нечетными атомными числами встречаются даже реже, чем на Земле; из них на Литии сколько-нибудь значительно представлены только водород, азот, натрий и хлор. Калий весьма редок, а тяжелые элементы с нечетными атомными числами (золото, серебро, медь) встречаются только в микроскопических количествах и никогда в чистом виде. Собственно, химически несвязанный металл мог появиться на планете разве что случайно — в результате падения железо-никелевых метеоритов.

Металлическое ядро Литии значительно меньше земного, а базальтовая кора, соответственно, толще. Континентальные плиты, как и на Земле, составлены, по преимуществу, из гранитных пород, покрытых осадочными отложениями.

Малая распространенность калия приводит к практически полному отсутствию тектонической активности. Естественная радиоактивность калия-40 является главным источником геотермальной энергии на Земле, а на Литии калия-40 — на порядок меньше. В результате температура литианских недр существенно ниже, вулканизм слабовыражен, а геологическая активность — еще слабее. Складывается впечатление, будто эпоха бурного развития давным-давно позади, и никакие катаклизмы более невозможны. При составлении геологической истории приходится опираться на одни предположения, так как радиоактивные элементы крайне редки, и датировка слоев сопряжена с большими трудностями.

Атмосфера по составу близка к земной[51]. Атмосферное давление составляет 815,3 мм ртутного столба на уровне моря, а в воздухе (при нулевой влажности) содержится:

Азота — 66.26 % (объемных),

Кислорода — 31.27 % (объемных)

Аргона (и пр.) — 2.16 % (объемных),

Углекислого газа — 0.31 % (объемных).

Сравнительно высокая концентрация углекислого газа (парциальное давление — примерно в 11 раз выше, чем в земной атмосфере) приводит к ярковыраженному парниковому эффекту, и климат в экваториальных и приполярных областях различается незначительно. Средняя летняя температура составляет около 30 °C на полюсе и около 38 °C на экваторе; средние зимние температуры примерно на 15 °C ниже. Влажность, как правило, высока, часто конденсируется туман; почти постоянно моросит теплый дождь.

Около 700 миллионов лет климат планеты фактически не менялся. Поскольку вулканическая активность незначительна, она не может существенным образом повышать содержания в воздухе углекислого газа, и то его количество, что поглощается в процессе фотосинтеза буйной местной растительностью, компенсируется быстрым окислением мертвого растительного вещества, чему способствуют высокие температура, влажность и содержание кислорода в воздухе. Собственно, климатическое равновесие на планете не нарушалось в течение по меньшей мере полумиллиарда лет.

То же можно сказать и о географии. Континентов на планете три; самый крупный из них — южный — простирается по широте примерно между 15° ю.ш. и 60° ю.ш., а по долготе — почти на две трети планетной окружности. Оба северных континента имеют очертания, близкие к прямоугольным, и по площади отличаются незначительно. По широте оба простираются примерно между 10° ю.ш. и 70° с.ш., а по долготе — градусов на 80 каждый. Один из них расположен к северу от восточной оконечности южного континента, другой — к северу от западной оконечности. На диаметрально противоположной стороне планеты, между 20° с.ш. и 10° ю.ш., находится архипелаг из крупных островов, площади которых сопоставимы с площадью Англии или Ирландии. Таким образом, морей или океанов пять: экваториальное море, отделяющее южный континент от северных; центральное море, расположенное между северными континентами и соединяющее экваториальное море с северным полярным; и великое море, которое простирается от полюса до полюса и содержит только экваториальный архипелаг, занимающий по долготе около трети планетной окружности.

На южном континенте есть невысокая горная цепь (главная вершина — 2263 м над уровнем моря), которая тянется параллельно южной материковой оконечности и умеряет (и без того не слишком существенное) воздействие на климат южных ветров. На северо-западном континенте горных цепей две; одна тянется параллельно восточной материковой оконечности, другая — параллельно западной, так что полярным ветрам ничто не препятствует, и климат не столь стабилен по сравнению с южным континентом. На северо-восточном континенте горная цепь одна, вдоль его южной оконечности, и весьма низкая. На островах архипелага рельеф местности холмистый, а климат — океанического типа. Пассаты напоминают земные, но отличаются меньшими скоростями, благодаря не столь значительной, во всепланетном масштабе, разнице температур. На экваториальном море отмечается фактически полное безветрие.

Не считая нескольких горных цепей, континентальный рельеф по преимуществу равнинный, особенно в прибрежных областях. Все реки в устьях чрезвычайно извилисты, а прилегающая местность сильно заболочена; весной реки разливаются на несколько миль.

Приливы не столь ярко выражены, как на Земле, но в экваториальном море отмечается сильное приливное течение. Поскольку рельеф прибрежной полосы, как правило, равнинный (кроме тех мест, где горные цепи выходят непосредственно к океану), берег отделяют от открытого моря широкие приливные отмели.

Океанская вода по составу напоминает земную, но существенно менее соленая[52]. Жизнь на Литии зародилась в море, и эволюция происходила примерно как на Земле. Различная микроскопическая морская живность чрезвычайно многочисленна (ближайший земной аналог — водоросли и морские губки); отмечено также изобилие ракообразных и моллюсков. Последние весьма высокоразвиты и разнообразны, особенно способные к передвижению. Рыбы — как по происхождению, так и по роли в биоценозе, да и по конкретным видам — напоминают земных.

Растительный мир Литии представляется земному наблюдателю куда более необычным, хотя отнюдь не является непостижимым. Растений, явно похожих на земные, там не встретить, но определенное сходство с земной флорой все же наблюдается. Самое примечательное, что литианский лес — исключительно смешанный. Удивительным образом там соседствуют и мирно уживаются деревья цветковые и нецветковые, древовидные папоротники, кустарники и травы. Поскольку на Литии не было ни одного ледникового периода, преобладают, как правило, — в отличие от Земли — именно смешанные леса.

Растительность в основном весьма пышная, и леса можно классифицировать как типичные тропические джунгли. Отмечены несколько разновидностей ядовитых растений, включая большинство клубневых, которые представляются съедобными. Корни их, напоминающие картофель, в больших количествах вырабатывают чрезвычайно токсичные алкалоиды, химическое строение которых еще не исследовано. Кроме того, несколько видов кустарников снабжены шипами, покрытыми гликозидами, которые оказывают сильное раздражающее действие на кожу большинства позвоночных.

На равнинах преобладают травы; на болотах — аналоги земных тростниковых. Пустынь мало; даже горы пологи и покрыты травами и кустарником. При наблюдении из космоса материковые массы представляются абсолютно зелеными. Голый камень встречается только в речных долинах, где течение источило породу до известняка и песчаника, и там, где на поверхность выходит каменный уголь, с частыми вкраплениями кремня, кварца и кварцита. В некоторых речных долинах встречаются месторождения глины со значительным содержанием алюминия; также широко распространен рутил (двуокись титана). Железорудных месторождений нет, а гематит (красный железняк) практически неизвестен.

Материковую фауну составляют виды, сходные с земными. Чрезвычайно разнообразны местные членистоногие, включая восьминогих насекомоподобных самых различных размеров, вплоть до псевдострекоз с двумя парами крыльев размахом (максимальным зарегистрированным) до 86,5 см. Эта разновидность исключительно насекомоядная, но встречаются и другие, опасные для высших форм животного мира. Некоторые опасны своим укусом (яд, как правило, алкалоидный), а одно насекомое способно даже испускать ядовитый газ (источники утверждают в основном HCN) в количестве, достаточном, чтобы обездвижить мелкое животное. Насекомые эти по природе общественные (вроде муравьев), живут колониями, и местные насекомоядные стараются держаться от них подальше.

Широко распространены также земноводные, напоминающие мелких ящериц — трехпалых (тогда как земным позвоночным свойственна пятипалость). В прибрежном биоценозе доминируют именно земноводные; некоторые виды их в зрелом возрасте достигают размеров крупного сенбернара. Что до материковой части, там доминирует класс, похожий на земных рептилий. А среди них доминирует один вид — крупное высокоразумное прямоходящее животное, балансирующее при ходьбе не очень гибким, тяжелым хвостом.

Две группы рептилий вернулись в море и составили успешную конкуренцию рыбам. Представители первой из этих групп в ходе эволюции приобрели совершенно обтекаемые формы и внешне представляют собой крупную, тридцатифутовую рыбу, чей хвостовой плавник впрочем горизонтален, и внутреннее строение его выдает происхождение от рептилий. Этим животным принадлежит абсолютный рекорд скорости в воде: если понадобится, они могут развивать скорость до 80 узлов (а ненасытный аппетит постоянно создает такую надобность). Представители второй группы больше похожи на крокодилов; ареал обитания их включает как открытое море, так и заиленные отмели — хотя ни там, ни там рекордами скорости они похвастать не могут.

Отдельные виды рептилий освоили воздушную среду — как некогда на Земле птеранодон. Наиболее крупные из них имеют размах крыльев до трех метров, но отличаются чрезвычайно хрупким скелетом. Гнездятся они в основном на прибрежных утесах южной оконечности северо-восточного континента; питаются, главным образом, рыбой и — если сумеют угнаться — головоногими летягами. Этих летающих рептилий отличает длинный зубастый клюв; зубы острые, частые, скошенные назад. Другая разновидность летающих рептилий представляет особый интерес, так как у них развилось нечто вроде перьев — разноцветная грива вдоль длинной шеи. Это украшение свойственно только взрослым особям; «молодняк» совершенно голый.

Около ста миллионов лет назад материковые рептилии оказались под угрозой вымирания благодаря усилиям самых мелких своих сородичей; те нашли простейший способ пропитания — поедать яйца крупных рептилий. В результате последние едва ли не поголовно исчезли с лица Литии; а те, что уцелели (например литианский аллозавр), встречаются крайне редко — примерно как на Земле слоны (если сравнить, например, с обилием подвидов слоновьих в плейстоцене). Менее крупные рептилии сохранились лучше, хотя и не в таких количествах, как когда-то.

Доминирующий вид является исключением. Их самки откладывали яйца в брюшную сумку, где и носили до тех пор, пока не начинали выводиться детеныши. Ростом это животное достигает двенадцати футов (считая по макушке); форма черепа такова, что зрение стереоскопическое. Большой палец на трехпалой кисти — отстоящий.

СЕЯТЕЛИ ДЛЯ ЗВЁЗД

(сборник)

Программа «Семя»

(повесть)

1

Вновь загудели двигатели корабля, но Свени даже не заметил перемены. Он все еще лежал, пристегнутый к койке, когда из настенного динамика раздался голос капитана Майклджона. Свени никогда еще не испытывал такого безмятежного спокойствия, а раньше, пожалуй, не смог бы даже и представить. Хотя пульс его и бился ровно, Свени казалось, что он уже умер. Понадобилось несколько минут, чтобы до сознания дошел голос капитана.

— Свени, ты меня слышишь? У тебя… все в порядке?

Маленькая пауза заставила Свени усмехнуться. С точки зрения Майклджона и большей части остального человечества, Свени вовсе не был в порядке. Практически, он был мертв.

Плотно изолированная кабина Свени, свидетельство его анормальности, имела отдельный воздушный шлюз для выхода из корабля. Она была размещена так, чтобы предотвратить прямые контакты Свени с остальными членами экипажа. Подтверждал это и тон Майклджона. Таким голосом обращаются не к другому человеку, а к какому-то существу, которое нужно держать в надежно запертом помещении. В камере, стены которой защищают Вселенную от того, кто находится внутри, а не наоборот.

— Конечно, я в норме, — отозвался Свени, отстегивая ремень и садясь на койке.

Он проверил показание термометра. Как и всегда, тот регистрировал неизменные 90 градусов выше нуля. Это средняя температура на поверхности Ганимеда, третьего спутника Юпитера.

— Я немного задремал. Что случилось?

— Корабль выходит на орбиту. Сейчас мы примерно в тысяче миль от Ганимеда. Я подумал, вдруг ты захочешь посмотреть на него.

— Ну еще бы. Спасибо, Майки.

— Да, — сказал динамик на стене. — Потом нужно будет поговорить.

Свени ухватился за поручень и с завидной точностью подтянулся к крохотному и единственному иллюминатору каюты. Для человека, чей организм с самого рождения приспособлен лишь к одной шестой гравитации Земли, невесомость была вполне допустимой крайностью.

И сам Свени если и был человеческим существом, то его допустимой крайностью.

Он выглянул наружу, заранее зная, что предстоит увидеть. Планету Свени досконально изучил не только по фотографиям, картам и телезаписям, но даже с помощью телескопа — на Луне, его родине, и еще на Марсе. Когда вы приближаетесь к Ганимеду, то первое, что поражает взгляд — огромное овальное пятно, Трезубец Нептуна. Так его назвали самые первые исследователи спутников Юпитера, потому что на старой карте Хови пятно помечено греческой буквой «пси». Имя оказалось удачным, выяснилось, что неправильный овал является морем, расширяющимся к востоку, где занимает пространство от 120-го до 165-го градуса долготы и от 10-го до 36-го градуса северной широты. Морем — но чего? Конечно же, воды, навечно превратившейся в лед каменной твердости. Минеральная пыль покрывала его слоем примерно в три дюйма толщиной.

К востоку от Трезубца до самого полюса тянется образование, называемое Впадиной. Это сотрясаемая обвалами долина, которая через полярную область простирается в другое полушарие, при этом спускаясь все ниже к югу. (Ниже — потому, что для пилотов и астрономов ВЕРХ там, где север). На других планетах нет ничего подобного Впадине, но с корабля, который подходит к Ганимеду по сто восьмидесятому меридиану, она напоминала Большой Сырт на Марсе.

Однако в действительности сходство лишь внешнее. Большой Сырт — самая приятная местность на Марсе, а Впадина — она и есть Впадина.

На восточной границе этого грандиозного шрама в коре планеты торчит гора высотой в три километра. Свени знал, что у нее пока нет названия. На карте Хови гора отмечена буквой «пи». Ее легко можно различить с Луны в хороший телескоп, когда через данную долготу проходит линия терминатора. Тогда вершина горы сверкает в темноте, как маленькая звезда. От ее подошвы к Впадине тянется плоскогорье и почти отвесно обрывается в сторону остальной части планеты. Это удивительно для мира, не имевшего других тектонических складок.

На этом плоскогорье и обитали адаптанты.

Свени довольно долго смотрел вниз на вершину, которая сверкала под солнечными лучами. Основание горы оставалось невидимым. Странно: почему он ничего не испытывает? Подошла бы любая эмоция: предчувствие встречи с себе подобными, тревога, нетерпение, даже страх. Как ни крути, а после двухмесячного затворничества в каюте-барокамере любая перемена обстановки должна бы показаться благом, даже встреча с другими адаптантами. Но он по-прежнему ощущал безмятежное спокойствие. И лишь гора вызвала у него мимолетное любопытство. Его взгляд переместился к Юпитеру. Чудовищной величины шар дикой расцветки висел в каких-то шестистах тысячах миль от него. Это зрелище привлекло Свени своей живописностью, но не имело никакого смысла.

— Майки? — позвал он, почти заставляя себя снова взглянуть на впадину.

— Я тут, Свени. Как тебе нравится вид?

— Ничего особенного. Похоже на рельефную карту. Где вы меня высадите? Выбор места высадки оставлен на ваше усмотрение.

— Думаю, особого выбора у нас нет, — голос Майклджона прозвучал более уверенно. — Только на большое плато, больше некуда. Хови обозначил его буквой «эйч».

Свени с легким отвращением осмотрел темный овал. Там он окажется так же плохо укрытым, как и в центре моря Кризисов на Луне. Именно это он и сообщил капитану.

— Выбора у тебя нет, — спокойно ответил Майклджон.

Корректирующие двигатели дали несколько импульсов. К Свени на секунду возвратился вес, но исчез прежде, чем успел его куда-нибудь швырнуть. Корабль завис на нужной орбите. Но останется ли он над той же точкой поверхности или будет перемещаться над Ганимедом, Свени не знал. И не стал спрашивать. Чем меньше он знает, тем лучше.

— Да, падать придется долго, — пробормотал он. — Хотя атмосфера здесь и не самая плотная в системе. Нужно, чтобы я оказался где-то у подошвы горы. Не хочу потом ползти две сотни миль через все плато.

— Но, с другой стороны, — возразил Майклджон, — если ты опустишься чересчур близко, твои тамошние приятели смогут запросто засечь парашют. Может быть, лучше тебя выпустить во Впадину? Там столько валунов, трещин и прочего хлама, что радар будет совершенно беспомощным. У них не появится ни единого шанса засечь такую мошку, как человек на парашюте.

— Нет уж, спасибо. Вспомни про оптическое наблюдение, фольгу парашюта даже адаптанты не спутают с обломком скалы. Нужно высаживаться на другой стороне склона горы. Там я окажусь одновременно и в радарной, и в оптической тени. Кроме того, как мне выбираться из Впадины? Не зря же они установили станцию слежения на краю обрыва.

— Это верно, — согласился Майклджон. — Так, катапульта уже нацелена. Я одеваюсь и встречаюсь с тобой снаружи, на корпусе.

— Ясно. Только скажи, что вы будете делать, пока меня не будет. Чтобы в случае чего я не свистел впустую, вызывая вас.

Раздался металлический стук, открылся отсек скафандров. Свени надел ремни парашютов. Чтобы нацепить респиратор и ларингофоны, понадобилось всего десять секунд. Для защиты от окружающей среды, в которой человек мгновенно бы погиб, не будь на нем скафандра высшей защиты, Свени большего и не требовалось.

— Я останусь на орбите на триста дней. Энергия будет отключена, кроме самых необходимых систем, — голос Майклджона казался теперь более далеким. — Предполагается, что к тому времени ты уже успеешь как следует изучить обстановку и познакомишься со своими друзьями. Я приму твое сообщение на условленной частоте. Тебе нужно послать лишь оговоренный кодом набор букв. Я введу сигнал в компьютер, тот выдаст инструкции, и я буду действовать в соответствии с ними. Если через триста дней вести так и не появятся, я на скорую руку помолюсь за душу бедняги Свени и отправлюсь восвояси. Большего, Бог свидетель, я сделать не в состоянии.

— Достаточно и этого, — спокойно произнес Свени. — Пойдем.

Адаптант вышел наружу через личный шлюз. У корабля Майклджона, как и у всех межпланетных кораблей, не было внешней обшивки. Он состоял из соединявшихся паутиной растяжек блоков-узлов, включавших и жилую сферу. Одна из самых длинных Т-образных балок была сейчас направлена в сторону объекта «эйч» на карте Хови. Эта балка и должна была послужить катапультой.

Свени поднял голову, глядя на диск спутника. Старое, хорошо знакомое ощущение падения на миг вернулось. Он поскорее опустил взгляд и сосредоточил внимание на деталях корабля, ожидая, когда ощущение падения исчезнет. Очень скоро Свени отправится к Ганимеду.

Из-за выпуклости жилой сферы показалась фигура Майклджона, скользящего подошвами по металлу кабины. В мешковатом безликом скафандре именно он казался сейчас нечеловеком.

— Готов? — спросил капитан.

Свени кивнул и лег лицом вниз на направляющую балку, защелкнув крепления своей упряжи. Он чувствовал прикосновение перчаток Майклджона к спине, тот закреплял ранцевую реактивную установку, но ничего не видел, кроме деревянных салазок, которые будут предохранять тело от огня выхлопа.

— Порядок, — сказал капитан. — Удачи.

— Спасибо. Давай отсчет, Майки.

— Пять секунд до старта. Четыре, три, две, одна, пошел!

Реактивный ранец завибрировал и довольно ощутимо стукнул Свени между лопатками. Мгновенное ускорение надавило на ремни парашютной упряжи, салазки помчались вдоль направляющей балки.

Потом, освобожденные, они отделились и по дуге ушли куда-то вниз, быстро исчезая среди звезд. Отделился и сам ранец, вырвавшись вперед и вниз, сверкая огнем. Мгновенно рассеявшаяся волна жара на миг вызвала головокружение. Потом ранец исчез. Перед ударом о Ганимед он разовьет такую скорость, что останется небольшая воронка.

А Свени падал вниз головой, приближаясь к поверхности Ганимеда.

2

Свени всегда хотел быть человеком. С тех самых времен, подернутых дымкой детских воспоминаний, когда понял, что подземный купол на Луне — его персональная Вселенная. Желание было смутным, каким-то безликим, но сильным и со временем перешло в горькую ледяную тоску по несбыточному. Оно проявлялось в его манере держаться, во внешнем виде и взгляде на мир — на свою уникальную повседневную жизнь, и даже во снах, которые по мере взросления Свени становились все более редкими, но и более яркими. Случалось, что сон на несколько дней погружал его в состояние оглушенности. И тогда Свени чувствовал себя словно после катастрофы, в которой чудом уцелел.

Отряд психологов, психиатров и аналитиков, который с ним работал, делал что мог. Но могли они немного. Недомогания Свени имели мало общего с тем, к чему привычна любая система психиатрии, создаваемая людьми и для людей. У членов научной команды не получалось даже договориться, что же считать основной целью своей терапии. Может, помочь Свени сжиться с фактом своей нечеловечности? Или наоборот — раздувать искорку надежды, которую остальные немедицинские работники преподносили Свени как единственную цель его существования?

А факты были просты и неумолимы. Свени — адаптант, приспособленный — в его случае, — к свирепому морозу, слабой гравитации и жиденькой атмосфере Ганимеда. Кровь в его сосудах, клетки тканей — все это на девять десятых состоит из жидкого аммиака. Кости его — лед, дыхание — сложная водородно-метановая цепочка реакций, основанная не на железосодержащем катализирующем пигменте, а на разрыве и восстановлении мостика сульфидной связи. И если бы возникла такая необходимость, он смог бы продержаться долгие недели на диете лишь из одной каменной пыли.

Таким он был всегда. То, что превратило его в адаптанта, случилось в буквальном смысле еще до зачатия. Клетку, которая была оплодотворена и потом развилась в зародыш Свени, подвергли комплексу воздействий — селективной обработке ядами, игловой рентгенотерапии, специальному метаболическому активированию, а плюс к ним еще около пятидесяти операций с совершенно непроизносимыми названиями. Вкупе все это окрестили «пантропологией». В вольном переводе это означало «трансформация всего» — и было действительно тем, чем называлось.

Пантропологи изменили не только внешность и цикл жизнедеятельности Свени, но и его духовный мир, обучение и даже предков. Доктор Алфкон как-то раз гордо объяснил через интерком, что по мановению руки адаптированные люди не возникают. Даже клетка-зародыш имела позади себя сотню поколений клеток, ступенчато изменявшихся из поколения в поколение, пока не возникла зигота, достаточно далеко ушедшая от теплой белковой жизни ко льду, цианидам и всему прочему, из чего сделаны такие мальчики, как Свени. Доктора Алфкона сняли с должности, когда в конце недели команда психологов прослушала записи его разговоров со Свени: кто и что говорил, и как он на это отвечал. Но Свени никогда не слышал известного детского стишка «из чего сделаны мальчики», и поэтому не испытал травмы по причине эдипова комплекса.

Он, конечно, заметил, что доктор Алфкон не появился, когда подошла его пора, но в этом не было ничего особенного. Ученые приходили и уходили, перемещаясь внутри большой, тщательно охраняемой пещеры только в сопровождении вежливых, одетых в тщательно выглаженную красивую форму полицейских Порта. Ученых редко хватало надолго, в псих-команде чувствовалось постоянное напряжение, иногда разряжавшееся в яростных словесных баталиях, в которых спорящие сильно надрывали голосовые связки. Свени так и не выяснил, в чем тут дело — связь со внешним миром обрывали сразу, как только поднимался крик. Но он заметил, что некоторые из голосов исчезали и уже больше никогда не принимали участие в спорах.

— А где доктор Эмори? Ведь сегодня его день.

— Он закончил свою вахту.

— Но я хотел с ним поговорить. Он обещал мне книгу. Разве он уже не вернется навестить меня?

— Не думаю, Свени, что вернется. Как это ни печально, но он уволен. Не волнуйся, у него все хорошо. А книгу тебе и я принесу.

После третьего случая исчезновения психолога Свени в первый раз позволили выйти на поверхность Луны — правда, с охраной из пяти человек в скафандрах. Но Свени было все равно. Новая свобода показалась ему огромной, а его собственный защитный костюм — ерундой по сравнению с неуклюжими вакуумными скафандрами полицейских.

Свени его почти не ощущал. Это был первый предварительный глоток той свободы, которую предстояло получить — если верить многочисленным намекам — после того, как он выполнит свое главное задание. Он даже сможет увидеть Землю, где живут люди.

О своем назначении он знал все, что нужно знать, и оно стало его второй натурой. С дней одинокого холодного детства в него вдалбливали эти знания, и всякий раз в конце следовала не терпящая возражений фраза-приказ:

— Эти люди нам нужны, и нужны здесь. Мы должны вернуть этих людей.

Пять слов — но в них заключался смысл работы и самого существования Свени. В них же его единственная надежда. Адаптанты должны быть пойманы и возвращены на Луну, точнее — под купол Порта, единственное место, кроме Ганимеда, где они могли существовать. И если пленить их всех не удастся, то нужно вернуться хотя бы с доктором Якобом Рулманом. Только он знал главный секрет — как превратить адаптанта в нормального человека.

Свени понимал, что доктор Рулман и его товарищи — преступники, но насколько тяжело их преступление, никогда не задумывался и не пытался сам ответить на этот вопрос. Слишком неполными и схематичными были те данные, по которым он мог судить. Но с самого начала было ясно, что колония на Ганимеде возникла без разрешения Земли. Колонисты воспользовались методами, которые не одобрялись Землей (не считая особых случаев вроде Свени), и Земля хотела покончить с непослушанием. Но не силой, потому что ученые хотели узнать то, что знал Рулман, а с помощью такого тонкого произведения науки, каковым являлся Свени.

«Мы должны вернуть этих людей!»

Намекалось — прямо этого никто не обещал — что тогда Свени, возможно, трансформируют в человека, и он получит свободу, несравнимую с прогулками по лунной поверхности в сопровождении пяти охранников.

После очередного такого намека обычно начинались ссоры среди научной команды. Любой нормальный человек давно заподозрил бы, что его водят за нос. Свени благодаря системе обучения очень рано стал недоверчивым и подозрительным, но эти обещания давали ему единственную надежду. Выбирать не приходилось. Хотя начало одного разговора заставило его заподозрить, что, кроме сомнений в возможности обратной трансформации адаптантов, существуют и другие проблемы. Эмори тогда взорвался:

— Но, предположим, Рулман был прав и… — Щелк… и звук выключили.

Прав — в чем? И может ли нарушитель закона быть в чем-то правым? Свени этого не знал. Потом был один техник, который сказал: «Стоимость — вот в чем беда терраформирования». Что он имел в виду? Техника тут же выслать из камеры с каким-то неожиданным поручением. Таких случаев было много, но Свени как-то не удавалось сложить эту мозаику в целостную картину. Поэтому решил, что проблемы ученых не имеют прямого отношения к его шансам стать нормальным человеком.

Реальностью обладал лишь приказ. «Мы должны получить их обратно!» Эти слова и были первопричиной, из-за которой Свени сейчас падал вниз головой к поверхности Ганимеда.

3

Адаптанты обнаружили Свени, когда он одолел половину большого перевала — единственную дорогу к их колонии на обрыве плато «эйч». Он никого не узнал, их не было на фотографиях, которые он запомнил. Но его легенду адаптанты приняли охотно. И усталость ему имитировать не пришлось. Гравитация на Ганимеде была для Свени нормальной, его тело было создано и приспособлено как раз к ней, но путь, а тем более подъем в гору оказались долгими и изнурительными.

Свени с удивлением обнаружил, что дорога ему по душе. Впервые он передвигался совершенно один, свободно и без надзора полицейских или объективов телекамер. В этом мире он чувствовал себя дома — в мире без стен. Воздух был густым и вкусным, откуда-то налетали ветра, и температура была заметно ниже той, что поддерживалась в куполе на Луне. Вместо серого потолка висело иссиня-черное небо, на котором поблескивали искорки звезд.

Не нужно было соблюдать осторожность. Слишком легко и приятно было воспринимать Ганимед как дом. Его об этом предупреждали, но он и подумать не мог, что опасность может оказаться не только реальной, но и такой… умиротворяющей, что ли.

Молодой адаптант прошел с ним остаток пути до колонии. Адаптанты — кроме Рулмана — оказались в такой же степени нелюбопытны, как и безымянны. Рулман был другим. Удивление и изрядное недоверие отразились на его лице, когда в комнату ввели Свени. И эти эмоции были такими сильными, что немного испугали Свени.

— Невероятно! — воскликнул Рулман. — Это совершенно невозможно! — Й замолчал, разглядывая вновь прибывшего с макушки до пяток. Выражение изумленного недоверия стало слабее, но ненамного.

Свени в свою очередь осмотрелся. Рулман выглядел старше, чем на фотографиях, но это понятно. Возраст сказался на его внешности даже меньше, чем ожидал Свени. Ученый оказался худощавым, уже начинающим лысеть человеком с покатыми плечами. Брюшко, которое замечалось на фотографиях, исчезло. Очевидно, жизнь на Ганимеде как-то закалила человека. Глаза у Рулмана сидели глубоко, спрятавшись под тенью лохматых бровей, как у совы, и были такие же пронзительные и немигающие.

— Вам следует объяснить, кто вы такой, — изрек Рулман. — И как вы сюда попали. Вы не из наших. Это очевидно.

— Меня зовут Дональд Леверо Свени, — представился пришелец. — Возможно, я не принадлежу к вашему обществу, но моя мама говорила, что я один из вас. И сюда я добрался на ее корабле. Она сказала, что вы меня примете.

Рулман покачал головой.

— Это невозможно, потому что невероятно. Извините меня, мистер Свени, но вы для нас — бомба, снег, свалившийся на голову. Очевидно, вы сын Ширли Леверо. Но как же вы сюда добрались? Как вам удалось до сих пор выжить? Кто вас укрывал, кормил, воспитывал с тех пор, как мы покинули Луну? И, наконец, как вам удалось улизнуть от полиции Порта? Мы знаем, что Порт обнаружил нашу лунную лабораторию еще до того, как мы ее покинули. Я с трудом верю своим глазам — то есть с трудом верю в ваше существование.

Тем не менее выражение недоумения на лице Рулмана смягчалось с каждой минутой. Рулман «сел на крючок», решил Свени. И немудрено: Свени дышал воздухом Ганимеда, легко передвигался в его поле тяготения, и кожа была покрыта мельчайшей пылью спутника Юпитера. Неоспоримый факт среди других фактов.

— Да, ищейки Порта нашли большой купол, — продолжил Свени. — Но им так и не удалось отыскать малый, пилотский. Папа взорвал соединительный тоннель еще до их высадки. Сам он погиб под оползнем. Когда это случилось, я, конечно, был еще клеткой в пробирке.

— М-да-а… — задумчиво произнес Рулман. — Помню, мы засекли приборами корабля взрыв перед самым стартом. Но мы решили, что рейдеры Порта начали обстрел. Они ведь не разрушили большую лабораторию?

— Нет, — согласился Свени. Это Рулману было известно: переговоры между землянами и Луной должны были приниматься даже здесь. Пусть случайная и неполная, но все же информация у беглецов имелась. — Несколько линий внутренней связи уцелело, и мама часто слушала, что там происходит. И я тоже, когда достаточно подрос. Именно таким образом мы и узнали, что колония на Ганимеде еще существует, и ее до сих пор не разбомбили.

— Но где вы брали энергию?

— От собственной стронциевой батареи. Все было надежно экранировано, и полицейские не смогли засечь посторонние поля. Когда батарея начала садиться, мы тайно подключились к основной энергетической линии Порта. Вначале брали понемногу, но когда осмелели, забирали все больше и больше. — Он пожал плечами. — Но они все равно бы нас обнаружили — раньше или позже. Так в конце концов и случилось.

Рулман молчал, и Свени догадался, что его собеседник производит в уме несложный подсчет: сравнивает возраст Свени с 25-летним периодом полураспада стронция и с хронологией адаптантов Ганимеда. Цифры, конечно, отлично совпадали. Легенда, которой его снабдили, учитывала мельчайшие детали, вроде этой.

— И все-таки это поразительно, — сказал Рулман. — При всем моем уважении к вашим словам, мистер Свени, в это трудно поверить. Чтобы Ширли Леверо смогла пережить такие испытания — и совершенно одна, не считая ребенка, к которому она даже не могла прикоснуться рукой. С манипулятором обращаться труднее, чем с атомным реактором. Я помню ее — бледная, всегда немного унылая женщина. Роберт был связан с проектом, и она постоянно попадалась мне на глаза… — он нахмурился, вспоминая. — Она всегда повторяла: «Это дело Роберта». И иначе к проекту не относилась. Он ее не касался.

— Ее ДЕЛОМ был я, — спокойно произнес Свени. Полицейские Порта учили его изображать в голосе горечь и тоску, когда он говорил о матери, но так и не сумели добиться нужной интонации. Но он обнаружил, что если пробарабанить слоги почти подряд, проглатывая окончания, это произведет нужный эффект.

— Вы ее недооцениваете, доктор Рулман. Возможно, она сильно изменилась после гибели папы. Решимости у нее было на десятерых. И она за это в конце получила. Полиция Порта заплатила ей единственной монетой, которой могла платить.

— Мне очень жаль, извините, — мягко сказал Рулман. — Но вам, по крайней мере, удалось спастись. Я уверен, что большего она для вас не могла желать. А откуда взялся корабль, о котором вы упомянули?

— Он всегда у нас был. Как я понял, это папин корабль. Папа спрятал его в природной трубообразной каверне рядом с нашим куполом. Когда полиция ворвалась в мониторную, я выбрался через боковой люк на куполе, пока мама их… задерживала. Я ничего не мог сделать…

— Конечно, конечно, — согласился Рулман. — Вы бы и секунды не выжили в том воздухе. Вы поступили совершенно правильно. Продолжайте.

— В общем, я поднялся на корабль. У меня не было времени спасти кого-то, кроме себя. Они все время меня преследовали, но не стреляли. Кажется, один из их кораблей до сих пор обращается вокруг Ганимеда.

— Мы прочешем небо и все выясним. Но с кораблем все равно ничего не сможем поделать, разве что держать под наблюдением. Очевидно, вы выпрыгнули с парашютом?

— Да. Другой возможности не было. Они меня пытались перехватить во что бы то ни стало. Сейчас они, без сомнения, нашли мой корабль, да и координаты колонии им уже известны.

— О, они им известны с самого начала, с момента основания нашей колонии, — сказал Рулман. — Вы смелы, мистер Свени, и вам сопутствует удача. С вашим появлением вернулось то тревожное чувство, которого я не знал уже много лет, с момента нашего побега. Остается еще одна проблема.

— Какая? Если я могу вам помочь…

— Надо сделать один анализ, — сказал Рулман. — Ваш рассказ кажется весьма правдоподобным, во всяком случае, все факты сходятся. Вы существуете, но мы должны кое в чем убедиться.

— Конечно, — согласился Свени. — Начнем сразу.

Рулман взмахнул рукой и вывел его из кабинета через низкую каменную дверку. Они вышли в коридор, так похожий на переходы подземных поселений на Луне, что Свени даже не старался запомнить дорогу. Естественная гравитация и свежий воздух успокаивали. Не беспокоил Свени и предстоящий анализ. Или эксперты управления Центра достаточно правильно «склеили» его, Свени, или… или у него уже не будет шанса стать настоящим человеком.

Кивком Рулман направил Свени в проем новой двери. Они оказались в прямоугольной комнате с низким потолком, десятком лабораторных столов и множеством разнообразных стеклянных предметов. Как и во всех помещениях на Луне, работали кондиционеры. Кто-то вышел из-за дистиллятора, в котором бурлила какая-то жидкость. Свени увидел, что это невысокая девушка с блестящими волосами, белыми ладонями и аккуратными маленькими ногами. На ней были белая рабочая куртка и сливового цвета юбка.

— Здравствуйте, доктор Рулман, — обратилась она к ученому. — Могу я чем-то помочь?

— Можешь, если оставишь ненадолго без присмотра дистиллятор, Майк. У нас новичок. Мне нужен тест на идентификацию. Справишься?

— Думаю, смогу. Надо только приготовить сыворотку. — Она подошла к другому столу, достала ампулы и принялась их встряхивать, рассматривая на просвет в лучах настольной лампы.

Свени наблюдал за ней. Он и раньше видел женщин-техников, но все они были так… далеки, и никто из них не держался с такой свободной грацией. У него немного закружилась голова, и он понадеялся, что его некоторое время ни о чем не будут спрашивать. Ладони вспотели, и так пульсировала кровь, что он испугался, как бы не заплакать.

Он неожиданно почувствовал себя мужчиной, и ему это совсем не понравилось.

Но его осторожность куда-то пропала. Он вспомнил, что девушка при его появлении совсем не удивилась, как и те адаптанты, что привели его в колонию. Почему? Доктор Рулман, наверняка, не был единственным, знавшим всех членов колонии в лицо, но он-то удивился при виде нового человека. К сегодняшнему дню поселенцы Ганимеда должны были изучить лица друг друга до мельчайшей морщинки, помнить наизусть жесты, манеры поведения, все достоинства и недостатки товарищей.

Девушка взяла Свени за руку, и на миг цепочка его мыслей прервалась. Что-то больно укололо его в кончик среднего пальца, и Майк стала отбирать капли крови Свени, перенося в лужицы голубоватой жидкости, расположенные на стеклянной пластинке. Такие стекла Свени уже доводилось видеть — предметные стекла микроскопов.

Его мысли неохотно вернулись к главному вопросу. Почему местная молодежь не удивилась его появлению? Может, все дело в возрасте? Колонисты-основатели должны знать любого товарища в лицо, но колонисты второго поколения могут вовсе не удивиться, увидев незнакомое лицо.

Второе поколение?.. Значит, колонисты могли иметь детей! Об этом Свени и понятия не имел: на Луне о детях не упоминали. Конечно, лично для Свени это ничего не меняло. Ни в малейшей степени.

— Вы дрожите! — обеспокоено сказала девушка. — Я старалась уколоть не очень больно. Может, вы лучше присядете?

— Садитесь, садитесь! — тут же воскликнул Рулман. — Вам и так пришлось перенести большое напряжение. Ручаюсь, все пройдет через минуту.

Свени опустился на табурет и постарался поскорее освободить голову от посторонних мыслей. Девушка и Рулман тоже уселись возле стола, изучая в микроскоп пятнышки крови Свени.

— Группа крови нулевая, резус-фактор отрицательный, — сказала девушка. Рулман стал записывать. — Ц — отрицательная, CDE/CDF, Лютерн-А — отрицательная, Колли-Седане — отрицательная, Льюис-А — минус, Б — плюс.

— Гмм, — протянул Рулман, слив все звуки в один. — Даффи-А — минус, Джейн-А и У — плюс, иммунопластичность по Бредмери — четыре, несерповидная. Очень чисто. Что скажешь, Майк?

— Хотите, чтобы я сравнила данные? — спросила девушка, задумчиво глядя на Свени.

Рулман кивнул, девушка подошла к Свени, и в другом его пальце появилась еще одна дырочка. Когда она отошла, Свени услышал новый щелчок пружинного ланцета. Он увидел, как из него выскользнула игла и коснулась пальца девушки. Наступила тишина.

— Совпадает, доктор Рулман.

Рулман повернулся к Свени и впервые с момента их встречи улыбнулся.

— Вы прошли тест, — сказал он с явным и неподдельным удовлетворением. — Добро пожаловать, мистер Свени. Теперь нам необходимо вернуться в мой кабинет, там мы сможем поговорить о вашем устройстве и работе. Работы у нас очень много. Спасибо, Майк.

— Всегда к вашим услугам, доктор Рулман. До свидания, Свени, очевидно, мы с вами еще не раз встретимся.

Свени неуклюже кивнул в ответ и только в кабинете Рулмана окончательно пришел в себя.

— Для чего был этот анализ, доктор Рулман? Вы определяли параметры моей крови? И что вы можете сказать?

— Для меня он означал и означает вашу честность, — сказал Рулман. — Группа крови и другие факторы передаются по наследству. Они очень строго следуют законам Менделя. И параметры вашей крови показывают, что вы и в самом деле тот, за кого себя выдаете — потомок Боба Свени и Ширли Леверо.

— Понимаю. Но вы сравнивали мою кровь с кровью девушки. Для чего?

— Для уточнения некоторых частных факторов, возможных только внутри семьи, но невозможных в общей массе людей. Видите ли, мистер Свени, по нашим данным, Микаэла Леверо — ваша племянница.

4

По крайней мере, в десятый раз за последние два месяца Майк в изумлении уставилась на Свени. Она была удивлена и встревожена одновременно.

— И кто только, — спросила она, — вбил тебе это в голову?

Вопрос, как и всегда, таил в себе опасность, но Свени не медлил с ответом. Майк уже привыкла, что он медленно отвечает на вопросы, а иногда словно и вовсе их не слышит. Необходимость в осторожности была для Свени абсолютно очевидной, и он оттягивал момент, когда его уловки будут раскрыты. Пока что не появилось подозрений, что он сознательно избегает трудных или опасных для него тем.

Но рано или поздно они возникнут, и в этом Свени был уверен. Он не имел опыта обращения с женщинами, но успел уверовать, что Майк — исключительная представительница прекрасного пола. Быстрота ее восприятия иногда казалась ему телепатическим ясновидением. Он обдумывал ответ, облокотившись о поручень и глядя вниз во Впадину. С каждым днем время обдумывания приходилось сокращать, хотя вопросы не становились проще.

— Полиция Порта, — сказал он. — На такой вопрос у меня есть два ответа, Майк. Если я не мог узнать что-то от мамы, тогда источником информации для меня была полиция. Их разговоры я подслушивал по уцелевшим линиям связи.

Майк тоже смотрела вниз, в туман Впадины. Стоял теплый летний день, и очень долгий — в три с половиной земных дня. Спутник сейчас находился на солнечной стороне Юпитера и вместе с ним все ближе подходил к Солнцу. Ветер, обдувавший камни долины, был нежен, оставляя в неподвижности гигантские побеги ползучих растений, заполнявших дно долины множеством жестких листьев, похожих на миллионы зелено-голубых лент Мебиуса.

Внизу все казалось погруженным в спокойствие, хотя спокойствия там как раз и не было. Гранитные корни ползунов, используя короткое время рассвета, настойчиво вгрызались в стены долины, рождая новые деревья и новые осколки. В теплую погоду лед-4 скачками превращался в лед-3, с грохотом меняя свой объем, и кристаллическая вода вызывала обвалы и оползни, раскалывая скальный массив на глыбы. Свени знал физику процесса — такое случалось и на Луне. Но там происходила перекристаллизация льда-1 в слоях гипса. Конечный же результат был одинаков — скальные оползни.

Отдаленный грохот, приглушенный расстоянием шум далеких подвижек грунта, — все это были обычные летние звуки активности Впадины. И для уха Свени они казались такими же мирными, как и жужжание пчелы для уха землянина, хотя Свени, конечно, никогда не видел пчел, а только читал в книгах. Ганимед был восхитительным миром, хотя и не для человека-землянина, особенно не для землянина.

— Не понимаю, зачем полицейские то и дело врали друг другу, — сказала Майк. — Они же прекрасно знают, что никакого космического пиратства мы не ведем. Мы даже ни разу не взлетали с Ганимеда. Мы и не могли бы взлететь, даже если бы захотели. Зачем же им нужно было делать вид, что они этого не знают, особенно если не подозревали, что их подслушивают. Это бессмысленно.

— Не знаю, — ответил Свени. — Мне никогда и в голову не приходило, что они говорят неправду. Если бы я заподозрил их во лжи, то стал бы искать намеки или улики, пытаясь выяснить, почему же они лгут. Но у меня этого и в мыслях не было. А теперь уже поздно — остается только гадать.

— Но ты наверняка что-то слышал. То, чего не можешь вспомнить, хотя в памяти это сохранилось. Это слушал ты, а не я. Постарайся припомнить, Дон.

— Возможно, — сказал Свени, — они не знали, что говорят неправду. Нет закона, где бы говорилось, что полицейский обязан получать от начальства только правдивую информацию. Начально — на Земле, а я и полицейские находились на Луне. А говорили они вполне убедительно. Тема эта возникала в их разговорах то и дело, как бы невзначай. Словно они обо всем хорошо знали и были во всем уверены. Уверены в том, что Ганимед грабит пассажирские лайнеры везде вплоть до орбиты Марса. Для них это был факт. Вот как я об этом узнал.

— Звучит правдоподобно, — согласилась Майк. Тем не менее на Свени она не смотрела. Наклонила голову и всматривалась во Впадину, сцепив перед собой ладони. Ее маленькие груди касались поручней. Свени глубоко вздохнул. Запах ползучих стеблей и жестких листьев вдруг стал казаться странно тревожным.

— Скажи, Дон, — произнесла она, — когда ты впервые услышал разговор полицейских на эту тему?

Вопрос внезапно, словно щелчком кнута, вернул его к главной проблеме — выживанию, оставив в мозгу красный вздувшийся рубец. Майк была опасна, очень опасна, и он ни на миг не должен этого забывать.

— Когда? — переспросил он. — Точно не помню. Все дни были на одно лицо. Где-то ближе к концу. Еще мальчиком я привык, что они говорят о нас, как о преступниках. И я не мог понять, почему. Потом решил: потому, что мы такие. Но для меня такой ответ не имел смысла. И я, и мама никогда не нападали на космические лайнеры, уж в этом я был уверен.

— Значит, уже в конце. Я так и думала. Они начали вести такие разговоры примерно тогда, когда энергия вашей батареи уже подходила к концу. Правильно?

Свени долго обдумывал вопрос — раза в два дольше, чем обычно. В присутствии Майк такая пауза была опасна. Он уже знал, куда ведут разговоры с Майк. Быстрый ответ таил в себе смертельную опасность. Нужно было создать видимость мучительных воспоминаний, выжимания информации из прошлого. Информации, как бы бессмысленной для Свени.

Некоторое время спустя он сказал:

— Да, это действительно примерно тогда и началось. Я стал сокращать длительность подслушивания. Энергии оно брало не много, но ее надо было сберегать. Она нам была жизненно необходима. Возможно, я пропустил нечто важное, что объясняло бы эту ложь. Это вполне возможно.

— Нет, — мрачно сказала Майк. — Думаю, ты услышал все, что мог услышать. Все, что ты должен был услышать. ДОЛЖЕН! И думаю, ты истолковал услышанное именно так, как этого хотели они, Дон.

— Может, так оно и было, — медленно произнес Свени, — но не забывай, что я тогда был мальчишкой. Я все воспринимал буквально. Но тогда получается, что они прекрасно знали о нашем существовании. Странно. Кажется, мы тогда еще не начали красть у них энергию. Мы все еще планировали установить на поверхности солнечную батарею.

— Нет, нет, они наверняка знали о вашем существовании еще за несколько лет до налета на купол, до того, как вы начали подключаться к их линии. Рулман недавно как раз об этом говорил. Есть очень простые способы засечь утечку или подключение к телефонной сети. Да и вашу стронциевую батарею тоже не удалось бы долго скрывать. Они выжидали до тех пор, пока не оказались уверены, что смогут вас захватить наверняка. А тем временем скармливали вам дешевую дезинформацию, когда вы их подслушивали.

Так был положен конец легенде, придуманной для Свени полицейскими. Только максимум тупости, который она предполагала в адаптантах, позволил ей продержаться два месяца. Ведь никто не станет оберегать себя от опасности прослыть стопроцентным дебилом в глазах оппонента. Такой прием позволил Свени протянуть два месяца. Но не триста дней.

— Но зачем все-таки надо было лгать? — спросил Свени. — Они ведь спешили нас убить, как только появится возможность сделать это, не повредив купола и его оборудование. Какая им разница, что мы станем думать?

— Пытка, — мрачно сказала Майк, выпрямившись и сомкнув пальцы вокруг ограждения, словно птица, севшая на ветку. Она смотрела на далекую горную гряду на другой стороне Впадины. — Они хотели заставить вас думать, что все, к чему стремились адаптанты, о чем мечтали — рухнуло, а они сами деградировали до обыкновенных преступников. А раз немедленно захватить тебя и твою мать они не могли, то забавлялись, а сами готовились к нападению. Наверное, рассчитывали размягчить вашу волю, спровоцировать на какую-то ошибку, промах, который облегчил бы им задачу. Им это просто нравилось. Приводило в хорошее настроение.

После недолгой паузы Свени сказал:

— Не знаю, Майк. Может, так и было, а может, и нет. Точно не скажу.

Она вдруг повернулась к нему и взяла за руку. Ее голубые глаза были прозрачны, как два кристалла.

— Откуда же тебе знать? — ее пальцы глубоко вдавились в руку Свени. — Кто мог тебе рассказать? Земля знает о нас только ложь и ничего кроме лжи. Ты эту ложь должен забыть — все! Словно ты родился только сейчас. Ты только сейчас РОДИЛСЯ, Свени. Только сейчас, поверь мне. Все, чем они напичкали тебя — ложь. Теперь ты начнешь узнавать правду с самого начала, как ребенок.

Она еще мгновение не отпускала его, словно хотела встряхнуть. Свени не знал, что сказать, какое выражение изобразить на лице. Но то, что он испытал на самом деле, было ему неизвестно. Он не осмеливался выдать свое чувство, отпустить на волю. Девушка яростно смотрела ему в глаза, и он не смел даже моргнуть.

Он и в самом деле родился недавно, родился мертвым.

Пальцы девушки внезапно разжались. Майк бессильно опустила руки. Теперь она снова смотрела в сторону Впадины, где возвышался горный хребет.

— Все зря, — сказала она глухо. — Извини. Хорошенький же у нас получился разговор племянницы с дядюшкой.

— Ничего, Майк, не расстраивайся. Мне было очень интересно.

— Не сомневаюсь… Пойдем, пройдемся немного, Дон. Меня уже тошнит от этого пейзажа Впадины. — Она широкими шагами направилась к нависающему каменному склону горы, под которым жила колония. Свени смотрел ей вслед, и его льдистая кровь бурно пульсировала. Как ужасно, когда теряешь способность думать. Он никогда не испытывал подобного головокружения, пока не встретил Майк Леверо. Временами оно становилось легче, но никогда не уходило полностью. Он был одновременно и рад, и опечален тем, что его генетическая связь с этой девушкой — ведь он был действительно адаптированный сын Ширли Леверо — в соответствии с земными обычаями, недопустимое кровосмешение. Но в действительности земные табу не имели силы здесь, на Ганимеде, колонисты такие запреты отбросили. И Рулман объяснил почему.

— Можешь особенно об этом не волноваться, — сказал он еще в первый день в лицо пораженному Свени. — У нас нет никаких генетических причин опасаться внутреннего скрещивания. Даже наоборот. В таких маленьких группках, как наша, где нет притока свежих генов извне, генетическое смещение — основной эволюционный фактор. Если мы не предпримем мер, то с каждым поколением потеря незакрепленных генов будет увеличиваться. Этого мы, естественно, допустить не можем. Иначе в нашей группе исчезнут индивидуальности. Все станут одинаковыми. Никакое табу не оправдывает такого исхода.

Увлекшись, Рулман прочел Свени целую лекцию. Он объяснил, что, позволив скрещиваться родственникам, генетического смещения они не остановят. И в некотором отношении эффект получится обратный — смещение усилится. Колония предприняла меры, которые принесут плоды в восьмом поколении. К этому моменту Рулман уже употреблял такие слова, как аллель, изоморф, летальная рецессия и царапал на полупрозрачном листке слюды на столе генетические формулы. Потом, подняв голову, он увидел, что совершенно замучил своего слушателя. И это показалось доктору весьма забавным.

Свени не обратил внимания на насмешку ученого. Он прекрасно осознавал свое невежество. К тому же планы колонии ему были безразличны. Целью его на Ганимеде как раз и была задача положить конец существованию колонии. Свени и раньше предполагал, что его поступками станет управлять безысходное одиночество. Но поразился, когда понял, что такое же одиночество тяготеет над всей колонией, за исключением разве что Рулмана.

Майк оглянулась и, нахмурившись, призвала его поторопиться. Свени поспешил за ней, но внутренне не расслабился, стараясь размышлять.

Многое из того, что он узнал в последнее время в колонии, если ему не лгали, — не мог же он все проверить — выдерживало проверку на истинность. Порой факты перечеркивали то, что он узнал от полицейских инструкторов Порта. Полицейские, например, говорили, что пиратство на пассажирских линиях преследовало две цели: пополнение запасов пищи, оборудования, инструментов, а самое главное — увеличение числа колонистов путем принудительной адаптации пленников.

По крайней мере, на данный момент никакого пиратства не существовало, в этом Свени уже убедился и верил Майк, что его и в прошлом не было. Тот, кто разбирается в баллистике пространственной навигации, поймет, что пиратство в космосе — вещь невозможная. Игра не стоит свеч, затраты никогда не окупились бы. Но имелся и еще один довод. Цель, которую полицейские приписывали колонистам, нелепа. Колонисты Ганимеда вполне могли увеличить свою численность естественным путем, не говоря уже о том, что совершенно невозможно трансформировать взрослого человека в адаптанта. Пантропологи должны работать с яйцеклеткой еще до ее оплодотворения, как со Свени. Но это же касалось и обратной операции, и осознание потрясло внутренний мир Свени. Невозможно превратить адаптанта в обычного человека земного типа. Обещание, которое манило Свени, оказалось зданием без фундамента. И если возможность обратной трансформации взрослого человека в землянина и существовала, то знал об этом лишь один Рулман. Свени же был сверхосторожен, он прямых вопросов не задавал. Ученый и без того сделал небезопасные выводы из тех фактов, которые подготовили полицейские Порта, снабдив ими Свени. Он за два месяца научился уважать смелость и решительность Рулмана, но боялся его проницательности. И оставался еще открытым вопрос преступления, которое якобы совершили колонисты Ганимеда.

«Мы должны вернуть этих людей». Почему? Потому что мы должны знать то, что знают они. Но почему бы ни спросить у них прямо? Они не скажут. Почему не скажут? Потому что боятся. Они совершили преступление и должны понести наказание. Что же они сделали? Молчание.

Итак, состав преступления адаптантов до сих пор неясен. Они не совершали налетов на пассажирские лайнеры! Но даже если бы ганимедяне совершили невозможное и ограбили лайнер, взяв его на абордаж, то при чем тут первоначальное преступление, положившее начало самой пантропологии? Какое же ужасное преступление совершили родители адаптантов, если дети их оказались заброшенными на Ганимед навсегда? Дети не должны отвечать за то давнее преступление, это ясно. Дети даже никогда не были на Земле. Они были рождены на Луне и там же воспитаны в строгой тайне от всего мира. И то, что колонисты должны понести наказание за какой-то давний грех, и потому их необходимо вернуть под власть Земли, тоже оказалось обманом, как и приписываемое им пиратство. Если преступление совершилось на Земле, его совершили земные люди, но ни в коей мере не адаптанты, ледяные потомки которых скитались сейчас по Ганимеду. Никто из гани-медян преступления совершить не мог.

Кроме Рулмана, конечно. И на Луне, и на Ганимеде было принято считать, что Рулман был когда-то нормальным человеком и жил на Земле. Это совершенно невозможно, но так почему-то считали. Рулман не отрицал, но и не давал прямого ответа. Возможно, преступление совершил он один, поскольку никого другого он втянуть не мог.

Но КАКОЕ преступление? Этого на Ганимеде никто не знал или же не хотел рассказать Свени. Никто из колонистов в эту легенду не верил. Большинство считало, что причина нелюбви землян — кардинальное отличие от них. Небольшая группа адаптанов считала, что само появление и развитие пантропологии и есть преступление. В пантропологии Рулман, конечно, повинен, если это можно назвать виной.

Почему пантропология или ее практическое применение должны рассматриваться как преступление — это для Свени оставалось загадкой. Но он многого не знал о законах, управляющих жизнью на Земле, и не стал тратить время, ломая над этим голову. Если Земля утверждала, что изобретение и использование пантропологии — преступление, тогда так оно и есть. И полицейские в Порту настойчиво внушали Свени, что он обязательно должен вернуть в их руки Рулмана, пусть даже все остальные пункты задания будут провалены. Но почему, этого власти Порта так ему и не сказали. И если пантропология — преступление, то полицейские тоже совершили его, создав Свени?

Свени прибавил шаг. Майк уже исчезла под нависшим над входом каменным козырьком. И теперь он не знал, в какое из десяти маленьких отверстий пещеры она вошла. Сам он знал лишь два из этих коридоров под горой. А сеть ходов была настоящим лабиринтом, и неспроста. Высверливая тоннели для своего дома, адаптанты никогда не забывали о возможности появления людей в скафандрах, которые могут прилететь на Ганимед. Человек, попавший в лабиринт колонистов, уже никогда не нашел бы дорогу обратно. И никогда не отыскал бы здесь адаптантов. Ходы запоминали, ибо никаких карт лабиринтов не существовало, и колонисты строго соблюдали закон, запрещавший их составление.

Свени уже познакомился примерно с половиной коридоров, постаравшись запомнить. И если он не встретит кого-нибудь, то может рассчитывать на то, что раньше или позже попадет в знакомый сектор.

Первым встреченным объектом оказался сам доктор Рулман. Ученый вышел из тоннеля, который под острым углом пересекался с тем, где шел Свени. Доктор уходил прочь, так и не заметив юношу. После секундного колебания Свени последовал за ним, стараясь не производить шума. Шорох вентиляторов помогал ему.

У Рулмана была привычка куда-то исчезать на полдня, день или даже на неделю. Те, кто знал, куда и зачем исчезает доктор, держали язык за зубами. Теперь у Свени появился шанс узнать, где же скрывается доктор. Вполне возможно, что исчезновение Рулмана было связано с приближающимися метеорологическими кризисами, о чем все чаще приходилось слышать Свени. С другой стороны… Небольшое расследование вреда не принесет.

Рулман шагал быстро, опустив голову, словно маршрут был ему знаком до автоматизма и перемещением в этом лабиринте надежно управляла привычка. Один раз Свени едва не потерял доктора и из осторожности немного сократил дистанцию. Достаточно запутанный лабиринт предлагал Свени множество убежищ, где он мог мгновенно затаиться, вздумай Рулман неожиданно обернуться. На ходу ученый что-то бормотал — совершенно непредсказуемый, но упорядоченный набор звуков, похожих на напев. Они не имели для Свени никакого смысла. Ученый не включал никаких охранных механизмов — это было совершенно ясно, так как Свени шел тем же путем, не встречая сопротивления. Наверное, доктор издавал звуки непроизвольно.

Свени был озадачен. Он впервые слышал, что Рулман что-то напевает.

Скала под ногами Свени медленно, но верно пошла вниз. Одновременно он обратил внимание, что воздух стал заметно теплее. Температура повышалась с каждой минутой. В воздухе ощущался негромкий пульс работающих машин.

Становилось жарко, но Рулман не замедлил шага. Пульсирующий шум — Свени уже смог определить, что это работа мощных насосов — тоже усилился. Теперь доктор и его преследователь шли по длинному прямому коридору, вдоль которого мелькали закрытые двери. Именно двери, а не входы в другие тоннели. Коридор был плохо освещен, но тем не менее Свени позволил Рулману уйти немного вперед. К облегчению Свени, у которого от шума даже немного закружилась голова, гул машин начал слабеть. Рулман же, кажется, вообще не обращал на него внимания.

В конце коридора доктор неожиданно нырнул в боковой проход, ведущий к каменной лестнице. Вниз ощутимо дул теплый ветер. Свени понимал, что теплый воздух должен бы подниматься вверх, но вентиляторов здесь не заметил. Так как сквозняк мог его выдать, донеся до Рулмана звук шагов, Свени удвоил осторожность.

Когда он ступил на последнюю ступеньку, Рулман исчез из виду. Вдоль внутреннего изгиба коридора стояли приземистые машины, от каждой уходили в стену мощные связки гофрированных труб. Именно эти машины и производили тот шум, что он слышал.

Здесь снова похолодало, стало слишком холодно, если учесть поток теплого воздуха, дувший вниз по лестнице. Что-то странное происходит здесь с законами термодинамики, подумал Свени. Он осторожно шел вперед. Пройдя несколько шагов, миновал первую машину, трубы которой излучали ощутимый холод — и обнаружил воздушный шлюз. Именно шлюз, сомнений не было. Более того, кто-то недавно им воспользовался: наружная дверь была задраена, но сигнальная лампочка показывала, что внутри кто-то находится. Рядом в нише стены виднелись держатели скафандров, пустые и раскрытые.

Но все стало ясно, когда Свени прочитал надпись над дверью шлюза. Она гласила:

Лаборатория пантропологии № 1

ОПАСНО! НЕ ВХОДИТЬ!

В порыве паники Свени попятился от люка, словно человек, который отпрыгивает в сторону при виде надписи «50 киловольт». Ему это сразу напоминает об электрическом стуле. Теперь все стало ясно. С термодинамикой тоже все в порядке, просто Свени оказался внутри громадного холодильника. Насосы действительно были тепловыми насосами. И их гофрированные трубы не покрылись изморозью только потому, что в атмосфере Ганимеда не было водяных паров. Насосы переправляли тепло из воздуха через каменную стену в лабораторию.

Не удивительно, что лаборатория изолирована от остальной части лабиринта воздушным шлюзом, и Рулману пришлось надеть скафандр, чтобы войти.

По ту сторону шлюза было жарко. Слишком жарко для адаптанта. Но для КАКОГО адаптанта?

Зачем Рулману здесь лаборатория пантропологии? То, что происходило в лаборатории, явно было чуждо условиям Ганимеда, равно как и эти условия чужды и враждебны земным.

А относится в Б, как Б к чему? С? Или А?

Неужели Рулман, несмотря на невозможность такого проекта, пытается переадаптировать людей колонии к земным условиям?

Определенно, по эту сторону камеры имеются индикаторы, с помощью которых можно получить информацию о параметрах среды внутри лаборатории. Они и нашлись в небольшом, прикрытом сверху козырьком углублении, которое Свени поначалу не заметил. Циферблаты показывали:

Температура по Фаренгейту: 59; давление в миллибарах: 614; точка росы: 47; давление кислорода, мм. рт. столба: 140.

Некоторые из показателей ничего не говорили Свени, он раньше не сталкивался с обозначением давления в миллибарах и не знал, как рассчитывать влажность воздуха по точке росы. Со шкалой по Фаренгейту он был знаком, но настолько смутно, что уже забыл, как переводить градусы Фаренгейта в градусы Цельсия.

Но…

«Давление кислорода!»

Только для одной планеты, только для нее одной этот показатель что-то означал.

Свени повернулся и бросился прочь.

5

Свени уже не бежал, когда достиг кабинета Рулмана, хотя по-прежнему тяжело дышал. Чувствуя, что не сможет вернуться обратным путем, где накатывает волнами тепло, он направился в противоположную сторону — мимо гигантских теплообменников. Пришлось пробежать мили три, и по пути он совершил еще несколько открытий, потрясших его не меньше первого.

Свени даже усомнился в своем рассудке. Но решил выяснить все до конца. Теперь самым главным был ответ на вопрос: разрушатся или подтвердятся его надежды, с которыми он так долго жил?

Рулман уже вернулся в кабинет, и его почти непробиваемым кольцом окружали помощники. Свени протиснулся вперед, крепко сжав зубы.

— На этот раз придется задраить все люки, — говорил Рулман в микрофон. — Фронт давления слишком высок, и мы не можем полагаться на наружные шлюзы. Займись инструктажем, чтобы каждый знал, что ему предстоит делать, как только прозвучит сигнал тревоги. Опасайтесь попасть в ловушку между двумя закрывшимися шлюзами. В этом году непогода может начаться совершенно неожиданно, мы и глазом моргнуть не успеем.

В ответ послышалось неразборчивое бормотание, и динамик отключился.

— Халлам, как дела с уборкой урожая? Осталось меньше недели, ты это знаешь.

— Да, доктор Рулман, думаю, мы успеем.

— И, пожалуй, еще… А, привет, Дональд. Что с тобой? Вид у тебя неважный. Как видишь, я немного занят, поэтому постарайся покороче.

— Я постараюсь, — заверил Свени. — Если бы я смог поговорить с вами с глазу на глаз, то уложился бы в один вопрос. Всего несколько секунд.

Рыжие брови Рулмана удивленно поднялись, он внимательно посмотрел в лицо Свени и медленно поднялся.

— Тогда перейдем вот сюда, в эту дверь. Итак, молодой человек, выкладывайте. Надвигается ураган, и времени остается очень и очень мало.

— Хорошо, — сказал Свени, глубоко вздохнув. — Итак, возможно ли трансформировать адаптанта в нормального человека? Нормального земного человека?

— Я понял, ты побывал на тех этажах, — сказал наконец ученый, постукивая пальцами по подбородку. — И по твоему вопросу я понял, что Ширли Леверо почему-то оставила тебя в полном неведении относительно некоторых вещей. Твое образование, гм, вспоминается затертая фраза — оставляет желать лучшего. Но об этом мы пока не будем.

Ответ на второй вопрос — в любом случае — НЕТ! Ты никогда не сможешь нормально жить ни в каком другом месте, кроме Ганимеда. И скажу тебе еще кое-что, о чем должна была сказать тебе мама: ты должен быть чертовски этому рад.

— Почему я должен быть этому рад? — почти равнодушно спросил Свени.

— Потому что, как и все обитатели этой колонии, имеешь тип крови «джей» плюс. Это факт, который не скрывали от тебя с самого первого дня, но ты на него почему-то не обратил внимания. Или не понял его особого значения. Такая кровь ничего опасного для тебя не несет, но только здесь, на Ганимеде. Земные люди с кровью этого типа предрасположены к заболеванию раком. Рак для них так же опасен, как рана для гемофилика, который со своей несвертываемостью крови может умереть от пустяковой царапины.

Заметь, что если бы ты каким-то чудом превратился в обыкновенного земного человека, Дональд, это стало бы твоим смертным приговором. Поэтому я и говорю, что ты должен радоваться, что этого никогда не случится. Чертовски радоваться!

6

Метеорологический кризис на Ганимеде получил такое название только благодаря своим обитателям. Не будь на Ганимеде колонии, они проходили бы незамеченными. Кризис достигает своего максимума и расцвета примерно раз в одиннадцать лет и девять месяцев, когда Юпитер и его многочисленная семья из пятнадцати спутников ближе всего подходит к Солнцу.

Эксцентриситет орбиты Юпитера составляет всего 0,0484, что очень мало для эллипса со средним фокальным расстоянием в 483 300 000 миль. И тем не менее в перигелии Юпитер на целых десять миллиардов километров ближе к Солнцу, чем в афелии. Погода на Юпитере, и без того дьявольская, в этот момент становится просто неописуемой. То же, хотя и в меньших масштабах, происходит и на Ганимеде.

Температура в этот момент не поднимается так высоко, чтобы начала таять шапка льда на Трезубце Нептуна, но достаточно, чтобы обитатели начинали ощущать пары льда-3 в атмосфере. На Земле никому и в голову не пришло бы назвать результат этого процесса влажностью, но погода на Ганимеде встает на дыбы даже от подобных микроскопических изменений. Атмосфера, которая обычно ВООБЩЕ не содержит водяных паров, реагирует стремительно. Она начинает разогреваться. Это раз. Цикл затихает через несколько колебаний, но результат от этого не менее зловещий.

Как понял Свени, колония довольно спокойно и без особых трудностей пережила один такой период, просто отступив под гору. Но по многим причинам повторить эту тактику невозможно. Теперь снаружи имелись полустационарные установки (погодные станции, обсерватория, радиомаяки, геодезические знаки). Их можно было демонтировать, лишь потратив массу времени и еще больше затратив потом на восстановление. Более того, некоторые из этих устройств будут необходимы для наблюдения за продвижением кризиса и, следовательно, должны оставаться на местах.

— И не подумайте, что нас надежно прикроет гора, — сказал Рулман на общем собрании колонистов, сошедшихся в самую большую пещеру подземного лабиринта. — Я вам напоминаю, что кризис в этом году совпадает с максимумом активности солнечных пятен. Все знают, что они делают с погодой на самом Юпитере. И должны ждать схожего эффекта на Ганимеде. Неприятности будут в любом случае, несмотря на самую тщательную подготовку. Мы можем надеяться только на то, что неизбежные потери окажутся небольшими. И если кто-то надеется, что мы отделаемся малым испугом, пусть послушает меня еще минуту.

Последовала хорошо рассчитанная драматическая пауза. Аудитория затаила дыхание. Ветер, завывающий снаружи, слышался даже здесь. Этот вой напоминал, что в разгар бури все выходы будут тщательно перекрыты, и во всей колонии под горой придется дышать воздухом, прошедшим полный цикл очистки. Секунду спустя по залу пронесся общий вздох — невеселый вздох в предчувствии нелегкого будущего.

Рулман улыбнулся.

— Я не хочу вас пугать, — заявил он. — Мы продержимся. Но я не потерплю никакой расхлябанности, особенно во время подготовки к кризису. Крайне важно на этот раз сохранить наружные станции. Они нам очень понадобятся еще до конца юпитерианского года — если все пойдет хорошо, конечно.

Улыбка неожиданно погасла.

— Думаю, нет нужды говорить, как нам важно завершить проект строго по графику, — тихо сказал Рулман. — Возможно, у колонистов не останется времени, когда полиция Порта возьмется за нас по-настоящему. Удивительно, что они до сих пор этого не сделали, учитывая, что мы скрываем беглеца, за которым полиция гналась почти до самой атмосферы. Мы не можем рассчитывать, что они дадут нам неограниченный запас времени.

Для тех, кто знаком с проектом, я хочу в общих чертах напомнить, что, возможно, все космическое будущее человечества может зависеть от нашего проекта. Мы не можем себе позволить поражения — со стороны Земли или местных природных сил. Если мы поддадимся, то потеряет смысл наша долгая борьба за выживание. Я рассчитываю на каждого из вас.

Трудно было разобраться, о чем говорит Рулман, упоминая о «проекте». Ясно одно, это имеет какое-то отношение к пантропологической лаборатории внизу. И к первому кораблю колонии, который, как неожиданно вспомнил Свени, был упрятан в трубе стартовой шахты, почти такой же, как на Луне, из которой стартовал корабль Свени, унося к свободной и полной неожиданностей жизни. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: корабль готов к дальнему перелету маленькой группы людей или наоборот — к короткой экспедиции большой группы.

Свени ничего не знал о проекте, кроме того, что это долгосрочная программа колонистов по закреплению генов. Возможно, единственная связь двух «проектов» заключалась в их долгосрочности.

В любом случае Свени был достаточно осторожен и вопросов не задавал. Но внутри него началась буря, значительно обогнавшая бурю снаружи. И для Свени то, что происходило в нем, было значительно важнее погоды на Ганимеде или любой другой планете. Он не умел думать в масштабах общества, пусть и небольшого. Воззвания Рулмана казались ему совершенно непонятными. Он был самым законченным типом эгоиста в Солнечной системе, но не по натуре, а по замыслу.

Возможно, Рулман это чувствовал. Так или иначе, но задание, которое от него получил Свени, было идеальной ссылкой для человека, более всего боявшегося одиночества. Рулман переложил груз невыносимо тяжелого решения на плечи того, кому и надлежало это решение принять. Или же изолировал шпиона властей Порта, поместив его в такое место, где тот мог причинить колонии меньше всего вреда, пока внимание колонии обращено на иные проблемы. Но, вероятнее всего, мотивы ученого были совершенно другими. Значение имел лишь поступок. Итак, Свени оказался в полной изоляции.

Рулман отправил его на южную полярную метеостанцию на весь долгий срок чрезвычайного положения.

Делать там было почти нечего. Только смотреть, как наметает у окон метановый «снег», и поддерживать станцию в приемлемом рабочем состоянии. Так как приборы передавали данные в автоматическом режиме, особой заботы они не требовали. Возможно, в разгар погодного кризиса у Свени и появились бы дела поважнее. А может, и нет. Это еще предстояло выяснить.

А пока у него появилось достаточно времени, чтобы задавать вопросы, но обращаться было не к кому, кроме самого себя. Или ко все более усиливающемуся ветру.

Свени использовал передышку. Он вернулся пешком к отметке «эйч» на карте Хови, отыскал там свой закопанный передатчик. Потом вернулся на метеостанцию. На это ушло одиннадцать дней. Путешествие потребовало от него таких усилий, заставило пережить такие лишения, что узнай про них Джек Лондон, он смог бы из эпопеи Свени сделать прекрасную повесть. Для Свени же усилия ничего не значили: он не знал даже, воспользуется ли передатчиком, когда вернется на станцию. А что до саги его одиночного путешествия, то о сагах он и понятия не имел. Он даже не сознавал, что переход был необыкновенно тяжелым. Ему не с чем было сравнивать, ведь за свою жизнь он не прочел ни одной книги. Все вещи соизмерялись воздействием. И он продолжал себе задавать вопросы. Найдя ответы, он мог бы действовать в соответствии с ними. Если только удастся их отыскать.

Возвращаясь на станцию, он заметил птицу-пинну. Почувствовав человека, она тут же зарылась в ближайший сугроб. Он больше ее не увидел. Но время от времени почему-то вспоминал. Вопрос же, мучивший его, формулировался очень просто: что предпринять?

То, что он по уши влюблен в Майк Леверо, совершенно ясно. Свени было сложно прийти к балансу эмоций, потому что он не знал названия своего чувства, и ему приходилось оперировать в уме чистыми переживаниями, а не более удобными символами. Каждый раз, когда Свени думал о Майк, он заново переживал потрясение. Но с этим нельзя ничего поделать.

Что же касается колонистов, он решил, что с любой точки зрения никакие они не преступники — если, конечно, не считаться с мнением Земли. Колонисты Ганимеда были народом храбрым, трудолюбивым, честным, в их среде Свени впервые в жизни нашел бескорыстную дружбу. И как все колонисты, Свени не мог не восхищаться Рулманом.

Именно эти три соображения не давали Свени включить передатчик.

Время, отпущенное на посылку сообщения Майклджону, уже почти истекло. Мертвый прибор на столе Свени должен послать одно из пяти сочетаний пяти букв. И колонии на Ганимеде придет конец. Буквы означали:

ВАXXУ — «Имею объект, необходим корабль»; НАXXУ — «Имею объект, нужна помощь»; XXАНУ — «Ищу объект, есть помощь»; ААХУХ — «Ищу объект, необходим корабль»;УУАВУ — «Имею объект, имею корабль».

Какова будет реакция компьютера на борту корабля, какие он предпримет действия в ответ на один из этих сигналов, неизвестно, но теперь это практически не имело значения. Любая реакция будет во вред колонии, ни один из пяти сигналов не подходил к сложившейся ситуации, несмотря на все интеллектуальные усилия, вложенные в подготовку операции.

Если Майклджон не получит сигнала, он будет ждать до самого конца — то есть до истечения 300 дней. Возможно, это позволит «проекту» Рулмана осуществиться, чем бы этот проект ни был.

Земле потребуется как минимум два поколения, чтобы создать и воспитать нового агента вроде Свени, используя яйцеклетки давно (и к счастью) умершей Ширли Леверо. Очень маловероятно, что Земля на это пойдет. На Земле наверняка больше Свени знали о таинственном проекте главы ганимедской колонии. Трудно знать меньше, чем Свени, так как он практически ничего не знал! И если Свени не сможет остановить проект, то следующим шагом Земли станет бомбардировка. Как только там поймут, что вернуть колонистов не удастся даже с помощью тщательно законспирированного агента вроде Свени, земляне просто уничтожат колонию.

Информация для размышления: цепная реакция. Свени знал, что на Ганимеде имеется солидное количество дейтерия — часть его связана в ледяных пластах Трезубца Нептуна в виде дейтерида лития. Ядерная бомба, взорвавшись в таких условиях, имеет большую возможность инициировать реакцию ядерного синтеза, который распылит спутник на атомы. Но если активные элементы распада врежутся в Юпитер, до которого всего 655 000 миль, гигант Солнечной системы вполне может взорваться. Вполне вероятна реакция углеродного или бета-цикла. Юпитер имеет малую плотность, но огромную массу. И ударная волна чудовищного взрыва испарит земные моря и океаны, с вероятностью три к пяти она способна вызвать ядерную реакцию на Солнце, которое превратится в новую звезду. Впрочем, на Земле к тому времени в живых не останется никого, и некому будет возблагодарить Бога, если этого не произойдет. Поскольку Свени это было известно, то он не без оснований полагал, что и на Земле знают об опасности, а значит, Земля постарается использовать на Ганимеде только химическую взрывчатку. Но так ли это? Свени мало контактировал с землянами, и смутно представлял объем их знаний.

К тому же это не главное. Если Земля начнет бомбардировку, колония погибнет в любом случае. Исчезнет все, что обрел здесь Свени: пусть ограниченное, но чувство товарищества, немую неосознанную любовь, ощущение, что он вот-вот родится заново, станет совершенно другой личностью… Исчезнет и сам Свени, и весь его маленький мир. Если он пошлет сигнал Майклджону и компьютеру, его заберут отсюда живым. Но разлучат с Майк, Рулманом и колонией навсегда, навсегда. И он навсегда останется в старой мертвой оболочке. Он узнает безнадежно бесконечное одиночество. Или каким-то чудом Земля трансформирует его в обычного кислорододышащего землянина. Правда, с кровью типа «джей»-плюс!

А ветер все нарастал и нарастал. Ярость бури снаружи и внутри Свени увеличивалась синхронно. Такое совпадение являло классический образец литературного приема, называемого персонификацией сил природы, но Свени понятия не имел о литературе, тем более — о ее приемах. Искусство имитации сил природы было для него пустым звуком.

Он даже не подозревал, что его одинокая битва в попытках спасти станцию, когда ветер снаружи миллионами клыков грызет подветренную часть фундамента, сравнима с этикой древних саг.

Сознание Свени было занято битвой с самим собой, и целые главы саги бессознательного героизма отбрасывались прочь. Свени всего лишь выполнял свое дело, и не более того.

Не было кодового сигнала, который мог бы рассказать капитану Майклджону правду о колонии и ее обитателях. Свени не мог пленить людей или человека, которые были нужны Земле, и не хотел этого делать или просить помощи для выполнения задания. Он больше не верил, что Земля «должна вернуть этих людей».

Любой сигнал поможет ему убраться с Ганимеда, если он хочет, чтобы его забрали.

Тем временем кризис достиг максимума и пошел на убыль. Свени удалось отстоять свою станцию. Он работал хорошо.

Свени еще раз проверил передатчик. Тот был в полном порядке. Тогда он передвинул стрелку-указатель на один из медных контактов и нажал клавишу, посылая Майклджону комбинацию XXАНУ. Полчаса спустя встроенный в рацию осциллятор начал ритмично попискивать, подтверждая, что Майклджон все еще кружится на орбите вокруг Ганимеда и передача Свени была принята.

Свени оставил передатчик на столе станции, вернулся в колонию и честно рассказал Рулману все: кем он был и что недавно сообщил.

7

Рулман пришел в ярость, но это была тихая, контролируемая буря, а потому в тысячу раз более страшная, чем любая открытая вспышка бешенства. Он просто сидел и смотрел на Свени через стол. С его лица исчезло все добродушие, а из взгляда — тепло. Несколько секунд спустя Свени понял, что Рулман его просто не видит — все внимание ученого занято собственными мыслями. Так же вовнутрь был обращен и его гнев.

— Я просто потрясен, — сказал он таким ровным голосом, что в нем, казалось, не было ни грамма эмоции. — И более того, я потрясен собственной слепотой. Я должен был предусмотреть нечто подобное. Но ни сном, ни духом не подозревал, что они имеют нужное оборудование и знания и рискнут поставить все на карту такой долговременной программы. Короче, я был идиотом!

На миг в его голосе возникла какая-то эмоциональная окраска, но она была до того язвительной, что Свени невольно поежился. Но пока что в адрес Свени Рулман не произнес ни одного слова проклятия. Ученый бичевал самого себя.

Свени осторожно сказал:

— Откуда же вы могли знать? Я мог попасться на многих пустяках, но я изо всех сил старался, чтобы этого не случилось. Я мог бы скрываться еще долго, если бы захотел.

— Ты? — переспросил Рулман. Это единственное слово было страшнее удара. — Ты виноват во всем этом не больше, чем машина, Дональд, какой ты и являешься. Я слишком хорошо знаю пантропологию, чтобы думать иначе. Очень легко изолировать младенца-адаптанта, отрезать его от остального мира, предотвратив превращение в нормальное человеческое существо. Твое поведение было жестко запрограммировано.

— Разве? — с некоторой мрачностью спросил Свени. — Я ведь сам пришел и все рассказал. Разве не так?

— Ну и что? Разве это может теперь кому-нибудь помочь? Я уверен, что земляне включили в свои расчеты и такую вероятность. И вот ты стараешься играть за обе стороны против третьей. Третья сторона — это ты. Ты выдал себя, свой маскарад, но одновременно и колонию. Этим ничего не добьешься.

— Вы уверены?

— Вполне уверен, — сказал Рулман. — Они придумали для тебя приманку-награду. Судя по вопросам, которые ты задавал, они обещали трансформировать тебя в нормального человека, как только узнают от нас, как это сделать. Но все дело в том, что это принципиально невозможно, и ты это знаешь. Я очень сожалею, Дональд, поверь мне. И не моя вина, что они превратили тебя в существо вместо личности. Но и в колонии у тебя теперь нет будущего. Ты теперь всего лишь бомба, к тому же взорвавшаяся.

Отца Свени никогда не знал, а полиция Порта смогла воспитать у него минимум уважения к старшим. Он вдруг обнаружил, что Рулман вызывает у него ярость.

— Что за чушь вы несете, доктор Рулман? — сказал он, глядя на сидящего напротив человека. — Ничто еще не взорвалось. И я могу дать вам массу полезных сведений, которые пригодятся. Конечно, если вы не решили сдаться… Рулман поднял на него глаза.

— А что ты можешь знать? — спросил он немного удивленно. — Ты сам сказал, что решение примет компьютер на борту корабля капитана, как там его — Майклджона. А с ним самим у тебя эффективной связи нет. Неподходящее время блефовать, Дональд.

— Зачем мне блефовать? Я больше, чем кто-либо знаю, как поступит с моим сообщением Земля, что она предпримет. Вся колония слишком долго была в изоляции. У меня же самый свежий опыт общения с землянами. Я бы вообще не пришел, если бы считал положение безнадежным. И если бы не послал такое сообщение, которое оставляет колонии некоторую надежду. И я не веду двойной игры, понимаете? Я целиком на вашей стороне! И хуже всего было бы вообще не посылать ничего. А пока что у нас есть передышка.

— И почему ты думаешь, — медленно спросил Рулман, — что я тебе поверю?

— Это вам решать, — резко ответил Свени. — Если я и испытываю сейчас колебания, то лишь потому, что жизнь в колонии не убедила, что мое будущее здесь. Колония сама виновата, что слишком скрытна с собственными членами.

— Скрытна? — сказал Рулман, на этот раз с нескрываемым удивлением. — В каком смысле? Что нам скрывать?

— Я говорю о некоем «проекте». И о том первоначальном преступлении, из-за которого Земля стремится заполучить вас обратно. В особенности вас, доктор.

— Но… э-э, это знают все, Дональд. Это общеизвестный факт.

— Возможно, и так. Но вот какое дело — ведь мне он НЕИЗВЕСТЕН! И большинство колонистов, считая этот факт общеизвестным, упоминает о нем лишь косвенно. Словно это шутка, которую знают все. Но все — не знают. Вы понимаете? Я обнаружил, что половина второго поколения на Ганимеде имеет самое туманное представление о прошлом. И весь объем сведений, доступный такому новичку, как я, можно разместить в дырочке величиной с глаз птицы-пинны. А это опасно. Вот почему я мог бы предать колонию, если захотел, и вы не смогли бы меня остановить.

Рулман откинулся на спинку кресла и довольно долго молчал.

— Дети довольно часто не задают вопросов, даже когда не знают ответов, — пробормотал он с ошеломленным видом. — Они любят притворяться, что знают ответ, даже если это не так. Поднимают себя в собственных глазах.

— Дети… и шпионы, — сказал Свени. — Некоторые вопросы не могут задавать ни первые, ни вторые, и почти по одинаковой причине. И чем меньше знают дети, тем больше шансов у шпиона остаться незамеченным среди взрослых.

— Я начинаю понимать, — сказал Рулман. — Мы считали, что защищены от нападения и шпионов, потому что шпиону с Земли не выжить здесь без специального оборудования, которое легко засечь. Тем временем мы сделали себя легко уязвимыми социально. Максимально уязвимыми.

— Именно так я и понимаю положение. И уверен, что, если бы мой отец остался жив, он бы позаботился, чтобы такого не случилось. Он был экспертом. Я верю в его способности, хотя и никогда своего отца не видел. Но теперь это чисто риторический вопрос: смог бы он нам помочь.

— Нет, — возразил Рулман. — Это очень даже важный вопрос. И ты это доказал, Дональд. Твой отец не смог предотвратить нашего социального ослабления, но, возможно, дал нам орудие, чтобы исправить положение.

— Вы имеете в виду меня?

— Да. Агент ты или не агент, но в тебе гены, которые были с нами с самого начала, и я знаю, как проявляется их эффект. И начинаю надеяться. Что мы должны предпринять теперь?

— Сначала, — попросил Свени, — расскажите, как возникла эта колония. И все остальное!

8

Это было не так просто.

ИСХОДНЫЙ ПУНКТ: Управление.

Задолго до начала межпланетных полетов большие города Америки потеряли возможность контролировать свои транспортные проблемы. Чисто политическое решение проблемы превратилось в химеру. Никакая городская администрация не была в силах истратить необходимое количество денег, чтобы рационально улучшить обстановку, поэтому в следующем туре чиновников устраняли разгневанные пешеходы или водители, которым тоже требовалась помощь.

Постепенно все проблемы транспорта легли на плечи полуобщественной организации, наделенной обширными полномочиями — Управлению Портов, Мостов и Авиалиний. Управление доказало свои возможности, возводя и поддерживая в рабочем состоянии такие транспортные сооружения, как Голландский и Линкольнский тоннели, мост Джорджа Вашингтона, аэровокзалы Тетесборо, Ла-Гуардиа, Айдлин, Ньюарк. Не говоря уже о более мелких транспортных узлах и магистралях. Через десяток лет уже можно было проехать от Флориды до границы штата Мэн, целиком двигаясь по территории, которой владело Управление. Конечно, если вы могли уплатить соответствующую пошлину. И не боялись, что вас обстреляют из охотничьих ружей взбунтовавшиеся владельцы земель, которые продолжали сопротивляться засилью могущественного синдиката транспортных королей — Управления.

ВТОРОЙ ИСХОДНЫЙ ПУНКТ: пошлины. Управления транспортных магистралей были порождены штатами, и при этом они пользовались защитой закона, которого не было у других частных фирм, занятых торговлей. Здесь имелось такое положение: «Обе стороны не будут… уменьшать размеры пошлины или другим образом препятствовать Управлению самостоятельно устанавливать размеры этих пошлин, а также собирать их и прочие взносы». Федеральное правительство и Конгресс так и не привели в действие закон 1946 года, по которому размеры пошлин должны уменьшаться после выплаты амортизации. Следовательно, пошлины оставались на прежнем уровне. Управление порта Нью-Йорк получало доход в двадцать миллионов долларов, и годовые сборы увеличивались ежегодно на 20 %.

Часть сборов шла на строительство новых транспортных сооружений. Большинство из них располагалось так, чтобы еще больше увеличивать количество пошлин, не принимая во внимание действительного решения проблем. Впереди опять же шло Управление порта Нью-Йорк. Оно без всякой надобности пробило третий ствол Линкольнского тоннеля, чем прибавило к ежегодному потоку машин на Манхэттене еще восемь миллионов, в то время как город и так задыхался от недостатка путепроводов, способных разгрузить его закупоренные улицы.

ТРЕТИЙ ИСХОДНЫЙ ПУНКТ: Полиция Порта. Управление с самого начала имело право нанимать работников для поддерживания порядка на собственной территории. И по мере того, как росло Управление, росли и его полицейские силы.

К тому времени, когда появился космический транспорт, Управление уже обладало правами и на него. Они не пожалели трудов, чтобы гарантировать себе это право. Операции с воздушным транспортом научили тому, что только полный и абсолютный контроль имеет смысл. И вторая характерная деталь — Управление занималось лишь крупномасштабными финансовыми операциями. И его интересовали только те виды космического транспорта, которые были связаны с огромными затратами средств. Иначе они не получали бы прибылей от субподряда, от быстрой амортизации займов, от скидок на налоги для строительства новых предприятий. И от неограниченного возрастания новых пошлин, размер которых не уменьшался после того, как затраченные на строительство средства полностью окупались.

Цена посадки в первом космопорту составляла пять тысяч долларов. Хотя в воздушной навигации пошлины уже давно были объявлены вне закона, Порт Земля функционировал по собственным законам. И полицейские силы Порта по количеству превосходили армию государства, на территории которого Порт расположился. Очень скоро разница стерлась, и полиция Порта превратилась в Вооруженные силы США. Точнее, наоборот. Сделать это было нетрудно, ведь Управление Порта контролировало все остальные министерства, включая и Порт Земля.

И когда через какое-то время после начала космических полетов люди начали задавать вопрос: «Как же мы будем колонизировать планеты?» — Управление Порта уже имело ответ.

ЕЩЕ ОДИН ПУНКТ: Терраформирование.

Терраформирование — преобразование других планет в некое подобие Земли, чтобы нормальные земляне могли жить на их поверхности. Порт Земля начинал с малого. Он уже был готов передвинуть Марс в точку, расположенную немного ближе к Солнцу, и совершить необходимые корректировки в отношении других планет. Потом переправить на Марс объем воды, равный Индийскому океану. То есть всего десять процентов того, что потом может понадобиться для терраформирования Венеры. Кроме того, на Марс было необходимо перевезти почву, примерно равную объему почвы штата Айова, чтобы посадить растения, которые постепенно изменят состав атмосферы. И так далее. Все это, указывало Управление, вполне осуществимо с точки зрения имеющихся ресурсов и будет стоить немногим меньше 33 миллиардов долларов. Управление Портов подсчитало, что вернет затраченное всего за какое-то столетие с помощью таких фокусов, как пятидесятидолларовые марки «Рокет-пост», посадочные пошлины для Марса в размере десяти тысяч долларов, тысячедолларовые билеты в один конец и так далее. Конечно, цены не снизятся даже после того, как затраты будут возмещены. Скорее, наоборот. В целях поддержания всего проекта на ходу. Управление разумно ставило вопрос: какова альтернатива? Только купола? Управление Большого порта ненавидело купола. Во-первых, они были дешевы. И поток пассажиров под купол и обратно всегда будет незначителен. Это со всей горькой ясностью показал опыт Луны. И публика тоже ненавидела купола, и уже проявилось массовое нежелание жить в них. Что же касается правительств, кроме правительства США, к которому Управление сознательно сохраняло благосклонность, они тоже были настроены против куполов. И против той ограниченной колонизации, которую те обеспечивали. Им хотелось избавляться от перенаселенности не по чайной ложке в месяц, а по танкеру в день. Если Управление и знало, что иммиграция не уменьшает, а увеличивает народонаселение, то держало это в секрете. Правительства были предоставлены сами себе. Итак, куполам было сказано решительное «нет!», терраформированию — решительное «да!»

Потом появилась пантропология.

Эта третья возможность, новый вариант колонизации планет, оказалась сюрпризом для Управления и для Порта Земля. И винить в этом было некого, кроме самих себя. Идея генетически трансформировать колонистов вместо того, чтобы трансформировать планеты, была стара и родилась еще во времена Олафа Стэплтона. Позднее к ней обращались многие писатели. Уходила она корнями в мифологию, к Протею, и в глубины человеческой психики, где был порожден оборотень, вервольф, эльф, вечно странствующая переселяющаяся душа.

И вдруг все это оказалось возможным. И очень скоро превратилось в факт.

Управление пришло в негодование. Пантропология требовала высоких первоначальных затрат. Но постепенно метод должен становиться все дешевле и дешевле. Колонисты чувствовали себя как дома в мире, к которому были адаптированы, и воспроизводились естественным путем, без посторонней помощи. В самом крайнем случае пантропология обеспечивала колонизацию в два раза дешевле, чем с помощью самых простых и дешевых куполов. В сравнении с терраформированием даже такой небольшой и удобной планеты, как Марс, она вообще ничего не стоила. С точки зрения Управления.

И не было возможности собрать пошлину даже с первоначальной стоимости проекта. Все было слишком недорогим, чтобы тратить на это время и усилия.

«Неужели ваш ребенок станет МОНСТРОМ?»

«Если группа влиятельных ученых добьется своего, ваш сын или внук будет влачить жалкое существование на ледяных просторах Плутона, где даже Солнце не более искорки в небе. И они никогда не смогут вернуться на Землю, пока живы! И едва ли смогут это сделать после смерти!»

«Да, существуют и развиваются планы превращения еще не родившихся невинных младенцев в жуткие инопланетные существа, которые погибнут в ужасных мучениях, если только осмелятся ступить на зеленую траву мира предков. Не дожидаясь результатов медленного, но неизбежного завоевания человеком Марса, эти выдающиеся мыслители, запершись в своих «башнях из слоновой кости», работают над созданием пародий на человека, отвратительных карикатур на людей. Эти уроды станут жить в самых адских условиях других планет.

Процесс, позволяющий производить подобных монстров с огромными затратами, называется пантропологией. Она уже существует, хотя и опасно несовершенна. Глава этих мудрецов-ревизионистов — доктор Джекоб Рулман…»

— Подождите, — остановил доктора Свени.

Он прижал кончики пальцев к вискам, потом отпустил и, дрожа, посмотрел на Рулмана. Ученый положил на стол вырезку из старого журнала, которую читал для Свени. Даже в тефлоновой оболочке бумага после тридцати лет пребывания на Ганимеде сильно пожелтела… Остатки волос на лысеющей голове Рухмана были такими же огненными, как у человека на фотографии.

— Какая гнусная ложь! Теперь я понимаю, как меня обрабатывали! И ложь оказалась действенной. Теперь, когда я понял… уже другое дело…

— Я знаю, — тихо сказал Рулман, — им было не трудно. Адаптант-ребенок всегда изолирован от мира, и ему можно внушить все, что угодно. У него нет другого выбора, кроме слепого подчинения и безоговорочной веры. Ему отчаянно не хватает непосредственного контакта с другими людьми, он никогда не узнает, что такое объятия матери. Это крайний случай «ребенка из пробирки» — мать, давшая ему свои гены, может находиться по другую сторону стеклянного барьера и одновременно в другой эволюционной ветке. Даже пусть он и слышит голос матери, но только по проводам, если вообще слышит. Я знаю это, Дональд, можешь мне поверить. Я испытал это на себе. И мне было очень тяжело.

— Значит, Джекоб Рулман был…

— Да, моим генетическим отцом. Мать умерла рано. Так часто бывает — от тоски. От разлуки с ребенком. Как и твоя мать. Но отец рассказал мне всю правду, там, в пещерах Луны. И вскоре был убит.

Свени глубоко вздохнул.

— Теперь я начинаю все понимать. Продолжайте, пожалуйста.

— Ты уверен, что все понимаешь, Дональд?

— Продолжайте. Прошу вас.

— Ну хорошо, — задумчиво сказал Рулман. — Управление провело через правительство закон, запрещающий пантропологию. Но поначалу он был довольно беззубым. Конгресс еще не вполне понимал, что же он должен запретить. Да и опасался запрещать опыты с животными вообще. А Управление не было расположено к откровенности. И мой отец спешил, занимаясь пантропологией, пока в законе имелись пробелы. Он отлично понимал, что такое положение продлится недолго. Как только Порт сочтет время подходящим, закон мгновенно прикроет все дыры. И еще отец был убежден, что колонизировать планеты с помощью куполов или терраформирования невозможно. Эти приемы могут сработать на некоторых наших планетах — Марсе, Венере. Но не за пределами системы.

— За пределами Солнечной системы? Но как же достигнуть звезд?

— С помощью межзвездного двигателя. Он существует уже пять десятилетий. Совершено несколько исследовательских экспедиций, и некоторые были весьма удачными, хотя в прессе о них не найдешь даже упоминания. Для Порта и его Управления от таких путешествий никакой выгоды. Поэтому патенты на двигатель куплены и положены под сукно, данные экспедиций засекречены, а в прессу не просочилось ни звука. Но генераторами овердрайва оснащены все корабли Управления. Даже наш корабль. Так же, как и твой — там, на орбите. Свени потрясенно молчал.

— Большинство планет нашей системы непригодны для постройки куполов или терраформирования. Например, Юпитер. И для многих других невозможна колонизация первого или второго типа. А на межзвездных трассах Управлению и вовсе нечего делать. Там никогда не будет грузопотока, способного принести прибыль Порту.

Но человечество рано или поздно шагнет к звездам. А единственный путь их освоения — пантропология. Каким-то образом отцу удалось «продать» эту идею влиятельным людям — политикам со связями и средствами. Удалось отыскать даже некоторых участников тайных межзвездных экспедиций, которые знали о планетах других солнц и о генераторе овердрайва не понаслышке. Все эти люди решили дать пантропологии шанс — совершить эксперимент, который в случае удачи всегда можно было бы продолжить.

Этот эксперимент — наша колония на Ганимеде.

Порт объявил нас преступниками. Но когда они отыскали наши лунные лаборатории, было уже поздно. Мы успели сбежать. После этого закон обнажил клыки, и пантропология была убита.

Вот почему, Дональд, само наше существование — уже преступление. Полиция Порта желает ДОКАЗАТЬ провал колонии. Для этого мы им и понадобились. Они хотят выставить нас на всеобщее обозрение, как уродцев в балагане. И сказать народу Земли, что наша попытка на Ганимеде с треском провалилась, а им пришлось вытаскивать нас из собственного дерьма.

Ну и… У них же ничего нет, только эти фальшивые обвинения в нападении на пассажирские корабли. Нас будут судить. И казнят. Скорее всего, они публично разгерметизируют камеры, и мы погибнем от кислорода родной планеты наших предков. Да, это будет убедительный штрих в картине, отличный урок общественному мнению.

Свени судорожно сжался на стуле от совершенно непривычного чувства — ненависти и отвращения к самому себе. Теперь он понимал Рулмана — он, Свени, предал всех. Всех!

А ученый безжалостно продолжал:

— Теперь о нашем проекте. Он очень прост. Мы знаем, что людям не колонизировать звезд без пантропологии. Мы знаем, что Управление никогда не позволит ей развиваться. Значит, мы сами должны нести пантропологию к звездам. Пока Порт нас не остановит. Одна планета, две, три… И так до бесконечности.

Именно это мы пытаемся совершить. Точнее, СОБИРАЛИСЬ! У нас есть старый корабль, переоборудованный для первого перелета. И поколение детей-адаптантов. Они не смогли бы жить на Земле, но не смогут жить и на Ганимеде. Зато смогут жить на одной из шести открытых внесистемных планет. Все шесть находятся на разных расстояниях от Солнца. Куда отправятся дети-адаптанты, будет решено только после старта. Тогда никто из оставшихся не сможет их выдать, и Земля не отыщет этот корабль. Это будет началом гигантской программы — «СЕМЯ». Мы засеем звезды людьми. Если только успеем стартовать.

Дверь в кабинет Рулмана тихо отворилась, и с озабоченным видом вошла Майк Леверо, держа в руках блокнот и карандаш.

— Извините, — сказала она. — Я думала… Что-то случилось? У вас такой мрачный вид…

— Да, кое-что случилось, — согласился Рулман. Он посмотрел на Свени, и тому вдруг захотелось улыбнуться, хотя он понимал, что этого делать не следует.

— Тут уже ничем не поможешь, — сказал Свени. — Доктор Рулман, полагаю, колонистам придется устраивать мятеж против вас.

9

Осветительная ракета вспыхнула примерно в трех милях от тягача. И хотя она повисла над западным краем, во Впадину просочилось достаточно света, чтобы бросить отблески на урчащий, раскачивающийся на ходу полугусеничный грузовик.

Но звук работы двигателя был слишком слаб для обнаружения, а мерцающий свет мало волновал Свени. Тягач упорно полз на север с постоянной скоростью двадцать миль в час. Сквозь густую растительность Впадины его очень трудно засечь с воздуха. Не легче, чем мышь, шуршащую под корнями деревьев в дремучем лесу. Да и вряд ли кому придет сейчас в голову наблюдать за Впадиной. В предгорьях и на самом плато шла битва, а это зрелище куда более привлекательное, чем грузовик. Свени с напряжением прислушивался к отголоскам далекого сражения.

Тягачом управляла Майк. Свени, скорчившись, сидел в грузовом отсеке рядом с огромным алюминиевым баллоном, глядя на экран радара. Параболическая корзина тягача была направлена в ту сторону, откуда они с Майк недавно уехали и где осталась последняя автоматическая релейная станция. Ее большой радиотелескоп сканировал обстановку.

Свени не обращал внимания на низкочастотные сигналы, проносящиеся по экрану. Это были ракеты малого калибра — часть сражения, не сказывавшаяся на главном соотношении сил. Силы повстанцев, как и несколько дней назад, удерживали гору и ее тяжелые ракетные установки, но атака набирала силу.

В целом же ситуация напоминала пат в шахматной партии. Хотя повстанцам удалось при помощи фокуса с вентилятором выкурить приверженцев Рулмана из лабиринтов колонии под горой, они явно уступали на открытом пространстве. Теперь они теряли позиции в два раза быстрее, чем захватывали их раньше. Прикрывающий огонь с горы мало чем помогал. Огонь был массированным, но ужасно неточным. Частые вспышки ракет говорили о плохой видимости и никуда не годной корректировке огня. Приверженцы Рулмана, хотя их и вытеснили из колонии, удерживали в руках все аэрокары. И нагло летали над передовой с выключенными прожекторами.

Другой вопрос: что они станут делать, когда перейдут к непосредственной задаче — взятию горы? Только ядерный заряд способен нанести заметный вред скальной породе. Но для любой из сторон прибегать к этому крайнему средству — самоубийство. Битва еще не дошла до такой степени ожесточения. Но что впереди, неизвестно.

И на кораблях с Земли, которые просматривались на экранах радаров, это хорошо понимали. Они располагались так, что становилось ясным: земляне догадываются, что повстанцами руководит Свени. Однако никаких попыток прийти к нему на помощь они не делали, оставаясь внутри орбиты Ганимеда на расстоянии в 900 000 миль от планеты. Корабли имели запас времени для бегства, если бы заметили на поверхности вспышку ядерного пламени. Они находились достаточно близко, чтобы вытащить Свени, если обнаружится, что победа клонится на его сторону.

Сквозь рев турбины пробился слабый голос Майк.

— Что случилось? — переспросил Свени, наклонив голову.

— …опять завал впереди. Наверное, луч не пробьется.

— Останови, — велел Свени. — Надо взять новый азимут.

Тягач послушно остановился, и Свени сверил данные с экрана монитора с цифрами, полученными от Рулмана. 900 000 миль — это близко. Ударная волна от взрыва спутника покроет это расстояние примерно за пять секунд, неся с собой мгновенное разрушение. Но пяти секунд автоматам земных кораблей хватит, чтобы перейти в режим гиперпространственного полета. Он дважды хлопнул девушку по плечу.

— Пока нормально. Поехали дальше.

Ответа Свени не расслышал, но голова в защитном шлеме согласно качнулась, и тягач медленно пополз по головокружительному лабиринту валунов, что каждый год скатывались во Впадину в результате расслоения слоистых пород обрыва. Обернувшись, Майк улыбнулась. Траки гусениц слишком громко скрежетали по камням, и она не надеялась, что Свени расслышит хотя бы слово.

Схема событий зависела от массы «если» и могла в любой момент развалиться, подведи хотя бы одно из звеньев цепочки. Сигнал, посланный Майклджону, ничего не сказал пилоту, ведь он не знал кода. Но компьютер понял, что Свени еще не готов. И предположил, что Свени пытается взять ситуацию под полный контроль…

— А как мы узнаем, что компьютер поступил именно так? — спросил Рулман, когда они вдвоем составляли план.

— Если после окончания предельного срока корабль Майклджона останется на орбите, значит, мы не ошиблись в расчетах, у него небольшой корабль, к тому же без оружия и экипажа. Спуститься на поверхность Ганимеда и присоединиться к небольшой группе повстанцев он не сможет. Даже если такая идея придет ему в голову. Нет, Майклджон будет сидеть смирно…

Тягач перевалил через прямоугольный валун. Сползая по обратной стороне, он тяжело шмякнулся на грунт, покрытый камнями поменьше. Свени оторвался от экрана, чтобы проверить, как поживает алюминиевая канистра. Она была надежно закреплена, хотя несколько кирок и разных инструментов вырвало из зажимов, и они мотались по отсеку. Внутри канистры дремало чудо искусства фейерверков, чудо, изготовленное с учетом условий здешней химии. Свени пробрался в кабину и сел рядом с Майк.

Невозможно было рассчитать, сколько же времени у них в запасе. Сколько времени отпустила ему машина на борту корабля? Майклджон не проявлял своего присутствия, хотя радиотелескоп показывал, что корабль все еще на орбите. Колония жила и работала так, словно никакой передышки и не было. И когда предельный срок миновал, Рулман и Свени не стали поздравлять друг друга. Могли ли они надеяться, что отсрочка означает именно то, о чем они мечтали? Они продолжали работу, вкладывая в нее все силы.

Активное движение машин, людей, вспышки бутафорских взрывов должны были обмануть Майклджона, создать впечатление гражданской войны внутри колонии. Восстание «началось» через одиннадцать дней после истечения последнего срока. По всем признакам сторонники Рулмана перенесли свою базу к северному полюсу Ганимеда. Свени и Майк установили в джунглях Впадины устройства, которые должны были создавать на радарах Майклджона массу помех, иллюзию активного перемещения сражающихся, передислокацию групп вокруг северного полюса.

Теперь Свени и Майк возвращались назад…

Компьютер на орбите выжидал. Майклджон, очевидно, поверил в реальность бунта и ввел в машину соответствующие данные. Поначалу перевес и инициатива были на стороне Свени. Затем наступил день, когда силам повстанцев не удалось продвинуться вперед. У компьютера не было причин усомниться, что происходит именно то, что он наблюдает.

— А почему компьютер должен усомниться? — спросил Свени. — Не так уж сложно заставить его экстраполировать дальше первой производной. Это же игрушки.

— Ты очень уверен в себе, Дональд, — заметил Рулман. Свени поежился на сидении кресла, вспоминая его улыбку.

Никто из адаптантов — и Свени в их числе — не имел настоящего детства, и тем более «игрушек». К счастью, к полицейским Порта это не относилось. Они поверили в игрушки…

Тягач снова вышел на относительно ровный участок, и Свени поднялся, чтобы сверить показания радаров. Склон оползня, как и предвидела Майк, отрезал луч релейной станции. Свени включил поворотный механизм антенны. Близкий склон Впадины закрывал большую часть обзора, но видимость постепенно станет улучшаться.

По мере того как приближался северный полюс, дно Впадины неуклонно поднималось. Свени с удовлетворением убедился, что корабли Земли находятся на прежнем месте. То, что Майклджон, недовольный пассивной тактикой компьютера, запросит указаний у своего командования на Земле, они предвидели с самого начала. Совершенно очевидно, что восстание на Ганимеде, которое можно было истолковать как решение части адаптантов «вернуться домой», идеально соответствовало целям Земли. И Земля не только велела Майклджону сидеть смирно, но и поспешила с подкреплениями для Свени.

И Рулман, и Свени предвидели такой ход событий и решили рискнуть. Они подготовились именно к такому повороту. Риск себя не оправдал — корабли Земли пришли, ну и что?

Свени решил выйти из тягача. Прежде чем отстегнуть ремень безопасности, он наклонился поцеловать Майк, отвлекая ее от управления грузовиком.

Взрыв швырнул его обратно на сидение.

Когда Свени пришел в себя, в голове противно звенело. Казалось, двигатель тягача заглох: кроме звона и отдаленных взрывов, Свени ничего не слышал.

— Дон? Ты цел? Что это было?

— Ага, — сказал он, садясь. — Все в порядке. Ударился головой о панель. Судя по звуку, крупнокалиберная ракета.

— Одна из наших? Или… — в слабом свете приборной панели девушка выглядела встревоженной.

— Не знаю, Майк. Судя по звуку, ракета упала в овраг неподалеку от нас. Что с двигателем?

Она коснулась стартера, и двигатель мгновенно проснулся.

— Наверное, я его машинально выключила, — предположила Майк. — Что-то не то. Плохо работает гусеница с твоей стороны. — Она переключила передачу.

Свени отодвинул в сторону дверку кабины и выпрыгнул на каменистый грунт. Потом присвистнул.

— Что там?

— Взрыв случился ближе, чем я думал. Правая гусеница почти перерублена. Скорее всего, ударило осколком скалы. Брось мне фонарик.

Наклонившись, Майк передала ему фонарь, потом дуговой сварочный аппарат и защитные очки. Свени прошел к корме, надел очки и включил резак. Дуга вспыхнула голубым огнем. Секунду спустя гусеница, подобно разворачивающейся змее, сползла с четырех больших серых покрышек правого борта. Волоча хвост кабеля, Свени перешел на левую сторону и разрезал вторую гусеницу. Потом он вернулся к кабине.

— Ладно, давай вперед, но медленно. Пока доберемся до лагеря, острые камни изрежут покрышки на куски.

Лицо Майк побледнело, но она ничего не спросила. Тягач медленно пополз вперед. Мили через две раздался мощный хлопок. Свени и Майк подпрыгнули на сиденьях. Проверка показала, что лопнула правая покрышка. Еще через две с половиной мили полетела левая. К счастью, они находились на разных осях. По мере подъема грунт становился все менее опасным, но через пять миль прокололась левая задняя.

— Дон?

— Что, Майк?

— Думаешь, бомба была с земного корабля?

— Не знаю, Майк. Но очень сомневаюсь. Они слишком далеко, чтобы вести прицельный обстрел Ганимеда. Да и зачем им это нужно? Скорее всего, потеряла управление одна из наших торпед. — Он щелкнул пальцами. — Погоди! Если мы начали палить друг в друга из больших калибров, с кораблей это должны заметить. И мы можем проверить: ЗАМЕТИЛИ ЛИ?

Ба-бах!

Тягач накренился. Свени мог, не глядя, сказать, что лопнула правая ведущая. Оставшуюся милю придется тащиться на ободах — основной вес приходился именно на корму. Управляющие колеса пока держались, поскольку нагрузка на них была минимальной. Скрипя зубами, Свени расстегнул пряжку ремня и пробрался к экрану радара на корме. По пути он на всякий случай проверил крепление металлической бочки.

Теперь луч на экране прочесывал гораздо больший сектор неба над Ганимедом. Невозможно было вычислить триангуляционное положение земных кораблей, но пульсирующие искорки на экране заметно поблекли. Свени понял, что эскадра отодвинулась еще на сотню тысяч миль.

Он усмехнулся и наклонился к уху Майк.

— Это была наша торпеда, — сказал он. — Рулман пустил в ход тяжелую артиллерию, вот и все. Кто-то из пилотов уронил ее над Впадиной. Эскадра заметила усиление огня и из предосторожности отступила. Ведь ситуация выглядит более напряженной. Того и гляди, повстанцев тяпнут ядерной боеголовкой. Полиция Управления не собирается подставлять борта взрывной волне, когда это случится. Они знают, что возможна детонация всей планеты. Сколько нам еще осталось ползти?

— Мы… — начала было Майк.

Ба-бах!

Майк схватилась за выключатель зажигания, и мотор заглох.

— …уже на месте, — заверила она. И вдруг засмеялась.

Свени сглотнул, стараясь избавиться от комка в горле, и вдруг обнаружил, что и сам усмехается.

— С тремя целыми покрышками! — сказал он. — Гип-гип-ура! Теперь беремся за работу.

В небе лопнул еще один осветительный снаряд. Свени обошел тягач с кормы, и Майк осторожно двинулась следом. По пути она с тоской осмотрела разорванные покрышки из силиконовой резины. Пятая, последняя шина была только проколота, и ее еще можно было починить.

— Отстегни крепление бочки и опусти стенку кормы, — велел Свени. — Осторожно. Теперь давай спустим ее вниз. Вот сюда.

Среди массивных узловатых корней и стволов растений таились маленькие электронные устройства. Они-то и создавали иллюзию энергетической активности, которая для приборов эскадры выглядела надежным доказательством крупного военного лагеря, находящегося якобы на этом месте. На экранах его, естественно, увидеть нельзя — видимый свет слаб, инфракрасное излучение еще слабее, ультрафиолет не пропускала атмосфера. Наблюдатели на корабле и не БУДУТ стремиться что-то увидеть из космоса. Но детекторы сообщат о крупных затратах энергии, а торпеды, летящие в эту сторону, подтвердят вывод, что здесь находится лагерь, атакуемый повстанцами. Этого вполне достаточно.

Вдвоем они установили алюминиевый баллон в самом центре этого электронного иллюзиона.

— Я пока сниму пробитую покрышку, — сказал он. — До старта остается пятнадцать минут, да и покрышка может нам еще пригодиться. Знаешь, как эта штука подключается?

— Я ведь не идиотка. Занимайся покрышкой.

Пока Свени работал с колесом, Майк отыскала главный кабель, питавший электронные излучатели, и подключила к бочке. В специальный разъем она вогнала пружинное устройство, которое активирует установку, как только по обмоткам соленоида потечет ток.

Один провод от запала шел к соленоиду, второй — к выкрашенному в ярко-красный цвет пульту на боку алюминиевого баллона. Она проверила кнопку на другом конце кабеля. Все готово.

— Майк, как у тебя идут дела?

— Полная готовность. Пять минут до старта.

— Отлично, — сказал Свени, забирая у девушки катушку с проводом. — Теперь забирайся в кабину и отведи тягач подальше за горизонт.

— Зачем? Ведь никакой опасности нет. А если бы и была, то какой прок в том, что я спрячусь?

— Послушай, Майк, — сказал Свени. Он уже шагал, разматывая катушку с проводом. — Нужно убрать машину в безопасное место. Она нам еще пригодится, а когда рванет «бочка», тягач может случайно загореться. Кроме того, вдруг полиции Порта захочется повнимательнее осмотреть это место? Они же могут что-то заподозрить. МЕНЯ же без машины им ни за что не заметить. Вот почему грузовик нужно убрать подальше. Разве это не логично?

— Ну ладно. Только поосторожнее, чтобы тебя не убило.

— Не убьет. Я вернусь к тебе сразу, как только спектакль закончится.

Не очень убедительно нахмурившись, она забралась в кабину тягача, который вскоре медленно пополз по склону. Свени еще долго слышал хруст и скрежет голого металла ободов о камни, но в конце концов грузовик оказался не только за пределами видимости, но и слышимости.

Свени продолжал идти до тех пор, пока катушка с проводами не перестала разматываться. Фальшивый военный лагерь остался в миле от него. Он крепко сжал пульт в ладони. Сверился с часами и присел на выступ скалы.

В небе голубыми солнцами взорвалась цепочка осветительных ракет. Где-то просвистел снаряд, потом мелко задрожал грунт. Свени надеялся, что торпедные операторы повстанцев не станут испытывать свою меткость.

Но теперь ждать осталось недолго. Через несколько часов корабль колонистов, что пока укрыт в тайнике внутри горы, понесет поколения новых детей-адаптантов к одной из шести неизвестных звезд.

Двадцать секунд.

Пятнадцать.

Десять!

Пять!

Свени нажал кнопку.

Сработал запал. Ослепительный клубок света, полностью погасить который не смогли даже защитные очки, поднялся в небо Ганимеда. Жар ударил Свени сильнее, чем выхлоп из дюз ракетного ранца по спине… Как же давно это было! Ударная волна долетела до него примерно через десять секунд после взрыва. Она швырнула Свени на скальный выступ так сильно, что он расквасил нос.

Не обращая внимания на кровь, он перевернулся на спину и поднял голову. Свет уже почти угас. В небо устремился столб желтоватого дыма, пронизанный струями раскаленных газов.

Имитация ядерного взрыва оказалась впечатляющей. Только на высоте пяти миль столб стал распускаться грибовидным облаком, но к этому времени Свени был уверен, что в секторе Ганимеда на расстоянии десяти астрономических единиц не осталось ни одного земного корабля. Никто не задержался, чтобы полюбопытствовать, что же произошло. Все приборы в «лагере» перестали передавать сигналы в момент взрыва.

Возможно, позднее полицейские эксперты Порта поймут, что их надули, и «атомный» взрыв был всего лишь исполинским фейерверком, специальной смесью дымообразующих компонентов и слабой взрывчатки. Но к тому времени корабль-ковчег уже удалится на такое расстояние, что обнаружить его станет невозможно.

Собственно, даже сейчас корабль был уже далеко. Он стартовал в тот самый момент, когда Свени нажал на кнопку взрывного устройства.

Свени поднялся на ноги и, что-то напевая, хотя, как и Рулман, не имел музыкального слуха, продолжил свой путь на север. По другую сторону полюса начиналась сумеречная зона, которую Солнце из-за либрации освещало лишь периодически, когда спутник был на солнечной стороне гиганта. Конечно, в часы таких сумерек температура заметно падала, но их длительность не превышала восьми часов.

И по всему Ганимеду колонисты направлялись к сумеречным зонам, уничтожив все улики поддельной войны, которая себя уже исчерпала. Они были основательно экипированы. А у Свени к тому же имелся исправный тягач, который прекрасно справится со своими задачами, как только они с Майк переставят шесть уцелевших покрышек из десяти. И багажный отсек загружен приборами, инструментами, семенами и лекарствами, запасами еды и топлива. И у него есть жена.

Конечно, Земля вскоре направит на Ганимед специальную экспедицию. Но она ничего не обнаружит. Внутри горы «пи» на карте Хови, где до того находилась колония, в момент старта корабля уничтожено все дотла. А колонисты — что ж, они рассредоточатся на слишком большой территории.

Мы крестьяне, подумал Свени. Да, теперь они всего лишь фермеры, не более.

Наконец впереди показался приземистый силуэт грузовика, стоявшего у входа в долину. Сначала он не увидел Майк, но потом заметил ее спину на склоне. Он вскарабкался на холм и остановился рядом.

Долина узкой косой, примерно сто футов на сто, уходила вдаль, а потом превращалась в обширное веерообразное пространство. Над долиной слабо мерцала красивая дымка. Землянину пейзаж показался бы жутко тоскливым. Но сейчас его созерцали совсем другие глаза.

— Готов спорить на все, что угодно, — весело сказал Свени, — что такой земли не найти на всем Ганимеде. Если бы…

Майк обернулась и посмотрела на него. Свени замолк на полуслове. Но Майк, несомненно, прекрасно поняла, о чем идет речь. К сожалению, Рулмана уже не было на Ганимеде, и он не мог разделить их восторгов. Рулману наверняка не дожить до конца перелета, да и выжить на неизвестной планете он не сможет. Но тем не менее он отправился в межзвездное путешествие вместе с детьми. И с ним исчезли знания, которыми обладал только он один.

Свени понимал, что Рулман великий человек. Возможно, даже более великий, чем его отец.

— Веди машину вперед, — тихо попросил Свени. — Я пойду сзади.

— Зачем? Здесь отличная почва. Машина легко пройдет даже на оставшихся колесах. Лишний вес ей не повредит.

— Да нет, меня вес не волнует. Просто хочется пройтись пешком. Ведь… Черт возьми, Майк, ведь мне еще только предстоит родиться. По-настоящему. Ты это понимаешь? А младенцы не появляются на свет на четырнадцатитонных вездеходах!

Люди «Чердака»

(рассказ)

…и сказано в Книге, что после прихода Гигантов с далеких звезд на Теллуру поверхность ее была сочтена злой и непригодной для жизни. И поэтому Гиганты сделали так, чтобы люди всегда жили над поверхностью, в воздухе, в лучах солнца и звезд, дабы помнили, откуда некогда пришли их создатели Гигант ты. И еще некоторое время Гиганты жили среди людей, учили их говорить, писать, плести нити, делать много разных иных вещей, которые нужны людям и о которых сказано в писании. А после отправились они к далеким звездам, сказав: «Владейте этим миром как своим собственным, и хотя мы еще вернемся, не бойтесь нашего прихода, потому что этот мир ваш — навсегда!»

1

Хоната, Прядильщика Мешков, извлекли из сетей первым из заключенных. Так и надлежало поступать с архиеретиком, самым главным преступником изо всей банды. Рассвет еще не наступил, но стражники, делая большие горизонтальные прыжки, повели его сквозь бесконечные, пахнущие мускусом сады орхидей. Стражники были такими же, как Прядильщик Мешков — маленькие, сгорбленные, с узловатыми мышцами, длинными безволосыми хвостами, которые закручивались в спираль по часовой стрелке. Ханат, привязанный к длинной тонкой лиане, торопливо прыгал за ними, стараясь попадать в такт прыжкам конвоиров. Иначе, соскользнув вниз, он повиснет на тонкой лиане и погибнет, так и не достигнув места Суда.

Конечно, в любом случае после рассвета он отправится к Поверхности — на неизведанную глубину в десятки футов. Но пусть он даже и архиеретик среди всех Усомнившихся, но все равно не спешил начать это путешествие — даже если бы в конце его ожидал милосердный, ломающий позвоночник рывок лианы — прежде, чем Закон повелит: ОТПРАВИТЬ!

Переплетенные стебли лиан толщиной с человеческое тело распростерли над прыгунами свою сеть и резко ушли вниз, когда группа достигла края леса папоротниковидных деревьев, окружавших рощу хвощей. Стражники остановились, готовясь к спуску. Теперь все члены группы смотрели на восток, поверх погруженной в туманную мглу части впадины. Звезды все быстрее и быстрее бледнели на небе. Только яркое созвездие Попугая можно было еще отыскать без труда.

— Хороший будет день, — сказал охранник довольно миролюбиво. — Лучше отправляться вниз в хорошую погоду, чем в дождь, верно, Прядильщик?

Хонат вздрогнул, но ничего не ответил. Само собой, все знают, что внизу, в Аду, всегда идет дождь — влага конденсировалась на миллиардах вечнозеленых листьев и стекала обратно, в черные болота, пропитывая Ад.

Ад поверхности был таким же вечным, как и ветви деревьев.

Хонат огляделся. Огромное красное солнце уже поднялось на треть своего диска. Вот-вот должен был появиться голубой, яростно горячий спутник красного гиганта. До самого горизонта черным океаном колыхался Лес. Колебания верхушек создавали иллюзию волн. Только с близкого расстояния глаз выделял мелкие детали, и мир становился таким, каким и был на самом деле — громадной многослойной сетью, поросшей папоротниками, мхами, грибами, впитывающими влагу орхидеями, с яркими растениями-паразитами, сосущими живительный сок из лиан, деревьев и даже друг из друга. Листья, плотно прилегая друг к другу, умудрялись накапливать озерца воды. Где-то хрипло затянули утреннюю песню древесные жабы и пищалки. Скоро они замолчат, когда посветлеет, и концертную программу продолжат крики ящериц снизу — этих душ проклятых, а может, дьяволов, за этими душами охотящихся. Кто знает?

Слабый порыв ветра пронесся над чашей-впадиной рощицы хвощей и заставил сеть лиан под ногами стражников слегка покачнуться. Хонат автоматически сохранил равновесие. Правда, одна лиана, к которой он протянул руку, злобно на него зашипела и поползла в темноту. Это была хлорофилловая змея, которая поднялась из древнего мрака своего охотничьего уровня, чтобы поприветствовать солнце и высушить на легком ветерке занимающегося утра свои чешуйки. Древесная обезьяна, вырванная из спокойствия своего гнезда разгневанной змеей, перепрыгнула на другое дерево, изливая в пронзительных воплях свое недовольство и всячески понося обидчицу, не забывая при этом совершать спасительные прыжки. Змея, конечно, не обратила на обезьяну никакого внимания, поскольку речи людей не понимала, но группа на краю папоротников одобрительно захихикала, слушая скабрезности подражавшей людям обезьяны.

— Да, не очень-то они вежливы там, внизу, — сказал второй охотник. — Подходящее место для тебя и твоих еретиков, Прядильщик. Ну, пошли.

Пуповина, привязанная к шее Хоната, натянулась, и его охранники зигзагообразными прыжками направились вниз, в чашу Трона Правосудия. Пуповина то и дело грозила зацепиться за его руку, хвост или ногу, делая движения отвратительно неуклюжими. Наверху звездные крылья Попугая замерцали и начали растворяться в голубизне дневного света.

В центре чаши, на блюдце из плетеных лиан стояли плетеные, кожано-лиственные хижины, тесно прижавшиеся одна к другой, привязанные к сучьям, а иногда и свисающие с веток, слишком высоких или тонких, чтобы на них смогли закрепиться лианы. Эти хижины-мешки были хорошо знакомы Хонату, потому что он сам делал такие хижины. Самые лучшие, похожие на вывернутые цветки и автоматически раскрывающиеся от утренней росы, но плотно и надежно смыкающиеся вокруг своего хозяина с наступлением вечера, были его собственным изобретением, плодом труда его умелых рук. Они пользовались большой популярностью, подражатели разнесли имитации по всему лесу.

Хонат оказался в теперешнем положении — на конце тюремной лианы-удавки, — во многом благодаря репутации, которую принесли ему эти хижины. Его слова имели больший вес, чем слова остальных. Слава сделала его архиеретиком, главным врагом, уводящим молодых с пути истинного, человеком, сеющим сомнения в верности Книги Законов.

И, судя по всему, его слова и авторитет открыли ему односторонний проезд в Адском лифте.

Пока группа прыгала между хижин, мешки стали открываться. Из них помаргивали сонные лица обитателей воздушной деревни, выглядывающих из-за крестообразных переплетений набухшей в росе оболочки. Кое-кто узнал Хоната, в этом он был уверен, но не вышел наружу, чтобы последовать за группой стражников. Хотя в обычный день обитатели деревни уже давно бы высыпались, словно спелые плоды, из сердцевин мешков-хижин.

Вот-вот должен был начаться Суд, и они это знали. И даже те, кто провел ночь в лучших мешках Хоната, не решились бы теперь сказать ни слова в его защиту. Все знали, что Хонат НЕ ВЕРИТ в Гигантов!

Теперь Хонат видел и сам Трон Правосудия. Это было сооружение, сплетенное из тонких, высохших лиан, со спинкой и подголовником из живых орхидей. Очевидно, они были пересажены туда, когда создавался Трон, только никто не помнил, когда именно. Времена года в этом мире отсутствовали, и не было особой причины сомневаться, что орхидеи цвели там вечно. Трон был установлен с краю над Ареной Правосудия, и в свете наступавшего дня Хонат видел уже сидевшего там Вершителя Судеб племени. Его окаймленное белым мехом лицо серебристо-черным пятном выделялось на фоне огромных цветов.

В центре Арены располагался Лифт.

Хонат раньше присутствовал на одном из актов правосудия и видел Лифт в действии, но до сих пор с трудом верил, что следующим пассажиром в Ад окажется сам. Лифт был всего лишь белой корзиной достаточной глубины. Вделанные по ее бокам острые шипы не позволяли выбраться. К ее краям были привязаны три плетеных каната, свисавшие с деревянного ворота, который вращали два стражника.

Процедура транспортировки осужденного была проста до минимума. Обреченного помещали в корзину, которую опускали вниз. По провисанию канатов определяли, что она достигла Поверхности. Жертва покидала корзину, а если не желала вылезать наружу, судей наверху это не волновало. Корзина оставалась внизу до тех пор, пока осужденный не умирал с голоду. Иногда же Ад поверхности расправлялся с ним каким-нибудь другим способом. Лишь после этого барабан вращали в обратную сторону, и корзину поднимали наверх.

Сроки приговора менялись в зависимости от тяжести преступления. Но это была чистейшая формальность. Хотя по истечении срока изгнания корзину аккуратно опускали на Поверхность, в нее, конечно, до сих пор никто и никогда не возвращался. В мире, где нет смен времен года и луны, долгие промежутки времени трудно определить с достаточной точностью. Корзину могли опустить с ошибкой в тридцать-сорок дней в любую сторону от назначенного срока. Но если трудно отмерять время в мире вершин, то в Аду поверхности, скорее всего, это попросту невозможно.

Стражники привязали свободный конец лианы Хоната к ветке и расположились рядом с пленником. Один из них рассеянно передал Хонату шишку, и бедный заключенный попытался отвлечься от невеселых дум, извлекая из нее сочные съедобные семена. Но они сейчас почему-то казались совсем невкусными.

На Арену начали выводить других обвиняемых, и Вершитель довольно переводил взгляд черных глаз, наблюдая за процедурой со своего насеста. Доставили Матилд — Разведчицу Еды. Она вздрагивала, шерсть на ее левом боку потемнела и слиплась, словно она опрокинула на себя древесный резервуар бромеледа (в лесу водилось и такое растение). За ней ввели Аласкона Навигатора, мужчину средних лет, лишь ненамного моложе Хоната. Его привязали неподалеку, и он сразу уселся, с безразличным видом пережевывая стебель съедобного тростника.

Подготовка к процедуре шла тихо и спокойно. Было произнесено лишь несколько слов. Но когда стража привела Сета Иглодела, тишина кончилась. Он то кричал, то упрашивал, вопил от ярости и выл от страха. Все, кроме Аласкона, повернулись, разглядывая крикуна. Из коконов жилищ вынырнули головы любопытных.

Секунду спустя над краем Арены показались стражники Сета. Теперь они сами что-то кричали. Сета тесно окружала группа стражников, и его голос становился все громче. Всеми пятью конечностями он пытался остановиться, хватаясь за любую подходящую ветку или лиану. Едва его общими усилиями отрывали от одной, он тут же хватался за другую. Тем не менее группа неумолимо приближалась к Арене. Два фута вперед, один назад, три фута вперед…

Охранники Хоната снова занялись вкусными и питательными семенами шишек. Прядильщик заметил, что во время суматохи на Арену доставили Чарла Чтеца. Тот сидел напротив Аласкона, расслабив плечи и равнодушно глядя вниз на сеть лиан. От него веяло отчаянием. Один взгляд на Чарла заставил Хоната поежиться.

Со своего высокого трона заговорил Вершитель.

— Хонат-прядилыцик, Аласкон-навигатор, Чарл-чтец, Сет-иглодел, Матилд-разведчица, вы вызваны сюда, чтобы ответить правосудию!

— Правосудия! — завопил Сет, пружиной вырвавшись из рук стражников, а затем опрокинутый рывком лианы. — Нет правосудия! Почему меня, который совершенно не имеет отношения…

Стражники схватили Сета и мускулистыми коричневыми ладонями зажали ему рот. Вершитель, явно злорадствуя, удовлетворенно наблюдал за действиями стражи.

— Вам предъявлено три обвинения, — продолжил Вершитель. — Первое — вы рассказывали детям заведомую ложь. Второе — вы бросили тень сомнения на божественность порядка среди людей. Третье — вы отрицали истинность Книги Законов. Каждый из вас может говорить по очереди в порядке старшинства. Хонат-прядильщик, ты можешь обратиться к суду первым.

Хонат, слегка дрожа, поднялся. Но вдруг почувствовал удивительно сильный порыв былой независимости.

— Ваши обвинения, — начал он, — основаны на одном: отрицании Книги Законов. Я не учил ничему, что противоречит нашей вере, и не бросал сомнений ни на один из законов, изложенных в Книге. И поэтому я отвергаю ваше обвинение.

Вершитель недоверчиво посмотрел на него сверху вниз.

— Очень многие люди говорили, что ты не веришь в Гигантов, Хонат, — сказал он. — Новой ложью ты не добьешься от суда снисхождения и милосердия.

— Я отрицаю обвинение, — настаивал Хонат. — Я верю в Книгу Законов в целом, я верю в Гигантов. Я учил лишь, что Гиганты не были реальны в том смысле, в каком реальны мы. Я учил, что они — символы высшей реальности, и их не следует воспринимать как реальных лиц.

— А что же это за высшая реальность? — настороженно спросил Вершитель. — Опиши.

— Ты требуешь от меня того, чего не смогли сделать создатели Книги, — горячо сказал Хонат. — Если эту реальность они облекли в символы, а не описали прямо, то разве на это способен я — обыкновенный прядильщик мешков?

— Твои слова — пустое сотрясение воздуха, — сердито сказал Вершитель. — Но они откровенно направлены на подрыв авторитета и порядков, установленных Книгой. Скажи-ка, Хонат-пря-дилыцик, если люди перестанут бояться Гигантов, то станут ли они тогда подчиняться Законам?

— Да, потому что они люди, и выполнять законы в их интересах. Они не дети, которым нужен Гигант-пугало с кнутом в руке, присматривающий за поведением. Более того, Вершитель, вера в реальных Гигантов, которые вернутся и снова начнут нас наставлять, вредна. Получается, что сейчас наши знания — половинчаты. Эту половину мы узнали из Книги. Вторая половина должна свалиться на нас с неба, если мы будем жить достаточно долго и дождемся возвращения Гигантов. А тем временем, значит, мы живем дикой жизнью растений, не способные обучаться самостоятельно.

— Если часть книги неверна, то есть причины сомневаться в истинности любой другой части и самой Книги, — мрачно произнес Вершитель. — И тогда мы теряем даже то, что ты назвал половиной знаний. А на самом деле — все знания. Это понятно тем, кто смотрит на мир ясным взором.

Хонат вдруг потерял выдержку.

— Тогда отбросим все! — вскричал он. — Отбросим и начнем учиться сначала и пойдем дальше, уже опираясь на собственный опыт. Вершитель, ты старый человек, но среди нас есть такие, кто еще не забыл, что такое любопытство!

— Молчать! — прошипел Вершитель. — Мы слушали тебя достаточно. Теперь пусть говорит Аласкон-навигатор.

— Большая часть Книги явно неправильна, — просто начал Аласкон, поднявшись. — Как сравнительно важный справочник по различным ремеслам, она верно послужила нам. Но как учебник о строении Вселенной она явно бессмысленна. Таково мое мнение. Хонат сказал еще слишком мягко. Я не делаю секрета из того, что думаю, и говорю об этом открыто.

— И ты дорого за это заплатишь, — подвел итог Вершитель, тяжко вздохнув. — Чарл-чтец.

— Я ничего не хочу говорить, — поднялся и тут же сел Чарл-чтец.

— Ты отрицаешь обвинения?

— Мне нечего сказать, — повторил Чарл, потом голова его неожиданно вздернулась, и он с отчаянием взглянул на Вершителя. — Я умею читать, Вершитель. И ясно увидел в Книге слова, противоречащие друг другу. Я указывал на эти противоречия. Это неоспоримые факты, и они существуют на страницах Книги. Я никого не обманывал, не сказал и слова неправды, не призывал к отказу от Книги. Я только указывал на противоречия, вот и все.

— Сет-иглодел, можешь говорить.

Охранники с благодарностью освободили рот Сета: тот умудрился укусить каждого, кто зажимал его пасть. Сет немедленно принялся кричать.

— Я не имею ни малейшего отношения к этим проходимцам! Я — жертва слухов и завистливых соседей, которые завидуют моему искусству. Я продавал иглы этому Прядильщику, верно! Ну и что? Все обвинения против меня — ложь! Ложь!

Хонат яростно вскочил, потом опустился на место, подавив рвущиеся наружу слова. Какое это теперь имеет значение? Почему он должен свидетельствовать против юноши? Остальным это не поможет, и если Сет хочет ложью выбраться из грозящего Ада, так пусть получит шанс.

Вершитель посмотрел на Сета с тем же выражением гневного недоверия, с каким недавно смотрел на Хоната.

— А кто вырезал еретические слова на дереве возле дома Хоси-законодателя? — поинтересовался он. — Там поработали острые иглы, и есть свидетели, говорящие, что твои руки помогали этим иглам.

— Новая ложь!

— Иглы, найденные в твоем доме, подходят под борозды этих надписей, Сет.

— Это не мои… мне их подбросили. Требую освободить меня!

— Тебя освободят, — холодно пообещал Вершитель, и не было сомнений в том, что он имел в виду. Сет забился в истерике. Жесткая рука охранника немедленно закрыла его рот.

— Матилд-разведчица, мы слушаем твое обращение к суду.

Молодая женщина медленно поднялась. Мех на ее боку уже почти высох, но она все еще дрожала.

— Вершитель, — начала она. — Я видела то, что показывал мне Чарл-чтец. Я сомневалась, но Хонат мне все объяснил. Я не вижу вреда в том, чему он учит. Его слова не сеют сомнения, а наоборот, снимают их. Я не вижу в том ничего дурного и не могу понять, в чем состоит преступление.

Хонат с изумлением и восхищением посмотрел на нее. Вершитель тяжело сказал:

— Мне очень жаль, но незнание законов Книги не освобождает тебя от ответственности. Но мы будем милосердны ко всем вам. Отрекитесь от своей ереси, подтвердите свою веру в Книгу, в то, что она истинна от первой и до последней страницы, и мы всего лишь изгоним вас из племени.

— Отрекаюсь! — завопил Сет. — Я эту ересь никогда не разделял. Это ложь! Я верю в Книгу! Только в Книгу, в каждое ее слово!

— А ты, Иглодел, — с отвращением сказал Вершитель, — лгал до сих пор, следовательно, лжешь и теперь. На тебя наша милость не простирается.

— Проклятая гнилая гусеница! Чтоб тебя… умг…

— Прядильщик, твой ответ?

— НЕТ! — с каменной твердостью ответил Хонат. — Я говорю правду. Правду нельзя заменить на ложь.

Вершитель посмотрел на остальных преступников.

— Подумайте как следует над своими ответами. Разделять ересь — значит, разделять и наказание. Оно не будет сокращено только потому, что это не вы ее придумали.

Последовала долгая пауза.

Хонат с трудом сглотнул. Храбрость и вера почему-то делали его беспомощным и испуганным. Он понял, что эти трое не проронят ни слова, и они сохранили бы молчание, даже не видя, как поступили с Сетом. Хонат сомневался, что смог бы на их месте поступить так же.

— Тогда мы объявляем приговор, — после недолгого раздумья сказал Вершитель. — Вы все приговариваетесь к тысяче дней в Аду.

Из-за пределов арены, где незаметно для Хоната собралась большая толпа, донесся изумленный вопль. Он этому не удивился. Такого долгого срока в истории Племени еще не назначали.

Хотя особенного значения длина срока не имела. Даже сотни дней в Аду вполне достаточно.

Оттуда, с Поверхности, никто и никогда не возвращался.

— Подготовьте лифт, — распорядился Вершитель. — Они отправятся туда все вместе. И их ересь — с ними.

2

Корзина закачалась. Последнее, что увидел Хонат — круг лиц, собравшихся неподалеку от отверстия лифта. Они глядели вниз. Потом барабан совершил еще один оборот, корзина опустилась на несколько ярдов, и лица исчезли.

На дне корзины, свернувшись в плотный клубок и закрыв концом хвоста глаза и нос, рыдал Сет. Больше никто не проронил ни звука, все хранили молчание.

Вокруг сомкнулся полумрак. Царило необыкновенное безмолвие. Иногда хрипло и резко вскрикивала случайная птицеящерица, и этот крик только подчеркивал тишину. Свет, просачивающийся в длинные коридоры между стволами, растворялся в зелено-голубой дымке, сквозь которую лианы тянули свои длинные изогнутые тела. Колонны древесных стволов окружали корзину со всех сторон, слишком отдаленные, чтобы помешать спуску. Время от времени корзина немного покачивалась, описывая восьмерки — громадный маятник с грузом из пяти живых существ.

Потом корзина еще раз нырнула, дернулась и накренилась. Пассажиров-пленников швырнуло на твердые прутья плетеных стенок. Матилд пронзительно вскрикнула. Сет почти тут же развернулся, пытаясь нащупать опору. Еще один рывок, и Лифт замер, завершив спуск. Корзина легла на бок.

Они прибыли в Ад.

Хонат начал осторожно выбираться, стараясь не зацепиться за длинные шипы, торчащие отовсюду. Секунду спустя за ним последовали Чарл-чтец и Аласкон. Он крепко держал за руку Матилд. Поверхность оказалась влажной, мшистой и холодной. Пальцы на ногах Хоната тут же непроизвольно поджались.

— Пошли, Сет, — негромко сказал Чарл. — Они ведь все равно не поднимут ее, пока мы не вылезем. Ты ведь знаешь.

Аласкон всматривался в холодный туман поверхности.

— Да, — подтвердил он. — И нам нужен хороший мастер. Если у нас будут иглы, то появится шанс…

Сет лихорадочно переводил взгляд с одного на другого. Потом, вскрикнув, одним прыжком покинул корзину, пронесся над их головами, ударился о толстый ствол громадной пальмы, упруго оттолкнулся и устремился в туманный воздух наверху.

Изумленно раскрыв рот, Хонат смотрел вслед Сету. Ловко уцепившись за один из тросов корзины, Сет начал проворно карабкаться вверх. Он даже не удостоил путников прощального взгляда.

Немного спустя корзина закачалась и пошла вверх. Сотрясения троса, вызванные Сетом, очевидно, заставили вращавшую барабан команду предположить, что последний обреченный покинул корзину. Дерганье каната было обычным сигналом. Корзина, покачиваясь и танцуя, начала подниматься. Теперь скорость подъема складывалась со скоростью подтягивающегося Сета, и его фигурка исчезла в прозрачной мгле наверху. Несколько секунд спустя скрылась и корзина.

— Он не доберется до вершины, — прошептала Матилд. — Слишком далеко, и он слишком торопится. Сет быстро выбьется из сил.

— Не думаю, — возразил Аласкон. — Он упорен и силен. Если кто и способен подняться, так это Сет.

— Но они его убьют, даже если он и доберется.

— Естественно, — пожал плечами Аласкон.

— И я не буду слишком о нем жалеть, — добавил Хонат.

— Тем более я. Но острые иглы могли бы нам пригодиться здесь, внизу… А теперь нам надо придумать план, чтобы… если только мы отсюда сможем отличить один лес от другого. Нам ведь не видна верхняя сторона листвы.

Хонат удивленно посмотрел на навигатора. Попытка Сета вернуться отвлекла его от того факта, что корзина тоже исчезла.

— Ты действительно надеешься выжить в Аду, Аласкон?

— Конечно, — спокойно ответил тот. — Этот Ад не более ад, чем рай наверху является Раем. Это всего лишь поверхность планеты, не более и не менее. И мы выживем, если не станем паниковать. Или ты собираешься сидеть на месте, ожидая нападения фурий, которые явятся за тобой, Хонат?

— Я об этом еще не думал, — признался Хонат. — Но если Сет сорвется с каната раньше, чем доберется до платформы, где его прирежут… Может, нам удастся его поймать? Он весит не больше тридцати пяти фунтов. Если бы мы соорудили что-нибудь похожее на сеть…

— Он просто переломает себе кости, да и нам тоже, — сказал Чарл. — Я за то, чтобы мы поскорее отсюда убрались.

— Зачем? Ты знаешь место получше?

— Нет. Но только ад это, или не ад, а здесь водятся демоны. Мы сами видели их сверху — змееголовые великаны. Они знают наверняка, что Лифт выгружается именно в этом месте и доставляет им даровое угощение. Это место могло стать для них привычным местом кормежки…

Не успел он докончить мысль, как над головами затрещали ветки. Сквозь голубой воздух прошуршал поток ледяных капель, пророкотал гром. Матилд захныкала.

— Это всего лишь гроза, — попробовал успокоить ее Хонат, но голос подвел его, слова превратились в серию негромких каркающих звуков. Слыша шуршание ветра в ветвях, Хонат автоматически согнул ноги в коленях и начал искать руками опору, ожидая, что поверхность под ногами волнообразно закачается, реагируя на движение ствола. Но почва осталась неподвижной, не шевельнувшись и на долю дюйма. И страховки для рук поблизости не нашлось.

Он покачнулся, невольно пытаясь компенсировать гнетущую неподвижность грунта. Между стволами деревьев пронесся новый порыв ветра, требуя от рефлексов Хоната, чтобы он активно реагировал на движение Вершин. И снова влажная губчатая поверхность под его ногами осталась неподвижной. Исчезла важная составляющая привычного мира Вершин.

Чувствуя головокружение, Хонат опустился на почву. Влажная земля неприятно холодила незащищенные мехом ягодицы Хоната, но стоять не было сил, иначе скудный завтрак осужденного покинул бы его желудок. Одной рукой он обхватил твердый ребристый корень ствола веерной пальмы, но даже это привычное касание не помогло. Неприятное ощущение неподвижности не исчезло.

Другие явно чувствовали тот же дискомфорт, что и Хонат. Матилд бездумно раскачивалась, сжав губы и прижав ладони к маленьким изящным ушкам.

Головокружение.

Они и понятия не имели о таком ощущении. Наверху страдали головокружением только те, кто перенес серьезную травму головы или какую-нибудь тяжелую болезнь. Но на отвратительно неподвижной поверхности Ада головокружение, возможно, никогда не покинет их.

Чарл сидел на корточках, судорожно сглатывая слюну.

— Я… я не выдержу! — простонал он. — Это волшебство. Аласкон… змееголовые демоны…

— Чепуха, — сказал Аласкон, хотя и сам оставался в вертикальном положении только благодаря тому, что привалился к стволу цикаделлы. — Просто нарушено наше чувство равновесия. Это… головокружение от неподвижности. Мы скоро привыкнем, и оно пройдет.

— Лучше бы нам… — начал Хонат, заставив себя отпустить корень пальмы, который он сжимал с силой обреченного, — кажется, Чарл правильно говорил насчет даровой пищи для местных хищников. Мне почудилось какое-то движение в папоротниках, Аласкон. И если дождь будет долгим, вода скоро поднимется. После сильных ливней я замечал внизу серебристый блеск.

— Правильно, — тихо сказала Матилд. — Рощу папоротников всегда заливает. Вот почему Вершины здесь гораздо ниже…

Ветер, кажется, немного утих, хотя дождь продолжал идти. Аласкон осторожно, на пробу, отпустил свою опору и выпрямился.

— Тогда двинемся, — решил он. — Будем держаться под прикрытием, пока не выберемся на местность повыше…

Откуда-то сверху донесся слабый треск, который становился все громче. Чувствуя внезапный спазм ужаса, Хонат поднял голову.

Сначала из-за далекой завесы лиан и веток ничего не было видно. Потом с ошеломляющей внезапностью что-то маленькое и черное пробило навес папоротниковых вееров, пронизало сине-голубой воздух и врезалось в почву неподалеку от группы пораженных страхом путников. Это был человек, и последние десятки футов он летел в свободном падении, безвольно кувыркаясь. Все бросились в разные стороны. Тело ударилось о грунт с влажным чавкающим звуком. Что-то лопнуло, как туго набитый мешок. Несколько секунд все стояли неподвижно, потом Хонат осторожно приблизился.

Это упал Сет. Об этом Хонат догадался сразу, как только увидел, что падает человек. И убило его не падение. Тело Сета еще наверху пронзила дюжина игл. Часть из них, без всякого сомнения, он сам и изготовил. Иглы, отточенные до почти невидимой прозрачности древокожаными лентами, которые предварительно вымачивались в теплых бромеледовых ваннах.

Да, ждать милосердия с Вершин не имело смысла. Приговор был ясен — тысяча дней. И единственная альтернатива — вот такое падение, куча переломанных костей и грязного меха.

Их первый день на Поверхности только начинался.

3

Оставшаяся часть дня ушла на то, чтобы ценой поистине невыносимых усилий добраться до более возвышенного участка. Большую часть пути им пришлось почти ползти, потому что деревья, за исключением нескольких редко разбросанных гингко и цветущего кизила, начинали ветвиться только на значительной высоте метрах в шести над грунтом. Они с великими трудностями преодолели часть пути к Великому Хребту, и грунт стал тверже. Теперь они порой взбирались на низкие ветки и совершали короткие прыжки. Но очень скоро людей с жуткими криками атаковали птицеящеры, десятками сражаясь за привилегию первыми сожрать эту пухлую, невероятно медлительную пищу. К счастью, птицеящеры были не очень крупными, и путники отделались лишь несколькими сильными укусами.

Даже самый стойкий и независимый человек не выдержал бы такой подлости: людей с младенчества приучали считать птицеящеров непосредственными предками. Когда случилось первое нападение, вся компания посыпалась на землю, как шишки с сосны, и осталась лежать неподвижно под прикрытием ближайшего куста, парализованная ужасом. Они долго выжидали, когда желтокрылые веерохвостые бестии угомонятся, устав кружить над убежищем своих жертв, и отправятся на воздушный простор. И даже когда хищники улетели, компания обреченных еще долго прижималась к песчаному грунту, опасаясь, что появятся демоны более крупные, привлеченные шумом рассерженных летунов.

Ни один из змееголовых великанов пока не показывался, хотя в джунглях, сомкнувшихся вокруг кучки дрожащих путников, уши Хоната и выделяли подозрительный топот, напоминавший тяжелые шаги.

К счастью, когда местность стала немного повыше, в дремучих джунглях над их головами появились просветы. Обтекая подножия больших утесов розоватого камня, открывались заплаты чистого неба, лишь кое-где перечеркнутые живыми мостами лиан и лоз. А в пространстве дымных колонн голубовато-зеленого воздуха обитала вертикально-слоевая иерархия летающих созданий. В самом низу скользили жуки, пчелы и двукрылые насекомые. Потом шли стрекозы, которые охотились на них. У некоторых стрекоз размах крыльев был не меньше полуметра. Выше метались птицеящерицы, охотившиеся на стрекоз и все, что можно сожрать, не ожидая ответного удара. И, наконец, выше всех планировали гигантские рептилии, плывшие у кромок скалистых утесов в потоках теплого восходящего воздуха. Их длинные безобразные зубастые пасти хватали все, что попадалось в воздухе: птиц мира Вершин и даже летающих рыб на просторах далекого моря.

Компания задержалась, пробираясь сквозь особенно густую заросль осоки. Хотя дождь продолжал поливать так же сильно, как и несколько часов назад, всем им нестерпимо хотелось пить. На пути не попалось ни одного бромеледа — очевидно, растения-резервуары в Аду не произрастали. Люди складывали ладони чашечками и возносили их к небу, но так набиралось на удивление мало воды. А на песке не встречалось достаточно больших луж, чтобы можно было напиться. Но, по крайней мере, здесь, под частично открытым небом, в воздухе шла отчаянная борьба за выживание, и птицеящеры боялись собираться стаями.

Голубое солнце уже закатилось, а сегмент красного угрожающе маячил на западном горизонте лишь потому, что свет его искривлялся в атмосфере Теллуры сильной гравитацией белого карлика. В этом мрачном свете капли дождя были похожи на кровь, а испещренные шрамами лики розовых скал практически исчезли. Хонат с сомнением рассматривал из-за прикрытия осок эти природные заграждения.

— Не понимаю, как мы смогли вскарабкаться на такую высоту, — тихо сказал он. — Этот известняк ломается, стоит только к нему прикоснуться. Иначе нам больше повезло бы в войне с племенем Утесов.

— Мы могли бы обойти скалы, — посоветовал Чарл. — Подножия Великого Хребта не очень крутые. Если мы доберемся до них, то уж на сам Хребет наверняка заберемся.

— К вулканам? — запротестовала Матилд. — Но там никто не живет, только белое пламя. И там иногда видны потоки лавы и удушающий дым.

— Да, Хонат совершенно прав, на эти утесы нам никогда не вскарабкаться, — сказал Аласкон. — И на базальтовые поля нам тоже нет смысла лезть. Там нет ни еды, ни воды, ни убежищ. Разве только попробовать пробраться к подножию хребта.

— А почему мы не можем остаться здесь? — жалобно спросила Матилд.

— Нет, — сказал Хонат, даже нежнее, чем хотел. То, что предлагала Матилд, было в Аду самым опасным местом. Он знал это, хотя внутренний голос кричал «да!». — Нужно поскорее уходить из страны демонов, — твердо заявил он. — Может быть, если мы перейдем хребет, то встретим племя, которое не знает о нашем изгнании, о приговоре на тысячу дней в Аду. По ту сторону хребта обязательно должны быть племена, только племена Утесов не давали нам до сих пор войти с ними в контакт. Теперь это играет нам на руку.

— Верно, — согласился Аласкон, немного приободрившись. — И с вершины Хребта мы сможем спуститься ВНИЗ, к новому племени, вместо того, чтобы карабкаться к Вершинам с поверхности Ада. Хонат, кажется, у нас появился шанс.

— Тогда нам лучше сейчас немного поспать, — сказал Чарл. — Место, похоже, достаточно безопасное. Если мы решили обходить утесы и подниматься на Хребет, то нам потребуются все наши силы.

Хонат хотел запротестовать, но внезапно почувствовал, что слишком устал, чтобы спорить, и ему все равно. И если среди ночи их вдруг обнаружит чудовище… по крайней мере, с этой мучительной борьбой будет покончено.

Постель была грязна и пропитана влагой, но лучшего выбора не было. Они свернулись клубками, стараясь устроиться поудобней. Хонат уже засыпал, когда услышал жалобный скулеж Матилд. Он подполз к ней и начал языком разглаживать ее мех. К его изумлению, каждый шелковистый волосок оказался конденсатором влаги. И задолго до того, как девушка успокоилась и, свернувшись калачиком, уснула, Хонат вполне утолил жажду. Он решил, что утром обязательно познакомит остальных с новым методом добычи воды.

Но когда поутру взошло голубое солнце, на утоление жажды времени не осталось. Чарл-чтец исчез. Нечто аккуратно и совершенно бесшумно выдернуло его из компании спящих путников, и только валявшийся неподалеку тщательно обглоданный череп Чарла рассказал о разыгравшейся ночью трагедии.

Череп лежал на склоне, который вел к розовым утесам.

4

В тот же день трое оставшихся в живых путников обнаружили бурный голубой поток, изливающийся с подножия Хребта. Даже Аласкон не знал, как истолковать этот феномен. На вид это была вода, но текла она, словно лавовый поток. Нет, он явно не мог быть водой, вот если бы она не текла, а стояла неподвижно… Если напрячь фантазию, то нечто подобное можно было вообразить — такое количество воды, собранное из множества древесных резервуаров… Но такое количество движущейся воды? Наверное, здесь водятся питоны. Или вода эта ядовита. Никому из путешественников и в голову не пришло напиться. Они боялись даже подойти и прикоснуться к этому странному веществу, не говоря уже о том, чтобы перейти вброд. Ведь вода, наверное, была так же горяча, как лава. Они осторожно следовали в глубину подножия Хребта, и рты их пересохли, а языки были шершавы, словно пустые стебли хвощей.

Не считая жажды, которая была их скрытым другом, поскольку заглушала чувство голода, подъем оказался не очень трудным. Сложность заключалась в другом. Они старались постоянно оставаться под прикрытием, разведывали путь на несколько десятков метров вперед, а затем выбирали наиболее безопасный путь вместо короткого и прямого. По молчаливому согласию никто из троих не упоминал о Чарле. Но глаза непрерывно обшаривали окружающую местность в поисках того страшного чудовища, которое так безжалостно расправилось с их товарищем.

Эта часть трагедии была, наверное, самой ужасной. За время, проведенное в Аду, они так и не встретили демона или любого животного крупнее человека. Огромный отпечаток лапы с тремя громадными когтями — единственное свидетельство, что какое-то жуткое чудовище стояло ночью, склонившись над четверкой спящих и выбирая себе жертву. Но это лишь доказательство, что они угодили в мир демонов — тех самых змееголовых великанов, которых видели с вершин, из безопасного далека.

Отпечаток лапы… и череп.

К приходу ночи им удалось подняться не меньше, чем на сто пятьдесят футов. В сумерках было трудно определить расстояние, и переплетенные массы лиановых мостов родного мира вершин исчезли из виду, заслоненные многочисленными пиками и утесами из розового известняка. Стало ясно, что в этот день им уже не подняться выше. Хотя Матилд на удивление легко переносила путь наверх, и Хонат почти не ощущал усталости, Аласкон окончательно выбился из сил. Его мучил глубокий порез на бедре: Аласкон неосторожно напоролся на острую грань большого осколка, торчащего из утеса. Рана, покрытая повязкой из листьев, чтобы остановить кровь, капли которой могли приманить идущего по следу хищника, не желала затягиваться.

Хонат предложил сделать привал. Они достигли небольшого гребня, на обратной стороне которого обнаружили пещеру. Помогая Аласкону преодолеть последние метры пути, Хонат удивился, какими горячими стали руки навигатора. Он отвел спутника в пещеру, потом вышел наружу, на каменный выступ-полку, где стояла Матилд.

— Ему плохо, — тихо сказал он Матилд. — Ему нужна вода и новые листья для повязки. И то, и другое мы должны каким-то образом добыть. Если мы преодолеем Хребет и выйдем в джунгли, без навигатора нам не обойтись. Он нам нужнее иглодела.

— Но что же нам предпринять? Я могла бы сделать повязку, если бы у меня были листья. Но здесь нет даже воды. Это пустыня. Нам через нее никогда не перебраться.

— Все равно нужно попробовать. Воду, кажется, я могу достать. На склоне, по которому мы поднимались, росла большая пиклоделия. Мы обошли ее как раз перед тем, когда Аласкон поранил бедро. Если я смогу вскрыть кору с помощью куска обсидиана…

Маленькая ладонь крепко сжала его локоть.

— Хонат, назад идти нельзя. А вдруг демон, который убил Чарла, следит за нами? Он выходит на охоту как раз ночью… и эта местность для нас совсем незнакомая, чужая…

— Я всегда найду дорогу. Пойду на шум этого потока жидкого стекла… или из чего он там сделан… А ты собери свежих листьев для Аласкона и попытайся устроить его поудобнее. Немного ослабь ему жгуты на повязке. Я скоро вернусь.

Он ласково разжал пальцы Матилд и освободил свою руку. Потом, больше не колеблясь ни секунды, перебрался через валуны на вершине маленькой гряды и направился в сторону шумного потока непонятного прозрачного вещества. Он передвигался на четвереньках.

Но очень скоро Хонат заблудился. Ночь была темная и абсолютно беспросветная, и вскоре он обнаружил, что шум потока доносится словно бы со всех сторон, не давая определить направления. Более того, память его тоже подвела. Каменная полка гряды, которая вела к пещере, вдруг резко повернула вправо, хотя он четко помнил, что она вела прямо, минуя первую боковую ветвь, а потом поворачивала влево. Неужели он пропустил в темноте поворот и вошел в боковую, правую ветвь? Хонат осторожно вытянул руку, нащупывая путь.

И в этот момент резкий порыв холодного ветра, пронесшийся среди скал гребня, заставил Хоната рефлекторно переместить вес тела, чтобы скомпенсировать ожидаемое перемещение опоры под ногами…

Он тут же осознал свою ошибку и попытался остановиться, но глубоко укоренившийся рефлекс невозможно подавить в одно мгновение. Испытывая ужасное головокружение, Хонат напрасно ловил руками пустой воздух, ища опору… и в следующий миг полетел вниз.

Почти сразу, испытывая привычное ощущение столкновения и дрожа от холода, охватившему его тело, он оказался по горло в ледяной… воде. Очень холодной, бурно текущей, но все равно ВОДЕ!

Он едва подавил истерический вопль. Ничего страшного. Он просто упал в поток воды и намок. Хонат почувствовал легкие прикосновения к бедрам и лодыжкам. Но бояться рыб глупо: небольшие их стайки иногда водились в резервуарах бромеледов. Наклонив голову к воде и вволю напившись, он выбрался на каменистый берег, стараясь не стряхивать с шерсти драгоценную влагу.

Возвращение было делом простым.

— Матилд, — хриплым голосом позвал он. — У нас теперь есть вода.

— Скорее сюда. Аласкону стало хуже. Я так боюсь, Хонат…

Роняя капли воды, Хонат на ощупь пробрался в пещеру.

— У нас нет никакой посуды… Аласкону придется лизать мой мех, если он захочет напиться.

— Не знаю, сможет ли он подняться…

Подняться Аласкон смог, хотя и с большим трудом. Даже то, что вода была холодная — совершенно новое ощущение для человека, привыкшего к теплой, как суп, воде древесных резервуаров — казалось, придавало ему сил. Он снова лег, сказав слабым, но вполне нормальным голосом:

— Значит, это все-таки вода.

— Да, — подтвердил Хонат, — и в ней даже водится рыба.

— Не трать силы, Аласкон, — с упреком сказала Матилд. — Тебе нужно отдыхать, а не разговаривать.

— Я отдыхаю. Хонат, если мы будем держаться русла потока… о чем это я? Ага. Так как мы теперь знаем, что это вода, то сможем пересечь Хребет, держась берега потока. Как ты обнаружил, что это вода?

— Потерял равновесие и свалился в нее. Аласкон тихо рассмеялся.

— В Аду не так уж плохо, верно? — сказал он. Потом вздохнул, и ветки, на которых он лежал, заскрипели.

— Матилд… Что с ним? Он умер?

— Нет… Просто он еще слабее, чем сам думает, вот и все… Хонат, если бы те, наверху, знали, какой ты бесстрашный…

— Я тогда был перепуган до смерти, — мрачно ответил Хонат. — Я и до сих пор трясусь.

Но ее рука вновь коснулась его локтя, и когда он в непроницаемой темноте в ответ коснулся ее ладони, настроение Хоната странным образом переменилось. Аласкон тяжело и прерывисто дышал, а Хонат и Матилд сознавали, что в эту ночь им не уснуть. Они присели рядом на плоский камень, погруженные во временный покой. Когда вход в пещеру начал проступать на фоне светлеющего неба — приближался восход красного солнца — они посмотрели друг на друга, освещенные внутренним светом своей общей тайны.

Ад, подумал Хонат, и в самом деле не так уж ужасен, если разобраться.

С первыми лучами голубого солнца лежавший у входа в пещеру молодой саблезубый тигр поднялся, потянулся, показав набор отличных клыков, несколько мгновений неподвижно глядел на людей, потом повернулся и грациозными прыжками скрылся из виду.

Невозможно было сказать, как долго он сидел у входа в пещеру, прислушиваясь к дыханию людей. Им еще повезло, что они наткнулись на логово почти что котенка. Взрослое животное расправилось бы с ними сразу, как только его фосфоресцирующие глаза рассмотрели бы ночных пришельцев. Тигренок же, пока не имевший своей семьи, был озадачен, обнаружив свое жилище занятым, но не решился затевать ссору с незнакомыми существами.

Появление и исчезновение громадной кошки не столько испугало, сколько изумило Хоната. Так неожиданно завершилось их ночное бдение.

Как только послышался первый стон Аласкона, Матилд вскочила и подошла к больному товарищу, что-то приговаривая.

Хонат, очнувшись от столбняка, последовал за ней.

На полпути к месту, где лежал Аласкон, он вдруг споткнулся и посмотрел себе под ноги. Это была кость животного, еще не полностью обглоданная. Очевидно, тигренок намеревался спасти от непрошеных гостей остатки своего обеда. Внутренняя поверхность кости поросла серой плесенью. Хонат, присев, оторвал кусок ее.

— Матилд, нужно приложить плесень к ране. Иногда это помогает от воспаления… Как у него дела?

— Кажется, лучше, — пробормотала Матилд. — Но жар еще держится. Не думаю, что мы сегодня сможем выйти в путь.

Хонат не знал, радоваться этому или огорчаться. Он, конечно, спешил покинуть опасную пещеру, хотя здесь относительно удобно. Возможно, что и достаточно безопасно, потому что звериное логово все еще сохраняло запах тигра. Вероятно, местные обитатели, почуяв запах, будут держаться подальше от пещеры. Они ведь не знают, что громадная кошка пока еще не взрослое чудовище, а небольшой котенок, да и тигренка внутри уже нет. Конечно, очень скоро запах ослабеет, а потом и совсем выветрится.

Но, как бы то ни было, им жизненно необходимо двигаться дальше, и если удастся, пересечь Великий Хребет. И, в конце концов, снова занять свое место в мире, похожем на тот, откуда их изгнали, нужно добиться, чтобы их приняли в этот новый мир, чего бы это ни стоило. Даже если существование в Аду окажется относительно легким (хотя особых надежд на подобный исход никто не питал), единственный приемлемый для них путь — возвращение в мир Вершин. Но мир этот им придется именно ЗАВОЕВАТЬ. Возможно, их бунт был бессмысленным. Они вполне бы могли оставаться в хороших отношениях с соседями в племени, оставив свой образ мыслей при себе. Но Хонат не стал молчать, так же, как и все остальные, каждый по-своему.

Извечное внутреннее противоречие между тем, что хочется, и тем, что НАДО. Оно было хорошо известно Хонату. Он понятия не имел о Канте и категорическом императиве, не знал, какая сторона его натуры в конечном итоге победит. Но злая шутка наследственности соединила чувство долга с ленивой натурой его носителя. И поэтому принимать даже малое решение болезненно.

Но пока что выбора они не имели. Аласкон был все еще слишком слаб, чтобы отправиться в путь. Вдобавок мощные потоки солнечных лучей, пробивающихся в пещеру, стали слабее. Потом солнце пропало совсем, а небо затянули тучи. Донесся первый раскат грома. Надвигалась гроза.

— Останемся здесь, — сказал он, — сейчас снова начнется дождь. И на этот раз он будет сильным. Тогда я выйду и наберу фруктов. Дождь меня прикроет, если поблизости бродит какой-нибудь хищник. И пока идет дождь, не нужно ходить за водой к реке.

Дождь продолжался весь день и даже время от времени усиливался, сплошной пеленой затягивая вход в пещеру. Шум потока превратился в рев.

К вечеру жар у Аласкона уменьшился, температура стала почти нормальной, и к нему постепенно возвращались силы. Рана, накрытая куском плесени, выглядела устрашающе, но болела меньше, и только если Аласкон шевелился. Матилд считала, что она начинает заживать. Аласкон компенсировал свою вынужденную неподвижность необычной разговорчивостью.

— Приходило ли вам в голову, — начал он, когда вокруг пещеры начали сгущаться сумерки, — что с Великого Хребта этот поток течь не может. Все его вершины — это лава или пепел. Мы видели, как растут новые вулканы, и я в этом уверен. Поэтому не понимаю, откуда там может взяться источник воды? И к тому же холодной. На это не хватит никаких дождей.

— Но вода не может возникнуть прямо из земли, — резонно заметил Хонат. — Дождь — вот ее единственный источник. Слышите, как шумит поток, словно вот-вот начнется наводнение?

— Возможно, это и дождевая вода, — весело сказал Аласкон. — Но только не с Хребта, это исключено. Скорее всего, она собирается на обрывах.

— Надеюсь, что ты ошибаешься, — сказал Хонат. — Возможно, с этой стороны взобраться на утес намного легче, но нужно помнить и о племени, которое там обитает.

— Возможно, возможно. Только ведь утесы и обрывы — обширная область. Может быть, живущие здесь племена не слышали о войне между нашим племенем и их соплеменниками. Нет, Хонат. Как я считаю, это наш единственный путь отсюда.

— Если так, — сказал Хонат мрачно, — то мы еще сильно пожалеем, что у нас нет с собой острых, твердых игл.

5

Предположения Аласкона вскоре подтвердились. На следующее утро, на рассвете, троица покинули пещеру. Аласкон двигался немного скованно, но достаточно легко. Путники возобновили подъем вдоль русла потока, вздувшегося после вчерашнего дождя. Примерно милю спустя поток резко повернул и направился к базальтовым утесам, падая последовательно по трем ступеням-полкам.

Потом поток снова повернул под прямым углом, и трое путешественников оказались у входа мрачной теснины. Стены не превышали высотой тридцати футов, но теснина была очень узкая и темная. Здесь поток терял скорость, становился почти гладким. По обе стороны от него узкие полоски земли поросли невысоким кустарником. Путники остановились, с сомнением рассматривая ущелье. Пейзаж был чрезвычайно мрачен.

— Тут-то мы найдем, где укрыться, — понизив голос, сказал Хонат. — Но в таком месте можно столкнуться с кем угодно.

— Крупному животному здесь негде прятаться, — возразил Аласкон. — И потому серьезная опасность здесь не грозит. В любом случае наш единственный путь — вперед.

Как только они вошли в густую поросль кустарников, Хонат тут же потерял своих товарищей из виду. Но он хорошо слышал рядом их осторожные шаги. Ущелье, казалось, застыло в полной неподвижности. Даже вода, бесшумно и гладко катившая воды в каменном русле, казалась твердой. Не было и ветра, чему Хонат был несказанно рад, хотя уже и начал привыкать к головокружительной незыблемости.

Несколько секунд спустя Хонат услышал тихий свист. Он пополз на звук и едва не столкнулся с Аласконом, который приник к земле за густо раскинувшей ветки магнолией. Через секунду из темной зелени выглянуло встревоженное лицо Матилд.

— Послушай, — прошептал Аласкон. — Что это, по-твоему, такое?

«Это» было выемкой в песчаном грунте, примерно четырех футов в диаметре, обрамленной низким валиком земли, очевидно, той самой, которую извлекли из ямы. Большую часть ямки занимали три серых эллипсовидных предмета, совершенно гладких.

— Яйца! — удивленно сказала Матилд.

— Совершенно верно. Но какие большие! Отложившее их животное наверняка огромных размеров. Похоже, мы вторглись в чьи-то владения.

Матилд тревожно вздохнула. Хонат лихорадочно старался что-то придумать, чтобы остановить поднимающуюся панику — и не только у себя, но и у девушки. Лежавший рядом камень с острыми гранями дал ему ответ. Он схватил его и ударил по яйцу.

Его оболочка больше напоминала кожу, а не скорлупу — она прорвалась и повисла неровными клочьями. Хонат нагнулся и попробовал содержимое на вкус.

Оно оказалось превосходным. Конечно, птичьи яйца были повкуснее, но Хонат был слишком голоден, чтобы привередничать. После секундного замешательства Матилд и Аласкон атаковали два оставшихся овоида.

Это была первая сытная еда, которую они раздобыли в Аду. Когда они, наконец, покинули разоренное гнездо, Хонат чувствовал себя как никогда превосходно.

Двигаясь вдоль каньона, они вскоре опять услышали рев воды, хотя вид потока оставался таким же безмятежным, как и раньше. Здесь они впервые в ущелье столкнулись с признаками активной жизни. Над водой носилась стая гигантских стрекоз. Насекомые бросились прочь, едва завидев Хоната, но вскоре вернулись — их рудиментарные мозги быстро успокоились. Может, в этой долине люди бывали часто.

Рев водопада стал заметно громче. Когда трое путников обогнули выступ, заставивший реку сделать плавный поворот, показался источник шума. Это было сплошное полотно падающей воды, летевшей вниз с высоты двух базальтовых столбов, таких же высоких, как и само ущелье.

— Вот и конец пути, — сказал Аласкон. Ему пришлось кричать, иначе его не услышали бы из-за грохота водопада. — На эти стены нам никогда не подняться.

Потрясенный Хонат переводил взгляд из стороны в сторону. Совершенно очевидно, что Аласкон кругом прав. Ущелье явно образовалось в результате вулканических процессов, когда камни были раздроблены, а затем вымыты потоками воды. Стены утеса нависали с боков, такие гладкие, словно их полировала чья-то рука. Кое-где, цепляясь за малейшие неровности, по ним карабкались сети жилистых ползучих растений, но нигде не подбирались близко к вершине.

Хонат повернулся и еще раз посмотрел на гигантскую арку воды и пены. Есть ли хоть какой-нибудь способ предотвратить возвращение по собственным следам?

Внезапно сквозь рев водопада донесся яростный свист-шипение. Эхо подхватило жуткий вопль и разнесло по ущелью, многократно повторяя. Хонат подпрыгнул и опустился на землю, весь дрожа, а потом повернулся спиной к водопаду.

Поначалу он ничего не увидел. Потом вода забурлила.

Секунду спустя двуногая зелено-голубая рептилия показалась из-за поворота и одним громадным прыжком покрыла расстояние, разделявшее их. Она замерла, словно в удивлении, потом уставилась прямо на людей. Глаза ее были холодны, тупы и злобны.

Воздух снова прорезал вопль. Балансируя на массивном хвосте, чудовище присело и опустило голову. Перед ними, пылая красными глазами, явился владелец разоренного гнезда. Путники наконец увидели Демона Ада.

6

Сознание Хоната в это мгновение озарилось серебристым отблеском, как на обратной стороне тополиного листа. Он действовал не размышляя, не понимая даже, что делает. И когда снова обрел способность думать, все трое стояли в полумраке, наблюдая за размытым силуэтом дракона, метавшегося за укрывшей путешественников стеной падающей воды.

Только благодаря чистой случайности, не запланированной заранее, они обнаружили, что между стеной воды и каменным выступом имеется пустое пространство, достаточно просторное. Именно удачная случайность заставила Хоната обогнуть озеро по краю, чтобы достигнуть водопада — именно поэтому они оказались в месте, где масса падающей воды не могла сбить их с ног и позволила скрыться за спасительным серебряным экраном воды. И чистая случайность бросила демона в погоню посередине русла, где его задержала вода, сковывавшая движение мощных лап. Зверь попал под основной удар падающего потока.

Но ни о чем подобном Хонат не подозревал, пока этого не случилось. Когда гигантская рептилия яростно завопила во второй раз, он просто дернул Матилд за руку, а затем бросился бежать к водопаду, перепрыгивая от дерева к кусту, от куста к папоротнику. Так быстро он никогда в жизни не бегал. Он не останавливался, чтобы посмотреть, успевает ли за ним Матилд и бежит ли следом Аласкон. Хонат просто бежал. Возможно, он кричал, но так ли — теперь ему уже и не вспомнить.

Все трое стояли за водяной завесой, мокрые и дрожащие. Стояли до тех пор, пока мечущееся по берегу чудовище не исчезло. Наконец Хонат издал крик торжества. Он почувствовал руку на своем плече и медленно обернулся.

Говорить здесь было невозможно, но указывающий жест Алас-кона был понятен. Века водяной эрозии еще не вымыли до конца первоначальный мягкий известняк. Все еще имелось нечто вроде трубы, по которой можно было вскарабкаться наверх. Падая шестифутовой аркой, била вода. Значит, поднявшись к базальтовым столбам, можно выбраться из-под водопада, не входя в поток.

А что потом?

Хонат вдруг усмехнулся. Он чувствовал слабость во всем теле, наступившую после пережитого потрясения, а отвратительная зубастая морда дракона еще долго будет сниться ему в кошмарных снах… В то же время он чувствовал совершенно иррациональную уверенность и прыгнул вперед, в отверстие каменной трубы.

Всего какой-то час спустя они стояли на каменной полке, выходящей из ущелья. Рядом с грохотом рушился вниз водопад, отделенный от них всего несколькими ярдами. Отсюда было видно, что само ущелье являлось дном более глубокого разреза в скальной массе, расселины в розово-сером камне, напоминающей след удара небесной молнии. За базальтовыми столбами поток последовательно проходил целую серию каменных полок, которые, казалось, уходили в небо. По эту сторону столбов полка превращалась в подобие усеченного плоскогорья. Вода на этом уровне бежала веками, прежде чем накатывалась на слои более мягкого камня, что и позволило выточить ущелье, в котором совсем недавно они едва не нашли свою смерть. Местами на каменной платформе беспорядочно громоздились валуны с отшлифованными, скругленными водяной эрозией краями.

Хонат некоторое время осматривал здоровенные окатанные камни — некоторые выше его роста, потом перевел взгляд в теснину. Демон, уменьшенный расстоянием, продолжал бродить возле водопада. Да, возможно, тупое создание останется на посту до тех пор, пока не умрет с голоду — ведь оно убедилось, что добыча прячется под прикрытием слоя падающей воды. Но у Хоната появилась идея.

— Аласкон, не сбросить ли нам на демона один из камней? Навигатор осторожно перегнулся через край обрыва.

— Вполне возможно, — сказал он наконец. — Демон ходит взад-вперед по одной и той же короткой дуге. И все камни падают с одинаковой скоростью. Если мы угадаем, и камень упадет в ту точку, где будет находиться чудовище… Гм, думаю, может получиться. Выберем камень побольше, чтобы поразить его наверняка.

Но претензии Аласкона превзошли его возможности. Выбранный камень не удалось сдвинуть с места: Аласкон был все еще слишком слаб, чтобы существенно помочь сдвинуть валун.

— Не беда, — энергично сказал он. — Даже небольшой камень к концу падения приобретет приличную скорость. А вы с Матилд выбирайте такой, который можно легко подкатить к краю.

После нескольких проб Хонат выбрал камень размерами раза в три больше его головы. Камень был очень тяжел, но вместе с Матилд они подкатили его к краю каменной полки.

— Погоди, — озабоченно сказал Аласкон. — Наклоните камень так, чтобы столкнуть его в любой миг. Будьте готовы… Так. Хорошо. Демон уже идет обратно. Как только пересечет… приготовились! Четыре, три, два, один, бросай!

Валун с шумом полетел вниз. Все трое присели у края обрыва. Валун все уменьшался, стал меньше фрукта, меньше ногтя на пальце, меньше песчинки. Карликовая фигурка демона достигла края дуги, по которой он слонялся в ожидании добычи, развернулась, чтобы отправиться назад…

И остановилась. На мгновение демон просто застыл в неподвижности. Потом бесконечно медленно стал заваливаться набок, в воду. Пару раз судорожно дернувшись и взбив пену волн, туловище чудовища скрылось под водой. Волны, порождаемые водопадом, скрыли круги от канувшего в бездну тела.

— Словно рыба в бромеледе, — гордо сказал Аласкон. Но голос его немного дрожал. Хонат прекрасно знал почему.

В конце концов, они только что победили демона.

— Мы смогли бы это сделать и еще раз, — прошептал Хонат.

— И не раз, — согласился Аласкон, все еще жадно вглядываясь в озерцо внизу. — Похоже, что ума у них маловато, у этих демонов. Раз здесь всегда есть высокие места вроде этой полки, мы всегда сможем заманить подобное чудовище и спокойно забросать его камнями. Эх, как я сразу до этого не додумался.

— А куда мы теперь? — спросила Матилд, глядя на каменную «лестницу» позади базальтовых столбов. — Туда?

— Да. И как можно скорее, — сказал Аласкон, поднявшись на ноги и всматриваясь в небо, прикрыв глаза рукой. — Уже довольно поздно. Вот-вот начнет темнеть.

— Нужно идти цепочкой, — сказал Хонат. — И все время крепко держаться за руки. Один неверный шаг на этих скользких мокрых камнях, и кому-то придется долго-долго падать.

Матилд поежилась, представив себе возможный печальный финал, и судорожно сжала руку Хоната. К его изумлению, в следующий миг она уже тянула его к базальтовым столбам.

Неправильной формы заплата фиолетового небосклона над их головами постепенно увеличивалась по мере того, как они карабкались вверх. Им приходилось часто делать передышки и отдыхать, прижавшись к излому камня и зачерпывая пригоршни ледяной воды из потока, падавшего вниз по ступеням природной каменной лестницы мимо тройки донельзя усталых путников. В сумерках было трудно сказать, насколько высоко они уже поднялись. Аласкон предположил, что выше Вершин их собственного мира. Воздух был необычайно свежим, острым, каким никогда не бывает над джунглями.

Последний участок, который им пришлось преодолеть, следуя вдоль потока, опять оказался каменной трубой, более крутой и с более гладкими стенами, чем первая. Но она была достаточно узкой, и они смогли подняться по ней, упираясь в стены спиной и ступнями. Воздух внутри трубы был наполнен туманом водяных брызг — неудобство для условий Ада совершенно незначительное, чтобы обращать на него внимание.

Последним усилием Хонат перевалился через край трубы и, совершенно обессилевший, упал на плоский каменный выступ. Но даже крайнее утомление не могло подавить радостное возбуждение, охватившее его. Они поднялись выше чердака джунглей! Они выбрались из самого Ада! Он посмотрел назад, все ли в порядке у Матилд, потом протянул руку, чтобы помочь Аласкону выбраться из трубы. Больная нога навигатора очень мешала ему двигаться. Хонат мощно потянул, и Аласкон тяжело перевалился через край, распростершись на густом мягком мху.

На небе высыпали первые звезды. Некоторое время путешественники просто сидели неподвижно, потом один за другим повернулись, чтобы обозреть новый мир, в котором оказались.

Видно было не так уж много. Купол неба над плоскогорьем был усеян звездами. В центре каменной плоскости возвышалась сверкающая спица, указывая одним концом в звездное небо, а вокруг этой спицы… плохо видимые в звездном свете, вокруг нее суетились, сновали из стороны в сторону, переносили какие-то непонятные предметы и были заняты непонятным трудом… Гиганты!!!

7

Значит, это конец! Конец их битвы, боя, в который они, несмотря на обстоятельства, вступили из желания поступить так, как считали правильным. Храбрость против суеверия, бой с самим Адом. И вот — бой закончен, и перед глазами его результат. Констатация очевидного факта:

ГИГАНТЫ СУЩЕСТВОВАЛИ НА САМОМ ДЕЛЕ!

Не могло быть сомнений в их реальности. Гиганты хотя и были раза в два выше людей, ходили и стояли более прямо и не имели — на первый взгляд — хвостов, их родство с людьми даже на самый неискушенный взгляд выглядело очевидным. Даже их голоса, когда они перекликались друг с другом, занимаясь своей непонятной работой вокруг возвышавшейся блестящей спицы, это голоса людей, превратившихся в богов. Пусть даже они настолько же далеки от голосов обычных людей, насколько голоса людей разнятся с голосами обезьян. Но, без сомнения, голоса принадлежали существам одного с ними рода. Это были Гиганты, о которых твердила Книга Законов. Они не только оказались реальными существами, но и вернулись на Теллуру, как и обещали.

И они сурово поступят с неверными, с беглецами из Ада. Значит, все было напрасно — вся их борьба, предельное напряжение сил, стремление отстоять право думать самостоятельно. Боги существовали в реальности, на самом деле. От этой веры Хонат стремился избавиться всю свою сознательную жизнь — но теперь это была уже не просто вера. Это был факт, который он видел собственными глазами.

Гиганты вернулись взглянуть на дело своих рук. И первыми из людей, с которыми им предстояло встретиться, были трое отщепенцев, преступников, беглецов — самых худших из всех возможных представителей Вершин.

Мысль об этом, словно кипящая смола, пронеслась в мозгу Хоната за какую-то долю секунды. Тем не менее ум Аласкона работал еще быстрее. Аласкон был всегда самым последовательным и откровенным неверующим из всей троицы. И отрывшееся им зрелище оказалось для него тяжелым ударом и одновременно испытанием разума. С глубоким резким вздохом он повернулся и пошел прочь.

Матилд что-то простонала, но было поздно. Возглас ее был оборван, заглушён на половине. Круглый светящийся глаз на верхушке спицы вдруг увеличился в яркости, ожил и уставился на путешественников, залив все вокруг ослепительным светом.

Хонат бросился вслед Навигатору. Не оглядываясь, Аласкон вдруг побежал. На миг Хонат увидел на фоне темного неба смутный, еще более темный силуэт Аласкона, и в следующий миг Навигатор исчез, словно его никогда и не было.

Аласкон выдержал все ужасы и испытания подъема из Ада с твердостью и даже оптимизмом. Но ему не удалось устоять перед лицом реальности того, что он всю жизнь считал выдумкой.

Чувствуя тупую боль в сердце и непонятную тоску, Хонат повернулся лицом к яркому свету, прикрывая ладонью глаза.

Потом послышались шаги нескольких пар ног.

Наступил момент Второго Суда.

После долгой паузы мощный голос из темноты сказал:

— Не бойтесь, мы не причиним вам вреда. Мы такие же люди, как и вы.

Язык имел архаичный оттенок языка Книги Законов, но в целом был абсолютно понятен. Другой голос сказал:

— Как вас зовут?

Язык Хоната, казалось, намертво прилип к гортани. Пока он боролся с неожиданной немотой, рядом послышался ясный голос Матилд:

— Это Хонат, прядильщик мешков, а я Матилд — разведчица еды.

— Вы довольно далеко забрались от места, где мы поселили ваш народ, — сказал первый Гигант. — Разве вы уже не живете в сетях лиан над джунглями?

— Господин…

— Мое имя Джарл Элевен. А это — Герхард Адлер.

Теперь онемела Матилд. Хонат понимал причину — сама мысль о том, чтобы обращаться к Гигантам по имени, парализовала ее. Но поскольку они теперь вскоре окажутся снова изгнанными в Ад, можно было попробовать, ничего при этом не теряя.

— Джарл Элевен, — сказал он. — Люди все еще живут среди сетей и лиан, на Вершинах. А поверхность джунглей закрыта для нас. Это запрещенная земля. Туда посылают только преступников. Мы как раз и есть такие преступники.

— Вот как? — удивился Джарл. — И вы прошли весь путь от поверхности джунглей до этого плоскогорья? Герхард, это какое-то чудо. Вы не имели понятия, что ждет вас на поверхности. Это такое место, где эволюция не сдвинулась дальше клыков и зубов. Динозавры из всех периодов мезозоя, примитивные млекопитающие уровня больших кошек. Вот почему первая команда Сеятелей поселила людей на верхушках.

— Хонат, в чем заключается твое преступление? — спросил Герхард.

Хонат был почти рад прямому вопросу и тому, что они так быстро подошли к сути. Джарл со всеми его словами, многие из которых Хонат едва понимал, очень его пугал.

— Нас было пятеро, — тихо сказал Хонат. — И мы говорили, что мы… что мы не верим в Гигантов.

Последовала пауза, но недолгая, потом, к удивлению и потрясению Хоната и Матилд, Гиганты расхохотались.

Матилд содрогнулась, прижимая уши к ладоням. Даже Хонат вздрогнул и сделал шаг назад. Смех тут же прекратился, и Гигант по имени Джарл вступил в круг света и присел перед людьми. Теперь на свету было хорошо видно, что его лицо и руки совершенно безволосые. Остальная часть тела была покрыта какой-то одеждой. На корточках он почти не превышал Хоната и не казался таким уж ужасным.

— Извините, что мы вас невольно испугали, — сказал он. — Мы совершенно напрасно смеялись. Но то, что вы сказали, оказалось совершенно неожиданным. Герхард, присаживайся к нам, а то ты напоминаешь статую Командора. Расскажи-ка мне, Хонат, как ты не верил в Гигантов.

Хонат едва мог поверить своим ушам. Гигант просил у него прощения. Может быть, это какая-то утонченная шутка? Но какова бы ни была причина, ему задали вопрос.

— Каждый из нас пятерых не верил по-своему, — начал он. — Я считал, что вы нереальны, что вы — абстрактные символы какой-то давней веры. Один из нас, самый мудрый, считал, что вас вообще никогда не было, ни в каком смысле. Но все мы сходились в одном — что вы не боги.

— Это правда, мы вовсе не боги, — сказал Джарл. — Мы люди. Мы из того же самого семени, что и ваш народ. Мы не правители, а ваши братья. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Нет, — с горечью сказал Хонат.

— Тогда я поясню. Люди живут во многих мирах. Они отличаются друг от друга, потому что отличаются их планеты. И на каждой планете должен жить подходящий для этих условий тип людей. Герхард и я — люди того мира, который называется Земля. И мы можем жить во многих мирах, похожих на Землю. Мы — маленькие участники огромной программы, называемой «Семя». Она продолжается уже тысячи лет. Наша задача — искать для засева новые миры, а потом готовить к этим мирам людей для их заселения.

— Готовить людей! Только боги…

— Нет-нет, будь внимателен и терпелив, — сказал Джарл. — Мы не делаем новых людей. Мы просто их изменяем, чтобы они могли жить на данной планете. Это совсем не то, что создавать новых людей из ничего. Мы берем живую плазму, сперму и яйцеклетку и модифицируем их. Получаются зародыши модифицированного человека, и мы помогаем ему освоиться в новом для него мире. Так поступили и на Теллуре уже давно, еще до того, как родились мы с Герхардом. И теперь мы вернулись посмотреть, как поживает наш народ и помочь ему, если нужно.

Он перевел взгляд на Матилд, потом снова на Хоната.

— Вы понимаете, о чем я говорю? — снова спросил он.

— Пытаюсь, — ответил Хонат. — Но тогда вам нужно спуститься к Вершинам джунглей. МЫ — не такие, как все, а вам нужно наше племя.

— Утром мы так и сделаем. Ведь мы недавно приземлились. Но вы нас особенно интересуете, именно потому, что вы не такие, как остальные. Скажите, удавалось ли раньше приговоренным выживать на поверхности планеты?

— Нет, никогда. Это и понятно, там обитают такие чудовища…

Джарл бросил взгляд на второго Гиганта. Кажется, он улыбался.

— Когда вы посмотрите наш фильм, Хонат, то поймете, что ошибаетесь. Хонат, а как вам троим удалось добраться сюда?

Сначала с запинками, а потом с растущей уверенностью, по мере того, как память возвращала яркие картины пережитых приключений, Хонат рассказал об их пути. Когда он упомянул о гнезде демона и их пиршестве, Джарл многозначительно посмотрел на Герхарда, но не перебил Хоната.

— И, наконец, мы добрались до верхушки трубы и оказались на каменном плоскогорье, — сказал Хонат. — Аласкон был все еще с нами, но когда увидел сверкающий заостренный столб, светящийся глаз и вас, то бросился вниз с обрыва. Он тоже был преступником, как и мы, но он не должен погибать таким образом. Он был храбр и умен.

— Но недостаточно умен, чтоб подождать, пока выяснятся все обстоятельства, — загадочно произнес Джарл. — И все же, Адлер, это поразительно, иначе и не назовешь. Это самый удачный посев в этом витке Галактики, насколько я знаю. И какая удача оказаться на этом месте в тот момент, когда здесь обнаружилась вот эта замечательная парочка!

— Что это значит? — спросил Хонат.

— Все очень просто, Хонат. Когда команда Сеятелей поселила здесь ваш народ, то с самого начала предполагалось, что на вершинах джунглей вы вечно жить не станете. Они знали, что рано или поздно, но вам придется спуститься на грунт и научиться выживать на поверхности. Научиться побеждать эту планету. Иначе бы вы быстро зашли в тупик развития и вымерли.

— Все время жить на поверхности? — слабым голосом переспросила Матилд.

— Да, Матилд. Жизнь на Вершинах — только переходный период, пока вы накапливали необходимые знания и учились применять эти знания на практике. Но чтобы стать настоящими хозяевами Теллуры, вам придется завоевать поверхность.

То, что придумали ваши люди — изгонять преступников — было самым лучшим выходом в необходимом процессе завоевания поверхности. Требуется особо крепкая воля и незаурядная храбрость, чтобы сделать шаг вопреки обычаям. И оба этих качества необходимы для того, чтобы завоевать Теллуру. Одолеть ее. Именно самых крепких и закаленных бойцов ваш народ год за годом изгонял на поверхность.

Рано или поздно, но кто-то из изгнанников обнаружил бы, что жить на поверхности можно, и научил остальную часть вашего народа. И они постепенно покинули бы деревья. Ты и Хонат поступили именно так.

— Заметь, Джарл, — сказал Герхард, — что в их случае преступление имело идеологический характер. Это был критический пункт в политике наказания людей. Одного бунтарского духа недостаточно. Но прибавь сюда немного ума… Да что я говорю! Он — человек!

Голова у Хоната шла кругом.

— Но что все это означает? — воскликнул он. — Значит ли, что мы… больше не обречены жить в Аду?

— Нет, обречены, если ты и дальше намерен так называть поверхность, — сурово сказал Джарл. — Вы научились жить здесь, на поверхности, и кое-что поняли. Кое-что очень важное: КАК ОСТАВАТЬСЯ в живых, ПОБЕЖДАЯ ВРАГОВ! Знаете ли вы, что голыми руками вы убили трех демонов! Ты, Матилд и Аласкон.

— Убили?..

— Конечно, — сказал Джарл. — Вы съели три яйца. Это единственный и классический способ уничтожения таких чудовищ, как динозавры. Взрослого ничем, кроме ракетного ружья, не прошибешь. А в яйце они беспомощны. И у взрослых не хватает ума охранять свои гнезда…

Хонат слышал его, словно издалека. Даже тепло тела Матилд, находившейся рядом с ним, не помогало сохранять чувство реальности.

— Тогда нам придется вернуться вниз, — тусклым голосом сказал он. — И навсегда.

— Да, — мягко сказал Джарл. — Но ты будешь не один, Хонат. Начиная с завтрашнего утра, с тобой будет весь твой народ.

ВЕСЬ народ!

— Так вы… собираетесь изгнать их из мира Вершин?

— Нет, мы не станем им запрещать жить среди Вершин и лиан, но с этого момента твоему племени придется завоевать поверхность. И вы с Матилд доказали, что это вполне возможно. Давно пора, чтобы и остальные это усвоили.

— Джарл, ты совсем забыл об этих маленьких людях, — сказал Адлер. — Скажи им, что ждет их самих. Видишь, они напуганы.

— Конечно, конечно, само собой. Хонат и ты, Матилд — единственные представители вашего народа, которые умеют выживать на поверхности. И мы не собираемся учить этому ваше племя. Этим займетесь вы.

У Хоната отвисла челюсть.

— Займетесь вы, — твердо повторил Джарл. — Завтра мы вернем вас в ваше племя и скажем всем, что только вы знаете законы успешного выживания на Поверхности. И что всем остальным придется спуститься и жить там же. Больше мы ничего не скажем. Как, по-твоему, что они сделают?

— Не знаю, — ошеломленно сказал Хонат. — Может случиться что угодно. Они даже могут сделать нас Вершителями… Но ведь мы… Мы же для них преступники!

— Вы — открыватели нового, Хонат, вот вы кто. Мужчина и женщина, которые поведут человечество Теллуры вперед, заставят его спуститься с Чердака на первый этаж, в широкий и загадочный мир.

Джарл поднялся на ноги, купаясь в лучах яркого белого света. Хонат поднял голову и увидел, что еще около десятка Гигантов толпятся на самом краю яркого пятна света и вслушиваются в каждое их слово.

— Но должно пройти некоторое время, прежде чем мы начнем, — сказал Джарл. — Наверное, вы хотите осмотреть корабль?

С неизвестным ранее чувством, в каком-то оцепенении Хонат взял Матилд за руку. И они вместе зашагали от трубы в Ад, следуя по пятам за Гигантами.

Поверхностное натяжение

(повесть)

Пролог

Доктор Шавье надолго замер над микроскопом, оставив ла Вентуре одно занятие — созерцать безжизненные виды планеты Гидрот. «Уж точнее было бы сказать, — подумал пилот, — не виды, а воды…» Еще из космоса они заметили, что новый мир — это, по существу, малюсенький треугольный материк посреди бесконечного океана, да и материк, как выяснилось, представляет собой почти сплошное болото.

Остов разбитого корабля лежал поперек единственного скального выступа, какой нашелся на всей планете; вершина выступа вознеслась над уровнем моря на умопомрачительную высоту — двадцать один фут. С такой высоты ла Вентура мог окинуть взглядом плоскую чашу грязи, простирающуюся до самого горизонта на добрые сорок миль. Красноватый свет звезды Тау Кита, дробясь в тысячах озер, запруд, луж и лужиц, заставлял мокрую равнину искриться, словно ее сложили из драгоценных камней.

— Будь я религиозен, — заметил вдруг пилот, — я бы решил, что это божественное возмездие.

— Гм? — отозвался Шавье.

— Так и чудится, что нас покарали за… кажется, это называлось «гордыня»? За нашу спесь, амбицию, самонадеянность…

— Гордыня? — переспросил Шавье наконец, подняв голову. — Да ну? Что-то меня в данной момент отнюдь не распирает от гордости. А вас?

— Н-да, хвастаться своим искусством посадки я, пожалуй, не стану, — признал ла Вентура. — Но я, собственно, не то имел в виду. Зачем мы вообще полезли сюда? Разве не самонадеянно воображать, что можно расселить людей или существа, похожие на людей, по всей Галактике? Еще больше спеси надо, чтобы и впрямь взяться за подобное предприятие: двигаться от планеты к планете и создавать людей, создавать, применительно к любому окружению, какое встретится…

— Может, это и спесь, — произнес Шавье. — Но ведь наш корабль — один из многих сотен в одном только секторе Галактики, так что сомнительно, чтобы именно за нами боги записали особые грехи. — Он улыбнулся. — А уж если записали, то могли хотя бы оставить нам ультрафон, чтобы Совет по освоению услышал о нашей судьбе. Кроме того, Пол, мы вовсе не создаем людей. Мы приспосабливаем их, притом исключительно к планетам земного типа. У нас хватает здравого смысла — смирения, если хотите, — понимать, что мы не в силах приспособить человека к планетам типа Юпитера или к жизни на поверхности звезд, например, на самой Тау Кита…

— И тем не менее мы здесь, — перебил ла Вентура мрачно. — И никуда отсюда не денемся. Фил сказал мне, что в термокамерах не уцелело ни одного эмбриона, значит, создать здесь жизнь по обычной схеме мы и то не можем. Нас закинуло в мертвый мир, а мы еще тщимся к нему приспособиться. Интересно, что намерены пантропологи сотворить с нашими непокорными телесами — приспособить к ним плавники?

— Нет, — спокойно ответил Шавье. — Вам, Пол, и мне, и всем остальным предстоит умереть. Пантропология не в состоянии воздействовать на взрослый организм, он определен вам таким, какой уж есть от рождения. Попытка переустроить его лишь искалечила бы вас. Пантропология имеет дело с генами, с механизмом передачи наследственности. Мы не можем придать вам плавники, как не можем предоставить вам запасной мозг. Вероятно, мы сумеем заселить этот мир людьми, только сами не доживем до того, чтобы убедиться в этом.

Пилот задумался, чувствуя, как под ложечкой медленно заворочалось что-то скользкое и холодное.

— И сколько вы нам еще отмерили? — осведомился он в итоге.

— Как знать? Быть может, месяц…

Переборка, что отделяла их от других отсеков корабля, разомкнулась, впустив сырой соленый воздух, густой от углекислого газа. Пятная пол грязью, вошел Филипп Штрасфогель, офицер связи. Как и ла Вентура, он остался сейчас не у дел, и это тяготило его. Природа не наградила Штрасфогеля склонностью к самоанализу, и теперь, когда его драгоценный ультрафон вышел из строя и не отвечал более на прикосновения его чутких рук, он оказался во власти собственных мыслей, а они не отличались разнообразием. Только поручения Шавье не давали связисту растечься студнем и впасть в окончательное уныние.

Он расстегнул и снял с себя матерчатый пояс, в кармашках которого, как патроны, торчали пластмассовые бутылочки.

— Вот вам новые пробы, док, — сказал он. — Все то же самое, вода да слякоть. В ботинках у меня настоящий плывун. Выяснили что-нибудь?

— Многое, Фил. Спасибо. Остальные далеко?

Штрасфогель высунул голову наружу и крикнул. Над морями грязи зазвенели другие голоса. Через несколько минут в пантропологическом отсеке собрались все уцелевшие после крушения? Солтонстол, старший помощник Шавье, румяный и моложавый, заведомо согласный на любой эксперимент, пусть даже со смертельным исходом; Юнис Вагнер — за ее невыразительной внешностью скрывались знания и опыт единственного в экипаже эколога; Элефтериос Венесуэлос, немногословный представитель Совета по освоению, и Джоан Хит, гардемарин. Это звание было теперь таким же бессмысленным, как корабельные должности ла Вентуры и Штрасфогеля, но светлые волосы Джоан и ее стройная, обманчиво инфантильная фигурка в по мнению пилота сверкали ярче, чем Тау Кита, а после катастрофы, пожалуй, ярче самого земного Солнца.

Пять мужчин и две женщины — на всю планету, где и шагу не сделать иначе, чем по колено, если не по пояс в воде.

Они тихо вошли друг за другом и застыли, кто — прислонившись к стенке в углу, кто — присев на краю стола. Джоан Хит подошла к ла Вентуре и встала с ним рядом. Они не взглянули друг на друга, но ее плечо коснулось плеча мужчины, и все сразу сделалось не так уж и скверно, как только что казалось.

Молчание нарушил Венесуэлос:

— Каков же ваш приговор, доктор Шавье?

— Планета отнюдь не мертва, — ответил тот. — Жизнь есть и в морской, и в пресной воде. Что касается животного царства, эволюция здесь, видимо, остановилась на ракообразных. Самый развитый вид, обнаруженный в одном из ручейков, напоминает крошечных лангустов, но этот вид как будто не слишком распространен. Зато в озерцах и лужах полным-полно других многоклеточных низших отрядов, вплоть до коловраток, включая один панцирный вид наподобие земных Floscularidae. Кроме того, здесь удивительное многообразие простейших — господствующий реснитчатый тип напоминает Paramoecium плюс различные корненожки, вполне естественные в такой обстановке жгутиковые. Встречаются даже фосфоресцирующие виды, чего я никак не ожидал увидеть в несоленой воде. Что касается растений, то здесь распространены как простые сине-зеленые водоросли, так и намного более сложные таллофиты — но, конечно, ни один из местных видов не способен жить вне воды.

— В море почти то же самое, — добавила Юнис — Я обнаружила там довольно крупных низших многоклеточных — медуз и так далее — и ракообразных величиной почти с омара. Вполне нормальное явление: виды, обитающие в соленой воде, достигают больших размеров, чем те, что водятся в пресной. Ну и еще обычные колонии планктона и микропланктона…

— Короче говоря, — подвел итог Шавье, — если не бояться трудностей, то выжить здесь можно…

— Позвольте, — вмешался ла Вентура. — Вы же сами только что заявили мне, что мы не выживем ни при каких обстоятельствах. И вы имели в виду именно нас семерых, а не генетических потомков человечества — ведь термокамер и банка зародышевых клеток более не существует. Как прика…

— Да, разумеется, банка больше нет. Но, Пол, ведь мы можем использовать свои собственные клетки. Сейчас я перейду к этому вопросу. — Шавье обернулся к своему помощнику. — Мартин, как вы думаете, не избрать ли нам море? Когда-то, давным-давно, мы вышли из моря на сушу. Быть может, здесь, на планете Гидрот, мы со временем дерзнем вернуться?..

— Не выйдет, — тотчас откликнулся Солтонстол. — Идея мне нравится, но если посмотреть на проблему объективно, словно лично мы тут вовсе не замешаны, то на возрождение из пены я не поставил бы и гроша. В море борьба за существование будет слишком остра, конкуренция со стороны других видов — слишком упорна. Сеять жизнь в море — самое последнее, за что стоило бы здесь браться. Колонисты и оглянуться не успеют, как их попросту сожрут…

— Как же так? — не унимался ла Вентура. Предчувствие смерти вновь шевельнулось где-то внутри, и с ним стало труднее справиться.

— Юнис, среди морских кишечнополостных есть хищники, вроде португальских корабликов?

Эколог молча кивнула.

— Вот вам и ответ, Пол, — сказал Солтонстол. — Море отпадает. Придется довольствоваться пресной водой, где нет столь грозных врагов, зато много больше всевозможных убежищ.

— Мы что, не в силах справиться с медузами? — спросил ла Вентура, судорожно сглотнув.

— Не в силах, Пол, — ответил Шавье. — Во всяком случае, не с такими опасными. Пантропологи — еще не боги. Они берут зародышевые клетки — в данном случае наши собственные, коль скоро банк не пережил катастрофы, — и видоизменяют их генетически с тем расчетом, чтобы существа, которые из них разовьются, приспособились к окружению. Существа эти будут человекоподобными и разумными. Как правило, они сохраняют и некоторые черты личности донора: ведь изменения касаются в основном строения тела, а не мозга — мозг у дочернего индивидуума развивается почти по исходной программе.

Но мы не можем передать колонистам свою память. Человек, возрожденный в новой среде, поначалу беспомощнее ребенка. Он не знает своей истории, не ведает техники, у него нет ни опыта, ни даже языка. В нормальных условиях, например при освоении Теллуры, группа сеятелей, прежде чем покинуть планету, дает своим питомцам хотя бы начальные знания, — но мы, увы, не доживем до поры, когда у наших питомцев возникнет потребность в знаниях. Мы должны создать их максимально защищенными, поместить в наиболее благоприятное окружение и надеяться, что, по крайней мере, некоторые из них выживут, учась на собственных ошибках.

Пилот задумался, но так и не нашел возражений против мысли, что смерть надвигается все ближе и неотвратимее с каждой пролетевшей секундой. Джоан Хит придвинулась к нему чуть теснее.

— Стало быть, одно из созданных нами существ сохранит определенное сходство со мной, но обо мне помнить не будет, так?

— Именно так. В данной ситуации мы, вероятно, сделаем колонистов гаплоидными, так что некоторые из них, а быть может, и многие, получат наследственность, восходящую лично к вам. Может статься, сохранятся даже остатки индивидуальности — пантропология дала нам кое-какие доводы в поддержку взглядов старика Юнга относительно наследственной памяти. Но как сознающие себя личности мы умрем, Пол. Этого не избежать. После нас останутся люди, которые станут вести себя, как мы, думать и чувствовать, как мы, но и понятия не будут иметь ни о ла Вентуре, ни о докторе Шавье, ни о Джоан Хит, ни о Земле…

Больше пилот ничего не сказал. Во рту у него словно бы застыл какой-то отвратительный привкус.

— Что вы порекомендуете нам, Мартин, в качестве модели?

Солтонстол в задумчивости потер переносицу.

— Конечности, я думаю, перепончатые. Большие пальцы на руках и ногах — удлиненные, с когтями, чтобы успешнее обороняться от врагов на первых порах. Ушные раковины меньше, а барабанные перепонки толще, чем у нас, и ближе к отверстию наружного слухового прохода. Придется, видимо, изменить всю систему водно-солевого обмена: клубочковые почки смогут функционировать в пресной воде, однако жизнь в состоянии погружения будет означать, что осмотическое давление внутри окажется выше, чем снаружи, и почкам придется выполнять роль насоса. При таких обстоятельствах антидиуретическую функцию гипофиза надо практически свести к нулю.

— А что с дыханием?

— Предлагаю легкие в виде книжки, как у пауков; можно снабдить их межреберными дыхальцами. Такие легкие способны перейти к атмосферному дыханию, если колонисты решат когда-нибудь выйти из воды. На этот случай, думаю, следует сохранить полость носа, отделив ее от гортани мембраной из клеток, которые снабжались бы кислородом преимущественно за счет прямого орошения, а не по сосудам. Достаточно будет нашим потомкам выйти из воды хотя бы на время — и мембрана начнет атрофироваться. Два — три поколения колонисты проживут как земноводные, а потом в один прекрасный день обнаружат, что могут дышать через гортань, как мы.

— Остроумно, — заметил Шавье.

— Вношу также предложение, доктор Шавье, наделить их способностью к спорообразованию. Как все водные животные, наши наследники смогут жить очень долго, а новые поколения должны появляться не реже чем через шесть недель, чтобы их не успевали истреблять пока они неопытны и неумелы. Возникает противоречие, и чтобы преодолеть его, нужны ежегодные и довольно продолжительные разрывы жизненного цикла. Иначе колонисты столкнутся с проблемой перенаселения задолго до того, как накопят достаточно знаний, чтобы с ней справиться.

— И вообще лучше, чтобы они зимовали внутри добротной крепкой оболочки, — поддержала пантрополога Юнис Вагнер. — Спорообразование — решение вполне очевидное. Недаром этим свойством наделены многие другие микроскопические существа.

— Микроскопические? — переспросил Штрасфогель, не веря своим ушам.

— Конечно, — усмехнувшись, ответил Шавье. — Уж не прикажете ли уместить человека шести футов ростом в луже двух футов в поперечнике? Но тут встает вопрос. Наши потомки неизбежно вступят в упорную борьбу с коловратками, а иные представители этого племени не так уж и микроскопичны. Коль на то пошло, даже отдельные типы простейших видны невооруженным глазом, пусть смутно и только на темном фоне, но видны. Думаю, что колонист должен в среднем иметь рост не менее 250 микрон. Не лишайте их, Мартин, шансов выкарабкаться…

— Я полагал сделать их вдвое большими.

— Тогда они будут самыми крупными в окружающем животном мире, — указала Юнис Вагнер, — и никогда ничему не научатся. Кроме того, если они по росту окажутся близки к коловраткам, у них появится стимул сражаться с панцирными видами за домики-панцири и приспособить эти домики под жилье.

— Ну что ж, приступим, — кивнул Шавье. — Пока мы колдуем над генами, остальные могут коллективно поразмыслить над посланием, которое мы оставим будущим людям. Можно прибегнуть к микрозаписи на нержавеющих металлических листочках такого размера, чтобы колонисты поднимали их без труда. Мы расскажем им в самых простых выражениях, что случилось, и намекнем, что вселенная отнюдь не исчерпывается одной — двумя лужами. Придет день, и они разгадают наш намек.

— Еще вопрос, — вмешалась Юнис. — Надо ли сообщить им, что они по сравнению с нами микроскопичны? Я бы этого делать не стала. Это навяжет им, по крайней мере в ранней истории, легенды о богах и демонах, мифы, без которых можно и обойтись…

— Нет, Юнис, мы ничего не скроем, — сказал Шавье, и по тону его голоса ла Вентура понял, что доктор взял на себя обязанности начальника экспедиции. — Созданные нами существа по крови останутся людьми и рано или поздно завоюют право вернуться в сообщество человеческих цивилизаций. Они не игрушечные созданьица, которых надо навеки оградить от правды в пресноводной колыбельке.

— К тому же, — заметил Солтонстол, — они просто не сумеют расшифровать наши записи на заре своей истории. Сначала они должны будут разработать собственную письменность, и мы при всем желании не в силах оставить им никакого розеттского камня, никакого ключа к расшифровке. К тому времени, когда прочитают правду, они окажутся подготовлены к ней.

— Одобряю ваше решение официально, — неожиданно вставил Венесуэлос. И дискуссия окончилась.

Да, по существу, и говорить было больше не о чем. Все они с готовностью отдали клетки, нужные пантропологам. Конфиденциально ла Вентура и Джоан Хит просили Шавье разрешить им внести свой вклад сообща, но ученый ответил, что микроскопические люди непременно должны быть гаплоидными, иначе нельзя построить миниатюрную клеточную структуру с ядрами столь же мелкими, как у земных риккетсий. И потому каждый донор должен отдать свои клетки индивидуально — зиготам на планете Гидрот места нет. Так что судьба лишила их даже последнего зыбкого утешения: детей у них не будет и после смерти.

Они помогли, как сумели, составить текст послания, которое предстояло перенести на металлические листки. Мало-помалу они начали ощущать голод — морские ракообразные, единственные на планете существа, достаточно крупные для того, чтобы служить людям пищей, водились в слишком глубоких и холодных водах и у берега попадались редко.

Ла Вентура навел порядок в рубке — занятие совершенно бессмысленное, однако многолетняя привычка требовала к себе уважения. В то же время уборка, неясно почему, слегка смягчала остроту раздумий о неизбежном. Но когда с уборкой было покончено, ему осталось лишь сидеть на краю скального выступа, наблюдая за красноватым диском Тау Кита, спускающимся к горизонту, и швыряя камушки в ближайшее озерцо.

Подошла Джоан Хит, молча села рядом. Он взял ее за руку. Блеск красного солнца уже почти угас, и они вместе следили за тем, как оно исчезает из виду. И ла Вентура все-таки задал себе скорбный вопрос: которая же из безымянных луж станет его Летой?

Он, конечно, так и не узнал ответа на свой вопрос. Никто из них не узнал.

В дальнем углу Галактики горит пурпурная звездочка Тау Кита, и вокруг нее бесконечно вращается сырой мирок по имени Гидрот. Многие месяцы его единственный крошечный материк укутан снегом, а усеявшие скудную сушу пруды и озера скованы ледовой броней. Но постепенно багровое солнце поднимается в небе планеты все выше и выше; снега сбегают потоками в океан, а лед на прудах и озерах отступает к берегам…

Этап первый

1

Первое, что проникло в сознание спящего Лавона, был тихий, прерывистый и скребущий звук. Затем по телу начало расползаться беспокойное ощущение, словно мир — и Лавон вместе с ним — закачался на качелях. Он пошевелился, не раскрывая глаз. За время сна обмен веществ замедлился настолько, что и качели не могли победить апатию и оцепенение. Но стоило ему шевельнуться, как звук и покачивание стали еще настойчивее.

Прошли, казалось, многие дни, прежде чем туман, застилавший его мозг, рассеялся, но какая бы причина ни вызвала волнение, оно не прекращалось. Лавон со стоном приоткрыл веки и взмахнул перепончатой рукой. По фосфоресцирующему следу, который оставили пальцы при движении, он мог судить, что янтарного цвета сферическая оболочка его каморки пока не повреждена. Он попытался разглядеть хоть что-нибудь, но снаружи лежала тьма и только тьма. Так и следовало ожидать: обыкновенная вода — не то что жидкость внутри споры, в воде не вызовешь свечения, как упорно ее ни тряси.

Что-то извне опять покачнуло спору с тем же, что и прежде, шелестящим скрежетом. «Наверное, какая-нибудь упрямая диатомея, — лениво подумал Лавон, — старается, глупая, пролезть сквозь препятствие вместо того, чтобы обойти его». Или ранний хищник, который жаждет отведать плоти, прячущейся внутри споры. Ну и пусть, — Лавон не испытывал никакого желания расставаться с укрытием в такую пору. Жидкость, в которой он спал долгие месяцы, поддерживала физические потребности тела, замедляя умственные процессы. Вскроешь спору — и придется сразу же возобновить дыхание и поиски пищи, а судя по непроглядной тьме снаружи, там еще такая ранняя весна, что страшно и подумать выбираться наружу.

Он рефлекторно сжал и разжал пальцы и залюбовался зеленоватыми полукольцами, побежавшими к изогнутым стенкам споры и обратно. До чего же уютно здесь, в янтарном шарике, где можно выждать, пока глубины не озарятся теплом и светом! Сейчас на небе еще, наверное, держится лед, и нигде не найдешь еды. Не то чтобы ее когда-нибудь бывало вдоволь — с первыми же струйками теплой воды прожорливые коловратки проснутся тоже…

Коловратки! Вот оно что! Был разработан план, как выселить их из жилищ. Память вдруг вернулась в полном объеме. Словно пытаясь помочь ей, спора качнулась снова. Вероятно, кто-то из союзников старается до него добудиться; хищники никогда не спускаются на дно в такую рань. Он сам поручил побудку семейству Пара, — и вот, видно, время пришло: вокруг именно так темно и так холодно, как и намечалось по плану…

Поборов себя, Лавон распрямился и изо всех сил уперся ногами и спиной в стенки своей янтарной тюрьмы. С негромким, но отчетливым треском по прозрачной оболочке побежала сетка узких трещин.

Затем спора распалась на множество хрупких осколков, и он содрогнулся, окунувшись в ледяную воду. Более теплая жидкость, наполнявшая его зимнюю келью, растворилась в воде легким переливчатым облачком. Облачко успело недолгим блеском высветить мглу, и он заметил невдалеке знакомый контур — прозрачный бесцветный цилиндр, напоминающий туфельку, с множеством пузырьков и спиральных канавок внутри, а в длину почти равный росту самого Лавона. Поверхность цилиндра была опущена изящными, мягко вибрирующими волосками, утолщенными у основания.

Свет померк. Цилиндр оставался безмолвным: он выжидал, чтобы Лавон прокашлялся, очистил легкие от остатков споровой жидкости и заполнил их игристой студеной водой.

— Пара? — спросил Лавон наконец. — Что, уже время?

— Уже, — задрожали в ответ невидимые реснички ровным, лишенным выражения тоном. Каждый отдельно взятый волосок вибрировал независимо, с переменной скоростью; возникающие звуковые волны расходились в воде, накладываясь друг на друга и то усиливая звук, то гася его. Сложившиеся из колебаний слова к моменту, когда достигали человеческого уха, звучали довольно странно — и все-таки их можно было распознать. — Время, Лавон…

— Время, давно уже время, — добавил из темноты другой голос. — Если мы и в самом деле хотим выгнать флосков из их крепостей…

— Кто это? — произнес Лавон, оборачиваясь на голос.

— Я тоже Пара, Лавон. С минуты пробуждения нас стало уже шестнадцать. Если бы вы могли размножаться с такой же скоростью…

— Воюют не числом, а умением, — отрезал Лавон. — И всеедам придется вскоре убедиться в этом.

— Что мы должны делать, Лавон?

Человек подтянул колени к груди и опустился на холодное илистое дно — размышлять. Что-то шевельнулось под самой его рукой, и крошечная спирилла, крутясь в иле, заторопилась прочь, различимая только на ощупь. Лавон не тронул ее — он пока не ощущал голода, и думать сейчас следовало о другом: о всеедах, то бишь коловратках. Еще день, и они ринутся в верхние поднебесные слои, пожирая все на своем пути — даже людей, если те не сумеют вовремя увернуться, а подчас и своих естественных врагов, сородичей семейства Пара. Удастся ли поднять всех этих сородичей на организованную борьбу с хищниками — вопрос, что называется, оставался открытым.

Воюют не числом, а умением; но даже это утверждение предстояло еще доказать. Сородичи Пара были разумными на свой манер, и они изучили окружающий мир так, как человеку и не снилось. Лавон не забыл, сколь тяжко дались ему знания обо всех разновидностях существ, населяющих этот мир, сколь мудрено оказалось вникнуть в смысл их запутанных имен. Наставник Шар нещадно мучил его зубрежкой, пока знания накрепко не засели в памяти.

Когда вы произносите слово «люди», то подразумеваете существа, которые в общем и целом похожи друг на друга. Бактерии распадаются на три вида — палочки, шарики и спиральки, — все они малы и съедобны, но различать их не составляет труда. А вот задача распознать сородичей Пара иной раз вырастает в серьезную проблему. Сам Пара и его потомки внешне резко отличаются от Стента с семейством, а семья Дидина ничем не напоминает ни тех, ни других. Буквально любое создание, если оно не зеленого цвета и у него есть видимое ядро, может на поверку состоять в родстве с Пара, какую бы странную форму оно ни приобрело. Всееды тоже встречаются самые разные, иные из них красивы, как плодоносящие кроны растений, но и красивые смертельно опасны: вращающиеся венчики ресничек мгновенно перетрут ваше тело в порошок. Ну а тех, кто зелен и обитает в прозрачных резных скорлупках, Шар учил называть диатомеями. Диковинное это словечко наставник выудил откуда-то из потаенных глубин мозга, откуда черпал и все остальные слова. Только и сам он порой не в состоянии объяснить, почему они звучат так, а не иначе. Лавон стремительно поднялся.

— Нам нужен Шар, — сказал он. — Где его спора?

— На высоком кусте под самым небом. Вот идиот! Старик никогда не подумает о собственной безопасности. Спать под самым небом, где человека, едва очнувшегося, вялого после долгого зимнего забытья, может сцапать и сожрать любой всеед, случайно проплывший мимо! Лишь мыслители способны на подобную глупость.

— Нам надо спешить. Покажи мне, где он.

— Сейчас покажу, подожди, — ответил один из Пара. — Ты сам его все равно не разглядишь. Где-то тут неподалеку рыскал Нок…

Темнота слегка шевельнулась — цилиндр унесся прочь.

— Зачем он нам нужен, этот Шар? — спросил другой Пара.

— Понимаешь, Пара, он очень умен. Он мудрец.

— Мысли у него пополам с водой. Научил нас языку человека, а о всеедах и думать забыл. Размышляет вечно об одном — откуда здесь взялись люди. Это действительно тайна — никто другой не похож на людей, даже всееды. Но разве разгадка поможет нам выжить?

Лавон повернулся к невидимому собеседнику.

— Пара, скажи мне, почему вы с нами? Почему вы приняли сторону людей? Зачем мы вам? Ведь всееды и так вас боятся…

Последовала пауза. Когда Пара заговорил снова, колебания, заменяющие ему голос, звучали еще невнятнее и глуше, чем прежде и были начисто лишены сколько-нибудь понятного чувства.

— Мы здесь живем, — отвечал Пара. — Мы часть этого мира. Мы повелеваем им. Мы заслужили это право задолго до прихода людей, после многих лет борьбы со всеедами. Но думаем мы почти так же, как всееды: не планируем, а делимся тем, что знаем, и существуем. А люди планируют, люди руководят. Люди различаются друг от друга. Люди хотят переделать мир. И в то же время они ненавидят всеедов, как ненавидим их мы. Мы поможем людям.

— И передадите нам власть?

— И передадим, если человек докажет, что правит лучше. Так диктует разум. Но можно двигаться — Нок несет нам свет…

Лавон поднял глаза. И правда, высоко над головой мелькнула вспышка холодного света, а следом еще одна. Мгновение спустя к ним присоединилось сферическое существо, по телу которого то и дело пробегали сине-зеленые сполохи. Рядом носился вихрем Пара-второй.

— У Нока новости, — сообщил этот второй Пара. — Теперь нас, носящих имя Пара, стало двадцать четыре.

— Спроси его, отведет ли он нас к Шару, — нетерпеливо бросил Лавон.

Нок взмахнул своим единственным, коротким и толстым щупальцем. Кто-то из Пара пояснил:

— Он для того сюда и явился.

— Тогда в путь!

— Нет, — отрезал Лавон. — Ни секунды дольше. Вставай, Шар!

— Ну, сейчас, сейчас, — раздраженно ответил старик, почесываясь и зевая. — Всегда тебе, Лавон, не терпится. Где Фил? Помнится, он закладывал спору рядом с моей… — Тут он заметил ненарушенную янтарную капсулу, приклеенную к листу той же водоросли, но на ярус ниже. — Столкните его, он будет в большей безопасности на дне.

— Он не достигнет дна, — вмешался Пара. — Помешает термораздел.

Шар прикинулся удивленным.

— Как, уже? Весна успела зайти так далеко? Тогда минутку, я только отыщу свои записи…

Он принялся разгребать осколки споры, усыпавшие поверхность листа. Лавон досадливо осмотрелся, нашел жесткую щепку, скол харовой водоросли, и швырнул ее тупым концом вперед, угодив точно в центр споры Фила. Шарик раскололся, и из него выпал рослый молодой человек, посиневший от внезапного купания в холодной воде.

— Ух! — выдохнул он. — Ты что, Лавон, не можешь аккуратнее? — Он осмотрелся. — Старик уже проснулся. Это хорошо. А то настоял, что будет зимовать здесь, пришлось и мне оставаться тоже…

— Ага, — воскликнул Шар, приподнимая толстую металлическую пластину, в длину почти равную его предплечью. — Одна здесь. Куда же я дел вторую?

Фил отпихнул клубок бактерий.

— Да вот она. Лучше бы ты отдал их кому-то из Пара, чтобы не обременять себя такой ношей…

Внезапно, даже не приподняв головы, Лавон оттолкнулся от листа и кинулся вниз, обернувшись лишь тогда, когда уже плыл с максимальной скоростью, на какую только был способен. Шар и Фил, по-видимому, прыгнули одновременно с ним. Всего на ярус выше того листа, где Шар провел зиму, сидела, изготовясь к прыжку, панцирная конусообразная тварь, коловратка-дикран.

Невесть откуда в поле зрения возникли двое из племени Пара. В тот же миг склоненное, напружиненное тело дикрана согнулось в своей броне, распрямилось и бросилось вслед за ними. Раздался тихий всплеск, и Лавон ощутил, что со всех сторон опутан тончайшей сетью, бесчувственной и неумолимой, точно космы лишайника. Еще один всплеск, и Лавон расслышал сдавленные проклятья Фила. Сам он боролся что было сил, но гибкие прозрачные тенета сжимали грудь, не давая шевельнуться.

— Не двигайся, — послышалось за спиной, и Лавон узнал пульсирующий «голос» Пара. Он ухитрился повернуть голову — и тотчас мысленно упрекнул себя: как же он сразу не догадался! Пара разрядили свои трихоцисты, лежащие у них на брюшке под пленкой, точно патроны; каждый патрон выстреливал жидкостью, которая при соприкосновении с водой застывала длинными тонкими прядями. Для Пара это был обычный метод самозащиты.

Немного ниже, следом за вторым Пара, дрейфовали Шар с Филом; они плыли в середине белого облака, не то пены, не то плесени. Всееду удалось избегнуть сетей, но он был, наверное, просто не в силах отказаться от нападения и крутился вокруг, резко гудя венчиком. Сквозь прозрачную броню Лавон различал его исполинские челюсти, тупо перетирающие любые частички, какие заносило в ненасытную пасть.

В вышине нерешительно кружился Нок, освещая всю сцену быстрыми, беспокойными голубоватыми вспышками. Против коловраток живой факел был, в сущности, беззащитен, и Лавон сначала не мог взять в толк, зачем понадобилось Ноку привлекать к себе внимание. Но ответ не заставил себя ждать: из темноты выросло существо, смахивающее на бочонок, с двумя рядами ресничек и тараном спереди.

— Дидин! — позвал Лавон без особой надобности. — Сюда, сюда!

Пришелец грациозно подплыл ближе и замер, казалось, изучая происходящее; как это ему удавалось, понять никто не мог — глаз у Дидина не было. Всеед тоже заметил Дидина и попятился, гул венчика превратился в болезненное рычание. Лавону даже почудилось, что дикран вот-вот отступит, — но нет, судя по всему, для отступления тот был слишком глуп. Гибкое тело, припав к стеблю водоросли, вдруг снова устремилось в бой, на сей раз прямехонько на Дидина.

Лавон невнятно выкрикнул какое-то предостережение, но в этом не было нужды. Лениво движущийся бочонок чуть наклонился на бок и тут же бросился вперед — с ошеломляющей скоростью. Если Дидин сумеет нащупать своим ядовитым хватательным органом слабое место в броне всееда…

Нок поднялся еще выше, чтобы нечаянно не пострадать в драке, и свет настолько ослаб, что Лавон перестал видеть кого бы то ни было; но вода яростно бурлила и дикран жужжал по-прежнему.

Постепенно звуки смолкли. Лавон скорчился во тьме, покачиваясь в сети Пара и напряженно вслушиваясь в тишину.

— Что стряслось? Нок, куда они подевались?

Нок осторожно спустился и помахал щупальцем, обращаясь к Пара.

— Он говорит, — пояснил тот, — что тоже потерял их из виду. Подожди-ка, я слышу Дидина. — Лавон ничего не различал; то, что «слышал» Пара, были какие-то полутелепатические импульсы, составлявшие исконный язык аборигенов. — Дидин сообщает нам, что дикран мертв.

— Это хорошо! — произнес Лавон. — Теперь выпусти меня из сети, Пара.

Пара резко дернулся, поворачиваясь на несколько градусов вокруг продольной оси и обрывая пряди у самого основания; движение требовало величайшей точности, чтобы вместе с нитями не оборвалась и защитная пленка. Но все обошлось. Спутанную массу нитей приподняло течением и понесло над бездной.

2

Отряд численностью более двухсот бойцов с Лавоном, Шаром и Пара во главе, быстро двигался в теплых, светлых водах поднебесья. Каждый сжимал в руке деревянную щепку или палицу — осколок известковой водоросли, и каждый то и дело внимательно осматривался по сторонам. Сверху их прикрывала эскадра из двадцати Дидинов, и встречные всееды лишь таращили на людей красные глазные пятна, не решаясь атаковать. Еще выше, у самого небесного свода, располагался пышный слой всевозможной живности, которая бесконечно боролась за существование, питалась и плодилась; ниже этого слоя все было окрашено в сочный зеленый цвет. Водоросли в этом насыщенном жизнью слое родились без счета, да и всееды беспрепятственно паслись здесь.

Весна уже полностью вступила в свои права. Лавон не пытался себя обмануть: двести человек — вот, видимо, и все; остальные не пережили зиму. По крайней мере, обнаружить больше никого не удалось. То ли — этого теперь никогда не узнать — они проснулись слишком поздно, то ли укрепили свои споры на слишком приметных местах, и коловратки не заставили себя ждать. Не менее трети отряда составляли женщины. Значит, дней через сорок, если им ничто не помешает, армия удвоится.

Если им ничто не помешает… Лавон усмехнулся и оттолкнул с дороги клокочущую колонию эвдорин. Эта мысль поневоле напомнила ему о вычислениях, которые Шар проделал в прошлом году: если бы Пара и его сородичи не встречали помех, мир превратился бы в течение одного сезона в сплошную массу тел. Никто, разумеется, не застрахован от гибели в этом мире; и тем не менее Лавон твердо решил, что люди впредь должны гибнуть гораздо реже, чем до сих пор считалось неизбежным и естественным.

Он взмахнул рукой вверх-вниз. Стремительные ряды пловцов нырнули в глубину за ним следом. Свет, льющийся с неба, быстро угасал, и вскоре Лавон стал ощущать прохладу. Он подал новый сигнал. Двести человек, словно танцоры, выполняющие изящный прыжок, разом перевернулись и продолжали погружение ногами вперед. Преодолевать термораздел в таком положении было легче и выгоднее всего; каждый понимал настоятельную необходимость покинуть верхние слои, где опасность нарастала так бурно, что с ней не справился бы никакой конвой.

Подошвы Лавона коснулись упругой поверхности; всплеск — и он с головой окунулся в ледяную воду. Вновь подпрыгнул — ледяная разделительная черта шла теперь поперек груди. Всплески слышались со всех сторон — армия преодолевала термораздел, хотя, казалось бы, сталкиваться было просто не с чем: сверху вода, снизу тоже вода…

Теперь оставалось выждать, когда замедлится ток крови. На этой разделительной линии, где кончалась теплая вода поднебесья, и температура резко падала, жидкость внизу оказывалась много плотнее и без усилий поддерживала тело на плаву. Нижний, холодный слой простирался до самого дна — сюда коловратки, не отличающиеся особым умом, если и заглядывали, то редко.

Наконец вода, окружающая нижнюю половину тела, стала для Лавона не ледяной, а, напротив, приятно прохладной в сравнении с той, удушливо теплой, которой приходилось дышать. Он еще подождал, пока не убедился, что армия пересекла термораздел без потерь. Значит, долгие поиски переживших зиму в верхних слоях и вправду подошли к концу. Тогда он вновь перевернулся и устремился вглубь, в направлении дна, Фил и Пара — рядом, задыхающийся от натуги Шар — позади.

Внизу замаячил камень, и Лавон тщательно обследовал его в полумраке. И почти сразу же увидел то, на что втайне надеялся: прилипший к крутому скальному боку песчаный личиночий домик. Тогда он подозвал лучших своих бойцов и указал им цель.

Люди осторожно обложили камень вытянутым полукольцом с тем расчетом, чтобы разрыв цепочки был направлен в ту же сторону, что и выходное отверстие. Какой-то Нок повис сверху, словно осветительная ракета, а один из Пара приблизился к отверстию с вызывающим жужжанием. Сопровождаемые гулом, те, кто были в тыльной части полукольца, опустились на камень и поползли вперед. Дом вблизи оказался втрое выше самых высоких воинов, скользкие черные песчаные зерна, сложившие его стены, были каждое в пол-обхвата.

Внутри что-то шевельнулось, и спустя секунду из отверстия высунулась безобразная голова личинки. Высунулась, неуверенно качнулась в сторону нахального существа, осмелившегося ее потревожить. Пара отпрянул — личинка, повинуясь слепому охотничьему инстинкту, потянулась за ним, в одно движение вывалившись из домика почти наполовину.

Лавон издал боевой клич. И тут же личинку окружили улюлюкающие орды двуногих демонов, которые безжалостно колотили ее и тыкали кулаками и палицами. Она внезапно исторгла какой-то блеющий звук — столь же невероятный, как если бы рыба защебетала по-птичьи, — и принялась пятиться назад, но бойцы арьергарда уже проломили стену и ворвались в дом с тыла. Личинка рванулась вперед, словно ее подхлестнули кнутом. Она вывалилась совсем и стала опускаться на дно, тряся своей безмозглой головой и блея.

Лавон послал вдогонку пятерых потомков Дидина. Убить личинку они, конечно, не могли — та была слишком велика, чтобы погибнуть от яда, — но жалили ее достаточно больно и заставляли двигаться дальше. Не то она почти наверняка вернулась бы назад к камню и принялась строить новый дом.

Лавон спустился на опорную площадку и с удовлетворением обследовал добычу. В доме с избытком хватало места для всего человеческого племени: большой сводчатый зал, который легко обращался в неприступный бастион — достаточно заделать пролом в задней стенке. Чуть почистить внутри, выставить охранение, прорубить отдушины, чтобы бедная кислородом вода глубин стала проточной, — и живи в свое удовольствие…

Он произвел смотр войскам. Они стояли вокруг в благоговейном молчании, еще не веря в успех своего выступления против самого крупного зверя во всем известном им мире. Вряд ли они теперь когда-нибудь оробеют перед всеедами, как бывало. Лавон вскочил на ноги.

— Ну, что уставились? — крикнул он. — Все это теперь ваше. За работу!

Старый Шар удобно устроился на голыше, специально выщербленном под сиденье и устланном мягкими водорослями спирогиры. Лавон встал неподалеку в дверях, наблюдая за маневрами своих легионов. Их ряды, умножившиеся за месяц относительно спокойной жизни в большом зале, насчитывали сегодня более трех сотен бойцов, и они проводили день за днем в строевых учениях, программу которых разработал он сам. Они стремглав пикировали в глубину, поворачивались на полном ходу, выполняли перестроения, ведя воображаемую борьбу с противником, которого, впрочем, представляли себе достаточно хорошо.

— Нок утверждает, что всееды теперь непрерывно ссорятся друг с другом, — сказал Шар. — Никак не могут взять в толк, что мы действительно объединились с семейством Пара и его родней и совместными усилиями завоевали новый дом. Взаимопомощь — явление, неизвестное доселе в этом мире, Лавон. Ты, что называется, делаешь историю.

— Историю? — переспросил. Лавон, провожая марширующих солдат придирчивым взглядом. — Что такое история?

— А вот она…

Старик перегнулся через спинку своего «кресла» и коснулся металлических пластин, с которыми никогда не расставался. Лавон следил за ним без особого любопытства. Он видел эти пластины не раз и не два — блестящие, не тронутые ржавчиной, покрытые с обеих сторон письменами, которые никто, даже Шар, не в силах прочесть. Пара как-то раз назвал таинственные пластины «ни то ни се» — ни живая материя, ни древесина, ни камень.

— Ну и что? Я же не могу их прочесть. И ты не можешь.

— Я пытаюсь, Лавон. Я уверен, что пластины написаны на понятном нам языке. Посмотри хотя бы на первое слово. По-моему, его надо читать — «история». Число букв в точности совпадает. А ниже строкой два слова подряд, мне кажется, читаются «нашим потомкам».

— Но что все это значит?

— Это начало, Лавон. Только начало. Дай срок, узнаем больше. Лавон пожал плечами.

— Может быть. Когда добьемся большей безопасности, чем сейчас. Сегодня мы не вправе размениваться на такие вещи. У нас на них просто нет времени. И никогда не было — с самого Первого пробуждения…

Старик нахмурился. Водя палочкой по песку, он пытался срисовывать буквы с пластины.

— Первое пробуждение. Почему оно было первым, а до него не было ничего? Я помню в подробностях все, что случилось со мной с той поры. Но что было со мной в детстве, Лавон? Словно ни у кого, кто пережил Первое пробуждение, вообще не было детства. Кто наши родители? Почему мы все очнулись взрослыми мужчинами и женщинами, но не ведали ничего об окружающем мире?

— И ответ, по-твоему, записан на этих пластинах?

— Надеюсь. Точнее, верю. Хотя ручаться не могу. Пластины лежали внутри споры рядом со мной при Первом пробуждении. Вот, собственно, и все, что мне известно о них, и еще одно — подобных пластин больше нет нигде в мире. Остальное — домыслы, и, по правде сказать, я пока продвинулся со своими домыслами не слишком далеко. Но придет день… придет день…

— Я тоже надеюсь, что придет, — перебил Лавон. — Я вовсе не хочу передразнивать тебя, Шар, или проявлять излишнее нетерпение. И у меня есть сомнения, да и у многих других. Но на время придется их отложить. Ты не допускаешь, что мы при нашей жизни не сумеем найти на них ответа?

— Если не найдем мы, найдут наши дети.

— В том-то и соль, Шар: мы должны выжить сами и вырастить детей. И оставить им мир, в котором у них будет время на отвлеченные размышления. В противном случае…

Лавон запнулся — между часовыми у входа мелькнула стремительная тень, приблизилась и затормозила.

— Какие новости, Фил?

— Все то же, — отозвался Фил, выгибаясь всем телом, чтобы коснуться подошвами пола. — Крепости флосков поднимаются по всей отмели. Еще немного — и строительство будет завершено, и мы тогда не посмеем и близко подойти к ним. Вы по-прежнему уверены, что мы сумеем вышвырнуть флосков вон?

Лавон кивнул.

— Но зачем?

— Во-первых, чтобы произвести впечатление. До сих пор мы только защищались, хотя в последнее время и не без успеха. Но если мы собираемся внушить всеедам страх, то должны теперь сами напасть на них. Во-вторых, замки флосков с множеством галерей, входов и выходов будут нам служить много надежнее, чем нынешний дом. Кровь стынет от одной мысли: что если бы всееды додумались взять нас в осаду? И кроме того, Фил, нам нужен аванпост на вражеской территории, откуда можно постоянно нападать на них.

— Мы и сейчас на вражеской территории, — возразил Фил. — Стефаносты, как известно, обитатели дна.

— Стефаносты — не настоящие охотники. Любого из них ты встретишь там же, где видел в последний раз, сколько бы воды ни утекло. Нет, сначала надо победить прыгунов, таких, как дикраны и нотолки, плывунов, таких, как ротары, и фортификаторов — флосков.

— Тогда лучше бы начать, не откладывая, Лавон. Если крепости будут завершены…

— Ты прав, Фил. Поднимай свои войска. Шар, собирайся — мы покидаем этот дом.

— Чтобы завоевать крепость?

— Вот именно.

Шар подобрал свои пластины.

— А вот их как раз лучше оставить здесь — в сражении они будут только мешать…

— Ну уж нет, — заявил Шар решительно. — Ни за что не выпущу их из виду. Куда я, туда и они.

3

Смутные предчувствия, тем более тревожные, что ему никогда ранее не доводилось испытывать ничего похожего, поднимались в сознании, словно легкие облачка ила. Насколько Лавон мог судить, все шло по плану: армия отчалила от придонного зала и всплывала к терморазделу. По мере движения она разрасталась за счет союзников, которые вливались в ее ряды со всех сторон. Порядок был образцовый; каждый солдат был вооружен длинной заостренной щепой, и с каждого пояса свисал ручной топорик, иначе говоря, скол харовой водоросли с дыркой — Шар научил их, как ее высверлить. Многие из них сегодня наверняка погибнут еще до прихода ночи, но в подводном мире смерть была не в диковинку в любой день, а сегодня она, может статься, послужит посрамлению всеедов…

Однако из глубин уже тянуло холодком, что отнюдь не нравилось Лавону, и в воде ощущался какой-то намек на течение, совершенно неуместное ниже термораздела. Слишком много дней ушло на формирование армии, пополнение ее за счет отставших одиночек и укрепление стен жилища. Затем появилось молодое поколение, его надо было учить, и это требовало новых и новых затрат времени — естественных, но необратимых. Если холодок и течение означают приближение осенних перемен…

Если да, то ничего не поделаешь. Перемены нельзя отсрочить, как нельзя отложить наступление дня или ночи. Лавон подал знак ближайшему из семьи Пара. Блестящая торпеда изменила курс и приблизилась. Он показал вверх.

— Впереди термораздел, Пара. Правильно ли мы идем?

— Да, Лавон. В этом месте дно поднимается к небу. Замки флосков на той стороне, и они нас не видят.

— Песчаная отмель, что берет начало на севере. Все точно. Вода теплеет. Ну что ж, плывем дальше…

Лавон почувствовал, что все движения вдруг ускорились, будто тело выстрелили из незримой пращи. Он оглянулся через плечо — посмотреть, как преодолевают температурный барьер остальные, — и то, что он увидел, взволновало его сильнее иного весеннего пробуждения. До сих пор у него как-то не складывалось цельного представления о масштабе собственных сил, объемной картины их решительного, прекрасного в своей неукротимости строя. Даже союзники вписались в этот строй. Фаланга за фалангой всплывали вслед за Лавоном из глубин. Сначала осветитель — Нок, словно факел, зовущий за собой других. Затем нерядовой конус, составленный из Дидинов, в задачу которых входит устранять отдельных встречных всеедов, — иначе те, чего доброго, поднимут переполох. И, наконец, люди и потомки Пара, ядро армии — в тесных шеренгах, безупречных, точно геометрические теоремы в изложении Шара.

Отмель высилась впереди, огромная как гора. Лавон круто взмыл вверх, и потревоженные песчаные зерна потекли под ним широким ручьем в обратном направлении. За гребнем отмели, поднимаясь к самому небу, сквозь мерцающую зеленую полутьму проглядывали переплетенные стебли водорослевых джунглей. Это и была их цель — расстояние еще не позволяло различить прилепившиеся к стеблям крепости флосков, однако большая часть пути осталась теперь позади. Свет в поднебесье казался слишком ярким; Лавон прищурился, но продолжал рассекать воду быстрыми сильными взмахами перепончатых рук и ног. Армия, не отставая, перевалила гребень все в том же четком строю.

Лавон описал рукой полукруг. Отряды бесшумно перестроились гигантским параболоидом, ось которого нацелилась в самое сердце джунглей. Стали видны и крепости — до создания армии Лавона они были, пожалуй, единственным примером сотрудничества, с каким когда-либо сталкивался этот мир. Крепости состояли из множества бурых трубок, суженных к основанию и примыкающих одна к другой под самыми причудливыми углами. Получалась постройка, изящная, как ветвящийся коралл. И в устье каждой трубки сидела коловратка, флоск, отличающаяся от других всеедов четырехлепестковым, как у клевера, венчиком, а также гибким отростком, который поднимается над серединой туловища и служит для скатывания шариков из слюны и аккуратного прилаживания их на место, едва они затвердеют.

Как обычно, при виде крепостных построек в душу Лавона стали закрадываться сомнения. Постройки были само совершенство; и этот каменный цветок распускался здесь каждое лето задолго до Первого пробуждения, задолго до человека. Но что-то неладное происходило сегодня с водой поднебесья — она была слишком теплой, навевала сон. Флоски беспрестанно гудели, высунувшись из своих трубок. Все выглядело как всегда, как повелось от века. Их предприятие — бред, нашествие заведомо обречено на провал…

И тут их заметили.

Флоски мгновенно втянулись в устья трубок и исчезли. Ровное гудение, означавшее, что они без устали засасывают все проплывающее мимо, разом оборвалось; лишь пылинки танцевали над крепостью в лучах света.

Лавон против воли улыбнулся. Еще недавно флоски просто выждали бы, пока люди не подплывут достаточно близко, и засосали бы их, почти не встречая сопротивления и прерывая гул лишь затем, чтобы измельчить слишком крупную добычу. Теперь же они попрятались. Они испугались.

— На штурм! — крикнул он во весь голос. — Бейте их! Бейте, раз они затаились!

Армия позади Лавона развернулась в атаку, отдельные возгласы слились в единодушный оглушительный клич.

Миг — и все тактические замыслы спутались. Прямо перед Лавоном внезапно раскрылся клеверный венчик, и гулкий водоворот потянул его в черную утробу флоска. Он яростно замахнулся и ударил отточенным деревянным копьем. Острое лезвие глубоко вонзилось меж отороченных ресничками долей. Коловратка взвизгнула и вжалась поглубже в трубку, прикрывая рану. Лавон с мрачной решимостью рванулся за ней.

Крепостной ход оказался внутри темным, как могила; раненый флоск бешено мутил воду, и Лавона швыряло от одной неровной стенки к другой. Он стиснул зубы и снова ткнул копьем. Оно сразу же впилось во что-то упругое, и новый вскрик звоном отозвался в ушах. Лавон бил копьем до тех пор, пока крики не смолкли, и бил еще, пока не заглушил собственный страх.

Наконец, дрожа, он вернулся к устью трубки и, не раздумывая, оттолкнулся и выбросился на свободу, чтобы тут же наскочить на проплывающего мимо всееда. Это оказался дикран; при виде Лавона он злобно сжался, готовясь к прыжку. Даже всееды выучились кое-чему за последнее время: дикраны, хорошо воюющие в открытой воде, были для флосков наилучшими из естественных союзников.

Броня дикрана легко отразила первый удар. Лавон лихорадочно тыкал копьем, пытаясь нащупать уязвимое место, но юркий враг не дал ему времени толком прицелиться. Всеед сам бросился в атаку, гудящий венчик обернулся вокруг головы, прижал руки к бокам…

И вдруг дикран содрогнулся и обессилел. Лавон кое-как выбрался наружу, не то разрубив лепестки, не то разорвав их, и увидел отплывающего Дидина. Мертвая коловратка тихо погружалась на дно.

— Благодарю, — выдохнул Лавон. Спаситель устремился прочь, не удостоив его ответом: у Дидина реснички были не такие длинные, как у Пара, и имитировать человеческую речь он не мог. Да, по всей вероятности, и не хотел: это семейство не отличалось общительностью.

Не успел Лавон опомниться, как его вновь закрутило в бешеном омуте, и он вновь пустил в ход оружие. Следующие пять минут растянулись, как дурной сон, но в конце концов он понял, как лучше всего расправляться с неповоротливыми, жадными флосками. Вместо того чтобы напрягать все силы, замахиваясь против течения, можно было отдаться на волю потока, зажав копье меж ступней острием вниз. Результаты достигались скорее, чем он смел надеяться. Копье, которое сам же флоск засасывал во всю силу своей ловушки, пронзало почти навылет прячущуюся в трубке червеобразную тварь, возжаждавшую человечьей плоти.

Наконец, выбравшись из очередной схватки, он обнаружил, что сражение переместилось куда-то в сторону. Он присел на край трубки и перевел дыхание, цепляясь за округлые, просвечивающие «кирпичики» стенок и наблюдая за полем боя. Разобраться в хаосе отдельных стычек было нелегко, но, насколько он мог судить, коловраткам приходилось туго. Они не умели противостоять организованному нападению — ведь по существу они вообще не обладали разумом.

Дидин с собратьями рыскали от края до края битвы, захватывая и уничтожая свободно плавающих всеедов целыми стаями. На глазах Лавона полдесятка коловраток попалось в сети племени Пара, и их, запутавшихся в нитях трихоцист, безжалостно волокли на дно, где они неизбежно задохнутся. Не менее удивительно было видеть, что Нок — один из немногих сопровождавших армию — решил отхлестать извивающегося ротара своим, в сущности, безобидным щупальцем; всеед был настолько ошарашен, что и не подумал сопротивляться.

Какая-то фигура медленно и устало поднималась из глубин. Лавон узнал Шара, протянул руку и втащил запыхавшегося старика на край отвоеванной трубки. На лицо Шара было страшно взглянуть — такое на нем отражалось потрясение, такое горе.

— Погибло, Лавон. Все погибло. Все пропало.

— Что? Что погибло? В чем дело?

— Пластины. Ты был прав. Я зря тебя не послушал…

Шар судорожно всхлипнул.

— Пластины? Да успокойся ты! Что стряслось? Ты потерял одну из исторических пластин — или даже обе?

Мало-помалу наставник как будто восстанавливал контроль над своим дыханием.

— Одну, — ответил он с жалким видом. — Обронил в бою. Вторую я спрятал в опустевшей крепостной трубке. А первую обронил — ту самую, что едва начал расшифровывать. Она пошла на дно, а я не мог кинуться за ней вдогонку. Все, что я мог, — следить, как она, крутясь, падает во тьму. Цеди теперь ил хоть до скончания веков — все равно ее не найдешь…

Он спрятал лицо в ладонях. Балансируя на краю бурой трубки в зеленом отсвете вод, Шар выглядел одновременно трогательно и нелепо. Лавон не знал, что и сказать; даже он понимал, что потеря была большой, а может, и невосполнимой, что зияющий провал вместо воспоминаний о днях, предшествовавших Первому пробуждению, теперь, вероятно, никогда не будет заполнен. А уж какие чувства обуревали Шара — о том можно было только догадываться.

Снизу стремительно всплыла, направляясь к ним, еще одна фигура.

— Лавон! — раздался голос Фила. — Все идет как по маслу! Плывуны и прыгуны удирают — те, что остались в живых. Правда, в замке еще есть флоски, прячутся где-то во тьме. Вот если бы выманить их оттуда…

Лавон, возвращенный к действительности, прикинул шансы на выигрыш. Вся затея может еще провалиться, если флоски благополучно попрячутся в дальних норах. В конце концов, грандиозная бойня была сегодня отнюдь не главной задачей — люди задумали овладеть всей крепостью.

— Шар, скажи, эти трубки сообщаются между собой?

— Да, — ответил старик без тени интереса. — Это единая система.

Лавон так и подпрыгнул, повиснув в чистой воде.

— Будем действовать, Фил. Нападем на них с тыла!

Резко повернувшись, он нырнул в устье трубки, Фил за ним. Давила темнота, в воде стоял зловонный запах флосков, но после секундного замешательства Лавон на ощупь отыскал проход в соседнюю трубку. Не составляло труда догадаться, куда двигаться дальше: стенки шли наклонно, все постройки флосков неизменно сходились на конус и отличались одна от другой только диаметром.

Лавон решительно держал путь к главному стволу — вниз и внутрь. Однако, заметив, что вода у очередного прохода бурлит, и услышав приглушенные возгласы и назойливый гул, он остановился и ударил в отверстие копьем. Коловратка издала пронзительный испуганный крик и дернулась всем телом, поневоле потеряв сцепление с трубкой — ведь захватный орган у флосков находится в нижней части тела. Лавон усмехнулся и поплыл дальше. Люди у устья трубки довершат остальное.

Достигнув наконец главного ствола, Фил с Лавоном методически обследовали ветвь за ветвью, нападая на пораженных всеедов сзади, принуждая их отпускать захват — чтобы воины наверху легко справились с ними, когда собственная тяга венчиков вытянет флосков наверх. Конусная форма трубок не давала всеедам развернуться для ответной атаки, тем более не позволяла им последовать за нападающими по лабиринтам крепости: каждый флоск от рождения до смерти занимал одну и ту же камору и никогда не покидал ее.

Завоевание всей крепости заняло каких-то пятнадцать минут. День едва начал клониться к закату, когда Лавон и Фил всплыли над самыми высокими башнями, чтобы окинуть гордым взглядом первый в истории Город Человека.

…Он лежал во тьме, прижав лоб к коленям, недвижимый как мертвец. Вода была затхлой и холодной, темнота абсолютной. По сторонам смыкались стены бывшей крепости флосков, над головой один из Пара клал песчаные зерна в заново наведенную сводчатую крышу. Каждый из солдат армии нашел приют в других трубках, под новенькими их перекрытиями, — но где же шорох движений, где голоса? Кругом стояла нерушимая тишина, точно на кладбище.

Мысли Лавона текли медленно и вяло. Он тогда оказался прав — наступала осень. У него едва хватило времени на то, чтобы поднять всех людей со дна в крепость до прихода осенних перемен. Осенью воды вселенной меняются местами — придонные поднимаются к небу, поднебесные уходят на дно — и перемешиваются. Термораздел разрушается до следующего года, пока весенние течения не образуют его снова.

И неизбежно резкая смена температуры воды и кислородное голодание повлияли на деятельность спорообразующих желез. Вокруг Лавона уже смыкается янтарная сфера, и он не в силах этому помешать. Это непроизвольный процесс, не зависящий от его воли, как биение сердца. Скоро, очень скоро стылую грязную воду вытеснит и заменит фосфоресцирующая жидкость, и тогда придет сон-Тишина и холод. Темнота и покой.

В дальнем углу Галактики горит пурпурная звездочка Тау Кита, и вокруг нее бесконечно вращается сырой мирок по имени Гидрот. Многие месяцы его озера и пруды кишат жизнью, но вот солнце уходит из зенита, выпадает снег, и лед наползает на материк со стороны океана. И жизнь опять погружается в дрему, сравнимую только со смертью; битвы и вожделения, победы и поражения миллиардов микроскопических существ сменяются забвением, когда все это не имеет ровно никакого значения.

Воистину всем страстям приходит конец, когда на планете Гидрот правит зима; но зима — властитель не вечный.

Этап второй

1

Старый Шар отложил, наконец, толстую, иззубренную по краям металлическую пластину и выглянул из окна крепости, очевидно, ища успокоения в сияющей зелено-золотой полутьме летних вод. В мягких отсветах, упавших на лицо мыслителя сверху — там, под сводчатым потолком, безмятежно дремал Нок, — Лавон увидел, что перед ним, по существу, совсем еще молодой человек. Черты лица Шара поражали хрупкостью, не оставляя сомнений: с тех пор, как он впервые вышел из споры, минуло не слишком много лет.

В сущности, у Лавона и не было оснований думать, что Шар в самом деле окажется стариком. Любого Шара по традиции величали «старый Шар». Смысл такого обращения, как смысл многого вокруг, затерялся, привычка уцелела. По крайней мере, она придавала вес и достоинство должности мыслителя — средоточия мудрости племени, — подобно тому, как должность каждого из Лавонов подразумевала средоточие власти.

Нынешний Шар принадлежал к поколению XVI и, следовательно, должен быть, по крайней мере, на два года моложе, чем сам Лавон. Если он и мог считаться старым, то исключительно в смысле разума.

— Отвечу тебе честно, Лавон, — произнес Шар, по-прежнему глядя куда-то вдаль сквозь высокое, неправильной формы окно. — Достигнув зрелости, ты пришел ко мне за секретами металлической пластины точно так же, как твои предшественники приходили к моим. Я могу сообщить тебе кое-что из этих секретов, но по большей части я и сам не ведаю, что они означают.

— После стольких-то поколений? — воскликнул изумленный Лавон. — Ведь еще Шар III сделал первый полный перевод, разве не так? Это случилось давным-давно…

Молодой человек обернулся и устремил взгляд на гостя. Его глаза, большие и темные, словно впитали в себя глубины, которые только что мерили.

— Я могу прочесть то, что написано на пластине, однако в большинстве своем фразы кажутся лишенными смысла. Хуже всего, что записи неполны. Ты этого не знал? Но это так. Одна из пластин была утеряна на поле боя во время первой войны со всеедами, когда замки еще находились в их руках.

— Тогда зачем же я здесь? — спросил Лавон. — А на той пластине, что сохранилась, есть там хоть что-то, достойное внимания? Действительно ли она донесла до нас «мудрость создателей» или это просто-напросто миф?

— Нет, это правда, — медленно ответил Шар. — Пожалуй, правда…

Он осекся; собеседники разом повернулись и уставились на призрачное создание, внезапно возникшее за окном. Затем Шар многозначительно провозгласил:

— Входи, Пара.

Существо в форме туфельки, почти прозрачное, за исключением серебристых с чернью зернышек и искристых пузырьков, которые во множестве наполняли его нутро, проскользнуло в комнату и остановилось, тихо шевеля ресничками. Секунду — другую оно висело безмолвно, обмениваясь телепатическими приветствиями с Ноком, плавающим под сводом, в принятой между ними церемонной манере. Никто из людей никогда не слышал этих бесед, но сомневаться в их реальности не приходилось: для дальней связи человек использовал сородичей Пара уже на протяжении многих поколений. Потом реснички всколыхнулись сильнее:

— Мы явились к вам, Шар и Лавон, в согласии с обычаем…

— Добро пожаловать, — отозвался Шар. — Если не возражаешь, Лавон, давай отложим вопрос о пластинах и выслушаем, что нам скажет Пара. Это тоже часть знаний, которые каждый из Лавонов должен усвоить при вступлении в должность, и по своему характеру эти знания важнее, чем записи на пластинах. Я могу сообщить тебе, и то намеком, кто мы. Пара начнет с рассказа о том, как мы появились здесь.

Лавон с готовностью кивнул и стал заинтересованно следить за Пара, который плавно опустился на поверхность стола. Движения этого существа были столь грациозны и уверенны, столь экономны и точны, что поневоле заставляли Лавона усомниться в собственной едва-едва обретенной зрелости. В сравнении с Пара, как и с его разнообразными родственниками, Лавон ощущал себя не то чтобы убогим, но каким-то незавершенным.

— Нам известно, что по логике вещей человеку в этом мире места нет, — прожужжал поблескивающий цилиндр, замерший над столом. — В нашей общей памяти сохранилось представление о временах, когда здесь не было людей, не было никого хоть отдаленно на них похожего. Помним мы и день, когда люди вдруг явились к нам, и сразу в довольно большом числе. Их споры вдруг очутились на дне, и мы обнаружили это вскоре после весеннего пробуждения, а внутри спор разглядели людей, погруженных в дремоту.

Потом люди разбили оболочки спор и вылупились. Поначалу они казались беспомощными, и всееды пожирали их десятками — в те времена всееды пожирали все, что движется. Но вскоре этому пришел конец. Люди были разумны и предприимчивы. А главное — наделены качествами, чертами, каких не было ни у кого в этом мире, в том числе и у свирепых всеедов. Люди подняли нас на истребление всеедов, они овладели инициативой. Теперь, когда вы дали нам это слово, мы помним и даже применяем его, но так и не поняли, что же это за штука…

— Вы сражались бок о бок с нами, — заметил Лавон.

— С радостью. Сами мы никогда не додумались бы начать такую войну, но все равно она была справедливой и закончилась справедливо. И тем не менее мы недоумевали. Мы видели, что люди плохо плавают, плохо ходят, плохо ползают, плохо лазают. Зато они способны изготовлять и использовать орудия — идея, которой мы так и не поняли, поскольку она совершенно чужда нашей жизни, а другой мы не знаем. Но нам сдается, что столь чудесная способность должна бы вести к гораздо более полному владычеству над миром, чем человек может осуществить здесь.

У Лавона голова пошла кругом.

— Слушай, Пара, я и в мыслях не держал, что вы такие завзятые философы.

— Пара — представитель древнего рода, — заявил Шар. Он опять отвернулся к окну, сцепив руки за спиной. — Однако они не философы, а беспощадные логики. Учти это, Лавон.

— Из наших рассуждений может быть только один вывод, — продолжал Пара. — Наши странные союзники, люди, не похожи ни на кого другого в этой вселенной. Они плохо приспособлены к ней.

И все потому, что они не принадлежат к нашему миру, а лишь кое-как приноровились к нему. Из сказанного следует, что существуют иные вселенные помимо нашей, но где они расположены и какими свойствами обладают, невозможно даже вообразить. Мы ведь, как известно, лишены воображения…

Неужели цилиндр иронизирует? Лавон не знал, что и подумать. Он тихо переспросил:

— Иные вселенные? Как же это?

— Сами не представляем, — монотонно прожужжал Пара.

Лавон еще подождал, но, очевидно, гостю больше нечего было сказать.

Шар снова уселся на подоконнике, обхватив колени и наблюдая за смутными образами, наплывающими из бездны и уплывающими обратно.

— Все верно, — произнес он. — Записи на пластине не оставляют в том сомнений. Разреши, теперь я перескажу тебе их смысл. Нас изготовили, Лавон. Нас изготовили люди, не похожие на нас, хотя они и стали нашими предками. С ними приключилась какая-то беда, и они изготовили нас и поместили в эту вселенную, чтобы, хотя им и суждено было умереть, раса людей все-таки уцелела…

Лавон так и подскочил с витого водорослевого коврика, на котором сидел.

— Не считай меня глупее, чем я есть, — сказал он резко.

— Я и не считаю. Ты наш Лавон, ты имеешь право знать истину. И поступай с ней, как тебе заблагорассудится. Наша неприспособленность к этому миру самоочевидна. Вот лишь несколько примеров.

Четыре моих предшественника пришли к выводу, что наша наука не стронется с места, пока не научится контролировать теплоту. Нам известно, что с повышением — или понижением — температуры меняется все, даже окружающая нас вода. Но как повысить температуру? Если делать это в открытой воде, тепло тут же уносит течением. Однажды мы попробовали добиться этого в замкнутом пространстве, но этим взорвали целое крыло замка, убив всех, кто находился поблизости. Взрыв был страшен, мы измерили возникшее давление и установили, что ни одно известное вещество не способно противостоять им. Теория допускает существование более прочных веществ, но чтобы получить их, нужна высокая температура!

А как быть с химией? Мы живем в воде. Вода в большей или меньшей степени растворяет все остальное. Как ограничить химический опыт одним тиглем, одной пробиркой? Понятия не имею. Любой путь заводит в один и тот же тупик. Мы мыслящие существа, но мыслим мы решительно не так — не так, как того требует вселенная, куда мы попали. Наше мышление не дает здесь должных результатов…

Лавон попытался поправить сбитые течением волосы — тщетно.

— А, может, ты и стремишься не к тем результатам? Мы уже давно не испытываем затруднений с оружием, с продовольствием, да и в практических делах преуспеваем. Если мы не можем контролировать теплоту, то, право, большинство из нас от этого ничуть не страдает: нам довольно и того тепла, какое есть. А на что похожа та иная вселенная, где жили наши предки? Она лучше нашей или хуже?

— Откуда мне знать, — вымолвил Шар. — Она настолько отлична от нашей, что их трудно сравнивать. Металлическая пластина повествует о людях, которые путешествуют с места на место в самодвижущемся сосуде. Единственная аналогия, какую я могу предложить, — это лодки из ракушек, те, что наши юнцы делают для катания с термораздела. Однако сосуды предков были во много раз больше.

Я представляю себе огромную лодку, закрытую со всех сторон, такую огромную, что в ней помещается человек двадцать или даже тридцать. В течение многих поколений она движется в среде, где нет воды для дыхания, и потому люди вынуждены везти воду с собой и постоянно ее обновлять. Там нет времен года, и на небе не образуется лед, потому что в закрытой лодке не может быть неба, и там нет спорообразования.

Но однажды лодка потерпела крушение. Люди в лодке понимали, что должны погибнуть. И они изготовили нас и поместили сюда, словно детей. И поскольку они должны были погибнуть, то записали свою историю на пластинах, чтобы мы узнали, что с ними произошло. Вероятно, мы разобрались бы во всем этом лучше, если бы сохранилась та пластина, которую Шар Первый потерял во время войны, но ее нет…

— Твой рассказ звучит как притча, — заявил Лавон, пожав плечами. — Или как баллада. Совершенно ясно, почему ты сам не понимаешь того, что рассказываешь. Неясно другое — зачем ты силишься понять?

— Из-за пластины, — ответил Шар. — Ты теперь сам держал ее в руках и видишь, что в нашем мире нет ничего подобного ей. Мы умеем ковать металлы — грубые, с примесями, подверженные быстрому износу. А пластина сохраняет свой блеск вот уже многие поколения. Она не меняется, наши молоты и резцы крошатся, едва коснувшись ее, и температурные перепады — те, какие мы в силах создать, — не причиняют ей вреда. Пластина изготовлена вне нашей вселенной — и уже один этот факт делает значимой каждую начертанную на ней букву. Кто-то приложил большие старания, чтобы пластины стали неразрушимыми и дошли до нас. Кто-то, кому слово «звезды» представлялось настолько важным, что он повторил его четырнадцать раз, а ведь это слово вроде бы ничего не значит. Совершенно уверен: если наши создатели в записи, сделанной на века, повторили одно и то же слово хотя бы дважды, для нас жизненно важно понять, что оно означает…

Лавон снова встал.

— Запредельные миры, исполинские лодки, слова, лишенные смысла, — может, они и существуют, но нам-то что за печаль? Прошлые поколения Шаров посвящали свою жизнь тому, чтобы вывести культурные сорта водорослей и научить нас ухаживать за ними, избавив народ от превратностей охоты за бактериями. Еще раньше Шары строили военные машины, разрабатывали военные планы, и это тоже окупалось. Лавоны в те дни и думать не думали о металлических пластинах со всеми их загадками — и Шарам своим заказывали. Ты, конечно, можешь продолжать возиться с этой штукой, если это занятие прельщает тебя больше, чем выращивание водорослей, но мое личное мнение таково, что ее надо выбросить…

— Ну что ж, — Шар в свою очередь пожал плечами, — раз ты не хочешь вести беседу, тогда закончим ее. Пойдем каждый своей…

Со стола послышался нарастающий гул. Пара приподнялся, его реснички колыхались волнообразно, как колышутся созревающие грибки на придонных полях. В течение всей беседы цилиндр хранил такое глубокое молчание, что Лавон начисто забыл о нем, и Шар, судя по его испугу, тоже.

— Это великое решение, — затрепетали реснички. — Мы издавна опасались таинственной пластины, опасались, что люди разберутся в ее письменах и переселятся в иные миры, а нас покинут. Теперь мы больше ее не боимся.

— Вам и раньше нечего было бояться, — снисходительно бросил Лавон.

— Ни один Лавон до тебя не говорил нам так, — промолвил Пара. — Мы счастливы. Мы выбросим пластину, как повелел Лавон…

С этими словами искрящееся существо устремилось к выходу, унося с собой последнюю пластину. До того она покоилась на столе, теперь была бережно стиснута в гибких брюшных волосках. Внутри прозрачного тела вакуоли раздулись, увеличивая плавучесть и позволяя цилиндру нести значительный вес.

Шар с криком кинулся вплавь к окну.

— Пара, остановись!

Но тот уже исчез — исчез так стремительно, что и не слышал зова. Шар вернулся и застыл, опершись плечом о стену. Он молчал. Ему и не нужно было ничего говорить: лицо его выражало столько чувств, что Лавон не выдержал и отвел глаза.

Тени обоих людей вдруг снялись с мест и медленно тронулись по неровному полу. Шевеля щупальцем, из-под свода спускался Нок; испускаемый им свет то вспыхивал, то гас. Он в свою очередь проплыл сквозь окно вслед за двоюродным братом и, не спеша, растворился в пучине.

2

В течение многих дней Лавон старался не вспоминать об утрате. Работы всегда хватало — одно только поддержание крепостных построек стоило бесконечных хлопот. Тысячи последовательно ветвящихся ходов со временем неизбежно осыпались, обламывались там, где примыкали друг к другу, и ни один Шар не придумал еще раствора, который заменил бы слюну коловраток, некогда связывавшую замки воедино. К тому же реконструкция помещений и разметка окон в прежние времена проводились наспех, а подчас и с грубыми ошибками. В конце концов, стихийная архитектура всеедов ни в коей мере не была рассчитана на удовлетворение потребностей человека.

Затем начались заботы об урожае. Пропитание племени не зависело более от случайно пойманных бактерий; теперь к услугам людей были дрейфующие плантации грибков и водорослей и посевы мицелия на дне — пища вкусная и сытная, бережно взращенная Шарами пяти поколений. Однако за посевами надо было следить, поддерживая чистоту штаммов и отгоняя непрошеных лакомок, глупых и жадных. Пара и его родичи по мере сил помогали организовать охрану, но без надзора со стороны людей обойтись не могли.

И тем не менее, несмотря на всю свою занятость, Лавон не в силах был забыть момент, когда по собственной его опрометчивости последняя надежда разобраться в происхождении и предназначении человека оказалась утраченной навсегда.

Конечно, можно бы попросить Пара вернуть пластину, объяснить, что произошла ошибка. Неумолимая логика цилиндров не мешала им уважать людей и даже свыкнуться с человеческой непоследовательностью; под нажимом они могли бы пересмотреть свое решение…

«Очень сожалеем, но мы отнесли пластину на ту сторону отмели и сбросили в омут. Мы прикажем обыскать дно, однако…»

Лавон не мог совладать со щемящим чувством уверенности, что ответ будет именно таким или очень похожим. Если цилиндры пришли к выводу, что вещь больше не нужна, они не станут приберегать ее со старушечьей скаредностью где-нибудь в чулане. Они ее действительно выбросят — решительно и бесповоротно.

Да, наверное, это и к лучшему. Какую пользу принесла пластина человечеству? Эта мысль давала Шару повод для размышлений на протяжении многих лет. Все, что сделали Шары для людей здесь, в воде, в этой жизни, в этом мире, достигнуто путем прямого эксперимента. Пластины пока что не дали людям ни крупицы полезных знаний. По крайней мере, вторая пластина толковала исключительно о проблемах, о которых разумнее вообще не задумываться. Пара абсолютно правы.

Лавон слегка передвинулся по поверхности листа, с которого надзирал за экспериментальным сбором сочных сине-зеленых водорослей, плавающих спутанной массой под самым небом, и осторожно почесался спиной о жесткий ствол. Пара, пожалуй, почти никогда не ошибались. Их неспособность к творчеству и к оригинальному мышлению на поверку оказывалась не только дефектом, но и ценным даром. Она позволяла им всегда видеть и воспринимать все именно таким, каким оно было на самом деле, а не таким, каким хотелось бы его воспринять, — в этом смысле они были словно лишены желаний.

— Лавон! Ла-а-во-он!..

Призывный клич поднялся из сонных глубин. Придерживаясь рукой за край листа, Лавон перегнулся и глянул вниз. Снизу вверх на него смотрел один из сборщиков — в пальцах у человека было тесло, с помощью которого клейкие пряди водорослей отделяли одну от другой.

— Я здесь. В чем дело?

— Мы обособили созревший сектор. Можно приступать к буксировке?

— Приступайте, — ответил Лавон, лениво поведя рукой, и вновь откинулся к стволу. В тот же миг у него над головой вспыхнуло ослепительное красноватое сияние, вспыхнуло и потекло в глубину, будто сеть из чистого золота.

Значит, там, высоко над небом, вновь ожил великий свет; он горит весь день, то усиливаясь, то тускнея, повинуясь законам, которых ни один Шар еще не сумел вывести. Немногие люди, кого обласкал этот теплый свет, сумели совладать с искушением и не взглянуть в его сторону — особенно когда, как сейчас, небо морщится и смеется в каких-нибудь двух — трех гребках. Но, как всегда, подняв глаза к небу, Лавон не разглядел ничего, кроме своего искаженного отражения да еще контуров водоросли, на которой сидел. Перед ним была верхняя грань, одна из трех основных поверхностей вселенной.

Первая поверхность — дно, где кончается вода. Вторая поверхность — термораздел, легко различимый летом; с него хорошо кататься, но можно и пронзить его насквозь, если знаешь как.

Третья поверхность — небо. Попасть на ту сторону неба столь же немыслимо, как проникнуть сквозь дно, да, в общем-то, и нет нужды пытаться. Там конец вселенной. Свет, ежедневно вспыхивающий над небом, то прибывая, то убывая, — видимо, прямое тому доказательство.

К концу лета вода постепенно стынет, дышать становится все труднее — и одновременно тускнеет свет, короче становятся промежутки от темна до темна. Оживают неспешные течения. Вода в поднебесье охлаждается и опускается вниз. Донная грязь шевелится и дымками поднимается вверх, подхватывая споры с грибковых полей. Термораздел приходит в волнение, словно рябит, — и вдруг растворяется. На небе оседает туман из частичек ила, вынесенных со дна, со склонов, из дальних уголков вселенной. День, другой — и весь мир превращается в суровую, негостеприимную пустыню, устланную желтеющими, умирающими водорослями. Еще день — мир он замирает до той поры, пока первые неуверенные теплые ручейки не прорвут тишину зимы…

Вот что происходит, когда исчезает вторая поверхность. Что же случится, если растает небо?..

— Лаво-он!..

Будто специально дождавшись этого протяжного зова, из глубины всплыл блестящий пузырь. Лавон протянул руку и стукнул по нему когтем большого пальца, но пузырь отскочил в сторону. Газовые пузыри, поднимающиеся со дна в конце лета, были почти неуязвимы, а если даже особенно ловкий удар или острый предмет протыкал их поверхность, они просто дробились на более мелкие пузыри, оставляя в воде поразительный смрад.

Газ. Внутри пузырей нет воды. Человеку, проникшему в такой пузырь, стало бы нечем дышать.

Но, разумеется, проникнуть внутрь пузыря невозможно. Не позволит сила поверхностного натяжения. Сила таинственная, как металлическая пластина Шара. Неодолимая, как пелена неба.

Как пелена неба?! А что если над этой пеленой — мир, наполненный газом, а не водой? Быть может, вселенная — лишь пузырь с водой, плавающий в океане газа?

Если так, то путешествие в иную вселенную попросту немыслимо, и прежде всего потому, что не удастся пронзить небо. А уж про дно и говорить нечего. Но ведь есть существа, которые закапываются в донный ил, притом очень глубоко, и ищут там что-то, недоступное человеку. В разгар лета тина кишмя кишит крошечными созданиями, для которых грязь — естественная среда обитания…

Однако если другие вселенные — не полный вздор и не выдумка Шара, искать их надо там, откуда исходит свет. В конце концов, кто сказал, что небо нельзя преодолеть? Раз удается иногда проткнуть пузыри, значит, поверхностная пленка все-таки проницаема. Пытался ли кто-нибудь одолеть небо?

Лавон был далек от мысли, что человеку по силам проломить небесный свод — с равным успехом можно пытаться прорыть себе нору сквозь дно, — но должны же обнаружиться какие-то окольные пути к цели. У него за спиной, например, высится куст, который, по всей видимости, продолжается и по ту сторону неба: верхние его листья словно переламываются, отражение срезает их точно ножом.

Всегда считалось, что растения, коснувшись неба, погибают. По большей части так оно и есть: удается, и нередко, различить полупогруженный в воду мертвый, изуродованный и пожухлый стебель. Однако встречаются и другие растения, будто перерубленные небом пополам, как вот это, которое приютило Лавона сейчас. А вдруг это только иллюзия, а в действительности ствол уходит в какой-то иной мир — в мир, где люди были некогда рождены, а кто-то, возможно, живет и поныне?..

Обе пластины утрачены. Остается единственный способ выяснить, так ли это.

Решившись, Лавон начал взбираться вверх, к волнистому зеркалу неба. Ворта, дальние тюльпаноподобные родственники Пара, испуганно отползали прочь с дороги.

— Лавон! Куда ты? Лавон!..

Он свесился со ствола и посмотрел вниз. Человек с теслом, совершенно кукольная фигурка, подавал ему знаки, оседлав пучок сине-зеленых водорослей далеко-далеко в фиолетовой бездне. У Лавона закружилась голова, он прижался к стволу: никогда еще он не взбирался так высоко. Бояться падения ему, конечно, не приходилось; вероятно, сказался какой-то наследственный страх. Пересилив себя, он продолжил подъем.

Еще немного — и он, дотронувшись до неба рукой, остановился передохнуть. Любопытные бактерии собрались у основания его большого пальца — там обнаружился порез, из которого слегка сочилась кровь; он взмахнул рукой — они рассыпались, но тут же снова стали подкрадываться к расплывающемуся красному пятнышку…

Он перевел дух и полез еще выше. Небо навалилось ему на затылок, шею, плечи. Казалось, оно чуть-чуть подается, хотя и с трудом. Вода здесь была ослепительно прозрачной и совершенно бесцветной. Он поднялся еще на шаг, подставив под исполинский вес всю спину.

Бесполезно. С тем же успехом он мог бы пытаться пробить головой утес.

Пришлось снова остановиться. И тут-то, борясь с одышкой, он совершил удивительное открытие. Непосредственно вокруг водоросли стальная поверхность неба выгибалась, образуя своего рода колокол. Лавон нашел, что места там почти хватало на то, чтобы всунуть голову. Приникнув к стволу вплотную, он заглянул внутрь колокола, ощупывая его пальцами. Блеск воды был здесь совершенно невыносимым.

Раздался внезапный беззвучный взрыв. Что-то сжало запястье резкой мучительной хваткой, будто его перепиливали пополам. Не владея собой от изумления, Лавон рванулся вверх. Кольцо боли плавно спустилось по руке к предплечью и вдруг охватило шею и грудь. Еще рывок — в круговых тисках очутились колени. Еще…

Случилось нечто чудовищное. Он прижался к стволу и отчаянно пытался вдохнуть, но — дышать было нечем.

Вода лилась потоками изо рта и ноздрей, била струями из дыхальцев по бокам. Кожу жег огнем свирепый, безудержный зуд. Во внутренности впивались длинные ножи, и он словно издалека слышал, как хрипят легкие, отдавая последнюю воду безобразной пузыристой пеной. В глубине черепа, на дне носовой полости, словно пылал костер.

Лавон тонул — в безводье.

Последним судорожным усилием он оттолкнулся от колкого ствола и упал. Тело содрогнулось от удара; и тут вода, так не хотевшая отпускать его, когда он впервые попытался ее покинуть, с холодной жестокостью приняла беглеца в свои объятья.

То безвольно распрямляясь, то неуклюже кувыркаясь, Лавон опускался вниз, вниз, вниз, на дно.

3

Много-много дней Лавон провел, свернувшись в беспамятстве, будто впал в зимнюю спячку. Шок от холода, испытанный при возвращении в родную стихию, тело приняло за свидетельство прихода зимы, равно как и кислородный голод в секунды пребывания за пределами неба. И спорообразующие железы тут же включились в работу.

Не случись этого, Лавон наверняка бы умер. Опасность утонуть, разумеется, исчезла, как только воздух из легких вытеснила животворная вода. Но медицина подводного мира не знала, как лечить ожоги третьей степени и острое иссушение тканей. Целебная жидкость, образующаяся внутри прозрачного янтарного шарика споры, — вот единственное лекарство, которое даровала Лавону природа.

На третьи сутки спору, замершуюя среди вечной придонной зимы, обнаружила дальняя родня Пара, забравшаяся сюда в поисках пропитания. Температура на дне в любое время года держалась одинаковая — плюс четыре градуса, но слыханное ли дело встретить здесь спору, когда поднебесье еще богато кислородом и напоено теплом!

Не прошло и часа, как на место происшествия спустилась сверху, из крепости, группа обеспокоенных людей. Откликнувшись на их просьбу, четверка Пара собралась вокруг янтарного шарика и дружно выстрелила трихоцистами. Как только нити сомкнулись, четверка разом пошла вверх. Спора чуть покачнулась в иле и стала тихо приподниматься, укутанная тонкой паутиной. Подоспевший Нок осветил всю сцену холодным пульсирующим светом к вящему изумлению сбитых с толку людей. Внутри споры теперь ясно виднелась фигура спящего Лавона — голова склонена, колени прижаты к груди; как только скорлупку сдвинули с места, фигура начала с нелепой торжественностью вращаться.

— Доставьте его к мыслителю, — прозвучал приказ.

Шар XVI, хоть и был молод, хорошо усвоил первое традиционное правило своего наследственного ремесла: если не знаешь, что делать, не делай ничего. Он сразу понял, что любое вмешательство лишь повредит Лавону, замкнувшемуся в янтарной оболочке, и поместил спору в одну из самых верхних комнат замка, где света было достаточно и вода хорошо прогрета, что для оцепеневшего организма могло бы знаменовать приближение весны. Не считая этого, он просто сидел рядом и смотрел. И держал свои умозаключения при себе.

Тело Лавона, замкнутое в спору, быстро меняло кожу, сбрасывая ее крупными лоскутами и полосами. Вначале тело казалось сморщенным, но это вскоре прошло. Скрюченные ручки и ножки, впалый живот приобрели обычный здоровый вид.

Дни шли за днями. В конце концов, Шар при всем желании не мог обнаружить больше никаких перемен и по наитию переместил спору еще выше, выставив ее под прямой свет с неба.

И Лавон шевельнулся в своей янтарной тюрьме. Он повернул невидящие глаза к свету, попытался распрямиться и потянуться. Выражение лица у него при этом было такое, словно он еще не вполне освободился от какого-то жуткого кошмара. Тело Лавона сияло странной розовой новизной.

Шар тихо стукнул по поверхности споры. Лавон повернулся к источнику звука, глаза его приобрели осмысленное выражение. Он неуверенно улыбнулся, потом уперся руками и ногами в стенки своего убежища. С гулким треском шар распался на осколки. Целительная жидкость растворилась в толще воды, унося с собой последние воспоминания об отчаянной борьбе со смертью.

Лавон поднялся среди осколков и смерил Шара долгим взглядом. Наконец он произнес:

— Шар, я был по ту сторону неба.

— Знаю, — ответил Шар негромко. Лавон еще помолчал. Шар продолжил: — Не скромничай, Лавон. Ты совершил эпохальный подвиг, который едва не стоил тебе жизни. Теперь расскажи мне остальное — все, что сможешь.

— Остальное?..

— Ты многое открыл мне, когда спал. Или ты по-прежнему настроен против отвлеченных знаний?

Лавон не нашел ответа. Он уже не мог провести границу между тем, что знал, и тем, что хотел знать Невыясненным остался, правда, только один вопрос, но такой, что его было страшно выговорить. Вождь сумел лишь взглянуть опять — и снова молча — на тонкое лицо мыслителя.

— Ты ответил мне, — сказал Шар еще мягче, чем прежде. — Пойдем со мной, друг, приглашаю тебя участвовать в наших ученых беседах. Будем думать, как добраться до звезд.

За большим столом в комнате Шара их собралось пятеро: сам Шар, Лавон и три помощника, которых по обычаю присылали Шарам семьи Фан, Танол и Стравол. Обязанности этих помощников — мужчин, а подчас и женщин — при многих прошлых Шарах были не столько сложны, сколько обременительны: добиваться в жизни, на полях, тех же изменений в свойствах пищевых культур, какие Шар получал в малых масштабах в лабораторных пробирках и чашках. Если Шар интересовался не агротехникой, а металлургией или химией, они опять-таки выполняли всю грязную работу — были землекопами и каменотесами, литейщиками и мойщиками посуды.

Однако при Шаре XVI три помощника стали объектом всеобщей зависти: людям казалось, что они почти ничем не заняты. Ежедневно они проводили долгие часы, беседуя с Шаром в его покоях, колдуя над документами, царапая закорючки на грифельных досках, а то и разглядывая сосредоточенно самые обыкновенные вещи, не содержащие в себе ровным счетом ничего таинственного. Иногда, правда, они работали вместе с Шаром в лаборатории, но по большей части просто бездельничали.

По существу, Шар XVI открыл некоторые зачаточные правила научного исследования, и эти правила, по собственным его словам, представлялись ему орудием исключительной силы. Поэтому главной его заботой стало точно сформулировать их и передать грядущим поколениям, и он избегал соблазна любых конкретных экспериментов — за единственным исключением путешествия к звездам.

Фан, Танол и Стравол неизбежно оказались первыми, перед кем Шар выдвинул задачу сконструировать корабль для движения в безводном пространстве. Плоды их раздумий лежали на столе: три модели, собранные из панцирных чешуек диатомей, водорослевых волокон, гибких кусочков клетчатки, осколков хары, древесных щепочек, — и все это на органических клеях, полученных из выделений десятка различных растений и животных.

Лавон взял в руки ближайшую модель — хрупкую сферическую конструкцию, внутри которой темно-коричневые бусинки из слюны коловраток, с великим трудом отколотые в заброшенной крепости, перекатывались вереницей, словно в своеобразном подшипнике.

— Это чья? — спросил Лавон, с любопытством поворачивая сферу то одной, то другой стороной.

— Моя, — ответил Танол. — Признаться, я и сам понимаю, что она не удовлетворяет всем требованиям. Просто это единственная конструкция из пришедших мне на ум при нашем уровне знаний, осуществимая из имеющихся у нас материалов.

— Но как она действует?

— Подержи-ка ее минутку, Лавон. Вот этот пузырь, который виден в центре, с полыми волоконцами спирогиры, выведенными из корпуса наружу, называется резервуаром плавучести. Идея в том, чтобы поймать большой газовый пузырь, поднимающийся со дна, и поместить в такой резервуар. Возможно, сделать это удастся не сразу, а по частям. Так или иначе, корабль всплывет к небу благодаря подъемной силе резервуара. Далее, вот эти лопасти, расположенные в два ряда, придут в движение, когда экипаж — видишь бусины, что перекатываются друг за другом, — начнет переступать по педалям, установленным внутри корпуса. Так можно будет добраться до края неба. Этот прием я позаимствовал из наблюдений за нашим приятелем Дидином. Затем мы укоротим лопасти — они втягиваются в прорези, вот так, — и, по-прежнему нажимая на педали, выкатимся по склону в пространство. А когда мы достигнем другого мира и вновь попадем в воду, то постепенно выпустим газ из резервуара через трубы, роль которых здесь, на модели, исполняют эти волоконца, и опустимся к месту посадки, не утратив контроля за скоростью.

— Очень изобретательно, — задумчиво сказал Шар. — Однако я предвижу определенные трудности. Во-первых, конструкция лишена устойчивости…

— К сожалению, да, — согласился Танол. — И чтобы привести ее в движение, требуется масса мускульных усилий. Но если к центру тяжести корабля подвесить на шарнире какой-то значительный груз, судно можно будет стабилизировать хотя бы частично. А потом, самые серьезные затраты энергии связаны с первоначальным подъемом корабля к небу, в данном же случае проблема, считайте, решена. Более того, как только газ заполнит резервуар, корабль придется привязать к причалу и держать на привязи вплоть до старта.

— Меня смущает другое, — сказал Лавон. — Будет ли газ выходить через эти трубочки, когда возникнет необходимость? Но получится ли так, что пузырь просто прилипнет к стенкам? Пленку, разделяющую воду и газ, деформировать очень нелегко — могу засвидетельствовать по опыту…

Танол нахмурился.

— Чего не знаю, того не знаю. Но не надо забывать, что на настоящем корабле трубки будут куда толще, чем соломинки на модели.

— Сечением шире человеческих плеч? — осведомился Фан.

— Ну нет, едва ли. Голова, быть может, пройдет, но не больше.

— Ничего не выйдет, — сухо бросил Фан. — Я уже пробовал. Газовый пузырь сквозь такую трубку не пропихнешь. Лавон сказал точно: он прилипнет к стенкам и не шелохнется, пока на него но надавят изнутри — и сильно. Если мы построим подобный корабль, нам придется бросить его, едва мы дотащимся до границ нового мира…

— Что категорически исключается, — перебил его Лавон. — Не говоря уж о непозволительном расточительстве, а вдруг придется спешно поворачивать обратно? Кому из нас известно, на что похож этот новый мир? Нужно, чтобы мы сохранили способность выбраться оттуда, если окажется, что там жить нельзя.

— Какая из моделей твоя, Фан? — спросил Шар.

— Вот эта. Я предлагаю, правда, идти к цели тяжким путем — ползти по дну, пока оно не встретится с небом, потом ползти, пока мы не найдем иную вселенную, потом — пока не отыщем в ней то, что ищем. Никаких поблажек. Корабль приводится в движение мускульной силой, как и корабль Танола, но не обязательно силой мускулов человека. Я, признаться, подумывал, не использовать ли подвижные виды диатомей. Управлять кораблем можно, тормозя его движение то с одного борта, то с другого. Можно также прикрепить ремешки к противоположный концам задней оси и натягивать тот ремешок, какой потребуется…

Шар пристально осмотрел веретенообразную модель вблизи и опыта ради слегка подтолкнул ее вдоль стола.

— Мне нравится, — наконец произнес он. — Держится на курсе надежно. В сферическом корабле Танола мы зависели бы от любого шального течения, как дома, так и в новой вселенной — да и в пространстве между ними. Насколько я понимаю, там тоже могут быть течения — газовые, например. Ну а твое мнение, Лавон?

— Как построить такой корабль? — спросил тот. — Корпус имеет круглую форму. Для модели очень хорошо, но как добиться, чтобы кольца нужного нам диаметра тут же не развалились?

— Загляни внутрь через переднее окно, — ответил Фан. — Ты увидишь балки, установленные под прямым углом к продольной оси и пересекающиеся в центре. Балки служат подпорами для стен…

— …и съедают уйму места, — возразил Стравол. Самый уравновешенный и вдумчивый из трех помощников, он с начала совещания не проронил ни слова. — Внутри корабля необходимо сохранить свободу передвижения. Как совладать с управлением, если придется то и дело протискиваться между балок?

— Предложи что-нибудь получше, — сказал Фан, пожимая плечами.

— Это несложно. Балки надо согнуть по дуге.

— По дуге? — воскликнул Танол. — При таких-то масштабах? Древесину надо год вымачивать, прежде чем она станет достаточно гибкой, но тогда она утратит прочность…

— Не утратит, — усмехнулся Стравол. — Я не успел подготовить модель корабля, просто нарисовал, и мой проект намного уступает проекту Танола. Однако, поскольку я тоже выбрал трубчатую конструкцию, я построил модель машины для выгибания балок. Она перед вами на столе. Надо зажать один конец балки в тисках, а к другому привязать крепкий канат, пропущенный через этот желоб. Затем канат наматывается на лебедку, которую вращают пять — шесть человек, вот так. И свободный конец балки опускается вниз по дуге, пока желоб не сблизится с зарубкой, заранее сделанной на другом конце. Остается набросить на эту зарубку петлю, разжать тиски, и готово — для верности можно закрепить петлю костылем, чтобы дуга не вздумала вдруг распрямиться…

— А разве балка, согнувшись до определенного предела, Не переломится? — поинтересовался Лавон.

— Строевой лес, конечно, переломится. Чтобы хитрость удалась, нужна не выдержанная, а живая древесина. Иначе и вправду, как говорит Танол, балку пришлось бы предварительно размягчать, но от нее уже не было бы никакого проку. А из живого дерева, не утратившего гибкости, получатся отличные, крепкие, цельные ребра для корабля — или те операции с числами, которым ты учил нас, Шар, не имеют истинной ценности…

Шар улыбнулся.

— Оперируя с числами, так легко ошибиться…

— Я все проверил.

— Не сомневаюсь. И в любом случае — попытка не пытка. Есть еще какие-нибудь предложения?

— Кажется, — сказал Стравол, — нам пригодится также придуманная мной вентиляционная система. Во всех других отношениях корабль Фана сразу показался мне почти совершенным. Мой собственный по сравнению с ним безнадежно неуклюж.

— Я вынужден согласиться, — произнес опечаленный Танол. — Но все равно надеюсь когда-нибудь построить свой корабль легче воды, хотя бы для местных сообщений. Если новый мир окажется больше нашего, то добираться от места до места вплавь станет затруднительно…

— А ведь и правда! — воскликнул Лавон. — Мне это, признаться, и в голову не приходило. Что, если новый мир вдвое, втрое, вдесятеро больше нашего? Скажи, Шар, существуют ли какие-то причины, по которым это невозможно?

— Если и существуют, то мне они неизвестны. Металлическая пластина упоминает самые невероятные расстояния как само собой разумеющиеся. Ну что ж, давайте разрабатывать модель, объединяющую достоинства всех предложенных. Танол, ты среди нас лучший чертежник — прошу подготовить схему. А как с рабочей силой, Лавон?

— Думаю, справимся, — отозвался Лавон. — Как я себе представляю, тех, кто занят на постройке корабля, придется освободить от других работ. За один — два дня и даже за одно лето такую задачу не решить, так что на сезонников рассчитывать нельзя. Да и бессмысленно: кто же станет посылать человека, едва освоившего какую-то техническую операцию, обратно на грибковые плантации лишь потому, что где-то еще обнаружилась пара свободных рук?

Устанавливаю следующий порядок: у нас будет постоянная бригада, в которую войдут по два — три сметливых мастера от каждого ремесленного цеха. Они будут исполнять работу, требующую высокой квалификации, в течение всего строительства, а впоследствии, вероятно, войдут в состав экипажа. Для тяжелого, неквалифицированного труда мы сможем временами привлекать отряды чернорабочих, не ущемляя наших повседневных запросов.

— Договорились, — сказал Шар, положив руки на край стола. — У кого есть еще предложения или вопросы?

— У меня, — спокойно заявил Стравол.

— Хорошо, слушаем.

— Куда мы намерены держать путь?

Воцарилась долгая тишина. Наконец Шар собрался с мыслями:

— Не могу дать тебе точного ответа, Стравол. Сказал бы, что мы направляемся к звездам, но ни ты, ни я понятия не имеем, что такое звезды, стало быть, такой ответ ничего не дает. Мы выходим в путь потому, что выяснили: фантастические утверждения исторической пластины, по меньшей мере, частично правильны. Мы знаем теперь, что небо можно преодолеть, что по ту сторону неба лежат края, где нет воды и нечем дышать, края, которые наши предки называли «пространство». Оба эти утверждения, казалось бы, противоречат здравому смыслу, но они полностью подтвердились.

Историческая пластина утверждает также, что помимо нашего существуют и другие миры, и, признаться, приняв предыдущие две гипотезы, в эту поверить гораздо легче. Ну а звезды… Звезды — там, в пространстве, и когда мы попадем туда, то, надо думать, увидим их и поймем значение загадочного слова. Во всяком случае, можно рассчитывать на какой-то ключ к разгадке — вспомните, сколько ценной информации дали нам считанные секунды, проведенные Лавоном по ту сторону неба!

Нет резона гадать на кофейной гуще. Мы пришли к выводу, что существуют иные миры, мы разрабатываем средства для путешествия в пространстве. Другие вопросы можно на время и отложить. Настанет день — мы найдем ответ на все вопросы без исключения, в этом я не сомневаюсь. Хотя, быть может, настанет он еще не так скоро… Стравол понимающе кивнул головой. — Иного ответа я и не ожидал. Честно говоря, все наше предприятие — совершенный бред. Но я все равно останусь с вами до конца.

Прошло два года, две долгие зимние спячки с того дня, как Лавон осмелился выбраться за пределы неба, а готов был один только остов. Он лежал на платформе, на гребне отмели, что полого поднималась к границе вселенной. Исполинский корпус из тщательно пригнанных досок прорезали на равных расстояниях отверстия, сквозь которые виднелись необработанные балки каркаса.

Поначалу дело двигалось почти без задержек: представить себе машину, которая могла бы перемещаться в безводном пространстве, не теряя воды, оказалось не слишком сложно; Фан и его коллеги справились со своей задачей хорошо. Все понимали, что на создание машины таких размеров потребуется довольно много времени, пожалуй, несколько полных лет, — но ни Шар с помощниками, ни Лавон не предвидели серьезных препятствий.

В конце концов, незавершенность корабля была отчасти просто кажущейся. Примерно треть общей схемы состояла из живых организмов, а их, естественно, можно было «установить» на место лишь непосредственно перед стартом.

И все же раз за разом работы на корабле стали замирать на долгий срок. Случалось, целые секции приходилось вырезать и переделывать заново, и мало-помалу выяснилось, что традиционные, удобопонятные решения к проблеме путешествия в пространстве, как правило, неприложимы.

Мешало и отсутствие исторической пластины, которую Пара упорно отказывались возвратить. Буквально в день утраты, по свежим следам, Шар вознамерился восстановить текст по памяти; но не в пример своим более религиозным предшественникам он никогда не относился к нему как к священному писанию и не вызубривал слово в слово. Правда, он собирал варианты перевода тех отрывков, где говорилось об исследованиях и экспериментах, — эти варианты он вырезал на дереве и копил в личной библиотеке. Однако отрывки сплошь и рядом противоречили один другому и к тому же ни строкой не относились к конструированию звездных кораблей.

На сей счет, как помнится, пластина вообще не сообщала ничего определенного.

Никто никогда не копировал и таинственные письмена пластины — по очень простой причине: в подводном мире никто не мог и представить себе, что существуют средства, способные уничтожить сверхпрочный оригинал, и что надо принимать меры к его увековечению. Шар сообразил — увы, слишком поздно, — что обыкновенной осторожности ради следовало делать копии, пусть недолговечные, на подручных материалах. Но многие, многие годы мирной жизни в зелени и золоте вод почти отучили людей от обыкновенной осторожности. А в результате несовершенство памяти Шара, не сохранившей дословного текста пластины, и постоянные его сомнения в точности перевода уцелевших отрывков стали важнейшей из помех на пути к успешному завершению проекта.

— Не научились грести, а вышли в плавание, — заметил запоздало Лавон, и Шар был вынужден с ним согласиться.

…Круглолицый молодой человек, ворвавшийся в апартаменты Шара, назвался Филом XX, — следовательно, он был на два поколения моложе Шара и на четыре — Лавона. Но в уголках глаз у него прятались «гусиные лапки», и это делало его похожим на сварливого старика и капризного младенца одновременно.

— Мы призываем прикрыть этот нелепый проект, — резко бросил он. — Мы, как рабы, отдали ему свою юность, но теперь мы сами себе хозяева, и довольно. Слышите? Довольно!

— Никто вас не принуждал, — ответил Лавон сердито.

— Как никто? А общество? А наши собственные родители? — поддержал Фила явившийся следом за ним долговязый приятель. — Но отныне мы придерживаемся реальной действительности. Каждому в наши дни известно, что нет никакого другого мира, кроме того, в котором мы живем. Вы, старики, можете цепляться за свои суеверия, если хотите. Мы подражать вам не станем.

Лавон, озадаченный, бросил взгляд на Шара. Ученый улыбнулся:

— Отпусти их, Лавон. Малодушные нам ни к чему.

Круглолицый вспыхнул.

— Ваши оскорбления не заставят нас вновь выйти на работу. С нас довольно. Сами стройте свой корабль!

— Ладно, — сказал Лавон. — И можете убираться. Хватит разглагольствовать. Вы приняли решение, а выслушивать ваши грубости нам не интересно. Прощайте.

Круглолицый, очевидно, был не прочь еще и еще покрасоваться собственной решимостью, однако это «прощайте» пресекло его намерения в корне. Твердокаменное лицо Лавона не сулило спора, и пришлось Филу вместе с приятелем бесславно убираться восвояси.

— Ну, что теперь? — спросил Лавон, как только они удалились. — Должен признаться, Шар, что я попытался бы уговорить их. В конце концов, нам очень нужны рабочие.

— А мы им нужны еще больше, — весело отозвался Шар. — Знаю я этих молодых задир. Ведь сами же удивятся, увидев, что за чахлая зелень вырастет у них на полях в первый же год, когда они попытаются обойтись без моих советов. А потом скажи мне — сколько добровольцев записалось кандидатами в состав экипажа?

— Несколько сотен. В том поколении, которое идет следом за этим Филом, желание отправиться с нами высказывает чуть не каждый. Обманывается наш оратор — по крайней мере, в отношении части молодежи. Проект завладел воображением самых юных.

— Ты обещал им что-нибудь?

— Конечно. Я говорил каждому, что если мы остановимся на его кандидатуре, то ему сообщат. Но не принимай этого всерьез. Кто же станет менять признанных специалистов на юнцов, в багаже у которых голый энтузиазм и ничего больше?

— Я не то имел в виду, Лавон. Мне померещилось или я на самом деле видел здесь Нока? А, вот он где, дрыхнет себе под потолком. Нок!

Существо лениво повело щупальцем.

— У меня поручение, Нок, — продолжал Шар. — Передай своим братьям, а те пусть сообщат всем людям, что желающие идти с кораблем в новые миры должны немедленно явиться на строительную площадку. Передай, что мы не обещаем взять всех до единого, но тех, кто не помогал нам в постройке корабля, мы вообще не будем принимать в расчет.

Нок опять пошевелил щупальцем и, казалось, тут же заснул.

4

Лавон на мгновение оторвался от шеренги переговорных мегафонов, заменявшей ему пульт управления, и взглянул на Пара.

— Последний раз спрашиваю, — сказал он. — Отдадите вы нам историческую пластину или нет?

— Нет, Лавон. Мы никогда ни в чем тебе не отказывали. Но сейчас вынуждены.

— Ведь ты идешь с нами, Пара. Если ты не вернешь нам знания и мы погибнем, то погибнешь и ты…

— Много ли значит один Пара? Мы все одинаковы. Данная клетка погибнет — зато всем ее собратьям будет известно, преуспели ли вы в своем предприятии. Мы верим, что вы преуспеете и без пластины, и, собственно, у нас нет иного способа установить ее истинную ценность…

— Следовательно, ты признаешь, что она у вас. А что, если твоя связь с сородичами прекратится, едва мы выйдем в пространство? Что, если эта связь невозможна вне воды?

Пара промолчал. Лавон секунду — другую ел его глазами, потом подчеркнуто отвернулся к переговорным трубкам.

— Все по местам! — скомандовал он и ощутил озноб. — Мы отправляемся. Стравол, герметизирован ли корабль?

— Насколько могу судить, да, Лавон.

Лавон нагнулся к другому мегафону. Сделал глубокий вдох. Ему почудилось, что вода уже утратила свежесть, — а ведь корабль еще не трогался с места.

— Движение в четверть мощности. Раз, два, три, старт!..

Корабль качнулся вперед, затем назад. Диатомеи опустились в заготовленные для них под корпусом ниши и коснулись своими студенистыми телами широкой бесконечной ленты из грубой личиночьей кожи. Скрипнули деревянные шестерни, умножая крохотные силенки диатомеи и передавая их на шестнадцать колесных осей.

Корабль дрогнул и медленно покатился по песку. Лавон напряженно всматривался в слюдяной иллюминатор. Мир проплывал мимо с мучительной неторопливостью. Корабль накренился и стал карабкаться вверх. Лавон спиной ощущал напряженное молчание Шара и двух сменных водителей, Фана и Стравола, — их взгляды жгли ему спину. Сейчас, когда они покидали привычный мир, все вокруг выглядело совсем по-иному. Как же они раньше не замечали такой красоты?

Похлопыванье бесконечных лент, скрип и стон шестеренок и осей стали громче — крутизна склона нарастала. Корабль продолжал подниматься, слегка рыская по курсу. А кругом ныряли и кружились отряды людей и их союзников, провожая экспедицию навстречу небу.

Небо постепенно снижалось и наваливалось на корабль.

— А ну, Танол, — распорядился Лавон, — пусть-ка твои диатомеи немного поднажмут. Впереди камень… — Корабль неуклюже качнуло вверх. — Так, теперь тише ход. Чуть порезвее с твоей стороны, Тиол. Да нет, это уже слишком. Вот так. Тише, говорю тебе, нас разворачивает… Танол, подтолкни чуть-чуть, чтобы выровнять. Хорошо. Средний ход на всех постах. Осталось уже недолго…

— Как ты ухитряешься думать такими обрывками? — удивился Пара позади Лавона.

— Думаю, как умею. Все люди думают так же. Наблюдатели, прибавьте тягу — подъем становится круче…

Шестерни взвыли. Корабль задрал нос. Небо заискрилось Лавону прямо в лицо. Вопреки собственной воле он ощутил испуг. Легкие будто вновь обожгло, и в глубине души он опять пережил долгий полет сквозь пустоту навстречу холодному прикосновению воды, пережил остро, словно впервые. Кожа зудела, пылала огнем. Сможет ли он опять подняться туда? В опаляющий вакуум, в царство великой боли, где нет места жизни?

Отмель начала выравниваться, двигаться стало легче. Небо приблизилось настолько, что тяжеловесная громада корабля поневоле всколыхнула его. По песку побежали тени от мелких волн. Под длинной слюдяной панелью, протянувшейся по верху судна, в безмолвном танце извивались толстые жгуты сине-зеленых водорослей, поглощая свет и превращая его в кислород. А в каютах и коридорах, отделенные от людей вделанными в пол решетками, жужжали Ворта, пропуская через себя и перемешивая корабельную воду.

И вот фигуры, которые вились вокруг корабля, одна за другой отстали, помахав на прощанье руками или ресничками, соскользнули с отмели, уменьшились и исчезли. От неба осталась тоненькая, но поразительно прочная пленка воды, еле-еле покрывающая верхнюю палубу. Судно замедлило ход, а когда Лавон приказал увеличить мощность, начало зарываться в песок и гальку.

— Так ничего не выйдет, — проговорил Шар. — Думаю, лучше снизить передаточное число, Лавон, чтобы усилие поступало к осям замедленным.

— Попробуем, — согласился Лавон. — Все посты, стоп. Шар, прошу тебя лично проследить за заменой шестерен…

Безумный блеск пустоты пылал — рукой подать — прямо за большим командирским иллюминатором. Сводила с ума необходимость мешкать здесь, на самом пороге бесконечности; мешкать было просто опасно. Лавон физически ощущал, как в душе воскресают прежние страхи перед внешним миром. Сердце сжало тисками, и он понимал: еще две-три минуты бездействия — и он окажется неспособным справиться с собой.

Должен же, наверное, существовать какой-то иной способ смены шестерен, не требующий почти полной разборки коробки передач! Разве нельзя расположить несколько шестерен на одной оси, вводя их в действие не одновременно, а поочередно — путем продольного перемещения самой оси? Допустим, такое решение — тоже не верх изящества, зато операцией можно будет управлять из рубки, не останавливая намертво всю машину и не подвергая пилотов тяжкому длительному испугу.

Из люка вынырнул Шар и подплыл к командиру.

— Все в порядке, — доложил он. — Хотя большие понижающие шестерни переносят нагрузку не лучшим образом.

— Расщепляются?

— Увы, да. Попробуй их сначала на малом ходу…

Лавон молча кивнул. И, не дав себе опомниться и взвесить последствия своих слов, скомандовал:

— Вперед! Половина мощности…

Корабль опять клюнул носом и начал двигаться, действительно очень медленно, но гораздо ровнее, чем раньше. Небо над головой истончилось до полной прозрачности. В рубку ворвался резкий свет.

За спиной у Лавона беспокойно зашевелились помощники. Носовые иллюминаторы залила ослепительная белизна.

Корабль еще замедлил ход, будто уперся в этот слепящий барьер. Лавон распорядился прибавить мощности. Корабль застонал, как в предсмертной агонии. Он теперь почти не шевелился.

— Полный вперед! — прохрипел Лавон. И опять, с бесконечной медлительностью, судно пришло в движение. Нос приподнялся. Потом оно вдруг рванулось вперед, взвизгнув каждой своей балкой, каждой планкой.

— Лавон! Лавон!..

Лавон резко повернулся на крик. Голос шел из мегафона, связывающего трубку с наблюдателем у кормового иллюминатора.

— Лавон!

— В чем дело? Да прекрати орать, черт возьми!

— Я вижу небо! С другой стороны, с верхней! Оно похоже на огромный плоский металлический лист. Мы отдаляемся от него. Мы прорвали небо, Лавон, мы прорвали небо!..

Но тут новое потрясение заставило Лавона самого броситься к иллюминатору. С внешней поверхности слюды испарялась вода, испарялась с чудовищной быстротой, унося с собой странные в радужных блестках размывы.

Лавон увидел пространство.

Сперва оно показалось ему пустынной и безжалостно сухой копией дна. Тут были огромные валуны, исполинские утесы, упавшие, растрескавшиеся, расколотые, иззубренные скалы, — и они уходили ввысь и вдаль во всех направлениях, словно некий великан расшвырял их здесь как попало.

А над ними высилось еще одно небо — темно-голубой купол, такой далекий, что расстояние до него представлялось невообразимым и неизмеримым. И на этом куполе висел шар красновато-белого огня, испепеляющий зрение.

Скальная пустыня, впрочем, лежала тоже не близко — между нею и кораблем простиралась гладкая, поблескивающая равнина. Под поверхностным глянцем равнина, казалось, была сложена из песка, самого обычного песка, такого же, как на отмели, по которой корабль взобрался сюда из знакомой вселенной. Но стеклянистая, многоцветная пленка поверх песка…

Закончить мысль ему помешали новые крики, грянувшие из мегафонов. Он сердито потряс головой и спросил:

— Ну, что еще?

— Говорит Тиол. Куда ты завел нас, Лавон? Ленты заклинило. Диатомеи не в силах стронуть нас с места. И они не притворяются, — мы так стучали, будто решили прикончить их, но они все равно не могут тянуть сильнее…

— Оставьте их в покое, — разозлился Лавон. — Они не умеют притворяться — у них на это не хватит соображения. Раз они не могут тянуть сильнее, значит, не могут…

— Тогда выводи нас отсюда сам.

Подошел Шар и встал рядом с Лавоном.

— Мы сейчас на стыке пространства с водой, в области, где силы поверхностного натяжения очень велики, — тихо произнес он. — Если ты прикажешь поднять колеса, то, думаю, нам будет легче двигаться прямо на лентах-гусеницах…

— Попробуем, — у Лавона отлегло от сердца. — Эй, внизу, приподнять колеса!

— Признаться, я долго не мог понять, — сказал Шар, — одной фразы на пластине, где упоминается о «выдвижном посадочном шасси», но все-таки догадался, что натяжение на границе пространства способно удержать почти любой крупный предмет. Вот почему я настаивал, чтобы колеса нашего корабля были подъемными.

— Что ни говори, а древние, видимо, свое дело знали.

Через несколько минут — поскольку для движения на гусеницах потребовалась новая смена шестерен — судно уже карабкалось от береговой черты к нагромождению скал. Лавон тревожно всматривался в нависшую впереди зубчатую стену: есть ли там хоть какой-нибудь проход? Слева, немного в стороне, виднелось что-то вроде ручейка, — возможно, там и лежит путь в иную вселенную. Не без колебаний Лавон отдал приказ повернуть налево.

— Может статься, эта штука на небе — «звезда»? — осведомился он у Шара. — Но предполагалось вроде бы, что «звезд» много. А тут только одна, хотя, на мой вкус, одной за глаза довольно…

— Чего не знаю, того не знаю, — отозвался мыслитель. — Однако, кажется, я начинаю постигать общую картину устройства вселенной. Совершенно ясно, что наш мир врезан наподобие чаши в дно этого, многократно большего. Над этим миром свое небо, и я не исключаю, что оно в свою очередь лишь чаша на дне следующего, еще большего мира, и так далее без конца. Не спорю, такую концепцию нелегко принять. Целесообразнее, видимо, предположить, что все миры — чаши в единой плоскости и что этот великий светильник — один для всех.

— Тогда какой же смысл ему гаснуть каждую ночь и тускнеть зимой? — спросил Лавон.

— А может, он ходит кругами, сперва над одним миром, потом над другими? Откуда мне сейчас знать?

— Если ты прав, нам только и надо, что ползти до тех пор, пока не наткнемся на небесный купол другого мира, и поднырнуть под него. Не слишком ли просто, после стольких-то приготовлений?..

Шар хмыкнул; впрочем, это отнюдь не означало, что он веселится.

— Просто? А ты не обратил внимания на температуру?

Подсознательно Лавон давно уже замечал что-то неладное, а с подсказки Шара понял, что задыхается. Содержание кислорода в воде, к счастью, не снизилось, но вокруг стало тепло, словно на отмелях поздней осенью: с равным успехом можно бы попробовать дышать супом.

— Фан, пусть Ворта пошевеливаются живее, — распорядился Лавон. — Или циркуляция воды улучшится, или положение станет невыносимым…

Фан что-то ответил, но до Лавона ответ дошел лишь невнятным бормотаньем. Командир вновь сосредоточился на управлении кораблем.

Проход сквозь лабиринт скал, зачастую острых как бритва, немного приблизился, и все равно казалось, что до него еще мили и мили. Двигался корабль теперь равномерно, но медленно до боли; он не зарывался и не дергался, но и не спешил. А из-под днища доносился оглушительный наждачный скрежет, словно жернова перемалывали глыбы размером с голову.

В конце концов Шар объявил:

— Придется останавливаться опять. На той высоте, куда мы поднялись, песок совершенно сухой, и гусеницы только переводят энергию.

— А ты уверен, что мы выдержим? — проговорил Лавон, ловя воду ртом, — Так мы, по крайней мере, движемся. А остановимся опускать колеса и менять шестерни, того и гляди, сваримся заживо…

— Вот если не остановимся, то сваримся наверняка, — хладнокровно ответил Шар. — Часть водорослей на судне уже погибла, да и остальные вот-вот завянут. Верный признак, что и нас ненадолго хватит. Не думаю, что мы вообще доберемся до тени, если не повысим передачу и не прибавим скорости…

— Поворачивать надо, вот что, — шумно сглотнув, заявил один из корабельных механиков. — А еще бы правильнее и вовсе сюда не соваться. Мы созданы для жизни в воде, а не для такого ада…

— Хорошо, мы остановимся, — решил Лавон, — но назад не повернем. Это мое последнее слово. — Он постарался придать своему тону мужественную окраску, но слова механика смутили его сильнее, чем он смел признаться даже самому себе. — Шар, только прошу тебя, поторопись…

Ученый кивнул и поспешил в машинное отделение.

Минуты тянулись, как часы. Исполинский пурпурно-золотой диск пылал и пылал в небе. Впрочем, он успел спуститься к горизонту, и теперь лучи, проникающие в иллюминатор, узкими полосами падали Лавону прямо в лицо, высвечивая каждую плавающую в рубке пылинку. Вода внутри корабля почти обжигала щеки.

Как дерзнули они по доброй воле влезть в это пекло? А ведь местность прямо по курсу — точно под «звездой», вероятно, накалена еще сильнее. — Лавон! Погляди на Пара!

Лавон заставил себя повернуться к союзнику. Тот приник к палубе и лежал, едва подрагивая ресничками. В глубине его тела вакуоли заметно разбухли, превращаясь в крупные грушевидные пузыри, переполняя зернистую протоплазму и сдавливая темное ядро.

— Он что, умирает?

— Данная клетка гибнет, — вымолвил Пара безучастно, как всегда. — Но не смущайтесь, следуйте дальше. Многое еще предстоит узнать, и вы, возможно, выживете там, где мы выжить не в состоянии. Следуйте дальше.

— Вы… вы теперь за нас? — прошептал Лавон.

— Мы всегда были за вас. Доводите свое безрассудное предприятие до конца. В последнем счете мы выиграем, и человек тоже.

Шепот замер. Лавон вновь окликнул Пара, но тот не подавал признаков жизни.

Снизу донеслось постукивание дерева о дерево, потом в переговорной трубке прозвучал искаженный голос Шара:

— Можно трогаться. Но учти, Лавон, диатомеи тоже смертны, и вскоре мы останемся без мотора. Как можно скорее в тень, и самым коротким путем!

Лавон, помрачнев, нагнулся к мегафонам:

— Но ведь там, прямо над скалами, горит «звезда»…

— Ну и что? Она, быть может, спустится еще ниже, и тени удлинятся. Это, пожалуй, единственная наша надежда.

Такая мысль Лавону в голову не приходила. Трубки, задребезжав, подхватили его команду. Корабль снова пришел в движение; он громыхал на своих тридцати двух колесах чуть быстрее, чем раньше, и все-таки медленно, по-прежнему слишком медленно.

Жара нарастала.

«Звезда» неуклонно опускалась, заметно даже на глаз. Внезапно Лавоном овладели новые страхи. А если она опустится настолько, что скроется совсем? Сейчас она невыносимо горяча, и в то же время это единственный источник тепла. Предположим, он погаснет — не воцарится ли тогда в пространстве жестокий холод? И что станет с кораблем — неужели вода, превратившись в лед, расширится и взорвет его?

Тени угрожающе удлинялись, тянулись через пустыню к кораблю. Никто в рубке не произносил ни слова, тишину нарушало лишь хриплое дыхание людей да скрип механизмов.

И вдруг Лавону почудилось, что изломанный горизонт сам бросился им навстречу. Каменная пасть впилась в нижнюю кромку огненного диска и молниеносно поглотила его. Свет померк.

Они укрылись у подножья утесов. Лавон приказал развернуть судно параллельно скальной гряде; оно подчинилось тяжело и неохотно. Краски на небе постепенно сгущались, голубизна превращалась в темную синеву.

Шар выплыл из люка и встал рядом с Лавоном, наблюдая, как густеет небо, а тени бегут по песку в сторону покинутого ими мира. Ученый молчал, но Лавон и без слов догадывался, что Шара терзает та же леденящая мысль.

— Лавон!

Лавон так и подпрыгнул — в голосе мыслителя звучала сталь.

— Да?

— Надо продолжать движение. Нового мира, где бы он ни был, надо достичь не откладывая.

— Как же можно двигаться, когда в двух шагах ничего не видно? Почему бы не отдохнуть — если, конечно, позволит холод?

— Холод-то позволит, — отвечал Шар. — Холодов, опасных для нас, здесь сейчас быть не может. Иначе небо — то небо, которое мы привыкли называть так в нашем мире, — замерзало бы каждую ночь, даже летом. Меня беспокоит другое — вода. Растения вот-вот улягутся спать. В нашем мире это не играло бы роли; растворенного в воде кислорода там достаточно, чтобы пережить ночь. А в таком замкнутом пространстве да с таким большим экипажем мы без притока свежей воды тут же задохнемся.

Шар говорил бесстрастно, будто читал лекцию о неумолимых законах природы, которые лично его никак не касаются.

— Более того, — добавил он, неотрывно взирая на суровый пейзаж, — диатомеи, как известно, тоже растения. Другими словами, надо идти вперед, пока не иссякнут кислород и энергия, — и молиться, чтобы их хватило до цели.

— Слушай, Шар, мы ведь брали на борт нескольких сородичей Пара. Да и сам он еще не совсем умер. Если бы умер, мы просто не смогли бы здесь находиться. Правда, на судне почти нет бактерий — тот же Пара и ему подобные походя их сожрали, а новым взяться неоткуда. Но все равно мы почувствовали бы разложение.

Наклонившись, Шар осторожно потрогал неподвижное тело.

— Ты прав, он еще жив. Ну и что из того?

— Борта живы тоже — я ощущаю циркуляцию воды. И это доказывает, что Пара пострадал вовсе не от жары, а от света. Вспомни, каково пришлось моей собственной коже, едва я на мгновение выкарабкался в пространство. Прямой звездный свет смертелен. Можешь дописать эту истину к тем, что вычитал на пластине…

— Я по-прежнему не понимаю, к чему ты клонишь.

— А вот к чему, В составе трюмной команды у нас есть три или четыре Нока. Они были защищены от света, так что, по всей вероятности, живы и здоровы. Предлагаю переместить их поближе к диатомеям, тогда эти умницы вообразят, что еще день, и будут продолжать работать. Или можно собрать Ноков в верхней галерее, чтобы водоросли продолжали выделять кислород. Вопрос стоит, следовательно, так: что для нас важнее — кислород или энергия? Или мы поделим Ноков между двумя палубами поровну?

Шар усмехнулся.

— Превосходный образчик логического мышления. Дай срок, Лавон, и мы выдвинем тебя в Шары. Нет, поделить Ноков поровну, к сожалению, нельзя. Свет, который они дают, недостаточен для того, чтобы растения продолжали выделять кислород. Я это уже проверял когда-то — результат получился настолько мизерным, что и упоминать не стоит. Очевидно, для растений свет — источник энергии. Так что придется ограничиться подстегиванием диатомеи.

— Хорошо. Отдай необходимые распоряжения…

Лавон отвел судно от ощерившихся скал на более гладкий песок. Последние отблески прямого света растворились в небе, оставив за собой мягкое, рассеянное сияние.

— Что же теперь? — произнес Шар задумчиво. — По-моему, вон там, в ущелье, есть вода, хотя до нее, конечно, надо еще добраться. Спущусь-ка я снова вниз и примусь… — Его прервал сдавленный вскрик. — Что с тобой, Лавон?

Лавон безмолвно ткнул пальцем вверх. Сердце его готово было выскочить из груди.

На густо-синем куполе над ними высыпали крошечные, невыразимо яркие огоньки. Их были многие сотни, и, по мере того, как сгущалась тьма, появлялись все новые и новые. А далеко-далеко над краем утеса всходил тускло-красный шар, окантованный призрачным серебром. И вблизи зенита повисло второе такое же тело, много меньшее, но посеребренное от края до края…

Под двумя лунами планеты Гидрот, под вечными звездами двухдюймовый деревянный кораблик с микроскопическим грузом тяжело катился под уклон к узенькому, почти пересохшему ручейку.

5

На дне ущелья корабль провел весь остаток ночи. Сквозь большие квадратные двери, разгерметизированные и распахнутые настежь, по каютам и переходам растекалась прохладная, лучистая, животворная забортная вода — и с нею непоседы-бактерии, свежая пища.

У дверей Лавон на всякий случай поставил часовых, но за всю ночь никакие враги не приблизились к ним — ни любопытства ради, ни в надежде поохотиться. Очевидно, и здесь, на пороге пространства, высокоорганизованные существа в темное время суток предпочитали покой.

Однако с первыми лучами утренней зари, пронизавшими воду, начались неприятности.

Откуда ни возьмись, явилось пучеглазое чудище. Зеленое, с двумя клешнями, каждая из которых без труда перекусила бы судно пополам, как волоконце спирогиры. Его черные сферические глаза сидели на коротких стебельках, а длинные щупальца были толще, чем стволы самых старых растений. Чудище пробежало мимо, свирепо брыкаясь, и вовсе не удостоило корабль вниманием.

— Это что, образец местной фауны? — боязливым шепотом осведомился Лавон. — Они здесь все такие огромные?

Никто не ответил ему по той простой причине, что никто не знал ответа.

Спустя какое-то время Лавон рискнул повести корабль против течения, небыстрого, но упорного. И тут им встретились исполинские извивающиеся черви. Один из них ненароком нанес по корпусу тяжелый удар, а сам поплыл дальше как ни в чем не бывало.

— Они даже не замечают нас, — посетовал Шар. — Мы для них слишком малы, Лавон. Древние предупреждали нас, что пространство необъятно, но, даже увидев его воочию, этого не постигнешь. И все эти звезды — могут ли они означать то, что, по-моему, означают? Немыслимо, невероятно!..

— Дно поднимается, — перебил Лавон, пристально глядя вперед. — Склоны ущелья раздвигаются, вода становится солоноватой. Придется звездам подождать, Шар. Мы подходим к вратам нашего нового мира…

Шар недовольно умолк. Представления о структуре пространства беспокоили его, и, кажется, серьезно. Он почти перестал обращать внимание на великие события, свершающиеся у него на глазах, и мучительно увяз в каких-то потаенных раздумьях. Лавон почти физически ощутил, как ширится между ними былая пропасть.

Поток заметно мелел. Лавону не доводилось слышать о законах дельтообразования — его родную вселенную не покидал ни один ручеек, — и непонятное явление вызывало у него тревогу. Но все тревоги отступили перед чувством радостного изумления, как только корабль перевалил мель.

Впереди, насколько хватал глаз, дно понижалось и понижалось, скрываясь в блистающей глубине. Над головами вновь нависло настоящее небо, а сразу под ним Лавон различил мирно дрейфующие плотики планктона. Почти сразу же он опознал и некоторые мелкие виды простейших — иные из них уже набрались дерзости подплыть к кораблю вплотную…

И тут из полумрака глубин показалась женщина. Лицо ее было искажено расстоянием и страхом, и поначалу она словно и не замечала корабля. Она стремительно рассекала воду, то и дело оборачиваясь, и думала, видимо, только об одном: как можно скорее перебросить тело через наносы в дельте и отдаться на волю дикого потока.

Лавон был озадачен. Нет, не тем, что здесь жили люди — на это он искренне надеялся, даже, по правде сказать, был внутренне уверен в том, что люди живут повсюду во вселенной, — а тем, что женщина столь целеустремленно ищет гибели.

— Что за черт!..

Потом до его слуха донеслось смутное жужжание, и он все понял.

— Шар! Фан! Стравол! — закричал он. — Берите луки и копья! Вышибайте окна!

С силой занеся ногу, он пнул в иллюминатор перед собой. Кто-то сунул ему в руку самострел.

— Что такое? — опомнился Шар. — В чем дело? Что случилось?

— Всееды!

Боевой клич пронесся по всему кораблю подобно раскату грома. В родном мире Лавона коловратки были практически истреблены, но каждый знал на память трудную историю долгой борьбы, которую вели с ними люди и их союзники.

Внезапно женщина увидела корабль и замерла, объятая отчаянием при виде нового чудовища. По инерции ее занесло и перевернуло, а она то не сводила глаз с корабля, то оборачивалась через плечо во тьму. Жужжание, доносившееся оттуда, становилось громче и громче.

— Не мешкай! — звал Лавон. — Сюда, сюда! Мы друзья! Мы поможем тебе!..

Три полупрозрачных раструба хищной плоти приподнялись над склоном, густая поросль ресничек на их венцах издавала жадный гул. Дикраны! Они забрались в свои гибкие кольчуги и уверены в собственной неуязвимости… Лавон старательно взвел самострел, поднял его к плечу и выстрелил. Стрела, пропев, вонзилась в воду, но быстро потеряла силу, и случайное течение отнесло ее гораздо ближе к женщине, чем к всееду, в которого целился Лавон.

Незадачливый стрелок прикусил губу, опустил оружие, снова взвел его. Он явно недооценил расстояние, придется повременить. Еще одна стрела рассекла воду, по-видимому, из бортового иллюминатора; тогда Лавон отдал приказ прекратить пальбу.

— Пока, — добавил он, — не станут различимы их глазные пятна.

Появление коловраток вблизи заставило женщину решиться. Неподвижное деревянное чудовище, пусть невиданное, по крайней мере, ничем ей не угрожало, а что такое три дикрана, следующие по пятам и пекущиеся лишь о том, чтобы вырвать друг у друга самый крупный кусок добычи, она знала слишком хорошо. Мгновение — и женщина устремилась к иллюминатору. Три все-еда взревели от бешенства и алчности и бросились вдогонку.

Вероятно, она все же не сумела бы оторваться от них, если бы в последний момент притуплённое зрение плывущего впереди дикрана не уловило контуров деревянного судна. Дикран затормозил, жужжа, два остальных кинулись в стороны, чтобы избежать столкновения. И Лавон, воспользовавшись замешательством, проткнул ближайшего всееда стрелой навылет. Уцелевшие тут же схватились не на жизнь, а на смерть за право пожрать своего сородича.

— Фан, возьми отряд и заколи обоих, покуда они поглощены дракой, — распорядился Лавон. — Похоже, этот мир нуждается в небольшом переустройстве…

Женщина проскользнула в иллюминатор и распласталась у дальней стены, трясясь от страха. Лавон попытался подойти к ней, но она молниеносно выхватила откуда-то осколок хары, заостренный как игла. Одежды на ней не было никакой, и оставалось неясным, где же она прятала оружие, — однако вид у нее был решительный, и действовать кинжалом она, без сомнения, умела. Лавон отступил и сел на табурет возле пульта, дав ей время свыкнуться с рубкой, Шаром, другими пилотами, бесчувственным Пара — и с собой.

Наконец она выговорила:

— Вы… боги… пришедшие из-за неба?..

— Мы пришли из-за неба, это верно, — ответил Лавон. — Но мы не боги. Мы люди, такие же, как ты. Много ли вас здесь?

Женщина, хоть и дикарка, освоилась на удивление быстро. У Лавона возникло странное, немыслимое подозрение, что он уже когда-то встречался с ней — не то чтобы с ней именно, но с такой же высокой, обманчиво беспечной рыжеватой блондинкой; разумеется, то была женщина из другого мира, и все же…

Она засунула нож обратно в глубь своих светлых спутанных волос — ага, отметил Лавон не без смущения, вот трюк, про который не стоит забывать, — и покачала головой:

— Нас мало. Всееды повсюду. Скоро они прикончат последних из нас…

Ее фатализм был столь неколебимым, что казалось — подобная судьба ее вовсе не заботит.

— И вы не пробовали объединиться против них? Не искали союзников?

— Союзников? — Она пожала плечами. — Все вокруг беззащитны против всеедов. У нас нет оружия, убивающего на расстоянии, как ваше. И даже оно уже не спасет нас. Нас слишком мало, всеедов слишком много.

Лавон выразительно покачал головой.

— У вас есть оружие. Единственно ценное оружие. И всегда было. Против этого оружия бессильны легионы всеедов. Мы покажем вам, как им пользоваться, и, может статься, у вас это получится еще лучше, чем у нас. Только попробуйте…

Женщина опять пожала плечами.

— Мы всегда мечтали о подобном оружии, но так и не нашли его. А вы не обманываете? Что это за оружие?

— Разум, конечно, — ответил Лавон. — Не один отдельно взятый ум, а коллективный разум. Много умов вместе. Умы во взаимодействии.

— Лавон говорит правду, — вдруг донесся голос с палубы.

Пара чуть-чуть шевельнулся. Женщина уставилась на него широко раскрытыми глазами. Тот факт, что Пара заговорил человеческим языком, произвел на нее впечатление куда большее, чем корабль со всем экипажем.

— Всеедов можно победить, — продолжал слабенький, слегка картавый голос — Наши сородичи в этом мире помогут вам, как мы помогли людям там, откуда прибыл наш корабль. Мы выступали против путешествия в пространство, мы отобрали у людей важные записи, но люди совершили это путешествие и без записей. Больше мы никогда не станем возражать людям. Мы уже побеседовали со своими близкими в этом мире и сообщили им главное: что бы ни задумали люди, они добьются своего независимо от нашей воли.

Шар, твои металлические записи здесь. Они спрятаны в самом корабле. Мои братья покажут тебе — где.

Данный организм умирает. Он умирает во всеоружии знаний, как и подобает разумному существу. Этому тоже научили нас люди. Нет ничего… неподвластного знаниям. С их помощью… люди пересекли… пересекли пространство.

Голос угас. Поблескивающая туфелька внешне не изменилась, однако что-то внутри нее потухло безвозвратно. Лавон посмотрел на женщину, их взгляды встретились. Он ощутил непривычную, необъяснимую теплоту.

— Мы пересекли пространство, — тихо повторил он.

Шар произнес шепотом, слова пришли к Лавону будто издалека:

— Неужели правда?..

Лавон все глядел на женщину. Шару он не ответил. Вопрос мудреца, казалось, утратил всякий смысл.

Водораздел

(рассказ)

1

Капитан Горбал, как человек военный, называл шепот недовольства среди команды РКК «Неоспоримый» нелояльностью. А недовольство достигло уровня, когда игнорировать его стало невозможно, задолго до того, как расстояние до цели полета стало меньше пятидесяти световых лет.

Раньше или позже, но проклятый морж пронюхает о настроении команды.

Капитан не знал: будет ли рад либо наоборот — сердит, когда это произойдет, и адаптант узнает о сложившейся ситуации. Хотя ситуация упростится. Но момент будет очень неприятным и щекотливым как для Хоккеа, так и для всей команды. Да и для самого Горбала. Может, лучше сидеть на клапане безопасности, пока альтаирцев не высадят на… как эта планета называется… опять забыл… Да, на Землю.

Но команда, похоже, не позволит капитану долго оттягивать решение.

Что касается Хоккеа, то в его мозгу явно не имелось центра, который позволил бы заметить то, что заметил бы всякий. Эмоциональный оттенок недружелюбия причинял ему лишь мелкие неудобства, как и слишком разреженная атмосфера на борту ригелианского линкора. Облаченный для безопасности в мягкую тонкую оболочку, большую часть корабельного дня адаптант проводил в оранжерее, наблюдая, как впереди по курсу увеличивается звезда, называемая Сол.

И он разговаривал. Боги всех звезд! Какой это был болтливый пассажир! Капитан Горбал успел узнать об истории самого древнего этапа программы звездного посева больше, чем хотел знать. Но как ни увиливай, его ждали новые массивы информации. К тому же программа «Семя» не была единственной любимой темой Хоккеа. Делегат Колонизационного Совета получил образование вертикальной ориентации. Какой контраст с образованием самого Горбала, знания которого по горизонтали располагались по курсу космических полетов, но даже мимолетно не касались других предметов!

Похоже, Хоккеа решил заняться расширением познаний капитана Горбала, не спрашивая, желает ли капитан их расширить.

— Например, сельское хозяйство, — говорил адаптант в этот момент. — Планета, которую мы собираемся засеять — отличный пример, показывающий необходимость дальновидной сельскохозяйственной политики. Раньше там имелись джунгли, и планета была плодородна. Люди начали заселять ее, будучи фермерами. Они широко использовали огонь, и огнем же и погубили себя.

— Каким образом? — рефлекторно спросил Горбал. Сохранять молчание не имело смысла. Хоккеа все равно не остановится. А быть невежливым с членом Колонизационного Совета — дело невыгодное.

— Из предыстории этой планеты: еще за пятнадцать тысяч лет от момента «ноль» участки для земледелия расчищались с помощью огня. Потом сажали какие-то однолетние растения типа кукурузы или зерна, снимали урожай и позволяли джунглям вернуться на прежнее место. Потом их снова выжигали, и цикл повторялся. Так хозяйствуя, они уничтожили большую часть дичи на Земле.

Но учли ли они свои ошибки? Нет. Даже после начала космических полетов такой тип земледелия остался обычным для районов джунглей. Хотя кое-где уже проглядывала голая скала.

Хоккеа печально вздохнул.

— Теперь там, конечно, больше нет джунглей, нет морей. Ничего нет! Ничего, кроме пустыни, голого камня, ледяной и разреженной атмосферы. Во всяком случае, такой бы увидели Землю люди, если бы снова на ней оказались. И виной, конечно, не только способ ведения хозяйства методом «выжженной земли».

Горбал украдкой бросил взгляд на ссутулившего спину лейтенанта Авердора, его адъютанта и навигатора. Авердор ухитрился за все время полета ни единым словом не обратиться ни к Хоккеа, ни к любому другому пантропологу. Он, конечно, и не должен взваливать на себя тяжесть дипломатии, которую тяжким крестом нес Горбал. Но все равно напряжение, которое требовалось для искусного уклонения от любых контактов с моржом, историком сельского хозяйства Земли, начало сказываться.

Рано или поздно Авердор непременно взорвется. И виноват в этом будет он сам, только пострадают, и это ясно, все находящиеся на борту, а это печально.

Включая Горбала, который потеряет первоклассного навигатора и помощника.

Но приказать Авердору разговаривать с Хоккеа Горбал тоже не мог: это вне пределов его власти. Он мог только намекнуть Авердору, что для блага всего экипажа следует уделять внимание хотя бы некоторым механическим формулам вежливости. Единственная реакция адъютанта — самый каменный, упрямый взгляд. Раньше капитан не замечал такого у Авердора, с которым летал уже тридцать галактических лет.

И самое худшее, что Горбал как человек был на стороне Авердора.

— Через определенное количество лет, — захлебываясь от самодовольства, вещал Хоккеа, — условия на любой планете меняются, на ЛЮБОЙ планете. — Он помахал ластообразными руками, заключая в дугу все светлые точки далеких миров, сиявших за стенами оранжерей. Он опять садился на любимого конька — идею звездного сева. — И совершенно логично предположить, что вместе с планетами должен изменяться человек. Или, если он не в состоянии измениться сам, то должен переселиться в другую среду обитания. Допустим, были колонизированы планеты с условиями, похожими на земные. Но даже эти планеты не ВЕЧНО будут оставаться землеподобными. В биологическом смысле.

— Но почему мы должны ограничивать себя только землеподобными мирами? — спросил Горбал. — Я лично мало что знаю о планете, к которой мы приближаемся, но по описанию место далеко от оптимального.

— Конечно, наверняка, — сказал Хоккеа, и как всегда Горбал не понял, с каким конкретно местом его фразы соглашается пантрополог. — С точки зрения выживания нет никакого смысла навечно приговаривать расу к одному месту. Разумнее продолжать эволюционировать вместе со Вселенной, чтобы сохранить независимость от таких неприятных и неудобных процессов, как дряхление и умирание миров, взрывы новых и сверхновых звезд… И взгляните на результаты! Человек теперь существует в таком разнообразии обличий, что в случае необходимости всегда есть возможность подобрать место, где могут укрыться несчастные, потерпевшие катастрофу. Это великолепное достижение, и что в сравнении с ним давний спор о целостности и первичности формы?

— Да, в самом деле, — сказал Горбал, но в глубине его сознания второе «я» твердило: «Он в конце концов почуял враждебное отношение! Чертов адаптант, ты борешься за равноправие с первоначальной формой человека. Напрасно, моржовый ты бюрократишка. Можешь спорить до скончания веков или своей жизни, но когда ты рассуждаешь вслух, то усищи твои болтаются, и всегда будут болтаться! И совершенно очевидно, рассуждать ты никогда не перестанешь…»

— И будучи военным, вы первым оцените военные преимущества, капитан, — добавил честный Хоккеа. — Используя технологию пантрогенетики, человек захватил в сферу своего влияния массу планет, доселе ему недоступных. Это чрезвычайно увеличило наши шансы стать повелителями Галактики. Занять большую ее часть, причем не отбирая ни одну планету силой. Оккупация без насилия, без лишения законного хозяина его собственности — и к тому же безо всякого кровопролития. Но если какая-то раса вдруг обнаружит имперские амбиции и попытается отобрать у нас одну из планет, то окажется, что мы численно превосходим ее в громадное число раз.

— Это верно, — согласился Горбал, помимо своей воли заинтересовавшись рассуждениями адаптанта. — И нам повезло, что мы первыми придумали пантропологию. Как же это получилось? Мне кажется, что первой расой, придумавшей пантропологию, должен быть народ, такой способностью изначально обладавший… Вы понимаете, о чем я?

— Не совсем, капитан. Если вы приведете мне пример…

— Однажды мы исследовали планету, где когда-то обитала раса, причем сразу на двух планетах — но не одновременно, — сказал Горбал. — Их жизненный цикл составляли две фазы. В первой они зимовали на внутренней планете. Потом их тела трансформировались, и они, в чем мать родила, пересекали космическое пространство. Без кораблей. И остальную часть года проводили на своей основной, внешней планете. В новой форме. Потом опять следовали трансформация в первую фазу, переселение и зимовка на более теплой планете. Это трудно описать. Но самое интересное в том, что эту способность они не вырабатывали, она была у них с самого начала. Они так эволюционировали. — Он снова посмотрел на Авердора. — Навигация в том секторе была хитрым делом, особенно когда они начинали собираться в рой.

Но Авердор на приманку не клюнул.

— Я понимаю — это хороший пример, — сказал Хоккеа, кивая с преувеличенной гротескной задумчивостью. — Но позвольте вам заметить, капитан, что если раса обладает какой-то способностью, она может и не задумываться над необходимостью эту способность совершенствовать. Да, я знаком с расами вроде той, что вы описали: полиморфные расы с сексуальными альтерациями поколений, метаморфозами наподобие жизненных циклов насекомых. Есть одна планета под названием Лития, примерно в сорока световых годах отсюда, где разумная раса подвергается полному повторению эволюционных форм ПОСЛЕ рождения особи, а не ДО, как у людей. Но почему эти расы должны считать трансформацию форм чем-то насущно необходимым и стремиться к ее совершенствованию? Ведь это всего лишь рядовой факт из их жизни, не более.

В оранжерее послышался тихий звон. Хоккеа тут же поднялся. Он двигался с точной грациозностью, несмотря на внушительную плотность тела, напоминающего тело моржа или морского котика.

— День истек, — жизнерадостно заключил он. — Благодарю за честь, капитан.

Переваливаясь, он направился прочь. Завтра, естественно, он снова будет на старом месте.

И на следующий день.

И через день тоже. Если только экипаж не вываляет их всех в смоле и перьях.

Если бы только, расстроено размышлял капитан, эти чертовы адаптанты так не спешили злоупотреблять своими правами. Будучи делегатом Колонизационного Совета, Хоккеа был важной персоной. Ему нельзя было запретить посещение оранжереи, если не считать моментов аварии или чрезвычайного положения. Но неужели он не понимает, что нельзя ежедневно пользоваться привилегиями на корабле, где экипаж состоит из людей базовой формы? А они в большинстве своем не могут побывать в оранжерее без специального на то приказа капитана.

И остальные пантропологи не лучше руководителя. В качестве пассажиров со статусом людей они могли свободно передвигаться по кораблю. И так и поступали, держа себя наравне с командой. С точки зрения закона все было правильно, но разве они не имели понятия о такой вещи, как предрассудки? И о том, что среди рядовых космонавтов предрассудки по отношению к адаптантам балансируют на грани фанатизма?

Послышалось слабое гудение: энергокресло Авердора развернулось, и теперь навигатор сидел лицом к Горбалу. Как и большинство ригелианцев, он обладал продолговатым худым лицом, словно у религиозного фанатика древности, с резкими угловатыми чертами. Звездный свет в оранжерее нисколько их не смягчал. Но теперь капитану в чертах Авердора виделось что-то отталкивающее.

— Итак? — спросил он.

— Думаю, что этот урод по горло вам надоел, — без преамбул начал Авердор. — Что-то надо делать, капитан, пока команда не распустилась до того, что придется сажать людей в карцер.

— Я не люблю всезнаек так же, как и вы, лейтенант, — мрачно сказал Горбал. — Особенно, когда они несут чепуху. А половина его рассуждений о космических полетах — сущая чепуха. В этом-то я уверен. Но он делегат Совета, и имеет право приходить сюда, когда захочет.

— Когда объявлена тревога, в оранжерею не пускают даже офицеров.

— Я не вижу причин объявлять состояние тревоги, — сухо заявил Горбал.

— Мы в опасном секторе Галактики. Во всяком случае, потенциально опасном. Сюда не заглядывали уже тысячи лет. У звезды, к которой мы направляемся, девять планет, а еще масса спутников всевозможных размеров. Допустим, на одном из них кто-то вдруг потеряет голову и, неровен час, пальнет в нас ракетой.

Горбал нахмурился.

— Это натяжка. Тем более недавно этот сектор прочесывался. Иначе нас бы здесь не было.

— Поверхностная работа эти прочесывания. К тому же предосторожность никогда не помешает. И очень рискованно иметь адаптанта, существо второго сорта, в оранжерее, когда вдруг начнется атака.

— Все это чепуха.

— Черт побери, капитан, неужели вы разучились читать между строк? — хрипло произнес Авердор. — Я так же хорошо, как и вы, понимаю, что никакие опасности нам здесь не грозят. И если что-то случится, мы всегда справимся с неприятностями. Я просто пытаюсь подсказать вам предлог, как приструнить этих моржей.

— Я слушаю.

— Отлично. «Неоспоримый» — образцовый корабль ригелианского флота. Наша команда — почти легенда, наш послужной список кристально чист. Мы не можем портить парням биографию из-за глупых предрассудков, пусть даже их собственных. А до этого дойдет, если моржи вынудят парней забыть дисциплину. К тому же экипаж имеет право выполнять работу, не оглядываясь на усатые рыла моржей, которые не перестают заглядывать им через плечо.

— Возможно, придется все это объяснить Хоккеа.

— Не придется, — сказал Авердор. — Вместо этого вы можете просто объявить, что корабль до посадки переходит на чрезвычайное положение. Это означает, что пантропологи как пассажиры будут обязаны оставаться в своих каютах. Все очень просто.

Да, все было довольно просто и весьма соблазнительно.

— Все-таки мне это не нравится, — сказал Горбал. — К тому же, пусть Хоккеа не всезнайка, но он и не полный идиот. Он довольно быстро раскусит мотивы.

Авердор пожал плечами.

— Команда в наших руках, — вздохнул он. — Но я не понимаю, что он сможет предпринять, если и поймет, что его провели. Все будет соответствовать инструкциям и занесено в бортовой журнал. И Совету он сможет изложить только свои подозрения. А они их, скорее всего, не примут во внимание. Все знают, что типы второго класса склонны подозревать всех в расовом преследовании. У меня есть теория: их и в самом деле преследуют, потому что они на это напрашиваются.

— Не понимаю.

— Человек, под командой которого я служил до того, как попал на «Неоспоримый», — вспомнил Авердор, — был один из тех людей, что не доверяют даже себе. Они от каждого ждут ножа в спину. И всегда находятся люди, которые считают чуть ли не делом чести ткнуть их ножом. Потому что они сами на это напрашиваются. Капитаном он долго не продержался.

— Теперь понимаю, — решил Горбал. — Что ж, я все обдумаю.

2

Во время следующего корабельного дня, когда Хоккеа вернулся в оранжерею, Горбал все еще не принял определенного решения. Факт, что все его чувства были на стороне Авердора и команды, не облегчал положения, лишь вызывал подозрения к «легкому» выходу, предложенному адъютантом. План был достаточно соблазнительным, и капитан не смог сразу же отыскать в нем изъяна. Возможно, ошибка ускользала именно из-за простоты.

Адаптант устроился поудобнее и принялся сквозь прозрачный металл стены рассматривать окружающее корабль пространство.

— О, — сказал он, наконец, — наша цель заметно увеличилась в размерах. Не правда ли, капитан? Подумать только, через несколько дней мы окажемся в историческом смысле дома!

Опять загадки!

— Что вы подразумеваете под словом «дома»? — спросил Горбал.

— Простите, я думал, вы знаете. Земля — родная планета человечества, его, так сказать, колыбель. Отсюда началась волна звездного посева. Здесь эволюционировала базовая форма, к которой принадлежите вы, капитан.

Горбал молча обдумывал эту неожиданную новость. Допустим, что информация верна. Скорее всего, так оно и есть: Хоккеа должен знать подобные вещи о планете, к которой направлялся. Ситуации это не меняло. Но Хоккеа выдал эти сведения именно сейчас явно не без причины. Но ничего, скоро и причина объявится. Лаконичными альтаирцев еще никто не называл.

Тем не менее капитан решил, что нужно включить экран и рассмотреть планету с увеличением. До этого момента он не испытывал к ней никакого интереса.

— Да, именно здесь все и началось, — сказал Хоккеа. — Конечно, они не сразу поняли, что вместо изменения окружающей среды можно производить адаптированных детей. Но, в конечном счете, поняли, что перенос собственной среды обитания вместе с собой — в виде скафандров или куполов — не поможет эффективно колонизировать планеты. Нельзя всю жизнь провести в скафандре или под куполом.

Кроме того, неприятности с формами тела земляне испытывали с самого начала. По непонятным причинам некоторые очень щепетильно относились к малейшим отличиям в цвете кожи, форме черт лица, даже образе мышления. Режим сменялся режимом, и каждый пытался навязать стандартному гражданину свои собственные эталоны и поработить тех, кто не вмещается в прокрустово ложе рамок.

Внезапно Горбал почувствовал себя не в своей тарелке. Он уже не осуждал Авердора, который попросту игнорировал присутствие адаптантов.

— Только после того, как они ценой ошибок и страданий пришли к толерантности в отношениях между расами, им удалось перейти к пантропологии, — сказал Хоккеа. — Это было логично. Конечно, некоторая последовательность форм поддерживалась и поддерживается до сегодняшнего дня. Нельзя полностью изменить форму тела, не изменяя при этом и процесс мышления. Если придать человеку форму таракана, то он в конце концов, как предсказывал древний писатель, и думать начнет, как таракан. А не как человеческое существо. Мы приняли это условие во внимание. И на планетах, где требуется кардинальная трансформация, например на газовых гигантах, сеяние даже не испытывалось. Совет считает, что эти планеты — потенциальная собственность других рас — негуманоидных, прототипам которых не придется подвергаться значительной трансформации, чтобы выжить в новых условиях.

Капитан Горбал начал смутно понимать, к чему клонит Хоккеа. И то, что он понял, ему не понравилось. Человек-морж своими безумно раздражающими намеками защищал свое право быть равным с людьми формы-прототипа не только по закону, но и фактически. Но оспаривал он это право во Вселенной фактов, весомость которых знал и мог судить только сам. Короче, он наливал свинцом игральные кости, и последние резервы терпимости капитана Горбала обращались в пар.

— Было, конечно, и немалое сопротивление, — продолжал Хоккеа. — Те, кто лишь недавно научились думать, что цветные люди: негры, индейцы — такие же люди, как и все остальные, стали презрительно относиться к адаптантам, как к существам второго сорта. Первым сортом считался тип, первоначально живший на Земле. Но на Земле еще в древности возникла идея, что истинно человеческое обитает в сознании, а не в формах тела. Понимаете, капитан, все это можно предотвратить, если изменение формы, даже частичное, не считать уменьшением или ухудшением самой сущности человека, как такового. И сейчас приходит день, величайший день в истории всех водоразделов человечества, когда самые разные отношения друг к другу должны соединиться в единый резервуар братства. Мы с вами счастливчики — мы вышли на сцену в тот миг, когда он ярко светит.

— Очень интересно, — холодно сказал Горбал. — Но все это произошло очень давно, а в наше время этот сектор Галактики оказался малоисследованным и пустынным. При этих обстоятельствах, с которыми вы можете познакомиться в документальной форме в журнале, я вынужден, начиная с завтрашнего дня, ввести на корабле чрезвычайное положение. Оно будет продолжаться до момента нашей посадки. Боюсь, что теперь вы, пассажиры, будете вынуждены строго соблюдать распорядок чрезвычайного положения и не покидать своих кают.

Повернувшись, Хоккеа поднялся, и его теплые улыбчивые глаза потеряли всю веселость.

— Я прекрасно понимаю, что все это означает, — сказал он. — И в какой-то мере понимаю необходимость. Хотя я надеялся увидеть из космоса планету наших предков. Но я не ожидаю, что ВЫ полностью поймете МЕНЯ, капитан. Моральный водораздел, о котором я говорил, еще не принадлежит прошлому. Он существует и сейчас. Он возник в то время, когда Земля перестала быть пригодной для обитания типа-первоосновы, для так называемого первочеловеческого типа. И поток ручейков, стремящихся к общему морю, будет становиться все сильнее с каждым днем, когда по всей Галактике разнесется весть, что сама Земля заново заселена адаптантами. И с этой новостью прокатится ударная волна — волна осознания, что «прототип» уже давно превратился в горстку, меньшинство среди массы других, более многочисленных, более значительных типов людей, несмотря на все высокомерие первотипа.

«Неужели этот Хоккеа настолько глуп, что угрожает… Этот невооруженный комичный моржечеловек угрожает капитану «Неоспоримого»? Или…»

— Прежде, чем я уйду, хочу задать вам один вопрос, капитан. Там, внизу, ваша прародина, и вскоре туда отправимся мы, моя бригада. Осмелитесь ли вы последовать за нами, покинуть корабль?

— Но зачем мне это? — спросил Горбал.

— Как же? Чтобы доказать превосходство формы-прототипа, капитан, — тихо сказал Хоккеа. — Вы ведь не можете согласиться с тем, что кучка людей-моржей превосходит вас на поверхности вашей собственной планеты? Вашей прародины?!

Он вежливо поклонился и направился к двери. На пороге повернулся и внимательно посмотрел на Горбала и лейтенанта Авердора, который смотрел на него с выражением ненависти.

— Или же… вы согласны? — спросил Хоккеа. — Интересно будет посмотреть, как вы приспособитесь, когда осознаете себя в роли меньшинства, какое найдете утешение. Боюсь, что у вас пока маловато практики.

Он вышел. Оба — Горбал и Авердор — рывком повернулись к экрану. Горбал включил электронный усилитель изображения. Он подрегулировал четкость и яркость красок.

Когда сменный офицер пришел в каюту, капитан и лейтенант все еще смотрели на экран — на просторы пустынь, покрывавших Землю. Слов они не находили.

КОЗЫРНОЙ ВАЛЕТ

(роман)

«…Время, когда опыт приобретается с истинной свежестью восприятия,… состоит из ряда следующих друг за другом смутных воспоминаний, достигающих наибольшей яркости в наступающем и развертывающемся настоящем… Неотъемлемой частью этого наступающего и развертывающегося настоящего является ожидание будущего, безотносительно к тому, что оно несет… Если кто-то сумеет придумать способ для изображения течения времени, в котором воплотится та выдающаяся идея, что в нашем мышлении зарождающееся настоящее содержит начало полного разрыва с прошлым, он, возможно, изменит будущее направление мышления».

П.У.Бриджмен, «Сущность физической теории».

Глава 1

Шепот из-под земли

Дэнни Кейден был совершенно уверен, что у него все в полном порядке. Начиная с внешности. Дэнни был золотистым блондином, под два метра ростом, с открытым улыбчивым лицом.

Он работал в газете, посвященной проблемам пищевой промышленности, и возглавлял отдел, описывающий разнообразные способы упаковки продуктов. Денег на жизнь хватало, а в свободное от работы время Дэнни писал стихи и поэмы. Нашелся даже один поклонник его таланта — прямо здесь же, в редакции. Дэнни отдавал себе отчет, что его поэзия не верх совершенства, однако она служила хорошим утешением в плохие дни. Плохие дни наступали, если Дэнни позволял себя ядовитый выпад по поводу какого-нибудь не слишком аппетитного яства. Тогда главу отдела упаковки вызывал на ковер главный редактор Генри Молл.

Вечером Дэнни выпивал пару бутылок пива, прежде чем вернуться в свой закуток на 13 авеню и, мечтая о субботе и воскресенье, засыпал до следующего утра.

«Со мной все в порядке!» — думал Дэнни. Он лежал на кровати, освещенной желтым светом лампы, лежал без сна в три часа ночи, размышляя о своих видениях.

Снова и снова он повторял одно слово. Он был абсолютно уверен, что никогда не слышал и не читал его прежде. Но это было единственное слово, за которое можно было зацепиться. Ведь на самом деле, то что он недавно слышал, с большой натяжкой можно было назвать голосами: не существовало никого, кому эти голоса могли принадлежать. Нет, не голоса, скорее, просто звуки.

Звуки, которые он слышал дважды: один раз у себя в голове, другой раз извне. Он как раз вышел из «Чайлдса» после ланча и направился в редакцию. Он шел не торопясь, думая о всякой чепухе: нужно не забыть забрать костюм из чистки, неплохо бы вздремнуть часок после ланча. Он вспомнил, что как раз гадал, подтвердит или нет служащий из ассоциации производителей апельсинов тот идиотский репортаж, который пришел от корреспондента «Фуд хрониклер» из Флориды, и пропустит ли Молл его заголовок к статье о кампании за качество хлеба. Как только он повернул за угол, кто-то вскрикнул. Пронзительный визг тормозов. Металлический скрежет. Удар был внезапным и резким, как будто грузовик на полном ходу врезался в здание. Затем наступила тишина.

А потом послышались крики, монотонный гул, и… снова крики со всех сторон, вопли, которые невыносимо резали слух. Люди вокруг побежали. Дэнни резко остановился и прислонился спиной к холодной стене здания. Месяц назад — или около того — он огибал тот же самый угол и слышал те же самые звуки. Тогда он побежал. Но не обнаружил ничего такого, что заставляет людей бросить все и бежать сломя голову — ни автокатастрофы, ни массы пострадавших — ничего и никого.

Поэтому на этот раз он боялся завернуть за угол. Тот случай, когда ему все это померещилось, почти забылся, но сегодня Дэнни опять вспомнил о нем. Это было не дежа вю — мгновенное «узнавание» места или события, в действительности никогда им не виденных. Дэнни мог точно назвать место и время, когда он впервые услышал звуки автокатастрофы.

Вот почему он боялся: он не был уверен, что и на этот раз то, что он слышит, реально. Трудно было поверить, что его твердый и в общем-то трезвый разум так подвел его в первый раз, а сразу две таких иллюзии могли бы сбить с толку даже самого флегматичного человека.

Люди по-прежнему бежали мимо Дэнни. Он не мог вспомнить, видел ли он кого-нибудь в прошлый раз или только слышал топот бегущих ног. Однако что-то действительно случилось. Чувствуя, как съеденные на ланч жареные устрицы запрыгали у него в животе, он повернул за угол.

Все верно, автокатастрофа. Такси столкнулось с рейсовым автобусом, и бензобак одного из автомобилей — трудно сказать какого — взорвался. На перекрестке полыхал погребальный костер. Обугленные тела корчились, горящие люди кричали и стонали. Постепенно собиралась толпа. Люди тихо переговаривались в замешательстве, но старались держаться подальше от горящих автомобилей.

Дэнни, чувствуя тошноту, обогнул это место и, спотыкаясь, побрел в редакцию. Он проехал на лифте свой этаж и до конца дня у него все валилось из рук.

Молл дважды накричал на него, поскольку не терпел бездельников. К тому же Дэнни продул партию в шахматы, предложенную новеньким из машинописного бюро. Он ушел с работы на десять минут раньше, а после так нагрузился пивом, что снова пришел в веселое расположение духа.

Но сейчас в три часа ночи Дэнни был трезв и, лежа при свете зажженной лампы, задумчиво шевелил пальцами ног. Для него это столкновение случилось дважды. Что-то заставило его услышать автокатастрофу еще до того, как она произошла.

Сейчас он пришел к мысли, что его мозг сыграл с ним какую-то шутку, — если это была шутка, а не что-нибудь похуже. Он подумал о своем необычном даре, которому не находил объяснения и до сего времени мало придавал значения. Это была своего рода способность предвидения: то, что он всегда называл «поисковый трюк».

Он обладал им давно, сколько себя помнил, и не было случая, чтобы этот дар его подвел. Последний случай, когда пришлось убедиться, что он его не утратил, произошел в середине зимы. Билл Эмерс, пьяный в стельку, позвонил ему из Банфа, требуя сказать, куда он засунул банку с мазью для лыж.

Не задумываясь, Дэнни произнес: «Ты положил ее за обшивку, в правом углу, но она оттуда вывалилась и упала в угольное ведро». И мазь действительно там оказалась. Положив трубку, Дэнни представил, как Эмерс, найдя банку, гоготал вместе с друзьями. Но самому ему уже надоели эти поисковые трюки, надоело все время убеждаться, что он обладает этим даром, развлекая заскучавших гостей на каких-нибудь случайных вечеринках. Он никогда не бывал в Банфе, а тем более в доме привратника, где иногда останавливался Билл Эмерс; более того, он ничего не знал о лыжах, и вообще не любил снег и холод. Он ответил не задумываясь, как всегда, когда к нему обращались с просьбой найти потерянную вещь.

И он не ошибся ни разу.

Так было и на этот раз. Он не верил в сверхъестественное; он даже не склонен был верить в существование Бога, не то что призраков. Но сейчас наконец надо признать, что с ним творится что-то неладное: он слышит какие-то пророческие голоса и способен определить местонахождение предметов на расстоянии…

Что же это? Он обладает чувствительностью — некоей особой способностью предсказывать наступление событий, таких, как автомобильная авария или потеря каких-нибудь предметов, вроде мази для лыж? Ежедневные газеты часто печатают заметки о людях, отличающихся сверхъестественными способностями: о светящихся в темноте женщинах, девушках-лунатичках, которые во сне вылезали из окон и разгуливали по карнизам, мальчиках, притягивающих струи воды, языки огня, а то и потоки таинственных камней. Как газетный работник низкого ранга Дэнни и сам писал подобные репортажи.

Дэнни приподнялся на локте и потянулся за сигаретой. Возможно, это глупо, но он не может позволить, чтобы такое с ним происходило. Слишком это действует на нервы. И может быть, существует возможность взять под контроль и использовать по собственному желанию эту особую способность отгадывать, причем не только где находятся потерянные вещи, но и когда они туда попали.

Не требовалось слишком большого воображения, чтобы представить способы использования способности предсказания. Сейчас пришло время выяснить, чем он обладает и почему.

И выяснить как можно скорее, если он хочет сохранить здравый рассудок. Дэнни опять задал себе вопрос: все ли в порядке у него с головой; ведь странные звуки могут быть первыми симптомами болезни, и в действительности могут относиться не к внешним событиям, а свидетельствовать о нарушениях памяти или галлюцинациях…

Что он на самом деле представил: банку с мазью для лыж, которая завалилась в угольное ведро, или радостный хохот Билла Эмерса, когда он ее обнаружил в указанном месте? Это казалось невероятным. Нет, он не должен считать себя ненормальным. Нужно найти кого-нибудь из тех людей с необычными способностями и поговорить с ними — прочитать, что написано о них в газетах или еще где-нибудь.

Можно начать с библиотеки. Вариант не хуже других.

Приняв это решение и успокоившись, Дэнни загасил сигарету и начал развязывать галстук. И вновь услышал голоса.

Они были беззвучными; они находились у него в голове. И в то же самое время, они пришли снизу — некое подземное шептание, исходящее как будто из самой глубины земли, на которой раскинулся город.

— Решение принято.

— Да. Я эстанирую напряжение.

— Я тоже. Порог перейден.

Беззвучные голоса, шепчущие непонятно о чем. Дэнни почувствовал, что покрылся потом. Невнятные слова содержали в себе угрозу, и угроза была адресована ему. Каким-то непостижимым образом он это понял.

— Так много путей — может быть, нам не вмешиваться?

— Нет, брат. Все идут к одной и той же цели.

— Пусть соискатель побережется…

— Да, пусть побережется. Давай подождем.

— Путь долгий, мы должны ждать…

Шептуны по прежнему шелестели, но о вещах непонятных и далеких, хотя они все еще находились рядом с ним. Слова еще произносились, но они предназначались не для него.

Дэнни совершенно точно знал, что больше ничего не услышит, даже если шептуны будут сидеть у его изголовья. Их губы двигались, но он ничего не понимал, как будто смотрел старый немой фильм.

А были ли у шептунов губы — или лица?

Он задал этот вопрос неизвестно кому. Голоса, несомненно, принадлежали людям. Они говорили на английском, кроме одного странного слова «эстанировать», уяснив суть которого, можно было бы понять природу их разговора. Дэнни еще не дошел до того, чтобы верить в привидения, — пока еще.

Он вдруг понял, что устал до смерти, как будто это прослушивание беззвучного разговора было испытанием на выносливость. Его сердце билось медленно и прерывисто.

Он откинулся на спину, весь дрожа. Одно было ясно — он столкнулся с чем-то таким, что было сверх понимания обычных людей вроде Дэнни Кейдена. Что-то абсолютно не поддающееся пониманию.

Пусть соискатель побережется…

Глава 2

Увольнение

Несмотря на страшную усталость — последствие переполненной событиями прошедшей ночи, утром Дэнни чувствовал себя намного лучше. Одно дело лежать в темной комнате, во власти видений, и совсем другое — находиться на высоте тридцать четвертого этажа, на свежем воздухе, под ярким солнышком, в одном из самых фешенебельных небоскребов города.

Стук пишущей машинки Эла Рэндалла за его спиной заглушал таинственные звуки, шепот голосов. Каждый удар литеры по валику загонял ночных призраков все дальше в туманное небытие.

«Нужно пораньше ложиться спать, — подумал Дэнни. — Я уже не школяр. Если из-за обыкновенного уличного происшествия я готов лезть в петлю. Надо принимать меры. Черт возьми, в армии я видал вещи и похуже, но оставался в здравом рассудке. Так что я не позволю, чтобы все это так на меня влияло».

Джоан Кейс, заместитель главного редактора, заглянула ему через плечо и кинула на стол пачку газетных вырезок и релизов рекламных агентств.

— Похоже, нам не везет, — сказала она обреченно. — Один хлам и больше ничего. Здесь отклики на твою последнюю статью.

— Вот это? Плохие новости нельзя выкладывать сразу, лучше понемножку. Мое сердце пошаливает в последнее время.

Джоан сняла изящные очки и критически взглянула на Дэнни.

— Ты похож на выжатый лимон, — сказала она. — У тебя новая подружка? Или пищевой бизнес выжимает из тебя все соки?

— Шон назвал бы это комплексом Тантала, — весело сказал Эл, откинувшись в кресле и приняв чрезвычайно серьезный вид. Эл был из семьи гастролирующих актеров, и точно скопировал Шона Хеннесси, помощника редактора по новостям. — Мы целый день пишем о еде, а в офисе нечего даже пожевать, кроме ластиков на карандашах.

— Я плохо спал ночью, — сказал Дэнни. Ему не хотелось говорить об этом, словно от того, что он скажет, случившееся с ним станет более реальным. — Этот вчерашний случай очень меня расстроил, и мне снились странные сны.

— Сны? — переспросил Шон, навострив уши. Как подметил Эл, Шон был немного сдвинут на Фрейде и ставил диагноз всем, кого встречал. Однажды он объявил, что Пэт Рикки, главный босс, является орально акцентуированной личностью. — А что за сны?

— Ему снилось, что он Дрю Пирсон[53], — злобно рявкнул кто-то в дверях. Ощутив комок в горле, Дэнни обернулся.

В дверях стоял Рикки — редактор всех восьми рекламных газет, выпускаемых компанией «Дельта Паблишинг», и, кроме того, один из владельцев фирмы. С тех пор как Дэнни начал работать в «Фуд Крониклер», это был второй раз, когда Рикки появился в редакции. Он потрясал экземпляром «Крониклера», свернутым в тугую трубку. Номер газеты Дэнни не разглядел.

— Где Молл? — спросил Рикки.

— Он в бухгалтерии, разговаривает с мистером Маккьярелли, — ответила Джоан. — Что-то случилось, мистер Рикки?

— Что-то случилось! Рекламодатели меня засыпали телеграммами. Они так и кипят и готовы разорвать контракты. Вот так!

Рикки схватил телефонную трубку на столе у Джоан и что-то прорычал в нее. Джоан вопрошающе взглянула на Дэнни. Он недоуменно пожал плечами.

Как только Рикки положил трубку, в офисе появился Молл, главный редактор газеты. Он был бледен и слегка заикался от волнения. Молл никак не мог избавиться от страха, что его уволят, хотя работал в компании уже восемнадцать лет и зарабатывал десять тысяч в год плюс премиальные.

— Давайте-ка разберемся, — мрачно заявил Рикки. — Эта статья подписана вашим именем, Кейден. В ней сказано: ожидается, что «Международная пшеница» будет оштрафована за то, что фиксирует цены. Они хотят разорвать с нами контракт. Я не удивлюсь, если они подадут на нас в суд за клевету. Молл, как вы пустили это в номер?

Молл позеленел еще больше.

— Этот номер вышел на прошлой неделе? — спросил он. — Б-большую часть времени, когда в-верстался номер, я провел на съезде производителей консервов. Меня замещала Джоан.

— Да, — с готовностью откликнулась та, — я видела статью и утвердила. Почему бы и нет? У Дэнни не было причин все это выдумывать.

— Не знаю, — сказал Молл. — Он как и б-большинство из вас. Считает, что жизнь прожил зря, если хотя бы раз в жизни не лягнул большой бизнес. Хотелось бы мне, чтобы у меня в редакции был хотя бы один ч-человек, который бы не возводил пищевую промышленность до уровня ООН.

В этот момент Джоан стала еще больше похожа на учительницу.

— Не будь смешным, Генри, — сказала она. — Тебя послушать, так эта фиксация цен — личное изобретение Дэнни. Обвинительный акт принимают за неделю до того, как выносится основное решение.

— Что меня убивает, — произнес Рикки, — так это то, что не было никакой нужды упоминать об этом в статье об упаковке. Ведь если это правда, то такой материал заслуживает пяти колонок и огромного заголовка на первой полосе. А вместо этого вы помещаете его в обычную статью, как будто это само собой разумеющееся событие. Только послушайте: «Возможным результатом всеобщей установки нового оборудования будет увеличение сохранности англо-египетской пшеницы, которая, как ожидается, будет в дефиците после того, как «Международной пшенице» предъявят обвинение в монопольном сговоре о фиксации цен. По последним данным, решение будет вынесено второго сентября». Короче, в эту пятницу!

— Это глупо, — сказал Молл.

— Конечно, глупо. Мой единственный шанс сохранить рекламу «Пшеницы» — это уверить агентство, что каждый, кто увидит эту злосчастную заметку, сразу же решит, что это полный бред. Черт возьми, мне даже звонили из Комиссии по ценным бумагам, чтобы выяснить, кто у нас отвечает за эту чушь!

— Почему бы не вытащить исходную информацию из папок на всеобщее обозрение? — поинтересовался практичный Эл. — Если говорят, что «Пшенице» должно быть предъявлено обвинение, значит, Дэнни имеет полное право писать об этом. Пищевая промышленность — огромная отрасль, и я постоянно натыкаюсь на такие вещи, от которых у меня волосы дыбом встают, а потом оказывается, что это все обычное дело и ничего особенного. Например, никогда не забуду, как столкнулся с решением Дэнвилля.

— Даже если это правда, все равно юридически это клевета, — пробормотал Рикки; и было видно, что ему очень хочется, чтобы именно так и случилось.

Дэнни попытался вспомнить, как же он искал материал для статьи. «Папки», как их назвал Эл, — на самом деле это были ящики, куда скидывались старые пресс-релизы, вырезки и статьи провинциальных корреспондентов, после того как номер уже вышел в свет. Весь этот хлам складывался в конверты, на них указывалась дата вопроса, о котором шла речь. Содержимое ящика сроком больше полугода увязывалось в тюки и сдавалось в макулатуру.

Насколько Дэнни мог помнить, оригинал статьи — пресс-релиз из Института упаковочного оборудования с фотографиями, одну из которых он использовал, — не был отправлен в ящик. Он положил его в нижнюю секцию лотка вместе с черновиком статьи, чтобы подождать, пока не появится дополнительный материал. В абзаце, добавленном в «Крониклер» под влиянием вдохновения в последнюю минуту, говорилось об предъявлении обвинения раньше, чем следовало.

Порывшись в ящике, он почувствовал болезненную уверенность в том, что релиз не оправдает его надежд. Он написал ту часть статьи, которая так расстроила Рикки, не на основании реального материала, а исходя из абсолютной уверенности в том, что Рикки назвал как «само собой разумеющееся событие».

А что если эта «уверенность» была не чем иным, как неконтролируемой, необъяснимой иллюзией, не основанной ни на каких реальных источниках? Если Молл ничего не знал об обвинении, тогда уж точно оно не было само собой разумеющимся событием, даже среди экспертов.

— Нашел, вот он, — сказал Дэнни нервно. Он боялся взглянуть на релиз, поэтому не глядя протянул его Шону, оказавшемуся поблизости. Тот немедленно начал читать с бесцеремонным любопытством, но Рикки выхватил листок у него из рук.

Рикки медленно просматривал печатные страницы, строчка за строчкой, слово за словом. Его глаза медленно блуждали туда-сюда, а с губ срывались обрывки фраз. Дэнни теперь понял, что Шон имел в виду, когда называл босса оральной личностью. Рикки так пожирал глазами это незначительное сообщение, как будто был каннибалом, а пресс-релиз — миссионером. Наконец он испустил сытый вздох.

— Ни слова, — объявил он. — Ни одного словечка. Вы ничего не хотите мне сказать, Кейден?

Дэнни сглотнул.

— Неделя еще не кончилась, — выдавил он. — Их прихватят в пятницу. По девяти пунктам, и фиксирование цен — только один из них; все подпадают под акт Робинсона — Пэтмена о «дискриминационной торговле продовольственными товарами».

— Дэнни, как ты узнал? — тихо спросила Джоан.

Все пятеро воззрились на него: Эл, Джоан и Шон с надеждой, Молл бесстрастно, Рикки с возмущением.

Усталый мозг Дэнни лихорадочно искал ответ, но тот все никак не приходил. Он знал только то, что знал. «Международная пшеница» получит обвинительное заключение завтра, в пятницу. Совершенно точно и определенно.

Но он понятия не имел, как узнал об этом.

Тишина струилась, словно песок в песочных часах. Наконец Рикки сказал:

— Ладно, Кейден. Захватите чек, когда будете уходить.

Глава 3

Здравствуйте, доктор Фрейд

Дэнни упаковывал свои вещи в полном молчании — вынужденном, так как Рикки оставался в коридоре. Джоан и Эл бесцельно вертели в пальцах карандаши, не смотрели друг на друга и отводили глаза от Дэнни. Шон вытащил длинную желтую страницу копировальной бумаги из своей машинки, засунул машинку в стол и враждебно уставился на Молла.

Какое-то время Молл стойко выдерживал ирландское негодование Шона, затем сел за свой стол, опустил перегородку, отделяя себя от остального офиса, и остервенело начал печатать. Его машинка была «беззвучной», но казалось, что тарахтит она оглушительно громко.

Дэнни взял большой пакет с полки и засунул в него свои бумаги и орфографический словарь. В глубине выдвижного ящика стола он обнаружил типографскую линейку и початую коробку с мягкими синими карандашами — все это явно принадлежало издательству — и также бросил в пакет.

Рикки молча ждал, пока Дэнни не опустил крышку стола, и начал снимать свое пальто с гвоздя, прибитого к двери, ведущей в коридор. Только тогда он удалился.

Молл продолжал печатать. Шон встал.

— Тебя проводить, Дэнни? — спросил он. Молл резко остановился.

— Ты получил статью из кофейного бюро, Хеннесси? — спросил он, не глядя на Шона.

— Да, — сказал Шон, — получил. У меня есть место, куда ее вставить, если хочешь знать. Зернышко к зернышку, так сказать.

Дэнни тронул Шона за локоть.

— Не надо, — сказал он. — Чего там, все уже кончено. Не стоит спорить, Шон. Ты же видишь, не имеет смысла.

— А я и не спорю. Я устал раболепствовать, особенно за мою зарплату. Молл мне вдруг как-то осточертел. Он слишком робкий, чтобы постоять за своих сотрудников. Что ты пишешь, скрытный Молл? Передовицу?

— Я… — начал Молл.

— Полон тривиальных клише — маешься, а сказать-то нечего, да? — выпалил Шон. Его юное лицо, безбородое и смуглое, как у испанца, светилось от удовольствия. — А что сейчас кропаешь? Речь о свободном предпринимательстве? И ничего про еду. Потому что ничего не знаешь про еду. Ты ешь штукатурку, но зато красиво упакованную.

— Ты уволен, — сказал Молл, уставясь на свою машинку. — Выметайтесь. Оба.

Шон довольно хихикнул. Он широко улыбнулся, глядя на Дэнни.

— Как он быстро! — заметил он. — Нужно пнуть его несколько раз, и только тогда он удивится. Но он, конечно, не знает, что ему неприятно, пока Рикки ему не скажет. Пойдем, Дэнни, выпьем.

Трудно было не восхититься этой бравадой.

Расположившись на диванных подушках в кабинке бара, Шон подозвал официанта.

— Три года я хотел это сделать, — вдруг заявил он. — Два пива, юноша. Я даже рад, что ты дал мне повод, иначе я никогда бы не решился.

— Да, это трудно, — согласился Дэнни. — Что ты собираешься делать, Шон? Какие у тебя планы?

— Я полон планов. О чем еще мечтать в течение рабочего дня? Трудность в том, что выбрать. Может, днем я буду преподавать в школе, а ночь проводить с парой блондиночек. Могу даже получить степень прежде, чем начнется война. Но не такой я дурак. Ты знаешь, Дэнни, мне действительно понравилась эта заварушка. Впервые в жизни я почувствовал себя человеком. Что тебя тревожит, Дэнни?

Вопрос прозвучал так неожиданно, в потоке болтовни Шона, что Дэнни только позже понял, что ответил без малейших раздумий. Может, Шон действительно психоаналитик, подумал Дэнни.

Пиво помогло и Дэнни исповедовался бывшему коллеге. Хотя он все же понимал, что не следует упоминать голоса. В частности, потому, что он знал: голоса существовали на самом деле. Знал это с такой же уверенностью, как и то, что «Международной пшенице» завтра, в пятницу, будет предъявлено обвинение.

«Думаю, что со мной и раньше происходило нечто подобное, но я просто не придавал этому значения, — рассуждал он. — Я должен сам разобраться, никто, кроме меня самого, не сможет это сделать».

— Ты зажат, — сказал Шон. — Разве одно то, что ты не хочешь рассказать мне, уже не достаточное свидетельство расстройства? Давай, выкладывай.

— Ну, когда я был ребенком, меня обычно называли «отгадчиком». И кажется, такое прозвище мне дали вполне справедливо. Несколько раз я покупал лотерейные билеты и всегда выигрывал. Не всегда, правда, первый приз — да я к этому и не стремился — но я каждый раз приходил домой с какой-нибудь безделушкой.

Однажды в театре, когда мне было девять лет, во время одного фокуса на отгадывание я выиграл кофейный сервиз. Парень на сцене выдал какую-то шутку о бойскаутах и походах с палатками, потому что на мне были шорты и рубашка цвета хаки. Так вот, знаешь, я бы теперь не надел шорты даже под страхом смерти.

А однажды я выиграл поросенка. Отличного поросенка на лотерее в День Благодарения. Мне хотелось держать его в доме, как собаку. В театре он жил в маленьком загончике. Он был чистенький такой, размером с маленькую дворняжку, даже еще меньше. Но родители не позволили. Его зажарили, и мы съели его в День Благодарения. Моим родителям он не понравился. Они говорили, что он слишком мал, чтобы иметь вкус. Это довело меня до безумия — ну, то, что они поймали его и убили. Это объясняет все последующее.

Шон засмеялся и вытер пивную пену с узких, тщательно подбритых усиков.

— Но ведь ты его тоже ел. И тебя, наверное, не тошнило. Ты настоящая анальная личность — собственник, обладатель. Бог мой, но ведь ты абсолютно нормален.

— Разве нормально то, что я рассказал тебе? — спросил Дэнни немного раздраженно.

— Ну, такое бывает. Прежде всего давай-ка поговорим о твоей теории «сверхъестественных способностей». Я, наверное, не удивлю тебя, если скажу, что не верю в эту чушь. Это остроумно, но твоя теория несостоятельна. Какие же требуются способности, сверхъестественные или еще какие-нибудь, чтобы не глядя вытаскивать бумажку с верным числом из шляпы — ив тоже время знать, какие числа вытащили другие! Тебе не кажется, что тот, кто может так контролировать случайность, мог бы разрушить биржу даже не задумываясь?

— Хм, — промычал Дэнни. — Да. Я не подумал об этом.

— Меня другое интересует, — сказал Шон. — В твоем рассказе о поисковых трюках есть вопиющая брешь. Что произошло, например, с тем парнем Биллом Эмерсом?

Дэнни нахмурился.

— Почему тебя это интересует? Я никогда его больше не видел. Он погиб в Банфе той зимой. Прыгал на лыжах с трамплина и разбился. Сломал позвоночник в двух местах. Думаю, он был пьян. Билл постоянно бывал пьян.

— Ага! — Шон уцепился за его ответ. — Но у тебя не было дурного предчувствия? Каких-нибудь предостерегающих голосов или других ощущений, которые ты мог бы определить, как предчувствие его смерти?

— Не-е-т. Такое не происходит со мной часто. По крайней мере, до последнего времени.

— Конечно, нет. Тебе даже не приходило в голову, что Билл Эмерс умер именно в тот день, когда ты нашел для него мазь для лыж.

— Это только предположение.

— Да черт с ним. Твой мозг не стал бы заклиниваться на этом, если бы не знал, что так оно и было. Я предлагаю тебе проверить дату. Или нет, не то; с точки зрения терапии для тебя было бы бесполезно получить консультацию психоаналитика Но твои бессознательные подозрения сами по себе являются сознанием вины. Ты случайно сделал логическое предположение о лыжной мази. И в результате…

Когда ты услышал о смерти Билла, ты почувствовал себя виноватым. Естественно, ты нашел его лыжную мазь — он поехал на лыжах — он умер. Поскольку твое сознание говорило тебе, что ты не виноват, а твое бессознательное говорило тебе, что ты виновен, у тебя появились симптомы компенсации. Твой мозг старался разрешить дилемму. И после того как это противоречие привело к беспокойству, ты решил преодолеть его с помощью теории сверхъестественных способностей. Реальное объяснение было слишком далеко захоронено и причиняло слишком большую тревогу, чтобы ты смог докопаться до него сам.

Шон отодвинул свой пустой стакан к краю стола и дважды постучал, подзывая официанта.

— Дэнни, ты знал — подсознательно, — что если бы ты не нашел мазь для Билла Эмерса, он, возможно, не стал бы прыгать на лыжах в пьяном виде. По крайней мере, не в этот день. С тех пор ты обвиняешь себя. Но ты не должен себя винить. Ведь ты не подносил ему виски, ты не отвечаешь за его пьянство, и ты не мог постоянно останавливать его, чтобы он не губил себя. Как только исчезнет сознание вины, я думаю, все твои тревоги тоже исчезнут.

Официант унес пустые стаканы, наполнил их и вернулся. В то время как Дэнни обдумывал сказанное, Шон смотрел на него осторожно и выжидающе, как кот, который только что поймал большую мышь — жертва все еще трепыхается, но тем самым увеличивает удовольствие от убийства.

Наконец Дэнни сказал:

— Это здорово, Шон. Пожалуй, я с этим соглашусь. В этом больше смысла, чем в моей теории. Но вот что меня беспокоит. Какое мне дело до Билла Эмерса? Я почти его не знал. Он просто позвонил мне ради хохмы — он слышал о моих поисковых трюках.

— Обида, — сказал Шон. — Никто не любит, когда над ним подшучивают. Когда ты услышал, что он погиб, твое чувство обиды подсказало тебе, что ты виноват в его смерти.

— Это смешно, ты выражаешься как недоброй памяти Генри Молл.

— Что из того? Поверь мне, Дэнни, бессознательное не рационально. Оно не имеет чувства юмора — и оно никогда не забывает. Оно может создать у тебя чувство вины за такое, что тебе и в голову бы не пришло.

— Ладно, — согласился Дэнни. — Но это еще не объясняет, почему я никогда не ошибался, когда меня просили что-нибудь найти. В колледже ко мне постоянно приходили и просили найти потерянные вещи — от завалившейся куда-нибудь линейки до бумажника. Я советовал, где посмотреть, и всегда оказывался прав.

Шон нисколько не смутился.

— Совпадение, — заявил он, чуть ли не опуская нос в пиво. — Люди почему-то считают, что действие случайности ограниченно. Но математически возможно, чтобы совпадения происходили в бесконечной череде случайностей.

— Но они все же не происходят.

— Происходят, — сказал Шон. Он ткнул длинным тонким пальцем в Дэнни. — Они происходят все время. Почему бы им не происходить? В бесконечности времени всякое может произойти, несмотря на явную абсурдность. Вода может замерзнуть на огне, свет может идти к своему источнику, вещи могут падать вверх, а не вниз — такое происходит неоднократно и, черт его знает, вопреки случаю или нет. Закон случайности является только местным указом. У нас есть целая школа ученых дурачков, которые ведут учет повторяющимся случайностям — с картами и костями, «предсказаниями» и всякой всячиной.

— Ты имеешь в виду парапсихологов в университете? Я не собираюсь становиться для них подопытной морской свинкой.

— Да, я о них. Когда они описали достаточно совпадений — например, при игре в кости — они заявили, что человек, бросающий кости, оказывает на них какое-то оккультное влияние! Метит крап под тайным покрывалом! Это только профессиональная версия твоей теории «свехспособностей».

Дэнни, ты всего лишь жертва сверхсовпадений. Ты оказался в неблагоприятной психологической ситуации из-за чувства вины за пьяного лыжника. И в то же время ты впутался в то, что математики назвали бы цепью случайностей, цепью неправдоподобностей, которые все же реальны и которые объясняют все твои затруднения.

Это звучало приемлемо, хотя трудно было представить, где младший редактор мог почерпнуть всю эту информацию. Дэнни сказал:

— Вероятно, ты прав. Что ты мне посоветуешь?

— Я не психоаналитик, — сказал Шон. — Если у тебя водятся деньжата, найди хорошего врача. Но все же постарайся понять, что ты всего лишь испытываешь чувство вины из-за смерти Билла. И что объективно ты не ответственен за это. Если ты не придешь к согласию с самим собой по этому поводу — ну, тогда рано или поздно цепь случайностей прервется на тебе, и ты должен будешь согласиться к каким-нибудь другим доводом, чтобы объяснить бегство от правды. Твой следующий довод будет еще более ненормальным, чем нынешний.

— У меня возникла мысль, что я могу в это проверить, — заметил Дэнни. Он встал. Странно, Шон заказал всего по два стакана пива, но он совсем опьянел.

А как выглядел Билл Эмерс? Я даже не могу вспомнить.

— До свиданья, — сказал он. — Спасибо, Шон. И, осторожно ступая, направился к выходу.

Глава 4

Туман в хрустальном шаре

Занавески, висевшие в проеме двери бара, золотились от солнечного света, но он опасался проходить мимо них. Похоже, его равновесие, как душевное, так и физическое, было не слишком устойчивым. Но мир снаружи ничуть не изменился. Машины шуршали шинами по асфальту, пешеходы сновали мимо, занятые своими делами. Высоко в небе, среди небоскребов летел гидроплан, ведя наблюдение за заливом для администрации порта. Все было совершенно нормально.

Только насколько ты сам нормален?

Шон сказал: «Бог мой, но ты нормален». Но он имел в виду: «Бог мой, ты невротик». По понятиям Шона, ни одна ситуация не была нормальной.

Но у Дэнни имеется, по крайней мере, одно мерило его неожиданно поставленной под сомнение нормальности. Он поступал в компанию «Дельта Паблишинг» в качестве стажера согласно солдатскому биллю о правах. Он прошел тест в Администрации по делам ветеранов, и тот показался ему даже излишне исчерпывающим, так как туда были включены все психологические тесты: Сэнфорда-Бине, многофазовый личностный опросник штата Миннессота, все три калифорнийских теста, тесты Олпорта-Вернона, Векслера-Белвью, Пинтнера, Бернрейтера, Отиса, Роршаха, Сонди. Большинство из них, казалось, были слишком далеки от требований, которые редакция странички по упаковке в газете, посвященной пищевой промышленности, могла бы предъявить к своему сотруднику, так что его удивило, почему от него не потребовали ко всему прочему еще пройти проверку на благонадежность.

Результаты теста его не слишком осчастливили. «Вы нормальны, — сказал ему врач. — Есть небольшая тенденция к ипохондрии, но в пределах нормы. Я бы не стал о ней говорить, если бы ваши профильные данные не были такими средними. Не смотрите так смущенно, мистер Кейден. Вы должны себя поздравить. Люди с таким высоким коэффициентом умственных способностей обычно имеют психологический профиль рваный, как будто раскромсанный ржавой пилой. Я знаю, что модно быть невротиком, но вы никогда не добьетесь этого, мистер Кейден. Вы ненормально нормальны, простите меня за каламбур».

Это было два года назад. Сейчас, если верить Шону, он был хоть и не явным невротиком, но в опасной близости к расстройству психики.

Просто все это не могло произойти так быстро. Более того, Дэнни был не таким уж профаном в учении Фрейда: как-никак он закончил колледж. И без подробных объяснений Шона ему был известен основной принцип Фрейда: неврозы — следствие ненормальной сексуальной жизни.

Дэнни не нужно было прибегать к Кинзи[54], чтобы быть уверенным, что с этим у него все в порядке.

Он грустно улыбнулся. Все хорошо, Кейден, давай-ка становись пророком. Преодолей свои потрясения; ты должен уверить себя, что обладаешь пророческим даром. Ты не должен больше на это закрывать глаза.

Пожав плечами, Дэнни пересек улицу. Он, конечно, не собирался идти к небоскребу, где располагалась «Дельта Паблишинг», и оказался там случайно. Банк располагался на первом этаже. Компания имела там свое платежное отделение, что освобождало его от беспокойных блужданий и не требовало выяснения личности. Но поскольку это был всего лишь сберегательный счет, он планировал не трогать его до тех пор, пока не окажется в отчаянном положении.

Ну вот, этот час наступил. Он прошел к столу со стеклянной столешницей и вытащил из бумажника чековую книжку.

Дэнни удивился, когда обнаружил, что у него почти две тысячи долларов. Он ожидал, что не будет и половины этой суммы. Впрочем, этого вполне достаточно для холостяка. Но пока он заполнял отрывной чек, в голове у него крутились мысли. Сбережения тем удобны, что дают возможность продержаться какое-то время, пока ищешь работу…

Нет, на самом деле сбережения усохли примерно на 36 процентов из-за высокого уровня инфляции. Глупо тратить деньги на поиски редакторской работы, когда есть возможность вложить их в более выгодное предприятие.

У Дэнни было интуитивное чувство, что нет более выгодного предприятия, чем предвидение — если все это окупится сполна.

Он забрал деньги у чопорного кассира и тотчас покинул здание, как надеялся, навсегда.

Дэнни проехал на метро в финансовый район города, отыскал знакомое здание и поднялся на лифте в брокерскую контору, где проходил практику, когда учился на экономическом факультете колледжа. Младший сотрудник фирмы, выученный припоминать даже самое неприметное лицо и имя, принял его благожелательно.

— Я хотел бы провести несколько маленьких сделок, — сказал Дэнни спокойно. — Для изучения, как вы понимаете. У меня есть небольшая сумма, и я хотел бы с толком вложить деньги в рынок. Это будет для меня вроде лабораторного эксперимента.

— Возможно, даже выгодного, — заметил брокер. — В настоящее время у нас недостаток капитала, поэтому мы проявляем специальный интерес к мелким инвесторам. Так много поглощается оборонным комплексом. Позвольте узнать, вы, насколько я помню, интересовались пищевой промышленностью. Я могу предложить вам акции дочерней фирмы одной крупной холодильной компании — достаточно устойчивой. Похоже, они все время идут вверх.

— Нет, меня это не интересует. При долговременной инвестиции мне пришлось бы оставаться верным долговременным обязательствам или сберегательно-заемному плану. Это заставит меня вложить деньги надолго, но не научит ничему такому, что я бы уже не знал. А мне нужна спекуляция.

Брокер понимающе улыбнулся.

— Спекуляция? — спросил он. — Вам некуда девать деньги? На этой неделе рынок шатается, как пьяный сумасшедший. Вы не могли выбрать худшего времени, мистер Кейден. Я бы просто предложил вам бросить ваши деньги в унитаз. Это проще, меньше мучительных раздумий.

— Деньги в данном случае меня не интересуют, — сказал Дэнни. — Я хочу понять, что происходит и как это происходит.

— Хорошо. Что вы желаете?

— Что вы скажете насчет «Пшеницы»? Не поздно сыграть на понижение?

Брокер откинулся на стуле с покровительственной улыбкой.

— Сыграть на понижение! Бог мой, дружище, вы так без штанов останетесь. Цены на пшеницу прут вверх из-за ожидания войны. Или вы в будущем хотите войти в пай? Тогда вы пришли не туда. Мы здесь не регулируем товары, а занимаемся только акциями.

— Нет, я имею в виду акции «Международной пшеницы». Меня не интересует фьючерсные сделки. Дайте мне опцион[55] на десять акций по курсу шестнадцать к одному. Вы найдете много покупателей. Закройте[56] с первым покупателем и продайте, когда она упадет до шестнадцати пунктов.

— Упадет? Полагаю, вы знаете, что 16 пунктов — это 1600 долларов, вряд ли курс поднимется до шестнадцати. До восьми бы поднялся, и то хорошо. Ах, ладно, не напоминайте мне, что у вас чисто научные цели. Я обычно не бываю таким объективным. Вы всегда так осторожны?

Дэнни знал, что брокер про себя считает его идиотом, но сохранял невозмутимый вид. В конце концов, тот, возможно, прав. «Это случится завтра, в крайнем случае, в пятницу».

— Все в порядке, — сказал брокер. — Я должен опросить вас для безопасности. Хоть я и не вижу ничего такого, из-за чего Комиссия[57] стала бы возражать. Конечно, если получится, это будет сделкой века, но я вас уверяю, что не получится. Но в любом случае, я буду играть, как вы пожелаете.

— Сколько это стоит?

— Ну, десять процентов — это 1600 долларов, то есть стоимость одной акции, если бы вы действительно ее купили. Но лучше для вас — беспроцентные 2 тысячи, потому что вам нужен запас, если мы выпутаем вас из всей этой заварушки.

— У вас не будет в этом необходимости, — сказал Дэнни. Он протянул через стол чек на 1600 долларов. Брокер, не глядя на чек, положил его на середину стола, пожал плечами и написал расписку на эту сумму.

— Вы знаете, что произойдет, если ваш метод сработает? Дэнни кивнул.

— Только прошу вас, никому ничего не говорите, — сказал брокер. — Если вы окажетесь правы, то очень скоро обнаружите, что существуют вещи похуже, чем остаться без штанов. Спекуляция стала редкостью, после того как появились правительственные постановления. В наши дни неожиданная удача создает проблемы. — Он посмотрел в свой блокнот. — Итак, если это все на данный момент…

— Это, — заметил Дэнни, — только начало.

* * *

Кому принадлежала эта идея? Шон первый упомянул про скачки и про биржу.

Пока у него не пропал кураж и оставались деньги, Дэнни прикидывал, где бы отыскать букмекерский притон. Теоретически они были вне закона, их не должно было много оставаться с тех пор, как начались проверки Кифовера[58]. Но на самом деле полиция редко беспокоила такие заведения, и найти их было не так уж трудно. Если не знаешь, где искать, всегда можно спросить у таксиста.

Дэнни с удобством расположился со стаканом пива и ежедневным расписанием скачек в углу кабинки. Вокруг него — в не совсем свежих рубашках — толпились постоянные посетители. В течение пяти минут к нему подошли несколько «жучков» — все со сведениями прямо из торбы и за очень умеренную плату.

Дэнни отмахнулся от них. Это дело, как и спекуляцию с «Пшеницей», нужно проводить на ощупь, без малейшего влияния со стороны. Он не примет никакой информации, никакой сделки, если его пресловутое чутье будет молчать.

Дэнни поставил на лошадь и принялся ждать.

Прошло два часа. Нервы у него были на пределе, а рубашка взмокла. Поначалу он высовывался из своей кабинки каждый раз, когда звонил телефон. Теперь же он только слегка вздрагивал и стискивал зубы. Ожидание могло бы доставлять меньше волнения, если бы в баре было радио, настроенное на станцию Нью-Джерси, которая следила за скачками. Но подлизы Кифовера заставили эту станцию вернуться к безобидным коммерческим обзорам и рекламе макарон.

Сразу же после того, как тихо звякнул телефонный звонок, официант в грязном фартуке принес еще один стакан пива и поставил перед Дэнни.

— Может быть, уже хватит на сегодня, браток? — спросил он добродушно. — Почему бы вам не бросить все и не отправиться домой? Джо не будет требовать с вас долг.

Дэнни слабо улыбнулся.

— Я опять выбросил в печку, да? Ну, давайте-ка еще раз поставим. Сделаем так — хм, десять к одному на победу Сильного Сердца в следующем заезде.

— Ваше дело. Я скажу Джо.

Официант вышел. Дэнни отпил пива, которое оказалось теплым, и проверил деньги в кармане пиджака. Когда он ушел из брокерской конторы, у него оставалось еще порядочно, около 300 долларов. Сейчас у него было три купюры и пригоршня мелочи. Предвидение определенно подвело его в этом эксперименте. Или оно всего лишь прогуливается где-нибудь у другого ипподрома.

Дэнни вдруг подумал, будет ли из этого толк. Он вдруг почувствовал, что у него страшно разболелась голова.

Зазвонил телефон. В голове у Дэнни тоже зазвенело.

— Сильное Сердце пришел первым, — сказал официант, возникнув как по волшебству с полным стаканом пива, такого холодного, что стакан покрывали капли воды.

— Три к одному. Может, вам улыбнулась удача.

— Скажи Джо, чтобы поставил все на Двойной Рывок.

— Почему бы вам не забрать выигрыш? — спросил официант. — Джо Оне имеет ничего против. Он честный, когда у него хороший день, а это случается довольно часто.

— На Двойной Рывок, — повторил Дэнни. Голова у него заболела еще сильнее.

— Ладно, ладно. — Официант, шаркая, отправился в бар. Дэнни сдул пену с пива. Боль, как раскаленная нить, пилила его череп. Перед глазами крутились ослепительные круги.

— Двойной Рывок выиграл, — объявил официант. Дэнни не слышал телефонного звонка. Он моргнул, глаза его увлажнились.

— Я буду держать рот на замке, мистер. Что дальше?

Дэнни взглянул на расписание скачек. Трудно было даже смотреть на печатные буквы, тем более понять, что они обозначали. Он постарался сосредоточиться.

Вдруг головная боль неожиданно прекратилась. Боль исчезла, оставив после себя головокружение.

— Ух, — произнес он с облегчением.

— Что?

— Извините, это все моя головная боль. Я ставлю на Пэлли.

Официант открыл было рот, но, вспомнив свое обещание, молча повернулся и ушел. Дэнни посмотрел на пиво, затем отодвинул стакан в сторону. Последствия головной боли вызвали небольшую тошноту. Он вспомнил смертельную усталость, которая навалилась на него прошлой ночью, после того как он слышал — эстанироеал? — странное шептание.

Очевидно, усиление боли связано с развитием сверхъестественных способностей.

Зазвонил телефон, и Дэнни почувствовал, как весь напрягся. Если окажется большой выигрыш, сказал он себе, я пойду домой отдыхать. Казалось, с прошлой ночи прошло два года.

Официант вошел в кабинку и молча встал у стола, скрестив руки на животе над фартуком.

— Ну?

— Хорошо началось, но не выгорело, — сказал официант. — Джо велел вам передать, чтобы вы расплатились. С вас десять баксов за пиво.

— Десять баксов!

— Точно так, как я сказал, мистер.

Если подумать, в этом не было ничего удивительного. Как-никак место ведь нелегальное. Стоимость пива, возможно, покрывает дополнительные расходы — плату за то, чтобы полиция смотрела сквозь пальцы. В наше время все стоит денег, даже головная боль. Он выложил на стол последнюю десятку и, спотыкаясь, побрел к выходу.

Глава 5

Медиум

При столь неблагоприятном стечении обстоятельств Дэнни оставалось только одно — убивать время. Он впервые оказался настолько свободен, что не знал, что с этой свободой делать. У него не было другого выбора — только ждать пятницы. В этот день ему предстоит узнать, обстоят ли дела с «Международной пшеницей» так же, как со скачками.

Солнечные лучи струились почти горизонтально между тесно стоящими массивными зданиями делового района. Клерки спешили по домам. В водовороте фетровых шляп, заполнивших улицы, сверкали белые воротнички. Рабочий день закончился. Дэнни поразился множеству портфелей, вроде его собственного, в которых не было ничего, кроме завернутых в бумагу бутербродов для ланча.

Ближе к реке и товарным пристаням лес небоскребов поредел, и появились бары, закусочные и крошечные магазинчики сползавшиеся к шоссе и станциям подземки. Дэнни брел, точнее плыл по течению в густом тумане смятения.

Он хмуро разглядывал два узких сдвоенных окна на улице, заполненной закопченными магазинчиками, торгующими сонниками, книгами по астрологии и брошюрами по френологии. Маленький магазин располагался под объявлением, написанным большими красными с золотом буквами: «Аренда и продажа». Но в ожидании нового арендатора помещение, очевидно, сдавалось цыганской семье.

Однако Дэнни оказался не прав. На окнах отсутствовали безвкусные марлевые занавески, которыми цыгане обычно увешивали такого рода заведения. На двери он обнаружил табличку:

Мадам Заза.

Оккультист и медиум.

И только тогда Дэнни с удивлением понял, что собирается войти и поговорить с медиумом.

Ну а почему бы и нет? Она, скорее всего, шарлатанка, но, может быть, у нее больше здравого смысла, чем у него. Вполне возможно, что ее способности более действенны, чем его собственные.

Дэнни перешагнул порог. В передней не было ничего, кроме двух стульев и стола. На окнах висели пыльные цветастые занавески из лощеного ситца, чуть колышущиеся от струи вентилятора. Стол американского колониального стиля пытались, вероятно, переделать под китайский модерн с помощью перочинного ножа. В воздухе витал запах вареных овощей. Задняя дверь, занавешенная изъеденным молью ковром, вела, скорее всего, в складское помещение. Оттуда, как только Дэнни прикрыл за собой входную дверь, вышла, откинув ковер, смуглая, невысокая девушка. В чертах ее лица сквозило что-то цыганское или южнославянское. Одета она была в темный, хорошо сшитый костюм, строгий стиль которого совершенно не вязался с окружающей обстановкой.

Девушка, казалось, светилась сквозь одежду. Она, возможно, не отличалась особой красотой, ей, очевидно, уже минуло 25 лет, и она была полнее, чем красотки на обложках журналов. Для Дэнни все это не имело значения. Его первой любовью была полячка, и с тех пор этот тип всегда казался ему притягательным. На мгновение молодой человек совершенно забыл о своем безумии и обо всем, что казалось ему таким важным. Он просто стоял и смотрел.

Девушка тоже смотрела на него. Ее глаза сердито сверкали, на лице застыло выражение плохо скрываемого презрения, которое, по мнению Дэнни, совсем ей не шло. Возможно, кому-то она показалась бы невоспитанной. Все это Дэнни отметил про себя, не придавая особого значения. Светский лоск Джоан Кейс и некоторых других лицемерок, которых он встречал в издательствах и рекламных агентствах, вызывал у него смутное неодобрение.

— Что вы желаете?

Голос звучал сухо, почти грубо, но был естественно глубоким, хотя и глухим, как будто ей приходилось пересиливать себя, разговаривая с посетителем. Дэнни спросил:

— Вы… хм. Вы мадам Заза?

— Нет, — ответила она и смерила Дэнни взглядом с головы до ног. Затем пожала плечами и повернулась к двери.

— Пойду позову ее.

Она вышла. Дэнни постарался привести свои мысли в порядок. Его лоб покрылся испариной, и капельки пота потекли со щек за уши, но он знал, что сверхъестественные способности здесь ни при чем.

Ковер снова приподнялся и в комнату вошла женщина лет сорока пяти, приземистая, неряшливая, одетая в юбку и блузку, не сочетавшиеся по цвету. У нее было морщинистое лицо и заметные темные усики над верхней губой. По виду цыганка, но вполне цивилизованная.

— Мадам Заза?

— Да, — ответила она. — Пожалуйста, входите.

За ковром, в центре большой комнаты с ярко-красными пыльными портьерами стоял карточный стол, на котором лежал стеклянный шар. Девушка стояла у противоположной стены и не глядела на Дэнни. Над столом висел какой-то предмет, похожий на рыбину из жести, подвешенный на двух хорошо заметных черных нитях.

— Вы хотите узнать будущее? — спросила женщина гортанным голосом. — Садитесь.

— Не совсем. Мне, скорее, требуется помощь профессионала. У меня возникли кое-какие затруднения.

— Я помогаю всем ищущим, — произнесла женщина размеренно. — Позвольте Высшим Силам принять ваши заботы. Садитесь, пожалуйста. Какие у вас затруднения?

— Понимаете, за последнее время со мной произошло несколько случаев, по которым я могу судить, что у меня… Я бы назвал это психическим расстройством.

Девушка громко вздохнула. Гадалка бросила на нее выразительный взгляд. Девушка пожала плечами и вышла в дверь, которую Дэнни принял за створки стенного шкафа.

— Пожалуйста, садитесь, — повторила гадалка. — Спасибо. Вот что я вам скажу: ваши затруднения вовсе не психическое расстройство, как вы считаете. Все ищут мудрости, но не все ее находят.

— Да, да, я знаю, — нетерпеливо вставил Дэнни.

— Тот, кто ищет Истинной Мудрости, находит ее. Тот, кто желает Нирваны, вовлекаетя в Круг. Для того, кто вовлечен в Круг, необходим Гуру.

— Мне кажется, я не совсем вас понимаю, — сказал Дэнни.

— Слушайте и разумейте, — торжественно произнесла мадам Заза и сделала несколько пассов, выглядевших так, будто она пыталась развернуть гребную шлюпку. Стеклянный шар быстро наполнился дымом.

— Имеющие дар говорить с потусторонним, — продолжала она, — знают, что человек имеет девять душ, так очень давно говорили египетские маги. Из этих душ наименее важной является тень. Самая важная — Ка, которая живет вне тела по другую сторону времени. Когда звезды благоприятны, можно вызвать Ка…

Раздался пронзительно-громкий звук трубы.

— Послушайте, — сказал Дэнни с некоторым отчаянием. — Могу я кое-что у вас спросить? Меня не интересуют разговоры о каких-то там Ка. Я и сам немного могу предсказывать будущее, а иногда со мной происходит вообще что-то непонятное. Мне бы хотелось узнать, как контролировать свои способности. Это очень сложно?

Женщина вскинула на него глаза.

— Обладать Зрением — великий дар, — сказала она. — Он дает смирение. Но требуется большая практика, чтобы стать знатоком.

— Что надо сделать? Что за практика? Умственные упражнения? Каким образом вы…

— Никаких умственных упражнений, молодой человек. Материалистический Запад слишком носится со своим холодным интеллектом. (Дэнни был уверен, что она имела в виду «заносится»; но это была единственная ошибка, которую он заметил. Произнося свои напыщенные фразы, мадам Заза строила их очень тщательно.) Сущность души или, более того, сверхдуши — это Ка. Ее можно послать из тела в потусторонний мир, чтобы научить там тому, чему она может научиться. Если духи пожелают, она вернется с великим богатством.

— Послать? В трансе?

— Это один из способов. Есть другие. За один вечер этому не научишься. Требуются месяцы, возможно, годы.

— Хорошо, — сказал Дэнни. — Предположим, я уверен, что стоит рискнуть. Какие существуют основные принципы?

На грубом лице женщины появилось странное выражение. Дэнни показалось, что оно помолодело.

— Любовь, — произнесла оккультистка.

В тот же самый момент внутри хрустального шара появилось это слово, расплывчатое и колеблющееся, написанное неким подобием староанглийского или ведического шрифта. Его появление сопровождалось слабым скрежетом, похожим на звук несмазанной швейной машины.

— О, — воскликнул Дэнни. — Ну, это неплохое начало. Когда-то я прошел короткий курс, длился он всего пару месяцев. Так в чем заключается этот метод?

— Вы должны приходить сюда дважды в неделю. Мы начнем с поиска совета у Тех, Кто Ушел Прежде. Со временем, если нам повезет, мы научимся обращению с эктоплазмой. Если все пойдет хорошо, мы в конце концов достигнем полного контакта.

— Мне кажется, сам я могу добиться более быстрого успеха, — заметил Дэнни. — Спасибо, что выслушали меня, но я ищу свои собственные методы. Чертовски хочу найти.

Глаза женщины вдруг стали холодными.

— Очень хорошо, — громко сказала она. — Это будет стоить пять долларов.

Дэнни оторвал взгляд от поверхности затуманенного шара, и осмотрел комнату. Девушка все еще отсутствовала.

Он достал бумажник и очень удивился, обнаружив, что у него еще осталась пятидолларовая купюра. После краткого раздумья, он положил ее обратно и вытащил взамен две долларовые купюры.

— Это за оказанную услугу, — произнес он более иронично, чем ему хотелось.

Мадам Заза посмотрела на него с ненавистью. Губы у нее дрогнули. Затем ее лицо застыло. Она взяла протянутые деньги. Очевидно, Дэнни не был похож на ее обычных посетителей. Она резко повернулась и исчезла за алыми портьерами.

Девушка оказалась в пустой передней. Когда он вошел туда, она сидела на краю стола, свесив стройную ногу, которая выглядывала из-под пуританской юбки, подобно ереси, которой заканчивалась эпоха.

Она взглянула на него, приподняв бровь.

— Получили чего хотели? — спросила она резко, как будто сердилась на себя за то, что говорит с ним.

Дэнни неуверенно улыбнулся.

— Во всяком случае я получил то, что заслуживал, — сказал он. Она пожала плечами.

— Судя по всему, вы умеете скрывать свои чувства. Вы не похожи на сосунка. Не могу понять, зачем вам эта пустая болтовня?

Дэнни удивленно засмеялся. Лицо у девушки стало еще сердитее.

— Странный разговор для ученицы медиума.

— Я не ученица. Просто работаю здесь. Задуваю сигаретный дым в стеклянный шар, произвожу трубный глас и прочую ерунду, когда моя тетя произносит свои мантры. — Говоря это, она смотрела прямо ему в лицо, но по ее взгляду ничего нельзя было понять. Дэнни даже не мог бы вспомнить, где его бумажник и одет ли он, когда она вот так смотрела сквозь него.

— Вы мне не ответили, — сказала она. — Что вас сюда привело? Или вы из полиции?

— Нет, что вы. То, что я рассказал вашей тете, — истинная правда. Я обнаружил у себя пару не совсем обычных способностей. Они уже дважды поставили меня в затруднительное положение, и третий раз, возможно, не за горами. Мне ничего другого не оставалось, как попытаться раздобыть информацию где только возможно.

— От медиума вы ее вряд ли получите, — заметила девушка. — Вы, наверно, видите плохие сны.

— Нет. — Дэнни почувствовал легкое раздражение. Неужели и она собирается направить его к психоаналитику?

— Откуда вы знаете?

— Ну, хотя бы по тому, что это происходит со мной днем.

— Плохие сны иногда длятся неделями. Они могут сниться вам в течение всей вашей жизни. Спросите любого постоянного посетителя Бельвью.

— Знаю. Но у меня есть объективные свидетельства. Я ожидаю подтверждения одной из своих способностей в пятницу.

— Дорога в ад вымощена благими намерениями, — заметила девушка. — У вас в голове куча вздора, вот что. Иначе бы вы сюда не пришли. Вы могли бы найти все о медиумах в публичной библиотеке. Все знают о книге Гудини[59].

В ее сердитом голосе слышалось что-то неуловимое. Но что? Дэнни не мог понять. Он заметил осторожно:

— Я не считаю, что у меня вздор в голове. Не знаю, что Гудини написал о медиумах, но в любом случае со мной не пройдут всякие трюки, как бы ваша тетя ни старалась.

В лице девушки снова что-то неуловимо изменилось, и снова Дэнни не смог понять что. Он закончил:

— Я, может, и правда сумасшедший. Основания для такого предположения имеются. Но не дурак.

— Тогда почему бы вам не бросить все это? — спросила она, спрыгивая со стола.

С кошачьей грацией, подумал Дэнни. У него вдруг испортилось настроение. Неожиданно ослепительная игла боли пронзила его череп. Он вдруг живо представил миллиарды крутящихся крошечных частиц, и перед его глазами с огромной скоростью завертелись радужные круги.

На мгновение Дэнни ослеп. Он неуверенно сделал шаг назад. Боль нарастала. Кружение ускорилось.

Девушка неясно вырисовывалась темным силуэтом на крутящемся фоне, затем прямая линия позади нее, которая могла быть только крышкой стола, разрезала ее бедра. Она прошла сквозь ее тело, как будто девушка расплавилась…

Стол наклонился, поднялся в воздух и с силой ударился о потолок. На его плечи и голову посыпалась штукатурка.

Теперь он снова мог видеть, но боль не утихала. Стол, все еще прижатый к потолку, пополз в сторону, как гигантский паук. Через секунду один из стульев закачался на одной ножке и опрокинулся.

Девушка вскрикнула и прижалась спиной к стене. Дэнни стоял, затаив дыхание; кружение миллиардов частиц раздирало его мозг страшной болью.

Мадам Заза откинула ковер.

— Что за чертовщина? Эй вы, что здесь происходит?

Полыхнуло яркое пламя, и все прошло. Стол опустился на место, стул поднялся с пола. Стол, приземляясь, ударился углом, и одна ножка у него подломилась. Дэнни, освобожденный от боли, стоял покачиваясь.

— Убирайтесь отсюда, — со злостью выпалила мадам Заза. — Убирайтесь, а то позову полицию. Я порядочная женщина, у меня есть лицензия. Я не хочу, чтобы у меня в доме происходило черт знает что. Уходите.

Очевидно, эта женщина не нашла ничего необычного, по крайней мере, необъяснимого в том, что стол ползал по потолку.

— Только небольшая демонстрация, — пробормотал Дэнни, с трудом выговаривая слова. Осторожно передвигая ноги, он направился к выходу.

Девушка, широко раскрыв глаза и прижав ладонь ко рту, наблюдала за ним, пока он шел к двери. У другой это означало бы страх. Что выражало лицо этой девушки, Дэнни не мог определить, и его это тревожило.

Он улыбнулся ей с улицы, заметив, как она наблюдает за ним через грязное стекло, затем подозвал такси и уже из машины смотрел на нее, пока магазин не скрылся за углом. Дэнни откинулся на сиденье. У него ничего не оставалось, кроме чувства потери и сознания того, что у него обнаружилась новая сверхъестественная способность.

Если есть еще более необычные таланты, то хорошо бы ничего о них не знать.

* * *

Телефон надрывался от звона, когда Дэнни вошел в свою квартиру. Чертыхнувшись, он пересек комнату и схватил трубку.

— Алло, — резко произнес он.

— Алло, Дэнни, где тебя черти носят? У тебя все в порядке?

— Кто это… А, это ты, Шон. Да, у меня все нормально. Днем я был в нижнем городе.

— А что там делал?

— Искал биржу.

— Ты искал биржу? — Голос Шона звучал недоверчиво. Казалось, он пытался определить признаки полуправды в его словах. Дэнни почувствовал возмущение. Почему, в конце концов, он должен давать ему отчет в своих действиях?

— Ты напугал меня до смерти, — продолжал Шон. — Я думал, может, ты бросился под электричку метро или еще что-нибудь с собой сделал. Я собирался уже звонить в полицию и больницы. Если женюсь когда-нибудь, клянусь не заводить детей, чтобы не трястись от страха, что какой-нибудь грузовик наедет на моего ребенка. Дэнни, ты бы посидел дома и отдохнул немного. Тебе это просто необходимо.

Дэнни не знал, засмеяться ему или съязвить.

— Почему ты считаешь, что мне это необходимо? — спросил он осторожно.

— Ну это же очевидно. Ты слишком долго работал. А отгулял всего одну неделю пять месяцев назад. Почему бы тебе не отдохнуть еще одну? В конце концов, ты ее заработал, хотя «Дельта» и не заплатит тебе за нее.

— Слушай, Шон, — сказал Дэнни. — Ты не должен взваливать на себя все мои проблемы. Я очень ценю твое участие, но меня это уже немного достало. Я не ребенок, чтобы за мной следили, как я перехожу с одного тротуара на другой.

— А, парфянская стрела. Но знаешь, что я думаю, Дэнни? Раз уж ты посвятил меня в свои проблемы, мне кажется, я могу рассчитывать на откровенность.

— Думаю, да… Ну так вот, я провернул одно дельце. Не хотел упустить его. Но я уверен, что с психикой у меня все в порядке я со здоровьем тоже.

— Ну ладно, — произнес Шон с сомнением. — Дай мне знать, если тебе понадобится моя помощь.

— Конечно. Можешь помочь мне прямо сейчас. Ты помнишь имя писателя, который собирал всю информацию о сверхъестественных способностях? Газеты обычно публиковали его материалы дважды в неделю во время мертвого сезона.

Шон фыркнул.

— Мертвый сезон! Я знаю человека, которого ты имеешь в виду. Его фамилия Форт. Чарльз Форт. У нас в городе существует культ фортианцев. Ты хочешь с ним поговорить?

— Я должен, — сказал Дэнни. — У меня в голове сейчас происходят вещи почище летающих тарелок. Да, и еще — ты случайно не знаешь: у нас есть отделение Общества психических исследований?

— Уверен, что есть. Их телефон должен быть в телефонной книге. Ты что, составляешь коллекцию? Тогда можешь пойти в университет и сыграть там в кости с парапсихологами.

— Хорошо, я так и сделаю, — пообещал Дэнни. — Отлично, Шон. Еще будут какие-нибудь советы?

— Ты ведь слышал, что я тебе говорил, — сказал Шон. Дэнни показалось, что он уловил в его голосе нотки обиды, но он бы не поручился за это.

— Поискать психоаналитика, да?

— Вот-вот.

Наступило неловкое молчание.

Дэнни сказал:

— Ну ладно, Шон. Я подумаю об этом. Не беспокойся обо мне и спасибо за все. Встретимся позже.

— Пока, — сказал Шон.

Дэнни положил трубку и, нахмурившись, сел в кресло. Шон совсем его запутал: доброжелательный, всегда в хорошем настроении, великодушный до смешного, принимающий близко к сердцу чужие обиды и несправедливости, которые не касались его лично, — и все же какой-то неустойчивый, ненадежный, неуловимый, как ртуть. Его жизнерадостный голос по телефону, необъяснимо заинтересованный и все же спокойный и ровный, как стрекот цикад поздним летом, был для Дэнни более загадочен, чем его собственные схватки с иррациональным. Дэнни ни с чем не мог его связать и меньше всего с теми легковесными соображениями, которые Шон высказывал.

Но, кажется, Шон немного обиделся на его упрямое нежелание объяснить свое состояние простым психозом. Он предложил помощь и проявил что-то вроде понимания. И, очевидно, хотел быть в курсе дальнейших действий Дэнни, Шон потерял работу, встав на его сторону, что давало ему право, как он объяснил, знать о его дальнейших планах.

Дэнни решил позвонить Шону и предложить ему участвовать в биржевой сделке. Но затем передумал. Шон не выказал к этому никакого интереса. Вряд ли он способен поверить в возможность провернуть такую сделку. К тому же у него очень мало денег. В то время, когда Шон впервые пришел в «Дельту», он снимал комнату без горячей воды на Орчард-стрит (в двух кварталах, как он объяснил, от главной нью-йоркской конторы по контролю за изданием порнолитературы) вместе с напыщенным негритянским пацифистом, который проводил большую часть времени в бесполезных поездках по Индии и другим отдаленным местам на деньги какой-то христианской секты. Чернокожий миссионер оставлял квартиру в полное распоряжение Шона в придачу с запасом чая, которым заливал кукурузные хлопья, так как терпеть не мог молока.

Дэнни достал бумажник и проверил свою наличность. От пятерки, после того как он расплатился с таксистом, остались две однодолларовые бумажки плюс мелочь, которую он выгреб из карманов. Чудо, что вообще хоть что-то осталось к концу этого длинного дня.

Совсем стемнело. Дэнни опустил жалюзи и включил настольную лампу. Сев за стол, он написал письмо, описав в деталях события, которые еще не произошли, и указав, когда они должны случиться. Письмо он адресовал самому себе.

Дэнни прекрасно знал, что письмо может оказаться бесполезным. И хотя ни в чем не был уверен, считал, что не нуждается в свидетельских показаниях в свою защиту. Но вдруг случится так, что ему понадобится помощь, и тогда почтовый штемпель на письме может стать алиби.

А может, и нет. Тем не менее он тщательно запечатал письмо, наклеил марку и положил на стоявший у двери стул, чтобы не забыть взять завтра, когда будет выходить.

Делать было решительно нечего, но беспокойство мешало ему спать. Со скачками, например, произошло что-то неладное. Конечно, предсказать исход заездов намного проще, чем учесть комплекс таких сложных факторов, как биржа. Все же он выиграл на скачках дважды. Это могло быть простой случайностью, но опять же…

Случай с мебелью в доме медиума он не пытался объяснить. Даже воспоминание об этом вызывало головную боль.

Дэнни принял аспирин, но не надеялся, что тот поможет. Он уже нервно икал и у него дрожали руки.

Трясущимися пальцами он поставил будильник на тот час, когда обычно вставал на работу. Ноги сильно болели. Он устал, очень устал. У него еще хватило сил спросить себя, выиграет он пари или нет, но понять вопрос, который прозвучал в спертом воздухе, он был не в состоянии. Дэнни опустился на кровать со стоном, забыв снять второй носок. И долго, лежа в испарине, воображал, что спит.

Затем… в темноте… в жарком, душном воздухе забормотали беззвучные голоса:

— Напряжение возрастает. Теперь уже это реальность.

— Опасность. Я эстанирую настоящую опасность.

— Да, но мы готовы. Давай подождем.

— Да, подождем.

Дэнни, считая, что он еще спит, пошевелился. Пот стекал с него на мятые простыни. Те же голоса продолжали говорить глубоко из-под земли:

— Ходок ближе, брат, намного ближе.

— Тогда ему нужно остерегаться.

— Но опасность…

— …Caveat inventor[60]. Это правило.

— Пусть соискатель остерегается…

Голоса продолжали обсуждать вещи, которых он не понимал.

Ледяной пот выступил на лбу Дэнни. Где-то в черной ночи гнездилась пульсирующая боль и кружились мириады крошечных частиц. Он чувствовал легкость и головокружение, чувствовал, что медленно переворачивается.

Дрожь, боль, кружение усилились. Какой-то человек шел далеко внизу. Его ноги смешно двигались под плечами. Дэнни поплыл.

Спустя некоторое время, он почувствовал смутную тревогу, будто видит все это во сне. Он заставил себя двигаться.

Осторожно он поплыл по течению. Перед его глазами крутилась улица, медленно исчезая из виду; теперь он видел звезды и отвесные стены здания, которые, уменьшаясь, заканчивались где-то в созвездии Возничего; ему было чертовски жарко в небытии и неизвестности, в этой влажной теплой духоте.

Ужаснувшись, он пришел в себя. Немного покачиваясь на спине, он вплыл в комнату пятками вперед. Залив под ним померк. Окно поглотило его окончательно.

Дэнни снова лежал на спине на своей кровати, обливаясь потом. Сон исчез.

Если это был сон.

Глава 6

Обучение неофита

Дэнни встал, как только доктор Тодд вышел из своего кабинета. Парапсихолог был низенького роста, лысый и в высшей степени обаятельный человечек, бодрый и совершенно не похожий на тех профессоров, которых Дэнни доводилось встречать раньше. И уж совершенно он не походил на человека с манией, как предсказывал Шон.

— Видите ли, мистер Кейден, — сказал парапсихолог, — я не знаю, что заставило вас думать, что вы наделены парапсихологическим даром. Мы обработали результаты, и я могу с уверенностью сказать, что ваш пси-коэффициент — так мы называем индекс парапсихологических возможностей индивида — сводится к нулю. — Он сел и с важным видом протер стекла очков.

Дэнни нахмурился.

— Что, совсем нет показателей?

— Никаких признаков. Конечно, нельзя сказать ничего определенного, для этого нужно наблюдать вас в течение нескольких месяцев — лучше нескольких лет — а это, скорее всего, невозможно, так как вы не студент университета. Обычно мы проводим длительные исследования на наших студентах. Но пробные тесты как по картам, так и по игре в кости дали обычные средние результаты.

— А-а. — Дэнни усмехнулся. — Тогда я еще не полный идиот, если у меня средние результаты.

— Не обольщайтесь, — заметил Тодд. — В данном случае показатель ниже среднего так же редок, как и выше. У нас полно данных, когда люди с высоким пси-коэффициентом показывали низкие результаты, если они были расстроены, раздражены, тревожились о результатах и все в таком роде. Стоило им успокоиться и снова пройти тест, и их показатели взлетали вверх со скоростью света.

— А, понимаю. Мое эмоциональное состояние повлияло на мои результаты.

— Что ж, я бы очень хотел, чтобы вы проявили свои способности в нашей области, — весело сказал парапсихолог. — Но не торопитесь, мой мальчик. Вам просто не повезло. Не забывайте, что наши экспериментальные методы позволяют раскрыть только самые рудиментарные пси-способности. Возможно, вы сейчас находитесь в положении шеф-повара, которого попросили слепить из грязи пирожок. Вы, может быть, и можете это сделать, но такое задание…

— Вызовет у меня разочарование, — продолжил Дэнни. — Вот в этом вы правы. А есть еще что-нибудь?

— Конечно. Это только начало. У нас есть и другие результаты. Взять, например, вашу энцефалограмму. Вы знаете, как она делается?

— Приблизительно представляю, доктор Тодд. Известно, что мозг во время своей работы испускает слабые электрические импульсы, энцефаллограф ловит эти сигналы и записывает их в виде кривой.

— Очень хорошо, — с удовольствием и легким удивлением сказал Тодд. — Ну так вот, ваша альфа-волна — ее посылает мозг, находясь в покое, довольно своеобразна. Кроме привычного ритма есть еще постоянно возникающие вторичные модуляции, с которыми я раньше не сталкивался.

— Вы знаете, что это значит?

— В свете того, что вы мне о себе рассказали, я могу только делать предположения, — осторожно заметил Тодд. — Альфа-волна показывает, что мозг находится в покое. Что-то вроде генеральной проверки и ремонта. Сознательную мыслительную деятельность отражает гамма-волна, которая нас не интересует, поскольку попросту не существует субъекта, чьи пси-способности находились бы полностью под его контролем настолько, что их можно выявить как гамма-волновую активность. Предположительно можно сделать вывод, что по крайней мере какой-то отдел головного мозга, который никто не использует, даже когда думает, у вас постоянно работает. Это не деятельность коры мозга — царства сознания. Это какая-то скрытая, ежеминутная, ежесекундная активность, которую вы не осознаете, так же как вы не осознаете смерть и обновление клеток. Может быть, нам удастся подтвердить эту догадку, если мы просветим ваш мозг рентгеном. По крайней мере, я надеюсь на это. У нас есть несколько жестких методов, чтобы распознать подкорковую СЧВ-активность, но мы редко их используем.

— Что такое СЧВ?

— Сверхчувствительное восприятие. Доктор Райн дал этим пси-способностям такое обобщенное наименование, после того как оказалось, что оно не похоже на действие примерно двух десятков чувств, которыми обладает человек.

— Два десятка… вот это да! Доктор Тодд, я всегда думал, что у нас только пять чувств. Но если их два десятка, то я верю на слово всему, что вы сказали, без всяких объяснений. Но я бы предпочел заняться своими собственными отклонениями. Они меня сильно смущают. — Он сокрушенно почесал голову. — Одну вещь я точно знаю из личного опыта: СЧВ — это чертовски больно.

— Конечно. Вы ведь открываете новые синапсы, новые пути от клетки к клетке. Многие из них до этого никогда не использовались и, как мы знаем, находятся в зачаточном состоянии. Мы пытались выяснить, является ли СЧВ способностью, которой человек обладал когда-то, но постепенно утратил, или это новое качество, которое он только начал в себе развивать. В любом случае, с каждым разом при очередном использовании этих каналов вам будет все легче, вы привыкнете или выработаете навык их использования. Но индивидуальные синапсы только строительный материал для двух фундаментальных функций мозга. СЧВ — наиболее известна, но ПК — психокинез — тоже очень важна. СЧВ помогает вам распознавать вещи — объекты, события, мысли. ПК дает возможность совершать с ними действия. Так, например, наши наиболее одаренные испытуемые могут повлиять на падение игральной кости. Все побочные эффекты, такие, как предвидение и телепатия, просто разные проявления этих двух базовых функций, так же как цвета — это различные проявления света.

— А свет, радиоволны и электромагнитный спектр — это единое целое?

— Браво, — воскликнул Тодд, снова удивившись. — Должен заметить, было бы очень здорово, если бы один год физики в колледже оставлял такой же след в головах у наших студентов.

Он умолк, когда в комнату тихо вошел ассистент, неся небольшую стопку черных снимков.

— Ах да, — сказал Тодд. — Давайте посмотрим.

Дэнни взглянул через плечо парапсихолога.

— Я никогда раньше не видел таких рентгеновских снимков.

Тодд хмыкнул.

— А это не рентген, — пояснил он. — У этих лучей до сих пор нет своего названия. На самом деле это продукт развития ядерной химии, побочный эффект от разработки атомной бомбы. Мы установили, что элемент экацезий воздействует на подкорковые комплексы Гольджи, так же, как йод воздействует на щитовидную железу. Поэтому мы ввели вам дозу искусственного радиоактивного экацезия — помните, ту инъекцию, — а потом облучили ваш мозг и стали ждать, что будет. Второй шприц содержал радиоактивное серебро.

Тодд один за другим вставил слайды в проектор. Дэнни с тревогой наблюдал за ним.

— Вот тут есть концентрация, — пробормотал Тодд. — Больше, чем я когда-либо видел, это точно. Трудно сказать, как все это развивается. Но мы это выясним. Приходите завтра, Дэнни. Мне нужно порыться в справочниках. Вы столкнули меня с такой проблемой, с которой, я думаю, даже внуки мои вряд ли справились бы. И завтра мы предпримем новую попытку.

Дэнни не смог сдержать разочарования.

— Вы думаете, у меня есть надежда? — спросил он.

— Надежда? — взорвался парапсихолог. — Да это огромный скачок! Дружище, вы дали мне шанс наконец-то нормально исследовать эту чертовщину, как мы называем все эти пси-способности, а вы спрашиваете меня, есть ли у вас надежда! Выметайтесь отсюда, пока я вас не прикончил и не заспиртовал!

Дэнни поспешно удалился, чувствуя некоторое облегчение. В его мозгу словно отпечатались квадратики, звездочки, крестики, нолики с тестовых карточек доктора Тодда. Результаты были потрясающими, но обескураживающе неубедительными. Для Дэнни, который хотел узнать о себе все прямо сейчас, неизбежная морока, связанная с научными разработками, казалась смертельно долгой и скучной.

Ну ладно, этого следовало ожидать.

Трудно представить нормальную контору, даже такую нетрадиционную, как лабораторию парапсихолога, в которой согласились разобраться с непонятными чужаками, вломившимися в голову Дэнни. Ему еще повезло, что доктору Тодду удалось продвинуться так далеко. Уверенность ученого была достаточно заразительной, чтобы Дэнни почувствовал надежду.

Фортианцы оказались менее полезны, но не менее дружелюбны. Местный филиал общества имел только почтовый адрес. Дэнни в конце концов добрался до них с помощью справочника «Кто есть кто». Возглавлял филиал Картье Тейлор, известный писатель, человек, который написал столько ярких, а подчас и проницательных триллеров, что даже Дэнни о нем слышал. На самом деле группа фортианцев, похоже, состояла из писателей различных мастей, большинство из которых больше восхищались великолепным литературным слогом Мастера, чем его беспорядочными метафизическими теориями.

Тейлор, мужчина зрелого возраста и приятной наружности, жаждал нагрузить Дэнни полуторами сотнями статей, написанных доморощенными талантами всех сортов. У него были целые закрома таких творений, собранных неутомимыми фортианцами по всему свету и имеющих заглавия вроде «Огнеметатели», «Пол-тергейсты», «Дождь из лягушек» и «Вспыхивающее масло». Но теории, которые содержались в этих писаниях, были, мягко говоря, идиотскими. По правде говоря, мистер Тейлор, похоже, сам склонялся к идиотским теориям, но потерпел неудачу, пытаясь приохотить к ним Дэнни.

Тейлор оценивал ученых в целом как своего рода шаманов, а научные методы — как новую форму идолопоклонничества. Эта его особенность подтолкнула его к астрологии, легендам о полой Земле и Лемурии, пирамидологии, френологии, Веданте, черной магии, теософии, розенкрейцерству, кристаллическим атомам, сельскому хозяйству на Луне, Атлантиде и другим подобным глупостям — чем глупее, тем лучше. Однако под конец все эти поверья (если только Тейлор действительно в них верил; Дэнни не мог с уверенностью сказать, привлекали ли они именитого писателя или ему просто нравилось протестовать против всего более или менее общепринятого) померкли перед своего рода теорией всеобщего зла: Рузвельт пустил мир на самотек, мировая пресса замалчивает паранормальные явления, астрономы сговорились выпрашивать субсидии на бесполезные приборы, физики тайно планируют нажиться, продавая циклотроны университетам, католическая церковь готова запретить свободу мысли на всей территории Соединенных Штатов, доктора рекламируют бесполезные или опасные лекарства, потому что они дороги, — и все это под благовидным предлогом, все это похоже на самую настоящую охоту на ведьм, совершенно безумную. Дэнни совсем не удивился, когда Тейлор начал плавно сворачивать к дианетике.

И все-таки сами по себе произведения Форта были захватывающим чтением, как позже убедился Дэнни, посетив публичную библиотеку. Неудивительно, что писатели благоговели перед этим человеком.

Но, как и у Тейлора, объяснения всевозможных необычных явления в трудах Форта вызывали скорее досаду, чем уважение.

Ученый, вооруженный чувством юмора, огромным терпением и гибким умом, может быть, и извлек бы пользу из «Сверхъестественных талантов» Форта, единственной книги из четырех, которая прямо касалась проблемы Дэнни. Но бывший редактор, у которого не было соответствующей научной подготовки, а только отчаянное желание узнать все здесь и сейчас, не смог найти ничего, кроме уверенности, что еще куча народу находилась в таком же положении, что и он.

Его внимание привлекли и другие книги, хотя он не выработал системы, что искать или как искать. Довольно легко ему удалось найти книги доктора Райна, а упомянутая племянницей медиума книга Гудини, как оказалось, называлась «Волшебник среди духов» — не очень-то многообещающее название, подумал Дэнни. Дальше дело пошло медленнее. «Наше сверхсознательное» Литтлтона удалось найти с большим трудом, а «Науку и психические феномены» Тиррелла он пропустил бы, если бы не вспомнил, что видел эту карточку в картотеке, когда искал книгу Гудини.

Потом он пустился в поиски без разбора, мучительно осознавая, что, возможно, пропускает фундаментальные работы. На «Опыты со временем» Данна[61] он наткнулся благодаря случайному совпадению: он видел популярную пьесу Пристли «Ночь в пустыне», где упоминалась концепция Данна, и его имя всплыло в памяти Дэнни, когда он копался в библиотечной картотеке.

Последняя книга, которую он нашел, была «Терциум органум» Успенского[62]. Он набрел на нее кружным и совершенно ненаучным способом. В кратком обзоре на обложке «Четырех квартетов» Элиота упоминалась книга Успенского «Новая модель универсума», и любопытство заставило Дэнни купить ее, хотя он до сих пор не удосужился ее прочесть. О «Tertium Organum» он никогда не слышал, но одного того факта, что она значилась в карточках, было вполне достаточно. Прежде чем покинуть библиотеку, Дэнни также прихватил «Приключения в Тайном» де Кампа, но, быстро пролистав книгу, понял, что она полностью разоблачающая — разумная и рассудочная, в отличие от произведениий Форта, направленная на то, чтобы разгромить всех, кто не придерживается ортодоксальной точки зрения. Такая книга вряд ли могла помочь человеку, пытающемуся постичь недоказуемое.

Оставалось только Общество парапсихических исследований.

Дэнни даже не пытался представить, кого он может там встретить: может быть, группу медиумов, борющихся за то, чтобы сделать свою деятельность более респектабельной, или квазирелигиозную организацию, проповедующую жизнь после смерти, — в любом случае, он ожидал столкнуться с чем-то сомнительным и бесполезным.

И он был совершенное не готов к знакомству с сэром Льюисом Картером.

Дэнни сразу узнал всемирно известного астронома и популяризатора науки. Плохо подобранные по цвету брюки и куртка, а также трубка сэра Льюиса были знамениты почти так же, как известные торговые марки. Ученый стоял в фойе ОПИ и повернулся, как только Дэнни открыл тяжелую входную дверь.

Дэнни был настолько поражен, что потерял дар речи. Только через некоторое время он смог произнести:

— Если я не ошибаюсь, вы возглавляете это учреждение, сэр?

Сэр Льюис склонил седую голову.

— Более или менее, юноша. Что вас сюда привело? Проходите же в офис, не стоит делить наши откровения с подставкой для зонтов.

Уже в офисе Дэнни вкратце рассказал о том, что с ним произошло, упуская некоторые уж очень невероятные детали, то есть примерно то же, что и Шону. Сэр Льюис молчал, пока Дэнни не закончил говорить. Потом он спросил:

— Вы разговаривали еще с кем-нибудь по этому поводу?

— Да почти со всеми, — признался Дэнни. — Даже с фортианцами и СВЧ-типами из университета.

Сэр Льюис отогнал призраков доктора Райна взмахом трубки.

— Вы не узнаете ничего путного от этого сброда, уверяю вас. Они даже не понимают, что вы можете оперировать такими тонкими вещами, как психические проявления, так же легко, как они отдают приказы собакам. У этих феноменов свои законы, и они упрямо не хотят показываться нам.

Дэнни почувствовал себя не в своей тарелке. Какую цель преследовал сэр Льюис, выдвигая этот старый довод? Дэнни решил не спрашивать. Трудно не благоговеть перед живой легендой. Вместо этого он сказал:

— Звучит убедительно. Я бы хотел знать, как можно контролировать это… ну, эти силы. Тот способ, которым они проявляются, уж очень неудобен. Я уже потерял работу и подозреваю, что скоро меня ждут еще большие неприятности.

«Похоже, — добавил он мысленно, — я точно выиграю в этом году золотую медаль за умалчивание истины».

— Я искренне вам сочувствую, — степенно произнес сэр Льюис. — Полагаю, вам стоит остаться у нас на обследование, пока мы не определим природу сил, с которыми вы столкнулись. Мы можем комфортабельно разместить вас, и тогда у нас будет возможность изучать эти проявления сразу, как только они появятся. У нас есть средства, поэтому вам не надо будет беспокоиться о работе. К тому же вы будете, так сказать, вне улицы, а значит, в безопасности.

— Это очень великодушно, — сказал Дэнни, — но, к сожалению, мне нужно столько сделать, чтобы напасть на след, что я не могу сейчас терять время. Я не преувеличу, если скажу, что мои мысли в полном беспорядке. Может быть, немного попозже?

— Конечно, как вам удобно, — ответил сэр Льюис. — Давайте я запишу ваш адрес. Постараюсь прислать вам литературу, может быть, что-то будет для вас полезно.

— Спасибо, — сказал Дэнни.

— Вам спасибо, мистер Кейден. Пожалуйста, звоните мне. Возможно, я смогу вам чем-то помочь. Думаю, вы скоро обнаружите, что ситуация, в которой вы оказались, еще больше усложнится.

— Вероятно, так и будет, — спокойно ответил Дэнни.

Глава 7

Звонки и ответы на них

В метро, по пути к дому, Дэнни пролистал свежую газету. Он сразу же открыл страницу, посвященную финансам, но не обнаружил там статьи о «Международной пшенице» — она переместилась на первую полосу. «Пшеница» получила обвинительный акт, и рынок уже упал на три пункта. Эксперты начали беспокоиться.

Вот оно, доказательство!

Дэнни обрадовался, что отправил письмо.

Сегодня уже слишком поздно, чтобы снимать со счета свою прибыль от спекуляции, но в понедельник деньги можно будет получить. Их хватит надолго. Однако почему бы этому дару предвидения не поработать на скачках? Разве нельзя контролировать это чертово видение будущего?

Он одержал победу, но ее никто не видел.

Когда Дэнни подъехал к своему дому, в вестибюле стояла небольшая группа жильцов. От них, как только Дэнни прошел в дверь, отделился полный, хорошо одетый мужчина, в котором Дэнни не сразу узнал своего квартирного хозяина. Женщины подались назад и зашептались.

— Мистер Кейден, могу я поговорить с вами наедине?

— Конечно, — сказал Дэнни. Они прошли во внутреннюю дверь, оставив женщин перешептываться в вестибюле.

— Боюсь, я вынужден просить вас освободить вашу квартиру, — объявил хозяин, когда они оказались на лестнице. — Я считаю себя человеком широких взглядов, мистер Кейден, но большинство из моих квартиросъемщиков принадлежит к среднему классу и придерживается довольно строгих правил поведение. Они считают недопустимым присутствие молодых женщин в квартире холостяка.

Сначала Дэнни даже не задела эта помпезная фраза. Он не придал ей большого значения.

— Молодых женщин? — переспросил он.

— Может быть, мне следовало выразиться в единственном числе, но я предвосхищаю события. Мне позвонила миссис Тафури из квартиры восемь А, и сообщила, что ваша квартира стала источником беспокойства, — нараспев продолжал хозяин. — Насколько я понял ситуацию после удаления несовпадений из рассказов разных жильцов, миссис Тафури видела, как молодая леди подъехала на такси и затем вошла в дом. Миссис Эмерсон из шесть Д слышала, как к вам звонили в дверь, после чего — через несколько минут — молодая леди поднялась по ступенькам и вошла к вам в квартиру, воспользовавшись ключом. — Он глубоко вдохнул, прежде чем начать следующее предложение. — Позже управляющий, человек проверенной и, я бы сказал, непререкаемой честности, которому позвонили по телефону, чтобы он починил текущий кран — несуществующий кран, должен добавить, — доложил мне, что ключ отсутствует. Именно тот ключ с доски на вахте, на котором был номер вашей квартиры. И в довершение всего, миссис Шенбрун, которая живет в квартире под вами, слышала, как кто-то ходит над ней, а поскольку она почти глуха и интересуется спиртными напитками, то когда она позвонила в контору с заявлением, что к ней явился призрак, мы этому не поверили, но сделали определенные умозаключения. В то же время управляющий сделал запрос о ключе и был проинформирован миссис Флорес из два Б, что…

Дэнни услышал достаточно. Он рванулся вверх по ступенькам, оставив хозяина выпутываться из паутины сложноподчиненных предложений. Необъяснимо, но его рука дрогнула, и бородка ключа стукнула по замку.

Ну да, конечно, девушка была там. Она смотрела на него с настороженностью, не двинувшись с места ни на дюйм при его появлении. Дэнни хлопнул дверью, закрыл ее на ключ и на щеколду. Через секунду дородный напыщенный осел заколотил в тонкую дверную панель.

— Двадцать четыре часа! — воскликнул хозяин. — Предупреждение о выселении! Приличный дом! Мы не потерпим! Закон и порядок! Вы слышите?

— Ага, — сказал Дэнни. — Я съеду. Проваливайте. Вы моих пауков разбудите.

Из-за закрытой двери раздался придушенный возглас.

Дэнни взглянул на девушку. Она сидела в его любимом кресле, куря одну из длинных сигарет, которые он обожал. Стеклянный мундштук лежал на телефонном столике позади нее. Она взирала на Дэнни с холодным удивлением.

— Что вы здесь делаете? — прорычал он.

— Вас жду, — ответила она. — А если вы спросите, откуда я знаю ваш адрес, так я подслушала, как вы давали его водителю такси, когда уезжали от моей тетушки.

— Не похоже, чтобы у вас хватило присутствия духа, чтобы подслушать даже сигнал воздушной тревоги.

— Если мне что-то нужно услышать, я услышу, а если мне что-то понадобится, я это получу. В первом случае, вас адрес. Во втором случае, ваши секреты. Кстати, меня зовут Марла.

— Дэнни Кейден, — машинально представился он. — Какого черта! Спасибо, пусть мои секреты останутся при мне. Что вам на самом деле от меня нужно? Вы ворвались в мою квартиру, и теперь у меня из-за вас неприятности.

— С вашими талантами, — ответила она обманчиво сладким голосом, — я уверена, что вы можете найти неприятности на пустом месте. А я хочу не упустить возможность увидеть, как вы это делаете.

— Черт бы вас побрал. Вы быстро сейчас уберетесь из моей квартиры, или я вас отсюда вышвырну.

— Вы этого не сделаете, — сказала Марла. — Я закричу. И вы попадете за решетку. А это не очень-то здорово.

Он изумленно уставился на нее.

— Это что — шантаж? У меня нет денег, а сейчас я не дам и двух центов за обвинение в изнасиловании. У вас ничего не получится. Вы и так уже нанесли максимальный урон моей репутации среди соседей.

— Не нужны мне ваши деньги. У вас есть кое-что намного более ценное для меня. И ваши личные тайны мне ни к чему, мне нужны профессиональные. И не сердитесь на Марлу, Дэнни. Она славная девушка. Вы знаете так же, как и я, что профессиональный маг имеет в виду под «тайной». А вы профессионал, и один из лучших. Судя по силе ваших эффектов, я бы сказала, что вы учились у Ферстона, хотя вы и слишком молоды, чтобы быть его учеником.

— Вы заблуждаетесь. Я видел Ферстона всего один раз, мне тогда было семь лет. Он засунул мне в рот колоду карт и порезал мне губы. Я был одним из тридцати детей на сцене. Так что вам нужно?

— Я хочу знать, как вы проделали тот трюк: подняли стол и стул. Вы сделали это без каких-либо явных приготовлений и в месте, которое до этого никогда не видели. Никакие известные мне трюки не выдерживают сравнения с тем, что вы сделали. Что еще вы умеете делать?

— Если я высуну язык, — сказал Дэнни язвительно, — то могу ворковать, как голубок. — Он приготовился продемонстрировать этот фокус, когда понял, что для этого надо не только высунуть язык, но и скрутить его трубочкой, словно табачный лист в сигаре. И хотя он весело проделывал это перед многими девушками, ему вдруг расхотелось высовывать язык перед Марлой. — А что касается того, что я немножко покружил вашу мебель, я сам мозги свернул набекрень, пытаясь понять, как мне это удалось. Для меня это такой же большой секрет, как и для вас. Когда я выясню, как это делается, я буду тренироваться на вас: расстегивать вам молнию на брюках, а также завязывать шнурки морским узлом. Теперь вы уйдете?

— Ни в коем случае. Я не уйду, пока не узнаю вашего секрета. Вы большой лжец, Дэнни, но я видела Даннингера и не верю в духов.

Дэнни опустился в кресло-качалку и тут же резко встал. Вид нейлоновых чулок, который открылся ему с этого места, не способствовал сосредоточенным размышлениям. Он прошел к раковине, чтобы вымыть руки.

— А как же ваша тетушка? — спросил он в отчаянии.

— Эта старая карга? — презрительно расхохоталась Марла, так, что кресло заскрипело. — Она топчется на месте — использует старые знания и не хочет учиться ничему новому. Марла другая. Она из тех умненьких сосунков, которых не проведешь занудными фокусами Гудини. Я поняла, как только увидела ваш трюк, что это совершенно новый метод, и я от вас не отстану.

Скрип раздался снова, и она добавила:

— Даже если мне придется выйти замуж.

— Понимаю, — отозвался Дэнни. — Интересно, как вы додумались до этого. Я не хочу портить вам вечер, Марла, но вы должны уяснить себе, что мне нечего продавать, даже за такую цену.

Внезапно у него закололо в груди, и ему пришлось остановиться на минуту.

— Или же вы, возможно, заключите сделку сами с собой, если это вас утешит.

— Нет, не утешит, — откликнулась девушка, раздельно произнося слова. — Я пришла сюда не спать с вами. Если бы мне только это было нужно, я бы сразу сказала. Если я позже решу, что мне этого хочется, я буду с вами спать, и если вы после этого предложите мне свой секрет, или Тадж Махал, или двадцать пять центов, я раздавлю вас, как гнилой мандарин. Я говорила о том, что хочу выйти за вас замуж, прежде чем вы перевели разговор на другую тему.

— Ну конечно же, вы не спите со своими мужьями. Вы просто едите их.

— Вы такой же мерзкий, как и все американцы. Если мне понадобиться подписать брачный контракт с вами, я подпишу. Вам тоже придется его подписать. Боже упаси, если вы не сделаете этого, — и к тому же если вы не уберете вашу постель. Держу пари, вы неделями белья не меняете.

Дэнни уже приготовился возразить, что менял белье не далее как пять дней назад, когда кто-то резко постучал в дверь.

— Убирайтесь, — рявкнул Дэнни. — Я уже сказал, что съеду. Пошел вон!

Снаружи воцарилось удивленное молчание. Затем стук раздался снова. Очевидно, это был не квартирный хозяин. Дэнни осторожно повернул замок, отодвинул щеколду и выглянул в дверной проем.

Стоящий за дверью человек был одет в серый деловой костюм и серую фетровую шляпу. Выглядел он, как отставной бухгалтер-ревизор.

— Мистер Кейден?

— Это я.

— ФБР, — сказал пришедший, открывая бумажник. Удостоверение подтверждало аббревиатуру. Дэнни молча посторонился, пропуская его вперед.

— Спасибо. Мне нужно с вами поговорить. Похоже, у вас неприятности, мистер Кейден.

— Когда об этом напишут в газетах, я сохраню вырезку. Что на этот раз? Только не говорите, что мой квартирный хозяин решил воспользоваться актом Манна!

Лицо Марлы мгновенно застыло. Она бесстрастно наблюдала, как за окном сгущаются сумерки.

— Нет, мистер Кейден, ваша личная жизнь нас не интересует. Я здесь по поручению Комиссии по ценным бумагам, а также по заданию ФБР. Полагаю, что вы были слишком молоды, чтобы застать крах двадцать девятого года, но нас беспокоит, как бы он опять не разразился. Игроки, которые хотят, чтобы снова произошел обвал, и граждане, которые проводят подобные операции, даже не подозревая о том, чем это грозит, быстро привлекают наше внимание.

— И чему я обязан, что попал в эту категорию? — осторожно спросил Дэнни.

— Ваши действия сегодня показались нам, мягко говоря, подозрительными, — заявил фэбээровец, усаживаясь в кресло-качалку и кладя ногу на ногу. Он даже шляпу не снял, но она выглядела на нем так естественно, будто была его неотъемлемой частью. Агент бросил одобрительный взгляд на колени Марлы, прежде чем продолжить, с таким видом, будто обладал всем, что ни есть в мире:

— Ваши экс-работодатели рассказали, что вы раскрыли секретное обвинение министра юстиции против «Международной пшеницы» не только до даты обнародования этого решения, но и даже до того, как был составлен циркуляр. Сегодня мы обнаруживаем, что вы оказались единственным инвестором на бирже, прищемившим «Пшеницу», когда после обвинения начался обвал акций; вы и еще несколько непрофессионалов, которые следуют любой примете, включая астрологию, — но вы единственный наносите страшный урон. Такая проделка делает честь даже бывалому спекулянту — не то что одиночке, который впервые сыграл на бирже — а у нас не было записей о том, что вы принимали участие в подобных сделках. Даже ваш брокер признал, что никогда о вас раньше не слышал, только разве когда вы учились в колледже. — Он приподнялся в кресле, чтобы расширить обзор. Марла тоже слегка приподнялась. Дэнни не мог точно сказать, что заставило их так сделать, но он был готов поклясться, что внимание фэбээровца было сосредоточено явно не на его обязанностях — и что движение девушки не дало ему возможности увидеть ни на квадратный миллиметр больше того, что Марла сочла нужным дать ему увидеть.

Дэнни был необъяснимо польщен.

— Вот уж не знал таких подробностей, — сказал он. — Если я совершил преступление, пожалуйста, предъявите обвинение. А то у меня есть другие дела.

Фэбээровец вежливо засмеялся, по-прежнему не удостаивая Дэнни взглядом.

— Умные игроки редко совершают преступления, — сказал он. — Иногда нам приходится обвинять их в нарушении акта Шермана. Когда нам не удается это сделать, мы вызываем их в суд в качестве свидетелей.

— Свидетелей чего?

— Ну, нарушения акта Шермана или акта Робинсона — Пэтмена, если уж очень нужно выйти за рамки дозволенного. Вы меня не слушаете?

— Так же, как вы на меня смотрите.

— Ах, извините, мистер Кейден. Ваша юная леди красива, вам должно быть лестно.

Дэнни упер руки в бока. Ехидная болтовня этого ненормального агента начала обретать смысл, и ему потребовалось максимально точно выяснить, что происходит. Конечно, тот факт, что министерство юстиции планировало держать в секрете обвинение до официального предъявления, был решающим. Если бы Дэнни преждевременно не вынес этот факт на страницы «Кроникла», обвинение не вызвало бы нежелательного эффекта на рынке.

И то, что упавшие в цене акции «Пшеницы» нашли только одного инвестора — его самого, — уже отбросило компанию на грань банкротства, к тому же это откликнется по всей Уолл-стрит и в правительстве и ввергнет всех в панику. Подобная тактика использовалась во время скандалов Захарова и Инсулла.

Но Дэнни, в отличие от Сэмюэля Инсулла, не был старым и раскаивающимся изгнанником и не мог ожидать сочувственных статей в желтых газетах, или, как Тейлор любил их именовать, «гадюшниках». Если окажется, что в «Пшенице» действительно планировали манипулировать рынком вопреки обвинительному заключению, о котором компания должна была знать, то Дэнни станет козлом отпущения, что будет большим сюрпризом как для «Пшеницы», так и для самого Дэнни. Его заживо загрызут биржевые волки.

Дар предвидения, похоже, заготовил ему еще одну ловушку.

— Так вы меня арестовываете? — спросил он удрученно.

— Ну да, временно. Вы привлечены судом в качестве свидетеля по делу о фиксации цен, о нарушениях правил, установленных Комиссией по ценным бумагам, и к тому же о возможных нарушениях актов Шермана и Робинсона — Пэтмена. Юридически вы ни в чем не обвиняетесь. Мы просто хотим узнать о вас побольше и постараемся проверить то, что мы узнаем. Так что вы не арестованы. Просто задержаны до выяснения обстоятельств.

— Как бродяга по обвинению в бродяжничестве.

— Ну да, примерно так. Однако вам потребуется адвокат. Лучше наймите хотя бы одного. Мы в вас заинтересованы больше, чем в каком-нибудь бродяге. — Фэбээровец слегка подвинул качалку. Похоже, этот маневр не принес ему больших успехов.

— Что это для меня значит, в смысле, что мне можно и что нельзя делать?

— Это означает, что суд хочет быть уверенным, что сможет найти вас по этому адресу. И это все. Ожидается, что вы наймете адвоката и будете жить здесь, пока вас не вызовут. А вас вызовут в течение нескольких дней, я так полагаю, поэтому не выходите никуда, не предупредив, куда идете. Но я бы на вашем месте вообще никуда не ходил, мистер Кейден. Если вы выйдете на улицу, то рискуете попасть за решетку. Ах да, кстати: мы уже приняли меры к тому, чтобы заморозить ваши счета.

— Я не могу получить деньги?

— Нет. Мы не вполне уверены, что они действительно ваши. Они могут принадлежать нескольким не очень крупным инвесторам, которые в праве рассчитывать, что с их сбережениями будут обращаться честно.

Неожиданно, не глядя на фэбээровца и не меняя позы, Марла сказала:

— Вот ведь воровская шайка!

Фэбээровец с сожалением бросил взгляд на ее бедра и встал.

— Прошу прощения, мисс, — произнес он голосом, в котором послышались человеческие нотки. — Это моя работа.

Марла не ответила. Дэнни молчал. Фэбээровец наконец удостоил его взглядом, не то чтобы недружелюбным, просто не очень заинтересованным. Глаза у него были пустыми и невыразительными.

— Не мне судить, виновны вы или нет, мистер Кейден, — заметил он. — Вы выглядите порядочным человеком. Если это действительно так, вам лучше не дергаться. Если вы нарушите обязательство, суд сочтет это доказательством вашей вины. Не выходите из дома, и все будет в порядке. Если вы все сделаете как надо, то и окажетесь на высоте. ФБР предоставит вам услуги адвоката, если вы не можете это себе позволить. — Он внезапно повернулся и улыбнулся Марле, но она все еще смотрела в темное окно. — Если честно, я не могу себе представить, чтобы человек вашего возраста мог оказаться злым гением, как считает КЦБ, — у вас просто недостаточно опыта. Стойте на своем, что бы ни случилось, и вы очистите свое доброе имя.

— Спасибо, — вяло отозвался Дэнни. В последнее время он слишком часто говорил «спасибо» по поводу и без повода.

— Не стоит. — Агент оглянулся на Марлу, пожал плечами и вышел. Хлопнула дверь.

Марла шевельнулась. Она встала и прошла к окну, в которое смотрела в течение всего разговора с агентом. Дэнни решил не анализировать эту перемену. Он благодарно опустился в большое кресло и опустил голову на руки.

Ему пришло в голову, что, похоже, он большую часть жизни провел, съежившись в этом кресле и размышляя, что делать дальше. Но теперь изгибы подлокотников, спинки и сиденья олицетворяли тупик. Он не может уйти и не может остаться.

Может быть, ему удастся убедить хозяина, что причины, по которым он хочет, чтобы Дэнни съехал, менее весомы перед предписаниями ФБР. Но, хотя вероятность успеха этого предприятия была довольно велика, Дэнни отклонил эту мысль. Этот путь вызвал бы еще больше толков среди соседей.

«Вы слышали? Этот мистер Кейден из пять Д водил в квартиру женщину, а теперь за ним пришли из ФБР. Говорят, он не имеет права покинуть здание. Заперся в комнате, вот что я слышала. Я всегда думала, что с ним что-то неладно. Он слишком много читает, а это вредно, быстро можно свихнуться. И с детьми он странно себя ведет. Говорят, он держит пауков. Ни за что бы не въехала в его квартиру. Он коммунист, вот мое мнение. Если нет, то при чем тут ФБР? Если мужчина постоянно ходит, уткнув нос в книжку, это непременно на нем скажется. Из книжек берутся всякие идеи. И даже такой с виду приличный молодой человек не избежал их влияния».

Дэнни поразился, как этот не слишком дружелюбный приговор перерос в яркую, живо возникшую в его воображении картину. Его бессознательное хваталось за соломинку.

Нет, его бессознательное было здесь ни причем. Разговор продолжался, даже после того как он постарался выбросить его из головы.

«Дэвид, закрой дверь хорошенько. Он иногда приходит домой рано и…»

Дэнни догадался, кто говорит: дешевая бабенка, живущая в другом конце коридора. Он в отчаянии схватился за голову. Еще только телепатии ему не хватало!

Но он тут же понял, что уже слишком поздно. В доме знали о ФБР, слухи распространялись со скоростью света. Если бы на Марсе были домохозяйки, и там бы судачили о нем. И подобные сплетни вполне могли вызвать интерес журналистов — само упоминание о ФБР могло привлечь к нему целую толпу писак.

Такого оскорбления ему не вынести: он больше не может так оставаться. И завтра он пойдет к Тодду. Но ему же нельзя выходить. Суд запретил. И КЦБ заморозила его счета…

Дэнни чувствовал себя как крыса в ловушке. Он был в отчаянии от постоянных неудач, на грани ужасного нервного срыва. Голоса исчезли, но голова болела ужасно. Напряжение от попыток справиться со сверхъестественными и непредсказуемыми эффектами истощили его жизнестойкость, и конца этому не предвиделось.

Пси-способности росли в нем, росли, как любой другой талант, увеличивающийся от практики. Дэнни вспомнил, что говорил его учитель музыки двадцать лет назад, когда он с отвращением учился играть на виолончели. «Практика дает совершенство, — говорил он. — Но может также прикончить».

Марла повернулась и посмотрела на него; взгляд ее стал более мягким.

— У тебя неприятности, да? — спросила она. — Похоже, Марла поставила не на ту лошадь.

— Дверь не закрыта, — сказал Дэнни. — Забирай свою ставку и отправляйся домой.

Она тряхнула головой.

— Теперь ты от меня не избавишься, Дэнни. Я остаюсь. Расскажи, что с тобой случилось.

— Ох, ради Бога…

— Нет, только для того, чтобы тебе полегчало. Я не обещаю верить каждому твоему слову, но тебе просто необходимо высказаться.

Дэнни покорно рассказал и про «поисковые трюки», и про выигрыши в лотерее, и про Эмерса, стараясь быть кратким, частично из-за усталости, частично из-за презрения к тому, о чем рассказывал. Он хотел побыстрее закончить, поскольку вся эта предыстория смыкалась с тем, что с ним произошло за последнее время.

— Когда я учился в старших классах, — сказал он вдруг, — моя родня просто помешалась на игре в бридж с пятью мастями. Тогда эта игра на какое-то время захватила всю страну, хотя ни в какое сравнение не шла с канастой. Кроме обычных червей, крестей, треф и бубен, там была еще одна масть — орлы.

— Короны, — перебила его девушка. — Я знаю эту колоду. Однажды я купила одну. Думала, что пятая масть пригодится для карточных фокусов, если бы мне вздумалось ими заняться, но я так ее ни разу и не использовала. Эта масть называется «короны».

— Может быть. Если она называлась «короны», держу пари, что ты купила колоду до бума. Возможно — игра была придумана в Европе, и, когда началось сумасшедшее увлечение ею, какой-то патриот решил, что игра будет продаваться лучше, если назвать пятую масть «орлами». Как бы ее ни называли, долго она не протянула. Я и сам считал, что она лучше подошла бы для покера, но не для строгого покера, а для всяких его сложных разновидностей, в которые превращается покер, когда в игре участвуют женщины. (Кроме этой, подумал он. С первого взгляда он понял, что в этой девушке сосредоточены и покер со старшей и младшей рукой, и джек-пот с возрастанием, и «плюнь в океан»[63]).

— И ты «орел»?

— Точно, я «орел», — подтвердил Дэнни. — Мало чести, сумасшедшая карта в капризной масти. Валет «орлов» собственной персоной; все для всех и ничего для себя.

— Я все же предпочитаю называть эту масть «коронами», — сказала Марла. — Я рада, что ты мне это рассказал. У меня даже появилась моральная причина здесь остаться — теперь, когда ты действительно в трудном положении. Конечно, если я тебе нужна. Мне нравится игра с неравными шансами. Если в ней выигрываешь, выигрыш получается сумасшедший.

— Ага, — подтвердил Дэнни. — К черту этот разговор о лошадях. Я бы лучше…

Он захлопнул рот — слышно было, как щелкнули зубы, — и стоял неподвижно, ошеломленный.

— Подожди-ка, — наконец произнес он. — Подожди-ка минутку. Я сказал: «я ставил на деньги». Но я ведь ставил на лошадей.

— А какая разница?

— Огромная. В одной книге Райна говорится, что благодаря сверхчувствительному восприятию точность возрастает с увеличением числа вещей, которыми манипулируешь.

— Здорово. Только я не понимаю.

— И не должна. Так ты остаешься? Ладно, ты можешь пригодиться. Сколько у тебя денег?

Она тревожно застыла и сказала насмешливо:

— Постой, малыш. Ты имеешь дело с Марлой. Она кое-что соображает, если помнишь. Здесь нет лошадей — здесь квартира.

Он почти ее не слышал.

— Множество одинаковых объектов — вот в чем дело. Не лошади — они все со своим особым характером, все уникальные комбинации. А вот долларовые купюры почти одинаковы. Нас не волнуют действительные результаты скачек; предсказать их — трудная математическая проблема. И держу пари, что с помощью парапсихологии с ней не справиться. Но мы можем проследить за потоком денег — только за одними долларовыми купюрами — в любой букмекерской конторе.

— Ты несешь чепуху.

— Я? — Он иронично усмехнулся. — Ты ведь хотела изучить, как я работаю, да? Ну так вот, у тебя есть такая возможность. — Он достал одну из оставшихся у него купюр и отдал ей. — Положи это в свой кошелек. Добавь что-нибудь из своих денег. Для этого фокуса нам не потребуется расписание заездов или клички лошадей. Вот смотри…

Он встал и подошел к окну, устремив невидящий взгляд через стекло и вспоминая вращение миллионов мельчайших искр на поверхности своего мозга. Секундой позже память соединилась с реальностью, и его голова загудела от боли.

Дэнни не обращал на нее внимания. Он потянулся за карандашом, натолкнулся рукой на раковину, и его пальцы коснулись куска мыла, углом которого он нацарапал цифры на оконном стекле.

— Чертовщина какая-то.

— Заткнись и смотри сюда. Сделай свои ставки вот в таком порядке на любую лошадь. Поняла? Когда ты сделаешь возврат восемнадцать к одному на четвертой ставке — а ты сделаешь — повтори шестую ставку дважды. Затем повтори первую ставку, затем подожди двузначного возврата на девятой ставке, так, и…

Девушка нашла карандаш, помусолила грифель стала списывать ряд написанных на стекле цифр на ткань своего платка.

— Я не слабоумная. Уж за числами могу проследить. Если будешь болтать под руку, я сделаю ошибку.

— Ладно.

Она бросила карандаш на телефонный столик.

— Вот. Не знаю, почему я это делаю. Но только не из-за любви.

Она положила купюру Дэнни в кошелек и исчезла за дверью. У Дэнни мелькнула мысль, увидит ли он ее еще когда-нибудь, но почти сразу же со спокойной уверенностью ответил себе, что для этой девушки любой подарок окажется слишком мал, чтобы ее удовлетворить, и ничего с этим не поделаешь.

Затем он сразу о ней забыл. Прегрешение, которое изумило бы его, если бы он его осознал. Вдруг его неистово потянуло к библиотечным книгам, которые он принес домой, и он принялся листать страницы со скоростью, при которой невозможно было рассмотреть их содержимое, или вдруг останавливался, чтобы прочитать параграф, или четыре страницы подряд, или одну страницу без всякой последовательности и плана. Крошечные искры еще струилось по извилинам его мозга, и он действовал по их указанию, словно ведомый невидимым поводырем.

Под стрекалом этого жестокого сверхчувствительного библиотекаря он сразу же отбросил книгу Тиррелла, хотя рациональная часть его мозга этому противилась. Работа содержала массу важной информации, но из нее мало что годилось для разрешения стоящей перед ним проблемы. Он не представлял, каким образом, но он это знал точно. Новую книгу Райна он уже читал и, кроме того, рассчитывал, что Тодд тоже ее знает прекрасно. Литтлтон дал ему историю вопроса, которую он прочитал с фантастической скоростью, — не осознавая, что на самом деле он просто листал страницы, тратя на прочтение каждой не более двух секунд, пока не закончил раздел, — и несколько больше на то, чтобы без особого успеха применить к тому, что искал. Книга Гудини, как Дэнни и подозревал, оказалась для него совершенно бесполезной.

«Опыт со временем» в конце концов направил его по следу. Он вскочил с дрожью тревоги, когда наткнулся на решающую главу, вспомнив, как близко он подошел, пропустив книгу Данна, затем должен был сесть снова, чтобы справиться с головокружением. Потом пробежал две работы Успенского, очень обширные и наполненные невероятно наивным оккультизмом. Обе — особенно более поздняя, которая находилась в его собственной маленькой библиотечке вот уже год и которую он так и не прочитал, — дали неожиданный результат.

Он снял телефонную трубку и назвал телефонистке домашний телефон доктора Тодда. Спустя некоторое время тот ответил сонным голосом. Дэнни быстро начал говорить, переводя дыхание только тогда, когда ему нужно было сделать паузу между предложениями. Он говорил около двух минут, пока его не прервал Тодд, голос которого потрескивал, как бекон, поджариваемый на сковородке.

— Постойте, Дэнни, я что-то не понял. Вы что, прочитали эти книги за последний час?

— Не все, только часть из них. Другие читал в библиотеке. К тому же я не читал все подряд, только просматривал. Но я уверен, что все понял.

— Я тоже все понял. Мне эти книги очень хорошо знакомы. Ненужной информации в них предостаточно. Если вы сумели усвоить малую толику полезной информации за один или пять часов… У вас болит голова?

— А что? Да, сейчас очень сильно болит. Тодд хмыкнул.

— Я так и думал. Другая подкорковая область вступила в игру. Так вот, вы эти книги совсем не читали — вы запечатлели их содержимое в своей памяти с помощью СЧВ, сами того не подозревая. Ладно, Дэнни, я сейчас этим займусь. У вас есть карандаш?

Дэнни пошарил по карманам, затем увидел, что у лежавшего рядом с телефоном карандаша сломан грифель. Тогда он перенес телефонный аппарат к темнеющему окну, стер рукавом нацарапанные на нем цифры и взял кусок мыла.

— Говорите.

Тодд быстро продиктовал ему список оборудования. Дэнни нацарапал его на оконном стекле.

— Все это можно получить у Отто Майнера, кроме осциллографа. Чтобы достать его, позвоните по номеру БА 7–8333 и говорите с тем, кто возьмет трубку. Ваш лошадиный трюк окупится, Дэнни, так что у нас будут деньги. Если все же денег не окажется, позвоните мне снова и… нет, к тому времени я уже буду у вас. В таком случае я получу материал из университета. Но если мы сможем купить новое оборудование, это нам поможет.

— Принцип Гейзенберга?

— Вот именно. В физике хорошее оборудование — залог результата. В парафизике экспериментатору также без него не обойтись. Но не будем отвлекаться. Мы должны получить ответы на все вопросы еще до наступления утра.

— Хорошо, — сказал Дэнни. Он положил трубку и обшарил стол в поисках другого карандаша. Вместо него он обнаружил шариковую ручку с остатками пасты. Кое-как он все же умудрился ею писать. Он уже заканчивал копировать список с оконного стекла, когда в дверь три раза постучали тяжелыми, требовательными ударами.

Стиснув зубы, он открыл дверь и был ослеплен буйством ярких красок, за которыми не мог вначале никого разглядеть. Только когда он вгляделся пристальнее, масса перед ним приобрела некую форму.

Субъект, стоявший в дверях, был ростом шесть футов и семь дюймов. Дэнни никогда еще не приходилось видеть человека с такой странной, напоминающей овал фигурой: обширные, как у слона, бедра, которые равномерно суживались к маленьким ступням, пузатый живот, грудь обычного объема, плечи узкие, хотя предплечья выглядели толстыми — то ли от мускулов, то ли от жира, то ли от того и другого вместе. Незнакомец был облачен в фиолетовую блузу, перепоясанную красным кушаком. Его голова, повязанная пестрым головным платком, покачивалась из стороны в сторону. Неправильные черты смуглого лица невольно вызывали улыбку.

Незнакомец уставился на Дэнни, а затем вдруг взревел:

— Где моя сестра?

Господи, подумал Дэнни, ну и семейка.

— Ее здесь нет, — сказал он. — Не кричите, соседей разбудите.

Огромный верзила ввалился в комнату, оттолкнув хозяина с дороги с неуклюжей легкостью слона, не обращающего внимания на ветки деревьев.

— Она здесь, — прорычал он. Дэнни захлопнул дверь. — Я узнал это от мадам Зазы. Она сначала чихнула, потом сказала — значит, это правда. В нашей семье нет вранья вот уж тыщу лет. Где она?

— Говорю вам, ее здесь нет. Она действительно была, но ушла.

— Ты обидел, я пришел защищать, — прорычал гигант немного тише. — Она пришла сюда, она, может, вернется. Я подожду.

Что у них за манера вваливаться в чужой дом! Дэнни покачал головой. Трудно было воспринимать всерьез этого персонажа из комической оперы, но этот человек обладал немалой физической силой и, несмотря на свою невероятно забавную наружность, представлял определенную угрозу, мог наделать неприятностей. Как его выпроводить?

— Не думаю, чтобы она вернулась, — сказал он осторожно. — Я ее не звал сюда. Она сама захотела прийти.

— Я подожду, — сказал гигант настойчиво, как будто не слышал Дэнни. От него сильно разило чесноком и дешевым вином.

— Ладно, — сказал Дэнни. — Если хотите ждать, ждите. Хотите выпить, чтобы скоротать время?

— Что?

— Я спросил, хотите выпить? Похоже, вы довольно долго без выпивки, а Марла, может, еще не скоро придет.

— Я выпью. Принеси.

— Не могу принести. И в доме никого нет. — Дэнни надеялся, что привратник спит. — Я вот что вам скажу. Сходите сами за выпивкой. На углу есть хороший бар.

— Ты иди и принеси. А я подожду.

— Не могу. Мне нужно поговорить по телефону. Вот. — Он пошарил по карманам, наконец вспомнил, что в маленьком кармашке оставалась одна купюра. Он не стал ее разворачивать. Конечно, сумма слишком мала, и через некоторое время верзила это обнаружит. Но на какое-то время от него можно будет избавиться. — Возьмите и купите в баре пару бутылок хорошего вина. Оттуда вы можете наблюдать за квартирой, если боитесь, что я сбегу. И заметить, когда вернется Марла, если она вообще вернется. Ну так как?

Гигант помялся, поморгал и взял деньги.

— А ты оставайся, — пробурчал он угрожающе.

— Конечно, куда я денусь. Давайте, двигайте, выпить хочется.

Гигант вышел. Дэнни прикрыл дверь, ожидая пока не стихнут шаги, и защелкнул замок. Это, конечно, не выход. Гигант может поднять адский шум, колотя в дверь, но Дэнни был уверен, что он не обнаружит, что денег не хватит не только на две, но даже на одну бутылку, пока не дойдет до бара и, скорее всего, там их и пропьет. Учитывая, что он, кажется, уже здорово нагрузился, ему нужно не так уж много, чтобы застрять в баре. Впрочем, у брата Марлы такая комплекция, что потребуется немало алкоголя, чтобы его насытить.

Дверь затрещала, как будто кто-то бросился на нее всем телом. Дэнни вздохнул и щелкнул замком.

— Ближайшее бедствие, — сказал он весело, — наступит через десять минут на четвертом ипподроме.

Глава 8

Эксперимент

Перед ним стояла Марла. Ее записная книжка вздулась и карманы жакета выпирали. Лицо у нее было очень оживленным.

— Я выиграла, — сказала она. — Мальчик, я выиграла. И не дожидаясь открытия ипподрома. Только поставила деньги и следовала твоим цифрам, и сейчас я богатая женщина. Теперь могу купить все иллюзионы, включая индийский канатный трюк.

— Как хочешь. Между прочим, я только что встретил твоего родственника.

— Что? Мою тетю? Она пришла сюда?

— Нет, твоего брата. Он следил за тобой. Похоже, его это здорово разозлило.

— А, бог с ним. Он не мой брат. Он сын Зазы. Это вымогательство. Они каждый раз стараются выяснить, где живет человек, с которым я встречаюсь. Именно из-за этого я ушла от Зазы. Он получил от тебя деньги?

— Каким образом? По счастью у меня оставался один бакс. Я отдал его ему на выпивку.

Она усмехнулась:

— Остроумно. Этим он сейчас и занимается. Ну, если он вернется, придется доказывать, что у меня не будет внебрачного ребенка.

— Не придется. Я дам тебе другую работу. Отнеси деньги в контору Отто Мейнера.

— А что там такое?

— Эта фирма занимается поставками научного оборудования. Их контора находится на углу Эдгертона и Пятой улицы за рекой. Сейчас она, конечно, закрыта, но на двери есть звонок для посетителей. Скажи, что тебя прислал доктор Тодд из университета. Его секретарь это подтвердит. Когда тебя впустят, заплати по счету и вернись сюда в их грузовике.

Марла, воинственно откинув голову, уставилась на него.

— Ты собираешься послать меня через реку ночью? — воскликнула она. — Ты что, не знаешь, что в это время работает только паром?

— Знаю, конечно. Я тебя сюда не звал. Если хочешь чему-нибудь от меня научиться, ты должна это заслужить. Да, и оставь мне половину денег. Тебе так много не потребуется.

— Скряга! Ладно, вот, бери. Если я простужусь и умру, это будет на твоей совести.

Она вышла. Дэнни снял телефонную трубку и набрал номер, который ему дал Тодд. Ответил вежливый голос, усталый, но приятный, явно принадлежащий человеку с врожденной культурой.

— Я от доктора Тодда.

— Да, я так и понял, — ответил незнакомец. — Только один Тодд знает, что я здесь засиживаюсь допоздна. Чем могу вам помочь?

— Мне нужен энцеллограф модели ЭУ, шестиканальный, по экстренному заказу.

— Вы как раз попали туда, куда следует. Кому мне выставить счет: Тодду, университету или вам?

— Мне. Вы можете отправить его наложенным платежом? — спросил Дэнни. Затем назвал адрес. — Сколько он стоит?

— С ценой определенная трудность. Дело в том, что мы ее подняли в конце месяца, но я выставлю вам старую цену, поскольку прибор предназначен для хорошего доктора. Это будет стоить две тысячи семьсот долларов.

Дэнни чуть не выронил трубку. Он подсчитал деньги, которые ему оставила Марла. Наконец сказал:

— А что если я заплачу половину сейчас, а остальное позже.

— Прекрасно. Я пошлю вам осциллограф через полчаса и насколько я знаю Тодда, он сразу же приступит к делу. Что-нибудь еще?

— Нет, это все, — сказал Дэнни. — Спасибо.

— Пожалуйста, звоните, когда что-нибудь понадобится. Я рад выполнить любой заказ. Спокойной ночи.

Дэнни, немного ошеломленный, повесил трубку. Это было его первая за многие годы встреча с редким видом людей, для которых вежливость была совершенно естественной. Если одно имя Тодда обладало такой силой, значит, он даже более известен, чем можно было предположить.

Дэнни ничего не оставалось делать, как только сидеть и ждать. Все закусочные были закрыты, но после пяти телефонных звонков он нашел одну и заказал там полдюжины сандвичей. Затем снова уселся в кресло и бездумно уставился на шариковую ручку.

Ровно через полчаса прибыл энцеллограф. Он представлял собой длинный высокий ящик на колесах, с двумя табло и самописцем сверху. Ящик был стальным, в зеленом хрустящем чехле. Дэнни тщательно исследовал его и прочитал приложенную к нему инструкцию, но его знаний электроники явно не хватало, чтобы с ней справиться. Тодд, остальное оборудование и сандвичи появились одновременно. Оборудование прибыло на трехтонном грузовике. Марла сидела сзади, свесив свои сногсшибательные ноги через задний откидной борт. Тодд наблюдал за ней через забрызганное окно, пока Дэнни расплачивался с посыльным из закусочной.

— Вот еще два бакса, — сказал Дэнни мальчику. — Один из них тебе. Другой для здоровенного типа с головной повязкой и красным поясом, который пьянствует в баре на той стороне улицы. Когда отдашь ему бакс, вернешься сюда, расскажешь, как он выглядит, и я отдам тебе твой.

— Сделаю, сэр, — заверил мальчик.

— Это ваша девушка, Дэнни. Хорошенькая. — Тодд выглядел явно заинтересованным.

— Я не встречал ее до сегодняшнего дня, — улыбнулся Дэнни, деловито жуя сэндвич. — Но могу с уверенностью сказать, что девушка ко мне привязалась. Она считает меня шарлатаном и хочет выяснить, как я это делаю, чтобы самой научиться.

Тодд улыбнулся.

— Ну, может, ей повезет, и она выяснит — при условии, что поймет. Я вижу, Генри прислал вам ЭУ.

— Вы имеете в виду эту вещь? Да. А кто он?

— Он президент «Рахм». Блестящий терапевт и один из самых трудолюбивых людей, каких я встречал.

— Он действительно много работает, если был там так поздно, — заметил Дэнни. — Думаю, ученые не часто бывают одновременно президентами компании.

— Да, но Генри не обычный ученый, вернее, не такой, как другие. А вот прибыла следующая часть. — Шофер терпеливо ждал, пока Тодд читал отметки на деревянном ящике. — Это резонатор. Лучше положить его на кровать. Я буду монтировать его последовательно в цепь, и ему не хватит места на столе.

Марла зашла в комнату с пакетом поменьше, тяжело дыша. Она со злостью посмотрела на Дэнни.

— Что мне с этим делать?

— Положи на стол, — предложил Дэнни. — Марла, это доктор Тодд из университета. Отдохни и съешь сандвич. Мы будем на ногах всю ночь.

— Я уже это поняла, — усмехнулась девушка. Она наблюдала с большим интересом, как Дэнни и Тодд распаковывают ее сверток. Маленький трансформатор был включен в стенную розетку, и от него Тодд протянул целую гирлянду непонятных электрических проводов.

Последний предмет, который выгрузили из грузовика, оказался самым громоздким. Это было операционное кресло, какие обычно используются для операций на мозге. Оно очень смахивало на зубоврачебное до того, как Тодд водрузил на него электродную коробку от энцеллографа. Сам энцеллограф он подкатил к дальней стене и установил справа от кресла, соединив кабелем с электродной коробкой.

— Эта штуку нужно заземлить, — бормотал Тодд. — по крайней мере, мы не должны экранировать пациента. То есть вас, Дэнни.

Монтаж обычного детектора лжи занял больше времени, и не каждый техник понял бы, что Тодд намеревается с ним делать.

— Вот так, для начала, — наконец сказал Тодд. — Потом можно будет внести изменения, если понадобится.

— Хорошо, доктор Тодд, подождите минуту, — попросил Дэнни. Мальчик из закусочной снова появился в дверях. — Ты нашел того парня?

— Нет, сэр. — ответил посыльный. — Хозяин бара сказал, что он разодрался с одним парнем и его выгнали. Он сказал, что тот здорово напился.

— Ох, черт, не нравится мне это, — пробормотал Дэнни. — Ладно, дружок, оставь себе доллар, который я дал тебе для него. Спасибо.

— Хорошо, спасибо вам, мистер.

— Он вернется, — сказала Марла мрачно.

— Я ничего с этим не могу поделать, Марла. Что теперь, доктор Тодд?

— Ну, для начала давайте снимем запись вашего телекинетического трюка, — сказал Тодд. — Расскажите только, какое вы испытывали ощущение.

Дэнни объяснил, насколько сумел, ощущение кружения и головной боли, которая его сопровождала. Когда он рассказал, как поднялся стол в прихожей медиума, глаза Тодда заблестели.

— Это эффект Блэкетта, — сказал он. — Вы сократили гравитационное поле каждого атома в столе. Отвесная центробежная сила от вращения Земли подняла стол, а силы Кориолиса заставили его передвигаться по потолку. Прекрасная демонстрация того, что до настоящего времени являлось только предположением.

— Атомы? Тогда, значит, те крутящиеся искры…

— Это, разумеется, электроны. Думаю, нам нужно попробовать с помощью этого оборудования дать вам сознательный контроль над психокинезом. Необходимо сделать вот что — внедрить полное сознательное понимание этого физического процесса в вашу кору головного мозга, и тогда мы сможем обнаружить связь между тем, что происходит у вас в голове, и психокинезом. Что вы знаете о силе Кориолиса?

— Она вроде центробежной, но заставляет объект при вращении сползать в сторону, а не вылетать.

— Именно. Сила, которая удерживала воду в крутящемся ведре мистера Ньютона. А теперь… — Он вынул из кармана пиджака обрывок бумаги, быстро нацарапал что-то на нем и сунул под нос Дэнни.

Там была написана формула: G = (2CP/BU)2. Дэнни некоторое время изучал ее.

— Я не чувствую разницы, — признался он.

— Вы знаете, что такое магнитный момент?

Дэнни постарался вспомнить физику, которую изучал в колледже.

— Дайте подумать… Это… ух, произведение силы магнитного заряда и расстояния между полями?

— Правильно. Ваш мозг как стальной капкан, Дэнни. А вы расточали свои силы в журналистике. А теперь посмотрим снова на уравнение. Магнитный момент — это P. U — это угловая кинетическая энергия, G — это гравитационная постоянная, и С — это инвариантная скорость света. Я хочу показать вам этой формулой, что магнитное поле является продуктом вращения вокруг оси и что притяжение — функция этого вращения. Теперь, если вы вспомните, что каждый электрон — это крошечный электромагнит и значение В как неопределенная поправка равно примерно 0,25…

Дэнни напрягся, стараясь сопоставить все факторы. Его мозг не привык к таким подсчетам, даже простая алгебра была для него темным лесом. Тодд, прищурив глаза, наблюдал за ним.

Хлоп.

Вдруг, как будто прямо перед собой, он увидел ответ. Цифры, конечно, а не вещество. Это было подсчитанное взаимоотношение. Он заморгал от изумления.

Тодд улыбнулся, глядя на него почти хищно.

— Сдвиньте что-нибудь, — предложил он.

Кусок мыла, лежавший на подоконнике, неожиданно соскользнул с него и, пролетев через комнату по пологой траектории, врезался в стену и упал в резонатор. Остатки от него стекали по обоям.

Тодд обошел кровать кругом и вытащил остатки мыла из аппарата.

— Полегче, — хихикнул он. — Постепенно вы научитесь контролировать свои способности. А пока прилагайте немного меньше силы. У вас сейчас такое усилие, что вы можете тащить упирающуюся свинью.

— Мне все же непонятно, — удивился Дэнни, — откуда появилась жидкость. И каким образом вырабатывается энергия, чтобы перемещать мыло?

— Вы сами вырабатываете энергию, Дэнни, — пояснил Тодд. — И значительную. Психокинез — это одна из высших форм деятельности человеческого мозга, которая очень изнурительна, если применяются длительные усилия. Те электроны, на которые вы воздействуете в первую очередь, — ваши собственные, в клетках вашего мозга. Вы проектируете результирующее поле на объект, который вы хотите сдвинуть, поскольку очевидно, что вы не телепортируете внутри вашего черепа. В результате — поднятие и движение объекта.

— Тогда вы тоже можете это сделать, доктор Тодд.

— Я старался последние пару десятков лет, — сказал Тодд с тихим смешком. — Мне не удается вызвать первоначальное ощущение — движение электронов у меня в голове. Ничего не происходит, вот что. Боюсь, у меня нет такого таланта.

Дэнни неожиданно почувствовал себя виноватым. Как получилось, что он так быстро овладел способностью управлять этой силой после краткого обучения, а этот человек, который в десять раз его умнее, положил многие годы на их изучение и вынужден отступить ни с чем?

— Не расстраивайтесь, — сказал Тодд, как будто он был телепатом. — Я способен изучать, а не совершать и прекрасно это понимаю. Давайте продолжим. Мы ведь только начали.

Дэнни вдруг повернул голову и посмотрел на Марлу. Она стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Во рту у нее застрял непрожеванный кусок сэндвича.

— Что случилось, Марла? Разве не это ты хотела видеть? Что тебя напугало?

Она с трудом двинула кистью руки; очевидно, это движение придало ей смелости, чтобы пошевелить всей рукой.

— Конечно, ты это сделал, — наконец сказала она. — Мне только сейчас пришло в голову, что ты действительно не обманывал. Я имею в виду, когда ты сказал, что не мошенничаешь в этом деле. Если это так, то все это ни черта не стоит. Это не нормально.

— Абсолютно нормально, — насмешливо возразил Тодд. — Люди, которые никогда не пытались заглянуть немного дальше своего носа, чувствуют тоже самое в отношении световых лет, Марла, но это не значит, что звезды не нормальны. Просто многие люди не в состоянии этого понять. А теперь, Дэнни, садитесь в кресло и давайте займемся сверхчувствительным восприятием. Я предупреждаю, что эта задача потруднее. У нас есть основания считать, что СЧВ отчасти не физическое явление. — Он вытащил шприц из пузырька с резиновой крышкой и ввел иглу в предплечье Дэнни. — Согните локоть. Пока мы работаем, у нас пойдет отслеживающий процесс.

— Что вы теперь собираетесь делать? — осторожно спросила Марла.

— Зарегистрировать мысли Дэнни, — пояснил Тодд, смазывая Дэнни виски и кружок на его лбу ваткой, смоченной в ацетоне. Дэнни сел в хирургическое кресло, и Тодд начал прикреплять серые липкие кружки к тем местам на голове Дэнни, которые он протер. — Ваш приятель навел меня на мысль, что энергия пси-механизма в целом может быть энергией бесконечно перекрывающихся функций Фурье, в которых нервные импульсы играют роль динамических переменных.

— Эй, полегче. Скажите мне все это человеческим языком.

Дэнни улыбнулся:

— Мне это так же не понятно, как и тебе, Марла. Я всего лишь предположил, что неиспользуемая часть человеческого мозга может работать не так, как серое вещество. Так называемое «течение времени», которое движется только вперед, — это миф, который мы сами взрастили. Люди не всегда таким образом осознавали себя во времени. Греки, например, считали, что они движутся спиной к будущему и что новые события появляются в настоящем сзади, точно так же, как мы видим появляющийся и удаляющийся от нас пейзаж, когда едем в поезде спиной по ходу движения. Некоторые племена американских индейцев вообще не воспринимают время как прошлое, настоящее и будущее, а только как своего рода беспрестанно изменяющееся настоящее, что нам трудно понять — настолько для нас это чуждо. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Думаю, да. Но какое это имеет отношение к ясновидению?

— Как раз имеет. Насколько я понимаю, ни один из этих способов осознания времени не рассматривает его в целом. Ведь на самом деле, все события — прошлые, настоящие и будущие — существуют вместе. Они не возникают в каком-то вымышленном настоящем и затем мгновенно исчезают снова, когда настоящее вдруг становится прошлым. Нам только кажется, что так происходит, потому что сознание наблюдателя движется среди этих событий и наталкивается на них только один раз.

Я вот что предложил доктору Тодду. Пси-механизм мозга может непосредственно воспринимать все это и воздействовать на события напрямую, в то время как серое вещество, кора головного мозга, не воспринимает их, поскольку разделяет время на прошлое, настоящее и будущее. Только то, что сформулировал доктор Тодд, — математический метод постановки той же самой идеи, который для меня так же не понятен, как и для тебя, — и я не вижу, как его можно понять. Вот для чего здесь доктор.

Девушка обдумала то, что сказал Дэнни.

— Мне кажется, я поняла, — сказала она наконец, — Вы говорите, что все события связаны и должны происходить так, как они происходят. Но это же предопределение.

— Это корковый метод понимания проблемы, — сказал Тодд, вставляя электроды в серые кружки и ловко заглаживая их сверху языком. — Если вы настаиваете на том, чтобы мыслить в таких категориях, тогда действительно это можно назвать предопределением. Но события происходят не в строгой последовательности.

Данн, например, рассматривает бесконечную серию частично совпадающих уровней событий, в каждом из которых закрепляется своего рода победное решение. Там будет много пространства для действия по собственному усмотрению, как вы понимаете, если мы примем такое явно метафизическое представление.

— Ух! — сказала Марла уныло. — Мне это не понять, ведь я не профессионал, доктор Тодд. Ладно, я это все представляю так: масса кинопленок, которые все накладываются в длину друг на друга. Все они содержать один и тот же фильм, но кадры немного сдвинуты, и главный герой может перемещаться из кадра в кадр, как ему заблагорассудится. По крайней мере, так я поняла то, что вы сказали.

— Отличный способ передачи этой мысли, — сказал доктор Тодд удивленно. Он присоединил электроды к коробке, пересек комнату и начал настраивать энцеллограф. — Я что-то не очень уверен в ваших скобках Пуассона Дэнни. Думаю, нам следует допустить также, что ваши импульс-группы сочетаются с принципом вероятности Гейзенберга. Тогда аналогия Марлы была бы применима и там.

— Все, что вам нравится. Вы главный, вам и решать, — сказал Дэнни, усаживаясь в кресло, которое оказалось не слишком удобным. — Марла, Доктор Тодд собирается проверить эту идею и выяснить, подходит она или нет для активной СВЧ-функции. Затем, если все пойдет так как надо, он локализует пси-центр у меня в мозгу и поставит его под мой контроль. Вот для чего нужен этот аппарат.

— Готово, Дэнни.

Энцеллограф загудел, почти неслышно. На медленно ползущей термочувствительной бумаге шесть самописцев вырисовывали ломанные линии. Тодд с сомнением наблюдал за их движением.

— Что вы делаете, сочиняете лимерики? — спросил он. — Расслабьтесь, Дэнни, иначе у меня ничего не выйдет.

— Неужели эта машина может сказать вам, о чем он думает? — недоверчиво спросила Марла.

— Нет, разумеется, нет. Помолчите сейчас, девушка. Дэнни, расслабьтесь. Станьте слабоумным идиотом. Вначале мне нужны основные структуры вашего мозга, а не что-то такое, для чего нужно приглашать шифровщика.

Дэнни закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Но он был в сознании, поэтому не мог, конечно, полностью избавиться от мыслей. Он постарался опустошить свой мозг от всего, кроме мимолетных образов, увядающих желаний и неопределенных эмоций, которые не поддавались контролю.

— Уже лучше, — сказал Тодд. — Продержитесь так минуту. Все тихо… Хорошо. Теперь, когда я вам скажу, вы расслабитесь полностью и поднимете опять кусок мыла — нет, нет, Дэнни, не визуально. Я не хочу портить запись субоптической активностью. Поднимайте мыло, как только я скажу «начали».

— Как я могу его поднять, не видя?

— Вы не должны его видеть. Ваш пси-механизм находится с ним в непосредственном контакте. Теперь снова расслабьтесь… Хорошо… Поехали!

Тодд удовлетворенно хрюкнул, и глаза Дэнни непроизвольно открылись. Мыло, висевшее как раз над столом, стало опускаться.

Тодд трясущимися руками держал рентгеновскую пластинку над его лбом.

— Терпение, терпение, Дэнни. Нам предстоит еще много сделать. Я хочу заснять лоб, потом несколько пластин с висков, с затылка и с макушки черепа. Закройте глаза.

Дэнни закрыл глаза. Тодд повторил всю процедуру; затем еще, и снова, и еще раз. Дэнни почувствовал, что его потянуло в сон.

— Хорошо. Очень хорошо. Отдохните, Дэнни. — Дэнни открыл глаза. Тодд положил пластины в раковину и покрыл их пледом.

— У вас нет жидкости в ванночке, — сонно пробормотала Марла.

— Мне не нужно жидкости. Достаточно губки, пропитанной аммонием. Это хсерограммы — сухие фотопластинки. — Ученый начал привязывать кисти рук Дэнни к ручкам кресла и подкатил преобразованный детектор лжи.

— А сейчас, Марла, давайте в течение примерно часа помолчим. Каждое слово, которое вы скажете, зарегистрируется вместе с Дэнни. Это исказит показания моего кимографа. А нам такие данные не нужны. Теперь решающая стадия. Ну, мои дети, потихоньку. Тсс.

Дэнни закрыл глаза. Тишина стала абсолютной.

Ему снилось, что он был…

Нет. Это непоправимо. Нет. Уже слишком поздно. Он сделал это из любопытства, и теперь слишком поздно. Слишком поздно. Нет, нет, нет, нет…

Он застонал и постарался сесть прямо, но его кисти были привязаны. Слабый свет струился через окно; рассвет.

— Все хорошо, Дэнни. — Голос Тодда шуршал, как шелуха. — Мы почти закончили.

Дэнни осматривал комнату из-под полуопущенных век. Марла заснула в кресле. Ученый изучал самую последнюю в бесконечной серии фотопластин; его движения были обдуманно однообразными. Когда Тодд поместил новую пластину перед лампой, Дэнни увидел на ней силуэт, похожий на вспышку сигнальной ракеты. Это кажется вполне удовлетворило Тодда. Воздух вокруг него был насыщен возбуждением.

— Дэнни, просыпайтесь.

— Хм. — Свет в комнате исчез. Видимо, это все же не рассвет. Свет был иллюзией, возникшей из его кошмара, когда он летал. (Нет, нет… это прошло, действительно прошло.) — Который час?

— Около пяти. Вы проснулись?

— Вроде бы. Получилось что-нибудь?

— Да. Прежде всего, идея Фурье оказалась верной. Для меня это выглядит так, как если бы весь СЧВ-центр находился сейчас в действии; но в вашей коре до сих пор нет никаких следов импульсов. Я бы хотел выяснить, сколько из одновременных событий вы можете обнаружить, скажем, за пять минут начиная с этого момента. Все что угодно. Мои перемещения по комнате или все, что может происходить сейчас на улице.

— Лад… но, — Дэнни боролся со своим полуоцепением, с ускользающими следами своего кошмара. Тодд следил за полоской бумаги, выползающей из энцеллографа.

— Не получилось, — сказал он хрипло. — Расслабьтесь снова, Дэнни. Снова засните, если можете. Я хочу, чтобы ваша кора почти выключилась. Тихо…

Дэнни обмяк в кресле. Слабые токи опасности прошли через него; его мозг парил над бездной, которую, как ему казалось, он узнал. Затем в знакомой обстановке комнаты возникли смутные тени. Он протестующе пошевелился.

— Что такое, Дэнни?

— Хм, что-то происходит, хотя и нет движения.

— Возможно, это всего лишь один кинокадр, если использовать аналогию Марлы. Посмотрите, не сможете ли вы использовать ориентиры.

Дэнни бессознательно пытался это сделать; он не был уверен, что понимает, о чем его спрашивали. Но вне зависимости от его воли смутные фигуры, которые он ощущал в комнате, начали двигаться. В то же самое время он увидел отрезок улицы снаружи, включая подъезд, ведущий в квартиры под ним. Это было странное и головокружительное ощущение, для передачи которого не существовало слов.

Он почувствовал явную опасность, менее ужасную, чем кошмар, который он видел раньше, но намного более реальную.

— Я эстанирую… — прошептал он.

— Вы — что? Я вас не расслышал.

— Я не понимаю, что это, доктор Тодд. Но мне это не нравится. В комнате больше людей, чем должно быть. Кроме Марлы, вас и меня здесь находится еще один человек, который, кажется, упал и… а также автомобиль на нижнем этаже и в нем два человека. Происходит какая-то ссора. И еще… странные запахи — это все, что я могу рассказать.

Тодд наблюдал за детектором, как ястреб. Маленькие перья самописцев быстро двигались, оставляя графические записи, которые только он один мог прочесть.

— Продолжайте.

— Я потерял это, — сказал Дэнни. — Нет, подождите — у двоих из этих парней оружие. Сейчас там свалка. И… нет, снова продолжается. — Он открыл глаза и выпрямился в кресле, полностью придя в себя. — Что вы об этом думаете?

Тодд принялся развязывать ему руки.

— Понятия не имею, — пробормотал он хмуро. — Может быть, случайная локализация времени?

— Марла была здесь, вы тоже. По крайней мере, я так думаю. Но я не мог вас ясно разглядеть. Личности невозможно было определить. Боже мой, что за сон я видел!

— Я изменил на вас полярности около часа назад. Возможно, в этом причина. Вам было плохо? Меня это немного тревожит.

— Если вы все это устроили, — проворчал Дэнни, — то вас следует придушить прямо на месте. Но сейчас уже все прошло.

Внизу резко затормозил автомобиль. Быстрым движением руки Тодд выдернул шнур от лампы из розетки, погрузив комнату в темноту. До рассвета было далеко, и за окнами царила тьма. Дэнни сорвал электроды с головы и поднялся с кресла.

— Уже, — прошептал он. — Смотрите, у первого парня пистолет-автомат. Что-то мне подсказывает, что я своими манипуляциями подпалил длинный бикфордов шнур. Хотелось бы мне иметь какое-нибудь оружие под рукой.

Тодд потряс Марлу за плечо:

— Вставай, девочка. Быстро. Дэнни, где у вас стенной шкаф? Спрячьте ее там.

— У нас неприятности, Марла, — сказал Дэнни. — Пройди вон туда и не высовывайся, что бы ты ни услышала.

Зазвонил дверной звонок. Резкий звук заставил их всех вздрогнуть. Дэнни закрыл дверь за Марлой.

— Пусть попробуют зайти сами. Сделаем вид, что меня нет дома, — сказал Дэнни мрачно. — Можно как-нибудь обезопасить оборудование?

— Слишком поздно и нет резона, — кратко заключил Тодд. — Черт, еще пять минут, и мы могли бы все записать. А теперь, пусть они споткнутся об аппарат и запутаются в проводах.

Послышалось шарканье ног. В неясном свете от уличного фонаря, отражающегося на потолке, Дэнни видел, как ученый схватил маленький трансформатор. Удар им из-за угла мог расколоть самый крепкий череп. Дэнни усмехнулся, поднял стул и занял позицию сбоку от двери.

— Кейден? — раздался резкий голос. Дэнни не ответил. — Мы знаем, что ты там. У нас к тебе дело. Открывай или мы изрешетим дверь.

Дэнни колебался. Он понятия не имел, что это за люди и что им от него понадобилось. Но он понимал, что открыть придется. Пули пистолета-автомата пробьют дверцы стенного шкафа, который находился как раз на линии огня.

— Ладно, — сказал он. — Подождите.

Он опустил стул, затем отпер и распахнул дверь.

Яркий луч света проник в комнату, выхватив из темноты Тодда, державшего на весу трансформатор.

— Привет, дедуля. Опусти-ка эту штуковину и включи свет.

Тодд нехотя воткнул вилку в розетку. В комнату вошли сразу три человека, двое из них оттолкнули Дэнни и встали так, чтобы контролировать всю комнату. В одном из них Дэнни узнал официанта, которого видел в букмекерском притоне.

— Вот этого я знаю, — сказал официант, указывая пальцем на Дэнни. — Он был вчера у Джо, босс. Нет, позавчера. Это он мог нас уделать.

— Где девчонка? — спросил человек с фонариком.

— Какая девчонка?

— Твоя посыльная. Мы выследили ее до этого дома, после того как она весь тотализатор перевернула вверх дном.

— Ушла домой, — сказал Дэнни. — Она ведь только посыльная.

— Эдди, ты говорил, что твой человек следил за этим домом, пока не появились ребята.

— Здесь есть задняя дверь, босс, — пояснил официант. — У меня не было двух парней, чтобы поставить их на два выхода.

Человек с фонариком обдумывал сказанное, его глаза скользили по расставленному по комнате оборудованию.

Он с удивлением наклонился над фотопластинками на столе.

В тот же момент Тодд, который держал трансформатор в течение всего времени, швырнул его и сам бросился на пол. Пистолет-автомат выпал из рук громилы, повалившегося, как спиленное дерево. Дэнни изо всех сил ударил человека с фонариком и подскочил к другому бандиту.

В этот момент раздался оглушительный звон стекла и взрыв электронных ламп — это первый громила повалился на энцелограф, который выкатился из-под него и врезался в раковину. Человек, которого перехватил Дэнни, явно не желавший стрелять, яростно бил его рукояткой пистолета. На Дэнни набросились и сбили с ног.

Позади него послышался топот тяжелых ботинок, и затем несколько пар рук схватили его и отбросили прочь. В комнату ввалились, по крайней мере, еще трое — люди, которые, очевидно, стояли за дверью. Дэнни запоздало применил вновь обретенные психокинетические способности и послал упавший пистолет-пулемет прямо в ближайшего бандита. От удивления тот разинул рот, не веря своим глазам. Тодд, вырываясь из объятий громилы, который почти в два раза превосходил его габаритами, сильно ударил его ногой в голень. Тот вскрикнул, но не выпустил Тодда, ругаясь на чем свет стоит. Двое бандитов навалились на Дэнни.

Он пустил в дело стакан и тяжелый словарь, но тут же почувствовал, как дуло пистолета уперлось ему под лопатку.

— Прекрати гонять вещи, — прорычал голос у него за спиной. — Мне наплевать, как ты это делаешь, но если ты не уймешься, я тебя пристрелю.

Значение сказанного было достаточно ясно. Дэнни послушался, и предметы, которые он посылал по комнате, упали на пол.

— Что делать с этим старикашкой, босс?

— Свяжи и затолкай в стенной шкаф. Этот старикан — слишком шустрый, от него только беспокойство. Возьми один из этих проводов.

Громила замотал Тодда проводом, пока тот не стал похож на мумию электронной эпохи. Когда он открыл дверь в стенной шкаф, ему на голову обрушился зонтик Дэнни.

— Вот те на! Тут еще кто-то! Хватай ее, Туи. Так, значит, ты не ушла домой, сестренка? Вяжи ее, Туи.

В прихожей кто-то произнес:

— Что за черт… — И там раздался смачный удар. Еще один вооруженный бандит, шатаясь, спиной ввалился в комнату. За ним вкатилась гора, изрыгающая лаву.

— Ты посмел дотронуться до моей сестры! Да я вас всех…

С совершенно идиотской точностью машины Туи присел за спиной у Марлы, на ходу разворачиваясь и выхватывая пистолет из кармана пиджака. Раздался выстрел. Дэнни ясно слышал оба удара пули — один в грудь гиганта, другой в стену лестничной клетки за его спиной. Пьяный цыган повалился навзничь; на его лице все еще оставалось выражение ярости, хотя он был уже мертв.

— Господи, что это — банда или собрание ООН! Ладно, давайте сматываться. Кто-нибудь из жильцов уже вызвал копов. Полейте воды на этих двух, чтобы они оклемались.

Тодда и Марлу, связанных и с кляпами в зубах, поставили в разные углы стенного шкафа и заперли там. Дэнни старался спроецировать на них своего рода уверенность, но телепатические способности упорно отказывались ему подчиняться. Поскольку ни Тодд, ни Марла не обладали телепатией, а уверенность была мифической, он понял, что рассчитывать ему не на что.

Его подняли и чем-то ткнули под ребра.

— Пошел.

Глава 9

На пределе сил

В течение первых двадцати минут Дэнни старался внимательно следить, по какому маршруту едет машина. Светало. Несколько отрывочных фраз, которыми обменялись захватившие его люди, только подтвердили его первое впечатление о них.

Это были гангстеры, подручные мелких аферистов, входивших в крупный игорный синдикат. Не стоило прислушиваться к разговору этой мелкой сошки. Гораздо важнее было выяснить, к кому его везли. Автомобиль въехал на верхний пролет моста Кингвей и помчался по автостраде. Дэнни понял, что водитель даже не пытается запутать следы. Отсюда он мог с легкостью прочертить маршрут до своей квартиры. Они ехали очень быстро прямиком из города, по тому самому маршруту, который торговая палата рекомендует туристам.

Урок более чем нагляден.

Они знали, что Дэнни не вернется назад.

Съехав с моста, автомобиль мчался минут пять, затем свернул на покрытую гравием дорогу, по которой ехал довольно долго и наконец затормозил у длинного приземистого здания, похожего на пользующуюся дурной славой придорожную закусочную или заброшенный загородный дом. Дэнни ввели через черный ход, поэтому он не видел подъезда.

— Он здесь, шеф, — сказал человек с фонариком. Дэнни грубо втолкнули в небольшую комнату, пол которой был устлан толстым ковром, а большая часть занята массивным столом со стеклянной столешницей. Сидевший за столом человек, одетый в дорогой, но неброский костюм, был маленького роста, щуплый, с землистым лицом недокормленного ирландца. Дэнни никогда его прежде не встречал.

— Закрой дверь, Туи. Итак, ты Дэнни Кейден. Твоя мать слишком часто бегала в кино.

— Обычное сокращение имени у нью-орлеанцев, о котором знает любой, у кого есть хотя бы две извилины, — сказал Дэнни спокойно. — А как вас зовут?

— Я здесь задаю вопросы, — заявил человек, сидевший за столом. — Мерф, ты уверен, что это тот самый парень?

— Да, мы нашли у него в квартире девчонку. Она пряталась в стенном шкафу. Там же оказался этот парень, а еще старикашка, и потом приперся огромный цыган, который пытался на нас напасть.

— Твои ребята ничего не напутали?

— Эдди сказал, что видел его у Джо позавчера, — уверенно ответил Мерф. — Это тот самый парень, все в порядке.

— Ладно. Все выметайтесь, кроме Туи.

— Послушайте, — сказал Дэнни. — Я законопослушный гражданин, по крайней мере был до того, как ваши ребята меня схватили. Не знаю, чем я вам насолил. У Джо я только потерял деньги.

— Чем насолил, говоришь? Сейчас разберемся. Вчера вечером ты провернул один ловкий трюк. Не разыгрывай из себя дурака, Кейден. Ты не дурак. Ты очень хорошо знаешь все наши уловки и сумел здорово нам изгадить дело. Черт, я прекрасно знаю, как предполагается провести каждый забег на наших ипподромах, но даже зная это, я не могу сбить шансы так, как ты это сделал.

Я имею в виду, что ты обошелся синдикату примерно в двадцать пять кусков. — Он оперся ладонями о стол и наклонился вперед. — И мне также известно, сколько ты получил, — четыре тысячи пятьсот долларов, вот так. В пять раз меньше того, что выиграл. Это означает новую конкуренцию. На кого ты работаешь?

— На себя, — ответил Дэнни.

— Не парь мне мозги. Никто не будет брать пятую часть выигрыша, вместо всей суммы. И ни один человек не может сбить шансы, не важно, что он знает. По крайней мере он должен иметь кучу жучков и маркеров, а не девчонку, старика и боксера. Кто тебе заплатил, чтобы ты изгадил нам дело. Кто твой босс?

Дэнни пожал плечами.

— У меня нет никакого босса. И мне нет дела до того, верите, вы мне или нет.

Взгляд у щуплого человека стал жестче.

— Если хочешь, чтобы я это проглотил, докажи. Если ты делал все сам, у тебя должна быть система.

— Можете называть это так.

Рэкетир ласково улыбнулся.

— Объясни, — потребовал он.

Они посмотрели друг другу в глаза, Дэнни улыбнулся в ответ.

— Ладно, — сказал он. — Это не трудно — когда знаешь как. При рассмотрении поведения неопределенного множества одинаковых объектов — таких как электроны или долларовые купюры, — старые законы Гамильтона о периодическом движении не применимы. То есть переменные величины не следуют перестановочному закону умножения. Что касается скачек, то, если не принимать во внимание лошадей и сконцентрироваться на деньгах, можно описать их движение по кассе как проблему в формальной механике, а не как тригонометрическую последовательность, к которой подошел бы метод актуарий. — Дэнни был рад, что Тодд не слышит его. Он просто его цитировал, но был совершенно уверен, что искажает где-то в процессе изложения. — Невозможно проследить за каждым долларом по отдельности, но можно сказать, что его позиция в порядке ставок, может быть описана в любой точке как таблица интегральных приращений между выражениями стоимости…

— Туи, — сказал человек за столом. Тут же последовал оглушительный удар в левый висок. Дэнни пошатнулся и упал на одно колено; у него в голове болезненно зазвенело.

— Теперь мы, может, поймем друг друга, — сказал щуплый человек. — Знаю я все эти уклончивые разговоры. Один парень мне тоже пытался что-то вкручивать про актуарную систему. А теперь расскажи мне, на кого ты работаешь, пока я вежливый.

Дэнни потряс головой. Резкий болезненный звон продолжался. Голос человечка за столом казался раздвоенным, как будто второй звук возникал сразу за первым.

И пока он произносил слова, Дэнни слышал второй голос:

— Это кто-то новенький. Ушлый парень. Может быть, из банды Джо — нет, тот не посмеет. Неужели этот парень сам босс? Что-то не верится. Нужно его отделать как следует, прежде чем…

Дэнни поднял глаза и посмотрел на человека за столом сквозь туман боли. Странный монолог продолжался, хотя рот у него уже был закрыт. Дэнни узнал эту боль, и она вселила в него надежду. Вполне возможно, что удар по голове вернул его способности. Пси-центр находился в состоянии возбуждения от укола радио-экацезия, который ему сделал Тодд во время эксперимента, и удар явно закончил работу ученого, которому не хватило на это времени. Дэнни очень осторожно попытался достичь мозга Туи.

Впрочем, вряд ли у Туи имелся мозг. Скорее это был запутанный, слабо уравновешенный комплекс, способный к быстрому реагированию по нескольким ограниченным каналам при самом слабом беспокойстве, возникающем в таламусе[64]; но его корковые мысли, когда они у него возникали, походили на заключенную в кружок речь персонажей комиксов.

Поток сознания человека, сидящего за столом, был на порядок сложнее, но имел свою собственную нестабильность. Каждый его импульс был пронизан страхом потерять власть.

— Отвечай. Я не хочу пропускать свой завтрак. У меня дела. Кто твой босс?

— Джо, — сказал Дэнни хрипло, стараясь встать на ноги. — Я никому не хотел причинять вреда. Честно.

Щуплый человек поднял трубку.

— Мерф? Запри Неба Эдди в подвале, пока я не поговорю с ним. И пошли машину за Джо. — Он положил трубку и посмотрел на Дэнни. — Кто давал тебе цифры?

Дэнни лихорадочно соображал.

— Я получал их по почте, — сказал он. — Получив, я шел к Джо, чтобы убедиться, что нет ошибки. Я не видел его. Только делал ставки, как любой другой, а он извещал меня.

— Как?

— С помощью выигрышей или проигрышей. Если подтверждалось, что письмо в порядке, я продолжал и…

— Ладно. Туи, забирай его.

Рука громилы легла Дэнни на плечо. На столе зазвонил телефон. Дэнни почувствовал выброс адреналина тревоги через узкие каналы мозга Туи и ощутил также мгновенную готовность к опасности человека, сидевшего за столом.

У Туи была реакция обычного тупого человека на любую новость: новости для такого мозга всегда были плохими, потому что влекли за собой новые и поэтому всегда неожиданные перемены. Для человека за столом любые перемены легко могли обернуться удачей. Не сказать, что нормальный склад ума, но, по крайней мере, человеческий.

— Да?

Голос человека на другом конце линии, передававшийся через фильтрующие рефлексы промежуточного мозга, дошел до Дэнни немного позже: «Босс, на дороге большая машина. Не копы, но похоже на налет. Может, легавые».

— Если бы это были копы, Импи предупредил бы нас. Бросай заслонку и готовься их встретить.

— Но, босс, там снаружи пять парней и охрана…

— Брось заслонку, я сказал. Для них взять охранный пост ничего не стоит. Но мы их проучим. — Он бросил трубку. — Ладно, Туи, спрячь его — чего ты ждешь? Легавые здесь.

— Господи, — произнес Туи. Он с силой Развернул Дэнни и протолкнул его через дверной проем. И тут же по всему приземистому зданию раздался металлический грохот. «Заслонка», как понял Дэнни, была бронированной.

Туи тычками гнал Дэнни по пустынному и плохо освещенному коридору. Дэнни чувствовал крутящиеся электронные волны, проходящие через лабиринты передних долей коры его мозга. Ощущение больше не вызывало боли, оно просто сбивало с толку, немного напоминая конвульсивную неприятную дрожь. Он мог смутно чувствовать форму объектов, с которыми находился в контакте, и подозревал, что с практикой крутящиеся волны постепенно совершенно исчезнут, оставив ему вполне определенное объектное чувство, не замутненное обычными ощущениями.

Во-вторых, блуждающее психокинетическое поле обнаружило концы галстука Туи, закинуло их ему на плечи и сдавило его шею с такой силой, что голова громилы закинулась назад и сам он свалился на пол.

Если пинкертоны действительно уже близко, Дэнни не хотел, чтобы они его обнаружили. Даже не будучи замешанным в скандале, он предпочел бы не попадать в руки детективам, поскольку те кооперировались с полицией; если они его захватят, ему придется доказывать, что он не член банды, и его имя так или иначе попадет в официальный отчет. А его это не устраивало. С другой стороны, если ему удастся выбраться отсюда в течение нескольких часов, есть шанс — крошечный, но реальный, — что он сможет вернуться в свою квартиру…

Нет, это тоже не годилось. Он вспомнил, что в его квартире произошло убийство. В любом случае у него не было намерения оставаться в этом доме. Через первый этаж выбраться наружу нельзя. Чем ближе Дэнни продвигался к выходу, тем больше опасался, что может натолкнуться на устроенные гангстерами вооруженные засады. Он понимал, что не сможет пройти через стальные заслоны на выходах, так же как и пинкертонам не проникнуть через них внутрь. Читать мысли и передвигать маленькие предметы Дэнни уже умел, но проникать через стены еще не научился.

Он обнаружил лестничную клетку и поднялся по лестнице наверх. Боль вернулась — на этот раз его мучили не крутящиеся волны психокинеза и не звенящая головная боль СЧВ, а вызывающая тошноту дислокация, при которой он плохо видел. Дэнни не понимал, что с ним происходит; ему с трудом удавалось ставить ноги на ступени. На втором этаже — фактически, чердаке, обставленном мебелью, — у пулеметных гнезд, устроенных в слуховых окнах, уже затаились напряженные фигуры. В самом конце виднелась какая-то комната; через ее открытую дверь Дэнни заметил часть электронного аппарата фантастических размеров, присутствие которого настолько не вязалось с игорным притоном, что он не поверил своим глазам. Затем дверь плавно закрылась, двигаясь с двух сторон, как у автоматического лифта.

Отсюда тоже не было выхода.

— Эй ты, иди сюда и займись делом.

Нет выхода, нет выхода, нет выхода. Его голова гудела, как колокол. Вдруг у него мелькнула сумасшедшая мысль, не повредил ли Тодд его мозг своим радиоактивным лекарством.

— Эй, что за черт. Этот парень не..

Темная фигура качнулась на него. Чердак закачался и затрещал, уменьшаясь и сморщиваясь, как лимон, раздавленный в кулаке. Затем все затянуло серей пеленой и стало очень холодно.

Глава 10

Пастораль

Дэнни долго лежал там, где очнулся. Стебли куманики протыкали его одежду, царапали лицо и кожу головы. Он с трудом переводил дыхание. Не только голова, но и все тело ужасно болело. У него под боком текло что-то мокрое. Сжав ладонь, он ощутил, как холодная грязь выдавилась между пальцами. Он чувствовал острый запах увядшей листвы, под его закрытыми веками плавали яркие круги.

Недалеко слышалась ружейная пальба.

Наконец Дэнни пришел в себя настолько, что захотел знать, где находится. Он открыл глаза. Сумрачное утреннее небо просвечивало сквозь голые ветви. Он сел; в голове стучало при каждом движении. Затем лег, опершись на локоть, и лежал, пока холодная влага не стала невыносима. Тогда он встал. Голые деревья закружились вокруг него, и он едва удержался на ногах.

Не понимая зачем, Дэнни стал пробираться на звуки выстрелов. В его голове множество голосов бормотали нечто такое, чему не было объяснения.

Он вспомнил о Марле — но это только сделало хор бормочущих голосов громче и непонятнее. Дэнни знал, что может полностью прекратить это бормотание, если захочет, но эта мысль напугала его, и он сразу же ее забыл.

Деревья тоже шептались. Небольшая роща была мертва, мертва в это время года, но она двигалась и разговаривала. Первобытные мысли двигались внутри мертвых стволов и под опавшей мертвой листвой; сотни импульсов, мгновенных и единичных, тут же исчезающих, как мелькающие обрывки мыслей. Весь мир был заполнен шепотами и тенями.

Дэнни побежал. Ветки хлестали его, стволы деревьев теснились перед ним, не пропуская вперед, и он с трудом, тяжело дыша, продирался между ними; кора обдирала ему лицо и руки. Но он все равно бежал.

Вид города вдалеке помог ему что-то припомнить. Он остановился на опушке леса, глядя вниз со склона холма на обширные пригороды. Реки не было видно, только белела туманная дымка на горизонте, над которой плыли в утреннем свете бесцветные призрачные силуэты небоскребов. Он стоял в немом удивлении, покачиваясь, как пьяный. Позади него, где-то слева затихали звуки перестрелки.

«Я выбрался. Оттуда не было выхода, но я выбрался. Я далеко от города».

И затем:

«Это похоже на мой сон о полете. Я выбрался, но не знаю как. Я выбрался как-то сразу, мгновенно».

Дэнни начал спускаться вниз по склону по направлению к ближайшей автостраде, которая должна была привести его через предместья назад в город. Он не задавался вопросом, сумеет ли пробраться через этот вылизанный, обсаженный садами оплот республиканизма, разделяющий его и Марлу; исцарапанный, мокрый человек в рваной одежде, с лицом, покрытом пятнами от электродов на висках и на лбу вкупе с чернеющими сгустками грязи, явно ослабевший, возможно, пьяный.

Пси-способности и болезненно обостренное восприятие замерли. Дэнни смутно помнил только предупреждение Тодда о быстром изнурении, и ничто, встреченное им в книгах и слышанное от Тодда, не объясняло, почему и как его выкинуло сюда, подобно камню из рогатки, почему из состояния органического напряжения он внезапно погрузился в пучину полного транса. Слово «телепортация» пришло ему в голову, но это было только слово. Оно ничего не значило для него, кроме того, что его голова и все его тело страшно болели.

И Тодд ничем не мог ему помочь. Он сам был беспомощен сейчас, связанный своим собственным проводом и закрытый в стенном шкафу. А может, его арестовали как свидетеля убийства. Тогда с подпорченной репутацией, он станет помехой для университета, и не имеет значения, что его исследования много лет привлекали внимание студентов, деньги и уважение к университету. А если он все еще в стенном шкафу, то может просто задохнуться. В любом случае все его исследования и бескорыстие пропадут даром.

Пси-способности исчезли, испарились в густом тумане. Кошмар тем не менее оставался. И негде спрятаться и переждать опасность. Разве только…

Постой-ка. Оставался особняк из песчаника. Сэр Левис Картер. Если и есть кто-то в мире, для кого правда, какая бы она ни была, не казалась ни опасной, ни невероятной, так это сэр Левис Картер. Он посвятил свою жизнь той экспериментальной области, слыша о которой, большинство ученых в лучшем случае пожимали плечами, и переносил их смех и их сожаление со спокойствием и даже некоторым апломбом.

У него была прочная репутация — не только за заслуги в области астрономии, но и за исследования в области сравнительной математики, названной инвариантной, которые вызывали не меньшее восхищение, хотя ни сэр Левис, ни кто-либо другой не нашли способа ее экспериментального тестирования. Никто не умалял значение сэра Левиса только потому, что сэр Левис верил в духов, хотя его исследования в области паранормальной психики вызывали всеобщее сожаление. Он с одинаковой решительностью, даже хладнокровием и юмором переносил как насмешки прессы, так и нападки профессионалов.

Для Дэнни оставалось одно убежище — в Обществе парапсихических исследований. Сэр Левис мог бы спрятать его — достаточно надолго, чтобы Дэнни мог отдохнуть. А после…

А после будущее казалось туманным. В нем явно притаилась катастрофа. Но она была скрытой.

Дэнни решительно зашагал через поле к автостраде.

Глава 11

Эксперты

Очнувшись, Дэнни почувствовал себя совсем отдохнувшим, хотя тело все еще казалось одеревеневшим. Солнечные послеполуденные лучи падали на него из маленького узкого окошка, защищенного решеткой, такие обычно ставят в загородных домах на окнах первого этажа, хотя вроде не похоже, чтобы это был первый этаж.

Блестящая стальная решетка, служившая дверью в этой комнате, определенно не ставилась в загородных домах, как и в любых других зданиях, кроме тюрем. Дэнни сел на койке и, протирая глаза, уставился на переплетение стальных прутьев. Но чем яснее он видел решетку, тем меньше понимал ее назначение.

Неужели, когда он вышел на автостраду, его забрала полиция или ФБР?

Но он хорошо помнил, что поднялся по ступеням к двери Общества парапсихических исследований. Он вспомнил также свое удивление, когда дверь открылась, пока он еще нащупывал звонок, и ясно увидел сэра Левиса и услышал его низкий дружеский голос, произносивший: «Входите, мой мальчик. Мы только что о вас говорили».

Через некоторое время после этого он потерял сознание — возможно, почти сразу же. Сейчас он не мог вспомнить. Сэр Левис и два других человека, одетые, как монахи, в темно-красные рясы, кажется, о чем-то говорили между собой, а потом… потом…

Он не мог вспомнить. Похоже, он все еще в особняке из песчаника. Неужели решетки предназначены для того, чтобы человек, помещенный в эту комнату, никуда не сбежал?

Его сон о полете — только ли сон, или он действительно перемещался вне своей квартиры, как какой-нибудь нелепый воздушный шар? Возможно, решетки необходимы для его же собственной защиты на время сна. Не слишком удовлетворительное объяснение, но это единственное, что пришло ему на ум.

Дэнни снова услышал непонятное, разноголосое бормотание внутри своего черепа. Оно и нравилось ему, и беспокоило. Это бормотанье означало, что его развившееся телепатическое чувство не исчезло окончательно и что он, возможно, прошел ту стадию, когда телепатия включалась и выключась из его мыслительной сети без всякого участия с его стороны. Он стал телепатом окончательно.

Но он все еще не мог выбрать какой-нибудь один поток сознания из всей этой мешанины пульсирующих «голосов». Он хотел бы добраться до Тодда или Марлы, но его попытки приводили лишь к тому, что бормотанье становилось громче и только сбивало его с толку. Между ними существовали несколько миллионов разумов, и все они были неотличимы один от другого, кроме тех, что находились поблизости.

В телепатии нет никакой разницы между «посылкой» и «принятием», хотя парапсихологи используют эти термины для удобства. Телепатия на самом деле — всего лишь один фактор СЧВ; это восприятие, а не действие. Телепат воспринимает мысль, как он воспринимал бы любое другое событие в пространстве и времени. Мозгу, который содержит мысль, нет необходимости «посылать» ее, и, если это мозг не телепата, он никогда не воспримет то, что не проходит через обычные каналы чувств.

Тем не менее должен существовать некий принцип, который позволял бы телепату сфокусировать внимание на желаемой мысли; с помощью которого мозг мог прочитать выбранное из всех других мыслей. В работах Райна имелось доказательство — и Дэнни помнил, что встречал его — о том, что расстояние не играет роли для мысли, сосредоточенной на обнаружении. Но как это действует, он не знал.

В коридоре послышались шаги. Дэнни посмотрел на решетку. За ней стоял сэр Левис, рядом с ним еще двое в рясах.

— Добрый день, мой мальчик, — приветствовал его сэр Левис. — Полагаю, вы отдохнули.

— Отдохнул, но ничего не понимаю, сэр, — сказал Дэнни. — Я, кажется, за решеткой. Не могли бы вы объяснить, что это значит?

— Решетки? Для того чтобы сохранить статус кво в ожидании решения. — Сэр Левис улыбнулся, как будто дал исчерпывающий ответ. Решетки тем временем с громким лязгом разошлись в стороны. — Наш Совет как раз сейчас заседает. Надеюсь, в течение часа мы придем к единому мнению.

— По поводу чего?

— Какое решение нам необходимо принять относительно вас. Боюсь, вы станете помехой для Братства, но мы сделаем все, что в наших силах. Конечно, вы сами способны постоять за себя, но если вы почувствуете затруднения во время заседания, имейте в виду — я на вашей стороне. Таким образом, по крайней мере один член Совета за вас.

— Извините, сэр Левис, но я не имею ни малейшего понятия, о чем вы мне говорите. Более того, я чувствую, что пришел не туда. Скажите, пожалуйста, могу я уйти домой?

— Нет. — Сэр Левис произнес это вежливо, но твердо. — Дайте-ка я посмотрю, есть ли здесь стакан для воды. Да, есть. Наполните его, пожалуйста, и проглотите вот это.

«Этим» оказалось серое продолговатое яйцо, размером и формой напоминающее яйцо малиновки. Дэнни не верил своим глазам.

— Чтобы это проглотить, нужно быть лошадью. Что это?

— Необходимое условие, — сказал сэр Левис ласково. — Проглотите его, пожалуйста.

— Это невозможно.

И не только невозможно проглотить. Что-то в этом яйце, которое, как показалось Дэнни, было сделано из металла, вызывало у него опасения. Он не только не хотел его глотать, но даже прикасаться к нему.

— Вы уверены?

— Уберите его прочь. Мне это надоело. Я хочу убраться отсюда.

Сэр Левис слегка качнул головой. Люди в темно-красных рясах с взрывной грацией пантер мгновенно оказались возле Дэнни и прижали его руки к бокам.

— Вы что…

Сэр Левис ловко засунул огромное яйцо ему в рот, затем вылил туда же стакан воды и зажал ему нос. Дэнни подавился и хотел выплюнуть яйцо, но астроном, не растерявшись, затолкал его обратно и зажал ему рот ладонью.

Дэнни яростно уставился на него, с трудом дыша сквозь яйцо.

— Нехорошо, мистер Кейден, — назидательным тоном произнес астроном. — Я могу, конечно, зажать вам и рот, и нос одновременно, пока вы не проглотите. Сделайте это сами, чтобы мне не пришлось заставлять вас силой.

Дэнни попытался ударить его ногой, но сэр Левис неуловимым движением избежал удара, который, казалось, прошел от него в долях дюйма.

— Я такой же телепат, как и вы, — сказал сэр Левис, — так что ваши шансы сделать какое-нибудь движение, которое я не смогу заметить, ничтожны. Глотайте!

Дэнни глотнул. Сэр Левис отпустил его, но двое «монахов» по-прежнему держали его за руки. И хорошо, что держали. Он испытал такую боль от прохождения крупного предмета, что ему потребовалась поддержка. Он чувствовал, как яйцо проходит вниз по пищеводу; ощущение было такое, будто он проглотил баскетбольный мяч.

Спустя мгновение он почувствовал что-то еще и понял, почему так боялся этого металлического яйца. Бормотание у него в голове исчезло. Вместо него возникло ужасное нарушение не только телепатических впечатлений, но даже его собственных мыслей. Он обнаружил, что не способен связно мыслить без головокружения, из-за которого ничего не видел, как будто комната погрузилась в темноту. Головокружение немного напоминало то состояние, что бывает при сильном опьянении, но даже такое сравнение было далеко от реальности.

Сэр Левис внимательно посмотрел на него, затем кивнул.

— Это резонатор — объяснил он. — Прибор, который индуктирует вихревые токи из каждого сенсорного импульса; что очень сбивает с толку, как вы понимаете.

— Зачем? — простонал Дэнни.

— Братство не желает неожиданностей, мистер Кейден. Нам ни к чему лишние заморочки, если вы кого-нибудь загипнотизируете, воспламените что-нибудь или телепортируетесь из этого здания, — по правде сказать, мы не знаем, насколько обширны ваши таланты. Но мы можем положиться на маленький аппарат, пока не придем к какому-нибудь решению.

— Какое Братство? О чем вы говорите? — Попытка сформулировать вопросы опять вызвала головокружение.

— Братство, — продолжал сэр Левис, — это Братство в Пси, и я имею честь быть его Гегемоном. Вы нас весьма озадачили, когда оказались у наших дверей. В это самое время наш Совет проводил торжественную сессию, на которой решал, войдете вы в Братство или вас следует уничтожить. Ваше появление настроило членов Совета против вас; большинство склонилось к мнению, что наша дискуссия привела вас прямиком к нам несмотря на то, что стены зала заседаний Совета непроницаемы для мыслей. Братья считают подобную чувствительность весьма странной и опасной.

— Непроницаемой для мыслей? — отозвался Дэнни, словно эхо. — Такого не бывает, сэр Левис.

— Вы знакомы кое с кем из нашего Совета. — Астроном резко повернулся. — Пойдемте со мной, прошу вас.

У Дэнни не оставалось выбора. Два здоровяка с двух сторон грубо потащили его по коридору к лифту. Искусственный гул у него в голове, похожий на неумолчный грохот бубнов, продолжался.

Члены Совета, одетые в такие же рясы с капюшонами, как и люди, которые сопровождали Дэнни, сидели неподвижно у ромбовидного стола. Как только сэр Левис присоединился к ним, они все сразу повернулись и посмотрели на Дэнни. Надвинутые на лбы капюшоны почти полностью скрывали их лица.

— Это кандидат?

— Нет, черт возьми, — взорвался Дэнни. — Если вы хотите меня принять, спросите, черт вас побрал, вежливо, хочу я этого или нет.

К тому времени, когда затемнение, возникшее во время его речи, рассеялось, все девять человек в капюшонах смотрели на сэра Левиса.

— Брат Гегемон, мы полагаем, что кандидат доставлен сюда под контролем резонатора, — сказал кто-то из них.

— Так и есть, уверяю вас, — подтвердил сэр Левис. — Прошу Совет вспомнить, что мистер Кейден — кандидат, обладающий необычайными способностями, — что-то вроде эрудита в нашей области, и, вполне возможно, превосходит всех нас вместе взятых. В противном случае не было бы необходимости в этом собрании.

Среди делегатов возникло некоторое движение. Этим людям в их дикарских балахонах заявление сэра Левиса явно не понравилось.

— Вы уверены, что нет сомнения в его парапсихической деятельности?

— Ни малейшего, брат Гистор. Вы это можете чувствовать сами. Кроме того, мистер Кейден весьма находчив и обладает природным умом. Так что настройтесь соответственно.

Среди присутствующих снова возникло движение.

— Вы учли, брат Гегемон, что отсутствующего Притана заменяет Епипритан? У нас не хватает членов правления.

— Возможно, — сказал сэр Левис. — Я хотел только предупредить вас всех, что это человек, кандидатуру которого вы обсуждаете, очень опасен. И нам дорого обойдется непродуманное решение. Поскольку в мои функции входит сохранять порядок, я хотел бы заметить, что буду лично принимать меры против любого Брата, который не отнесется к этому кандидату так, словно он начинен взрывчаткой.

Ответа не последовало. Сэр Левис передал Братству бразды правления. Но до сих пор не обнаружилось ни малейшего намека на то, что им нужно от него или что они из себя представляют, когда не действуют, как герои исторической пьесы.

— Давайте приступим, — предложил человек, который назвал себя Епипританом.

— И в самом деле, — поддержал его сэр Левис. — Мистер Кейден.

— Да.

— Постарайтесь держать свой разум открытым, — сказал сэр Левис. — Ваше отношение к нам враждебно, и у вас имеются для этого основания. Но я уверяю вас, что мы вынуждены принять такие, весьма радикальные предосторожности — игра, в конце концов, стоит свеч. Каждый человек, которого вы видите перед собой, эксперт во владении какой-то одной парапсихологической силой. Некоторые из них, как и я сам, телепаты, есть гипнотизеры, телепортеры, ясновидящие, огнеметатели, телекинетики и так далее.

Очень редко бывает, чтобы человек родился с одним или двумя такими способностями. Средний человек никогда не задумывается о том, какие силы заключены в его мозгу или, если он осознает это, то становится посмешищем или объектом дурацкого суеверия. Это побуждает исследовать психическую среду, хотя большинство людей предпочитают непредвзятому мышлению астрологию.

Вы здесь, потому что вы задумались о способностях, которыми обладаете, и применили какие-то из них на деле. Ваши способности реальны, и в первый же день, когда вы пришли в Общество парапсихических исследований, чтобы проконсультироваться, вы автоматически получили право на членство в Братстве.

— Ладно, — сказал Дэнни. — Я получил это право. Может быть, я постараюсь не обращать внимания на ваши методы вербовки новых членов и на заявление «держите свой разум открытым», хотя как я могу это сделать, если у меня в животе яйцо — ох, черт.

Когда темнота рассеялась, они все еще ждали. Если кто-нибудь что-то и сказал в промежутке, то он этого не слышал.

— Хорошо, мне от этого какая польза?

— Большая, чем вы можете вообразить, — сказал сэр Левис серьезно. — Очень немногие избранные люди, умеющие управлять психической средой, являются надеждой человеческой расы. Невзирая ни на какие демократические предубеждения, эти люди более важны для человечества, чем полководцы, государственные деятели и короли. Вот в чем суть этой проблемы, мистер Кейден.

Но вам необходимо знать сейчас, что в психической среде, где существует разум, обычные пространственно-временные законы не применимы. Человек, знающий и имеющий возможность использовать эту информацию, может, например, стать богатым и получить власть, если пожелает. Стремление к богатству и власти не являются сутью великого замысла, но оно вполне осуществимо, если именно к этому вы стремитесь.

Резонатор нарушал последовательность мыслей, но Дэнни не нуждался в слишком сложном анализе, чтобы обнаружить безумную идею в «великом замысле» сэра Левиса.

— Люди, обладающие реальной властью, — сказал он, стараясь сохранить свой блуждающий ум ясным, — не скрываются за одинаковыми балахонами и надуманным мистицизмом. Люди, имеющие реальную власть, используют ее. Они не доказывают, они заставляют.

— О какого рода власти вы говорите? — спросил сэр Левис. — У нас действительно нет политической власти. Это нам запрещено уставом нашего Ордена. Одной из особенностей настоящего пси-человека является то, что он знает, как мало его способности могут дать ему в большинстве человеческих дел. Много веков назад Восток открыл, что психические силы не являются частью пространственно — временной среды и деградируют, если применяются для получения политической власти.

— Вы хотите сказать, что весь этот материал был первоначально завещан вам неким древним сообществом тибетских лам?

— Нет, — ответил сэр Левис, внезапно краснея. — Но я уверяю вас, что и тогда это было широко известно.

— Звучит знакомо. Насколько я понимаю, древнюю мудрость Тибета можно притянуть за уши для доказательства того, что девяносто процентов населения болеют сифилисом. Когда мы начнем говорить по существу?

— Для начала объясните, почему вы считаете, что я говорю не по существу?

Дэнни засмеялся.

— Прежде всего потому, что не существует никакой «психической среды». Во-вторых, так называемые «психические способности» являются только побочным эффектом двух основополагающих психических особенностей, которые реально существуют в физическом мире. Они двигают вещи в пространстве и времени и в свою очередь подвержены передвижению в физической среде. Вот почему они так же полезны в достижении власти, как и любые другие способности, и вы таким образом их и используете. Сила и обман — наиболее существенные характеристики политической власти. Вы используете и то, и другое.

Он пропустил существенную часть ответа сэра Левиса в пульсирующей темноте, которая окутала его на тот момент, пока он произносил свою длинную речь. Он воспользовался преимуществом временного раздвоения, чтобы спокойно обдумать услышанное, в то время как обсуждение продолжалось.

Эти люди с их разговорами о «психической среде», очевидно, не имели понятия о бесконечном ряде частично совпадающих пространственно-временных последовательностей, в которых, если теория Дэнни и Тодда, основоположником которой был Данн и другие, окажется верной, заключена суть всех явлений, обозначенных греческой буквой пси. Кто из них обманывается? Или Братство похоже на советскую науку с ее ритуальными догмами и лабораторной практикой все рассовывать по отдельным ящикам стола?

Казалось, это наиболее подходящий ответ. Приверженность догме делает Братство в Пси наиболее отталкивающим. Эти ящики стола обрамлены стенами, и догма, отрицая практику, имеет отвратительную тенденцию устранять тех, кто практикой доказывает ее несостоятельность.

— …без предупреждения. — Дэнни услышал сэра Левиса, когда темнота постепенно рассеялась. — К сожалению, мы не можем принять такую точку зрения. И не можем позволить человеку, знающему о существовании Братства, оставаться вне его. Откровенно говоря, Дэнни, я ожидал, что вы присоединитесь к нам; иначе вы не узнали бы о существовании Братства — по крайней мере до тех пор, пока ваши способности не позволили бы вам самому его обнаружить.

Итак, я прошу иметь в виду, мистер Кейден, что ваше согласие необходимо для вашей собственной безопасности. Естественно, мы не примем никакого решения, основывающегося только на нем. Одного вашего согласия не достаточно. Вот почему я так сопротивлялся тому, чтобы доставить наше решение вам домой.

Дэнни старался удержать свои ускользающие отрывочные мысли на предмете обсуждения.

— Я не жульничаю, — сказал он. — Я не поддерживаю вашу теорию избранности пси-людей. Пси-способности имеются в скрытом состоянии в мозге каждого человека. Если вы все специалисты, на что вы претендуете, — и если вы действительно стремитесь к овладению пси-силами ради блага человеческой расы — тогда вы должны распространять ваше знание, а не скрывать.

— Не каждый может воспринять такое знание, — заметил сэр Левис. — Не у каждого есть для этого врожденные способности на хромосомном уровне.

— Чушь! Вы держите ваши силы втайне только потому, что они дают вам превосходство над людьми, которые о них не знают. Никакой другой причины быть не может. Вы придерживаетесь теории сохранения расы сверхлюдей, чтобы как-то оправдаться перед собой, потому что каждый из вас обладает только одной ограниченной пси-способностью, среди вас нет ни одного, кто обладал бы ими всеми. А я владею всем спектром, и у меня есть доказательства. Никому еще не удавалось летать над Землей, а я летал. Сейчас мои пси-способности развились настолько, что это заставило вас наделать в штаны. И я постоянно иду вперед. Вы называете себя экспертами, но вы не можете даже отличить пси-способности от парапсихологических функций. Черт, вы все еще думаете, что гипноз — это пси-сила! Да любой низкопробный фокусник умнее вас.

Дэнни очень сожалел, что не может видеть реакцию закутанных в балахоны людей, но крутящаяся тьма поглотила его и не отпускала. В одном у него не оставалось сомнений: он только что выкопал себе могилу, и только чудо может его спасти.

Каким образом? Не все ли равно. Недавно ему уже пришлось наблюдать несколько чудес. А удовольствие нанести пару ударов было наградой после многих дней и ночей, проведенных в страшном напряжении. Он понимал теперь, почему маленькие дети, однажды проявившие непослушание, становятся совсем неуправляемыми в ожидании неизбежного наказания.

Когда его взор постепенно стал проясняться, Братья по-прежнему пребывали в неподвижности и молчании.

Наконец сэр Левис спросил:

— Есть еще какие-нибудь вопросы?

Никто ничего не ответил.

— Я предлагаю голосование, — произнес человек, назвавший себя Епипританом.

Один за другим облаченные в рясы люди поднялись и покинули помещение. Остались только сэр Левис, Дэнни и еще один человек.

— Я проголосую за то, чтобы оставить этого кандидата, — сказал неизвестный. — У него редкий и ценный образ мышления. По моему мнению, настало время перестать увлекаться одеяниями и приступить наконец к всеобъемлющему захвату власти — в таком случае мистер Кейден мог бы оказать нам неоценимые услуги. Он знает такие вещи, о которых мы, очевидно, не имеем представления. Этот человек нам необходим.

Сэр Левис скрестил руки на груди.

— Подождем результатов голосования.

— На них можно не обращать внимания.

— Это невозможно.

Неизвестный сказал:

— В таком случае Братство устарело. И это не только мое мнение. Я ухожу, сэр Левис.

Но вместо того, чтобы уйти, недовольный выскочил из-за стола с неистовым криком, срывая с себя рясу. Над ним поднялся столб густого дыма. Он вскрикнул снова — и затем стал тенью внутри высокого языка белого пламени.

Пламя не источало жар, поэтому вокруг ничего не загорелось. Оно полыхало в течение примерно четырех секунд и затем исчезло. Ссохшееся и угольно черное существо, похожее на мумию, повалилось на ковер.

Чувствуя тошноту, Дэнни произнес:

— Вы воздействовали на него огнем.

— Да, — подтвердил сэр Левис. — Мы обычно используем только психическое оружие — это еще одно из наших правил, которое, возможно, покажется вам глупым.

— Вовсе нет. Вы телепортируете тело на кровать в его доме, и как только полиция обнаружит его, фортианцам будет представлена совсем другая версия. Никаких следов, никакого объяснения — значит, расследование невозможно. Ловкое правило.

Когда он снова мог видеть, тело исчезло. Сэр Левис пристально смотрел на него.

— Прошу прощения, Дэнни. Вы мне нравитесь, и я сделаю все, что в моих силах.

— Да ладно! Когда меня подвергнут термической обработке?

Сэр Левис пожал плечами.

— Как только моя способность отсрочить приговор будет сломлена нетерпимостью остальных. Они боятся вас, и я боюсь. Особенно наш Притан вас боится; он даже отказался присутствовать на собрании; хотя многие годы не пропускал ни одного. И к тому же, Дэнни, вы ведь не хотите идти на сотрудничество с нами.

Последовало длительное молчание. Наконец сэр Левис спросил:

— Вы знаете человека, который сгорел?

— Нет, — ответил Дэнни. — И, похоже, это не тот человек, которого я хотел бы знать. У вас здесь прекрасное гнездышко для протухших яиц. — Он старался вырваться из черного головокружения. — А как же ваше обещание? Вы ведь утверждали, что дружески ко мне расположены или, по крайней мере, встанете на мою защиту.

— Я? Я подчиняюсь правилам Ордена и давно отказался от своих личных предпочтений. Я постараюсь, как и обещал, отсрочить вашу экзекуцию, насколько это в моих силах. Возможно, что-нибудь произойдет, и решение изменят. Но когда наступит назначенное время, для вас все будет кончено. Сохранение Братства значит для меня больше, чем ваша жизнь, просто потому, Дэнни, что Орден значит для меня больше, чем моя собственная жизнь.

Дэнни сказал:

— Мы, идущие на смерть, приветствуем вас — интеллектуалов.

Глава 12

Удар молнии

Комната оказалась вполне комфортабельной — по крайней мере для камеры. По-видимому, она была угловой — в ней имелись два окна, настолько маленьких, что через них не смог бы пролезть человек, даже если бы они были без решеток.

Решетчатая дверь раздвигалась с помощью электрического устройства, как в современных тюрьмах. Она открывалась и закрывалась выключателем, который находился где-то в другом помещении, так что вариант, при котором можно было бы стащить ключи у потерявшего бдительность охранника, отпадал сам собой. Более того, как только нарушался электрический контакт между замком и дверным косяком, дверь начинала трезвонить, как сумасшедшая. Этот звон отключался специальным выключателем, как Дэнни заметил, когда дверь открыли для сэра Левиса.

И все же камера, чистая и сухая, казалась вполне сносной. Одно окно выходило на север. Отсюда хорошо просматривалась территория, прилегающая к рынку. Огромные грузовики в клубах пыли, освещая себе дорогу мощными фарами, в течение всей ночи доставляли сюда свежие фрукты и овощи; днем маленькие грузовики и продуктовые фургоны развезут продукцию по большим магазинам и бакалейным лавкам. Возможно, слишком шумно, но небезынтересно для бывшего редактора торговой газеты.

Второе крошечное окошко находилось в чем-то вроде выемки или вертикального желоба в стене здания. На противоположной стороне выемки виднелось другое окно, забитое досками. На одной из досок остались полустертые белые буквы, которые Дэнни, всячески комбинируя и прикидывая, что они могут означать, кое-как сумел прочитать. У него вышло: «Выход из шахты».

Койка в камере оказалась на удивление удобной. На раковине с одним краном холодной воды стоял печально знакомый пластиковый стакан и лежал кусок желтого туалетного мыла. Кирпичные потолок и стены были не оштукатурены, пол цементный. И это все.

Дэнни тщательно осмотрел камеру, но ничего не обнаружил, что могло бы его вдохновить. Он готов был побиться об заклад, что ни один из завсегдатаев Алкатраса[65] не смог бы найти способ сбежать отсюда — тем более, что он здесь, кажется, единственный узник. После осмотра Дэнни поднял койку, прикрепил ее задвижкой к стене и принялся шагать по камере. Но ходьба не поможет ему; он не овца, чтобы безропотно ждать, когда его забьют, а топтание по камере бесцельно, как кружение быка по загону.

Пришедшая на ум аналогия заставила его резко остановиться. Он опустил койку и сел. Ходьба не способствовала мышлению; а он должен думать, каким бы ни было его физическое состояние и как бы ни изводило его головокружение. Если возможно только частичное мышление, значит, он должен думать фрагментами. Но думать он должен в любом случае, хотя бы для того, чтобы найти способ освободиться от резонатора. Вспомнив о нормальном ритме пищеварительного процесса, он понял, что не распрощается с дьявольским яйцом в течение ближайших тринадцати часов. В этот момент, оно, возможно, еще у него в желудке. Ему просто необходимо выработать некую систему, чтобы как-то ладить с ним, некий план, который необходимо осуществить, чтобы не быть таким беспомощным, как в тот момент, когда его заставили проглотить этот прибор. В течение собрания Совета он сумел сократить периоды темноты и удлинить цепочки мыслей. Подсознательные проблески ассоциаций и памяти с самого начала были не затронуты резонатором. Казалось, прибор был создан только для того, чтобы препятствовать пси-деятельности и мышлению сравнительно более высокого уровня. Дэнни не имел возможности прекратить воздействие этого устройства на свои пси-способности, но уже мог достаточно легко о нем рассуждать.

Как только эта идея с большим трудом сформулировалась у него в голове, он почувствовал, что дрожит от волнения.

Резонатор — это мощный инструмент, стоит найти к нему доступ. Если допустить, что принцип работы этой маленького прибора такой же, как у резонатора Тодда, его можно использовать для перемещения нервных импульсов между тремя или четырьмя «кадрами» (или скобками Пуассона) сериального мира — между кадром, который он нормально занимает в пространстве и времени, кадром в его непосредственном прошлом и кадром в его непосредственном будущем. Только этот процесс мог быть причиной ментальных вихревых токов, которые резонатор, как говорил сэр Левис, создает в мозгу жертвы.

Короче говоря, это был усилитель — усилитель для пси-способностей. Сейчас он разбрасывал и спутывал эти способности, постоянным перемещением из одного кадра в другой. Вообще же это в высшей степени упрощенное одноцелевое устройство, которое вполне можно использовать.

И оно находилось в руках Дэнни, точнее в его в животе.

Пленник подошел к раковине, взял кусок желтого мыла и принялся, откусывая от него маленькие кусочки, методично жевать и глотать.

Несмотря на краткий сон, Дэнни был крайне изнурен и к тому же очень долго ничего не ел. Щелочь и стеарины, содержавшиеся в мыле, подействовали на него почти сразу же.

Чтобы облегчить мучительную процедуру — яйцо, которое он хотел извлечь, было очень большим — Дэнни открыл водопроводный кран и запил мыло. Через полчаса, испытывая головокружение и тошноту, он держал металлическое яйцо в своей ладони. Затем промыл его и осмотрел.

Две половинки корпуса, тщательно пригнанные друг к другу, соединялись пайкой. Очевидно, резонатор сконструировали таким образом, чтобы можно было открыть для ремонта, но никто из Братьев его так ни разу и не открывал. Дэнни усмехнулся. Братья предполагали, что прибор годится только для одной цели и закрыт, как они полагали, навсегда, хотя конструктор, который его создал и скрепил половинки легкой пайкой, предполагал большее.

Карманный нож у Дэнни отобрали, но оставили кое-что намного более полезное — маленькую электрическую отвертку, часть снаряжения Тодда. Ее янтарная ручка, снабженная зажимом, как у самописок, была прикреплена к карману его старой армейской рубашки. Отворот кармана застегивался над ней, и карман казался пустым.

Это уже второй промах Братства. Первый и наиболее важный — мыло, оставленное на раковине. Без отвертки он мог и обойтись, воспользовавшись вместо нее ногтем большого пальца, хотя, конечно, отверткой открыть яйцо будет намного проще, но без мыла резонатор по-прежнему оставался бы у него внутри.

Он протер припой, который оказался достаточно мягким и только слегка прилегал к металлу, подцепил отверткой одну половину и снял ее. Маленький механизм внутри оказался конструкторским чудом. Он содержал только одну электронную лампу величиной с зерно кукурузы, а большинство его цепей были впечатаны во внутреннюю поверхность ламинированной платы из люцита. Цепь Тодда, объединенная с трансформатором, который не помещался на столе, внутри этого крошечного корпуса крепилась двумя винтиками, размером с те, что применяются для сборки ручных часов. Возможно, конечная стадия сборки проводилась под бинокулярным микроскопом.

Дэнни подточил лезвие отвертки на каменном подоконнике, пока оно не стало достаточно тонким, чтобы вставить его в крошечную шелочку на шляпке винта. Затем осторожно повернул первый винтик.

Мир закружился вокруг него, как теплое облако. Неконтролируемое дрожание его корковых импульсов прекратилось.

Спустя мгновение он заметил, что телепатическое бормотание также исчезло. Не годится; ему нужна каждая пси-сила, которую можно применить. Он повернул винтик еще немного.

Крутящаяся путаница вернулась. Он быстро повернул винтик в прежнее положение.

Резонатор, очевидно, «распространял» нервные импульсы в том и другом временном направлении, возможно, значительно дальше, чем мог бы направлять их мозг без ускоряющего устройства; или ограничивал их единственным кадром, оставляя в состоянии, соответствующем нормальному состоянию мозга без пси-сил. Последняя ситуация означала не только отсутствие волевого контроля, но и невозможность использования пси-способностей. Они зависели от полного, открытого контакта с дублирующими кадрами сериального мира.

Если ему удастся как-нибудь выбраться отсюда, прежде чем Братство пришлет к нему одного из своих экспертов-огнеметателей или сбросит куда-нибудь в люк, он должен вычислить, как вернуть увеличение психических возможностей без потери контроля над корой головного мозга. Он решил, что недостаточно просто поставить резонатор на нейтральную работу и выбросить его, полагаясь только на свои естественные психические способности. Если он сумеет разобраться в нем, в худшем случае прибор будет неоценимо полезен для Тодда, в лучшем — послужит ему самому.

В устройстве имелись два винтика. Математически, каждый из них должен представлять переменную в базовом пси-уравнении, которое Тодд пытался вычислить. ПК-уравнение было выведено из уже хорошо известной формулы Блэкетта — Дирака; СЧВ-уравнение также получено из чего-то достаточно общепринятого и знакомого Тодду, хотя и неизвестного для Дэнни. Затем Тодд искал исходное уравнение, из которого те два были либо функциями, либо производными. Он решал функцию как проблему в матричном подсчете, включив «группы вероятности» Гейзенберга, и почти получил ответ, когда вломились бандиты.

Сейчас Дэнни, который никогда не обладал математическими способностями и очень мало знал в этой области, должен вывести это уравнение. У него нет ничего, чтобы продолжить, кроме предположения, что исходное уравнение было также чем-то достаточно знакомым и хорошо известным; плюс тот факт, что в процессе своих неистовых исследований он натыкался по крайней мере на несколько таких уравнений — в частности, на расчеты Коржибского в приложениях к «Науке и разуму».

Он шарил в невероятно захламленной комнате, набитой фактами, которые он почерпнул из чтения — или, вернее, из своей СЧВ-памяти, — искаженными, фантастическими, лживыми, сваленными в беспорядке в его голове, стараясь локализовать первоначальную формулировку «неопределенности» Гейзенберга. Там оказалось несколько страниц текста и сносок, посвященных этой формуле. Вот она:

pq — qp = h/2ii1 (l)

Однако (1) не являлась частью формулы. Эта цифра, скорее всего, означала уравнение № 1 в описании Коржибского. Дэнни мысленно просматривал страницу, q — введенная во всеобщее употребление координата; насколько Дэнни мог следить за ходом рассуждений Коржибского, она не играла роли для решения его проблемы, р — это скорость движения, a h — это постоянная Планка, величина, введенная в это уравнение из термодинамики, науки, о которой он вообще ничего не знал. Безнадежно, как он и предполагал с самого начала. Если Тодду потребовалась целая ночь, только чтобы подступиться к решению…

Но Тодд — ученый, он не стал бы перепрыгивать к заключению, не получив все данные, даже обладая таким ключом, как резонатор. Дэнни вынужден прыгать и прыгать быстро. По крайней мере, что такое скорость движения, он понимал; применительно к пси-силам она, возможно, будет равна скорости распространения нервных импульсов, которая составляла, насколько Дэнни мог припомнить, примерно двадцать метров в секунду. При изменении этой скорости увеличится или уменьшится действие механизма, который вырабатывает импульсы, то есть мозга, — другими словами, изменится предел чувствительности мозга. Это объясняет действие первого винтика — он уже проверил на себе, как тот работает.

В этом уравнении, казалось, нет ничего, что объясняло бы работу второго винтика. Постоянная Планка — просто константа, и все; кроме того, что имеет невероятно маленькую величину — 6,547 1027 эргосекунд; согласно тексту, который он мысленно видел, такая величина могла существовать только в области электрона. Это величина кванта…

Которая будет меняться в бесконечно перекрывающихся рядах.

Это было очевидно. В таком случае h неизбежно будет меняться по величине от кадра к кадру. Фактически, это разность, которая отделяет кадры друг от друга.

Хронометрический принцип!

Очевидно, кто-то в Братстве оказался выше чепухи «психического пространства». Дрожащими пальцами Дэнни вставил отвертку в полоску на шляпке второго винта и повернул его на одну долю уровня, затем еще немного.

Первое, что он услышал мысленно, было одно единственное слово, произнесенное совершенно чистым и узнаваемым голосом, — «Молодец!»

Голос принадлежал Шону Хеннесси.

* * *

Второе, что услышал Дэнни, — это продолжительный глухой рокот, похожий на урчанье грузовика. Осторожно настроив резонатор, он подошел к окну.

По ночному небу низко плыли клубящиеся облака. Яркая вспышка вдруг стерла их; затем они снова появились. На их фоне ослепительно сверкали неоновые огни города. Приближалась гроза. Дэнни считал секунды от вспышки до раската грома. Одна, две, три, четыре, пять… Через тринадцать секунд он услышал гром. Значит, гроза за восемь миль отсюда.

Дэнни сразу же изменил свои планы. Теперь этот резонатор, вместо того чтобы сидеть у него внутри, как раковая опухоль, поможет ему выбраться из камеры. Он телепортируется отсюда, так же как он неожиданно для себя телепортировался из здания игорного синдиката. Однако у него возникло подозрение, что просто исчезнуть из камеры будет не разумно, — за эти дни ему пришлось убедиться, что такие подозрения не напрасны. Просто удрать — не решение проблемы. Слишком много неизвестного окружало его, слишком много нитей ему необходимо распутать. Он должен узнать, где сейчас Марла и Тодд и, возможно, помочь им выпутаться из ужасного клубка затруднений. Ему нужно избежать сетей ФБР. И, кроме всего прочего, он должен исчезнуть из круга видимости Братства и остаться вне их досягаемости, причем без использования пси-возможностей, чтобы они не могли засечь его или даже заподозрить, что он еще жив. Чтобы ускользнуть от ОПИ, ему нужно придумать убедительный сценарий своей гибели.

Как только Дэнни отошел от окна, гром прогремел снова. ОПИ для него все еще в какой-то степени неизвестная величина, но одно не подлежит сомнению — оно средоточие опасности, причем высоко чувствительной опасности, которая будет преследовать его, как гепард свою добычу. Вспомнив свой первый визит в дом из песчаника, Дэнни уныло усмехнулся. Он всунул голову прямо в открытую пасть льва правда, льва тогда только зевающего.

Дэнни сейчас чувствовал членов Братства — как они двигаются по зданию, занятые своими непонятными делами. Один из них был ясновидцем, ментально приставленным к камере Дэнни, — эксперт, который обязан предупредить Братьев, как только камера опустеет. Затем весь прилегающий район будет прочесан с помощью пси-сил, доступных Братству. Потом огнеметатель, которого пошлют на Дэнни с помощью телепатии или психокинетической чувствительности, вызовет вокруг беглеца, где бы он ни находился, столб пламени…

Он никак не может покинуть свою тюрьму. В любом случае они нападут на его след. Неожиданно возникший за окном ослепительный свет молнии высветил решетчатый рисунок на полу камеры. От неожиданности Дэнни подпрыгнул. Молния, казалось, сверкнула совсем рядом. Через три секунды раздался оглушительный удар грома.

Гроза бушевала почти над его головой.

Если сюда ударит молния, например…

Ну а почему бы и нет? Взаимодействие между землей и небом, благодаря которому возникает молния, известно уже две сотни лет. Это простая проблема статического электричества. Даже учебники для начальной школы описывают увеличение заряда между облаком и землей, подготовительное движение вверх, удар грома, который отбрасывает два заряда, устанавливая временный баланс. Если человек может использовать психокинетику, чтобы раскидывать сложные скопления единичных зарядов, так же как он перемещал части мебельной обстановки, почему бы ему не привести в движение свободные позитроны в достаточно большом количестве, чтобы стянуть прожорливые массы электронов в удар молнии?

Предваряющая, неупорядоченная волна частиц, распространившись мгновенно через его передние лобные доли, подтвердила, что это возможно.

Но действовать нужно быстро; гроза проходила над головой и удалялась с каждой секундой; а твердое намерение Братства разделаться с ним, с такой же быстротой к нему приближалось.

Снова открыв резонатор, Дэнни встал в юго-западном углу камеры и повернул оба винта до предела… В сущности он поставил резонатор на предельное усиление, а механизм настройки на «местный». Затем он сфокусировал в противоположный угол каждый эрг своей удивительно усилившейся пси-энергии. Он специально освободил свой мозг от мыслей о Марле, Тодде, ОПИ, о себе самом и сконцентрировался до предела, чтобы переместить каждый свободный электрон в противоположный угол камеры.

Возникло огромное противодействие. Пространственная решетка атомных ядер в камне была не такой правильной, как в металле, так что свободные заряды стремились к ближайшему источнику вяжущей энергии, чтобы стать блуждающими; естественно, Дэнни постарался создать субстанцию, которая стала бы почти совершенным проводником электричества. Поверхностный заряд ему удалось достаточно легко разогнать, но глубинный заряд упрямо сопротивлялся. Однако, перемещая одновременно свободные позитроны вглубь, он медленно нарушал равновесие…

В коридоре послышались шаги, и в затылочной части своего мозга он почувствовал давление, как будто туда положили страшно тяжелый камень. Он не знал, что это, и не собирался выяснять. У него оставалось всего лишь несколько секунд — достаточно ли высок заряд? Имелась и другая опасность — если он слишком высок, его убьет током. Камень оказался плохим проводником, и ему нужно любым способом смоделировать эффект дождевого облака. Он зажал резонатор в кулаке и все ускорял и ускорял свободные электроны.

Кто-то остановился за решеткой, всматриваясь внутрь камеры.

Сейчас!

Последним, окончательным умственным усилием он открыл канал для пучка позитронов, заставив их брызнуть в небо. Невидимый лес молний запрыгал за окном. Сопровождавший их раскат грома был таким оглушительным, что ни шел ни в какое сравнение с канонадой, которую он слышал на войне. Удар грома оглушил Дэнни, как будто сорвавшаяся дверь ударила его по голове. Весь мир обратился в пламя и опрокинулся во мрак в оглушительном взрыве.

Вместе с ним опрокинулся и Дэнни, каждый мускул которого был скручен спазматическим столбняком, — ослепший, оглохший, ошеломленный, потрясенный, беспомощный.

Глава 13

Козырной король

Громадный пузырь — пространство и время — увеличился до бесконечности; звезды померкли и погасли; уровень энтропии упал, и движение прекратилось. Вселенная окончательно умерла неизбежной тепловой смертью. Пятьдесят миллиардов лет.

Затем она стала рушиться внутрь самой себя. Рассеянные молекулы холодного газа постепенно приближались друг к другу. Вдруг пространство и время забурлило ободранными атомами, а затем исконным потоком нейтронов — илемом[66]. Потом вся огромная масса сосредоточилась в единственной математической точке, изначальном атоме. Пятьдесят миллиардов лет.

Создание началось.

В ослепительно белом крутящемся единообразии, которое невозможно передать словами, родилась Земля; но ей было уже три миллиарда лет, когда окоченелость в скрученном болью теле Дэн-ни начала ослабевать. Сквозь его руки и ноги пробежали болезненные «иголки», как будто мускулы «просыпались», и кровь снова потекла по жилам.

Грохот и вспышки пляшущих молний постепенно вторглись в его сознание. Он шевельнулся. Движение вызвало тихий стон у того, кого он начал отождествлять с самим собой. Что-то резко вонзилось ему в спину.

В кончиках пальцев стало покалывать. Он попытался открыть глаза и с удивлением обнаружил, что может видеть, хотя то, что открылось его взгляду, невозможно было понять: мрак, время от времени пронзаемый вспышками, серая поверхность и темные линии на заднем плане.

Он попробовал сесть. Спазм боли пронзил его бедра и спину. Однако он заставил себя повернуться на бок и оперся на локоть.

Он лежал на крутом склоне холма из кирпича, штукатурки и прочего строительного мусора. Над ним, на расстоянии двадцати футов, из развороченной стены выступал унитаз, висевший на своих трубах, как грязная лилия, изливающая на руины запах своего санитарного нектара. Потоки воды, льющиеся с грохочущего неба, заливали все еще поднимающиеся клубы кирпичной пыли.

У подножия холма на боку лежал прицеп. Мотор грузовика, к которому он был прицеплен, еще работал. Разрушенная стена дома угрожающе нависла над ним.

Дэнни вдруг понял, что его правая рука дрожит от напряжения и усталости, как будто он держал ее на весу несколько часов подряд. Он с удивлением разжал ладонь.

На ней лежал резонатор.

Дэнни усмехнулся. Теперь он знал, что такое мертвая хватка. Он осторожно положил крошечный бесценный прибор в карман рубашки и застегнул клапан.

Затем с трудом встал на ноги и осторожно направился вниз по осыпающемуся склону холма к перевернутому прицепу, держась за край упавшей крыши и то и дело подскальзываясь на искореженном металле. Грузовик не был завален камнями, но опасно накренился. Споткнувшись, Дэнни упал, но поднялся почти сразу же и, шатаясь, заковылял к грузовику.

Вскарабкавшись на наклоненный щиток, он попытался открыть дверцу. Она поддалась. Внутри кабины, под рулем лежало тело водителя, уже окостеневшее, с явными признаками поражения электротоком. Запах горелой плоти, отвратительно похожий на запах жареного глазированного окорока, смешивался с одуряющим духом свежего сельдерея, исходящим от упавшего прицепа.

Взявшись за широкие обожженные плечи мертвого водителя, Дэнни, стараясь не обращать внимания на то, к чему прикасался, подтащил его к дверце и вытолкнул из кабины. Затем захлопнул дверцу и уселся за руль на наклоненное сиденье. Мотор продолжал работать с тигриным рычаньем.

На продуктовом рынке что-то горело. Люди кричали. Время шло. Быстро осмотрев приборный щиток, Дэнни отыскал и включил компрессор, присоединяющий прицеп к грузовику. Кабина с шипеньем отделилась от прицепа.

— Каскелли? Каскелли! Вылезай, к черту, из кабины! На рынке пожар, давай на помощь…

Дэнни нажал на газ. Колеса провернулись по асфальту, и грузовик тронулся с места. Дэнни слышал у себя за спиной грохот обрушившейся каменной кладки, когда груда кирпичей окончательно погребла под собой прицеп. Очередной удар грома заглушил грохот обвала.

Что же теперь?

Ему удалось присутствовать при рождении мира и вернуться в современность, хотя он, конечно, не захотел бы пройти через это еще раз. Он вырвался из ОПИ. У него есть грузовик, которым он не умеет управлять. В данный момент о нем ничего не знает полиция. Так же как и ФБР; они не могут быть везде одновременно.

Но ему некуда бежать и негде скрыться.

Его квартира явно под наблюдением; может быть, там устроена засада. Возможно, за ним следят и со старой работы — «Дельта Паблишинг». У ОПИ имеется какая-то цель, правда, в искаженной и порочной форме; Братство считает его своим врагом. Ни фортианцы, ни парапсихологический центр не продвинуты в области свехъестественного настолько, чтобы к ним можно было попроситься на поруки.

Сэр Левис не знает, где он, и, может быть, даже думает, что он умер. Так же как и ФБР. Поскольку в кабине нет телефона, даже Шон не сможет докучать ему своей заботой.

Впереди замигал сигнал светофора, и Дэнни повернул своего дышащего парами бензина мастодонта на боковую улицу. Не следует привлекать внимание копов неосторожным вождением. Если подчиняться дорожным знакам и держаться подальше от неприятностей, он будет всего лишь еще одним водите лемм грузовика. Между тем…

Между тем, нужно добраться до Шона. Нет сомнения, что Шон как-то замешан в этом деле.

Дэнни рылся в памяти, вспоминая это единственное слово, перебирая особенности его «звучания». Голос звучал как будто издалека, совсем не так, как при подслушивании мыслей Туи или босса рэкетиров; как будто он пришел по специальному кабелю особой связи — он чуть не подумал «официальной». Но в телепатии нет кабелей, значит, Шон придал слову особую окраску нарочно — специальным кодом…

Если ему удастся установить, откуда оно исходит, он сможет прочитать код. Звучание имело одну особенность. Слово не воспринималось, как обыкновенная мысль; оно звучало…

Из-под земли.

Именно голос Шона был одним из тех двух голосов, которые Дэнни слышал в первую ночь. Тот, кто произнес: «Пусть соискатель побережется».

Психиатрические советы, путанные доводы — все это было обманом — обманом? Неужели каждый в этой игре подсматривал карты из-за его локтя? Настало время это выяснить.

Но по крайней мере Шона совершенно не беспокоило, проявляет ли ФБР интерес к Дэнни. Вполне возможно, что эта идея возбуждала его. Ницше когда-то сказал: «Живи с риском». Это о Шоне Хеннесси.

Шон жил довольно далеко отсюда, в начале 125 улицы, около университета. Дэнни повернул своего бегемота по направлению к Вестсайду, где можно было отыскать скоростную магистраль, ведущую в северную часть города.

На полпути туда он вдруг почувствовал зверский голод. Насколько ему помнилось, последний раз он закусывал сандвичами с ливерной колбасой, если не считать резонатор и мыло.

Дэнни свернул со скоростной магистрали и нашел закусочную. Там он заказал яичницу с беконом, предварительно убедившись, что в кармане осталась кое-какая наличность, и стащил бульварную газету у спавшего по соседству пьяницы. Заголовок на третьей странице гласил:

«Задержана свидетельница по делу о фиксированных ценах.

Таинственная девушка в руках ФБР.

Исчезновение ученого связано с убийством цыгана».

История была невероятно искажена — но несколько фактов вызывали тревогу. Тодд исчез до прибытия привлеченных стрельбой копов. Марла, без всякого сомнения, рассказала полиции о похищении такое, что они совершенно не поверили ее рассказу; газета считала, что она специально внедрена в это дело «Международной Пшеницей». Дэнни не мог никак понять только одного: как игрокам, которые, очевидно, спаслись в битве с пинкертонами, удалось вернуться и забрать Тодда до появления копов? Но на этот вопрос ответа он не нашел.

Старик не сможет выдержать грубого обращения. Оставалось только надеяться, что он расскажет правду. Два человека, рассказывающие одно и тоже, запутают главу игорного синдиката настолько, что он на время воздержится от жестокости.

Марла тоже оказалась не в лучшем положении. Она в тюрьме, где люди из ОПИ быстро ее найдут, как только разберутся в ситуации настолько, что свяжут ее напрямую с Дэнни. До сего времени они ничего о ней не слышали, но газеты, вполне возможно, возбудят их интерес. Если сэр Левис не убит молнией, он, конечно, проверит всевозможные углы; он слишком проницателен, чтобы поверить в «смерть» Дэнни.

Вдруг Дэнни вздрогнул, почувствовав, что должен действовать безотлагательно. Он залпом выпил кофе и бросил долларовую бумажку на стол. Нужно как можно быстрее добраться до Шона и придумать какой-нибудь способ спасти Марлу и Тодда пока не поздно.

Он снова направил грузовик на скоростную магистраль.

Через некоторое время шоссе повернуло к реке и беглец попал в тихий, темный, пустынный парк. Здесь дорога разветвлялась и так петляла, так что Дэнни почти сразу же потерял ориентацию. Почти половина фонарей была разбита, и Дэнни не мог видеть большую часть дорожных знаков и указателей. Грузовик, скорее всего, выехал из парка по той же дороге, по которой туда въехал. Дэнни повернул на какую-то улицу с односторонним движением и проехал почти десять кварталов, прежде чем смог найти другой въезд в парк.

Со второго захода он наконец выбрался из северной части парка. Повернув вправо, он обнаружил, что номера домов уже перевалили за сотню. К удивлению Дэнни, улица, которую он искал, пересекала восточную магистраль, именно ту, по которой он ехал.

И вот наконец дом Шона. Со вздохом облегчения Дэнни направил грузовик к той обочине, где была разрешена часовая стоянка, и заглушил мотор. После часа с лишним, который он провел в кабине, внезапная тишина показалась ему какой-то тревожной.

Шон встретил его в халате кофейного цвета и красных домашних туфлях, таких пушистых, что, казалось, он позаимствовал лапы у львицы возмутительного яркого окраса. Если безработица и угнетала его, то он все же держался молодцом и улыбался, как обычно, словно его все забавляло.

— А, Дэнни, привет! — радушно воскликнул он. — Так это ты устроил такой грохот на улице? Наверное, ты приехал сюда на танке.

— Отчасти ты прав, — подтвердил Дэнни. — Слушай, Шон, я попал в передрягу. Можно мне у тебя побыть? Сразу предупреждаю, что ФБР у меня на хвосте, и у тебя будут неприятности, если меня здесь найдут.

— Не говори так быстро, старик, ты уже совсем выдохся, — сказал Шон. — Да, конечно, заходи. Я всегда рад предоставить кров беглецу, в надежде, что и меня кто-нибудь приютит при случае.

Дэнни прошел в комнату и упал в глубокое низкое кресло. Квартира оказалась на удивление роскошной, даже для этого района, где арендная плата, скорее всего, составляла как минимум две сотни в месяц. Шон перехватил удивленный взгляд Дэнни.

— Да, немного дороговато для бывшего редактора торговой газеты, — сказал он. — Но сейчас я не работаю, и мне не нужно выглядеть, как редактору.

— Значит, у тебя все это время водились деньжата и ты запросто можешь не работать?

— Да, что-то вроде этого. Как видишь от меня не требовалось особой смелости, чтобы бросить работу. Я чувствовал себя немного преступником, когда заставил тебя поверить, что это не так. — Шон мягко улыбнулся и уселся на оттоманку, скрестив ноги в своих невероятно ярких домашних туфлях. — Приходится посвящать все свое время моей настоящей работе.

— И что это за работа?

— Как ты считаешь, имею я право вначале выслушать от тебя парочку конфиденциальных сообщений?

Дэнни почувствовал, что краснеет. Конечно, совершенно справедливое требование; и сейчас, когда он сдался, так сказать, на милость Шона, он не имел права отказываться.

— Я думаю, ты знаешь, что я не рассказал тебе мою историю полностью, — начал он угрюмо. — Так вот слушай.

Он говорил почти два часа. В течение его монолога Шон не изменил своей позы на диване; только изредка моргал. Казалось, он окаменел — одна рука на колене, нога вытянута, другая рука подпирает подбородок — эта поза напомнила Дэнни рисунок Сатаны Доре, и дьявольская красота Шона дополняла впечатление. Ему пришло на ум, что такая полная и неестественная неподвижность возможна благодаря занятиям йогой, при которой умственная активность пропорциональна уровню неподвижности тела.

— Я понял, — наконец сказал Шон. — Беспристрастный и правдивый рассказ и впридачу мешок оговорок, скрытых в ментальном подвале. Спасибо, Дэнни.

— Не стоит благодарности, Шон. Ты теперь понимаешь, почему я не хотел выставлять все это напоказ, когда мы в первый раз говорили. Конечно, многое из того, что со мной произошло, могло бы и не случиться, если бы я тебе все рассказал.

— Да, — подтвердил Шон. — Многому вообще не следовало случаться.

Он встал, засунув руки глубоко в карманы халата.

— Ты понимаешь, Дэнни, я не мог довериться тебе, пока ты не доверился мне. И не мог тебе помочь, пока ты по собственной воле не рассказал, что с тобой произошло. А тесты, которые я вынужден был провести, неизбежно потребовали бы времени. Могу я взглянуть на резонатор?

Дэнни молча вынул прибор. Шон со знанием дела раскрыл половинки и стал изучать внутренний механизм.

— Все то же самое. Поле какое-то странное, хотя — может, из-за того, что ты изменил настройку. Как ты его регулировал?

Дэнни показал отвертку. Шон покачал головой.

— Не годится. Здесь требуется немагнитная отвертка, лучше всего не металлическая. Пойдем в мастерскую, нужно присоединить резонатор к ЭЛТ[67]. Мне не нравится, что поле искажено. Искажение сразу нас обнаружит. Это все равно, что включить сирену.

Под «мастерской» очевидно подразумевалась запасная спальня для гостей. Но Шон приспособил ее под лабораторию, самую большую, какую Дэнни приходилось видеть при его не слишком богатом опыте. Предназначение большинства приборов было ему неизвестно. Однако он сразу узнал электоролучевой осцилограф, к которому Шон присоединил резонатор, поскольку у Тодда в университетской лаборатории был такой же. Спустя некоторое время на поверхности его экрана, похожего на телевизионный, появились ярко-зеленые кривые.

Шон присвистнул.

— Смотри-ка, поле почти исчезло, — сказал он. — И только частично из-за твоей отвертки. Все это из-за молнии, которая, скорее всего, косвенно на него повлияла. Если бы резонатор работал так, как сейчас, ты бы никогда не выбрался оттуда.

Он наклонился над прибором. Кривые на экране постепенно изменились. Наконец Шон выпрямился.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал он. — Теперь должен работать. Я дам тебе мою отвертку от швейной машинки — она не магнитная. — Он посмотрел на Дэнни, ухмыляясь. — Не смотри на меня с таким недоверием. Я холостяк, ты ведь знаешь. Так что я и повар, и швец, и жнец.

Он закрыл резонатор и вернул его Дэнни.

— Обращайся с ним осторожно; это очень чувствительный приборчик. Я могу им гордиться.

— Так это ты его сконструировал?

— Да, конечно. Бараньи головы из ОПИ совсем одурели от мистицизма. Они не способны создать прибор, принцип действия которого основан на сериальном резонансе. — Шон направился назад в гостиную. — Представляешь, как я беспокоился, используют ли они его побочное назначение или догадаются заглянуть внутрь. Мы с Тейлором эстанировали…

— Тейлор? Фортианец? Неужели он…

— Да. Мы эстанировали, что резонатор, вероятно, будет испытан на тебе, и вполне возможно, что ты воспользуешься им, чтобы выбраться из ОПИ. Без него у тебя не было бы шансов — но в предвидении всегда существует элемент непредсказуемости, и мы до конца не были уверены, что тебе это удастся. Но теперь-то ясно, что нам не нужно было беспокоиться; они даже не догадались, что резонатор можно регулировать. Они совершенно не способны к научному мышлению — каждый раз, когда я думаю о той куче лабораторного хлама, который они собрали за рекой, мне становится смешно.

— Ты сказал мы. Кто вы? Я рассказал о себе. Теперь твоя очередь.

— С удовольствием, — кивнул Шон. — Настоящие пси-люди — не те церемонные преступники из ОПИ — добровольно организованы по всему миру. Наша основная цель — исследование сериального мира. Очень много есть такого, что мы не понимаем. Уж ты мне поверь. Во-вторых, мы следим за людьми, вроде членов ОПИ, которые развивают какой-то небольшой сектор или что-то еще из парапсихологического спектра и используют в преступных целях.

ОПИ, например, играет на бирже. Именно благодаря их мошенничеству «Пшеница» оказалась в нынешнем положении — что удивительно, сама компания не виновата, — именно их манипуляции дали твоему мозгу первый большой толчок для развития пси-способностей, хотя они и не подозревали об этом. ОПИ также полностью контролирует игорный синдикат, с которым у тебя произошел конфликт, а также еще кое-какой рэкет. Они владеют также большей частью «Объединенного военного снабжения», Цюрихской компании военного имущества. Настрой большинства дипломатических встреч приписывают их влиянию. Они выработали сложный ритуал для своей защиты, потому что опасаются соперничества в этой области.

— Они знают о вашей группе?

— Да, и боятся ее; но они следуют политике невмешательства в наши дела, частично из страха, частично потому, что мы, по большому счету, не представляем для них никакой угрозы. Мы вмешиваемся только тогда, когда необходимо спасти жизни тех, кого они знают так же хорошо, как и мы. Их эксперты могут определить развитие пси-способностей у любого человека, и, по возможности, они разыскивают его и вербуют или, в редких случаях, когда у новичка возникают угрызения совести, убивают.

Много раз нам удавалось предотвратить эти убийства, но у нас есть твердое правило не вмешиваться до тех пор, пока человек сам не отыщет свой путь, чтобы использовать пси-силу по своему собственному усмотрению. Если ему все же необходима помощь — обычно он в ней не нуждается — мы помогаем ему. Но не прежде.

— Это суровое правило, Шон. Есть беспомощные жертвы, которым необходима помощь.

Шон кивнул.

— Совершенно верно. Одна из причин, почему они не получают ее от нас, — в том, что у нас нет людей, чтобы следить за ОПИ день и ночь, и когда мы все-таки вмешиваемся, нам необходима помощь жертвы. Если человек не способен ее оказать, у нас связаны руки; так что какие бы у нас ни были намерения, мы вынуждены совсем отказаться от помощи таким людям. Вдобавок, веришь ты или нет, спасшиеся от ОПИ составляют почти единственный источник пополнения нашей собственной группы; только в этих людях мы полностью можем быть уверены. Иначе мы должны проводить нашу регулярную тестовую процедуру, а это занимает так много времени, иногда годы, что мы не добились бы ничего, если бы полагались только на нее.

Ты помнишь, например, мой аргумент о «бесконечности времени», где я старался тебе внушить, что странности, которые происходили с тобой, это всего лишь совпадения. Аргумент смешной, но он звучит приемлемо. Человек, который не обладает проницательностью, никогда не станет хорошим пси-человеком. Настоящий пси-человек обладает интеллектом, очень высоким интеллектом, дающим способность мыслить самостоятельно, не зависеть от чужого мнения, поскольку пси-человек должен жить со знанием, которое намного превосходит знание обычных людей, по крайней мере, в наше время. Это знание не должно причинять ему беспокойства, и в то же время он не может позволить себе поддаться греху гордыни. Вспомни, я настаивал, что нарушения вероятности происходят все время — совпадения происходят постоянно, в бесконечной череде случайностей. Ежедневный опыт говорит, что это не так. Но я заявил об этом очень уверенно, чтобы посмотреть, примешь ли ты мои слова на веру. Ты со мной согласился, но на самом деле, как потом оказалось, — нет.

— Вот почему ты посоветовал мне искать психоаналитика, да? — спросил Дэнни. — Ты действительно серьезно говорил об этом.

— Да, серьезно, Дэнни. Не все галлюцинации, видения и тому подобное свидетельствуют о наличии пси-способностей. Иногда у людей, которые имеют серьезные психологические трудности, развивается идея, что они стали парапсихологами, телепатами или чем-то в этом роде. Вот, позволь мне показать письменное свидетельство. Ты знаешь Марка Лайенса?

Имя казалось очень знакомым.

— Он, случайно, не детективный писатель? — наконец спросил Дэнни.

— Да, но он пишет также научную фантастику. Несколько лет назад он написал небольшой роман, в котором изобразил СЧВ, — очень приблизительно, между прочим, так как он не пси-человек, и я не заметил у него никаких соответствующих признаков. Но это был неплохой роман, и Лайенс продал его в один журнал, публикующий научную фантастику. Через десять дней после его опубликования он получил письмо от одного читателя, которое и показал мне. Замечу, что ему даже в голову не приходило, что я пси-человек или что существуют подобные вещи; он хотел просто меня позабавить. На самом деле, на мой взгляд история трагическая; но вот образчик того, что я имею в виду.

Шон достал голубоватый листок, вырванный из блокнота, и протянул Дэнни. На нем было написано следующее:

«Мистеру М.Лайону.

Нью-Йорк Сити, штат Нью-Йорк.

Дорогой сэр, пишу вам касательно вашего романа «Идущие поперек».

Ваша статья в журнале «Рассказы об искаженных умственных способностях», опубликованная в декабре, очень заинтересовала меня, потому что в ней описаны явления, очень напоминающие то, что происходит со мной.

В течение 15 лет я был духовным наставником, вырастил в одиночку троих сыновей. Я постоянно страдаю жестоким мигренями и проч., и проч. Все сопутствующие явления, описанные в вашем трактате, более или менее мне знакомы — однако поверьте, что на самом деле я горжусь моими психическими способностями… я проходил психиатрические обследования… хотя чуть не сошел с ума и проч… нашлось только 2 или 3 знающих человека, которые действительно меня понимают.

Я не могу прекратить и контролировать то, что со мной происходит, как не могу перестать ходить, — то есть, находясь в настоящем, я в то же время живу в ином мире и вижу события по-другому.

(Здесь была приписка на полях: «Иду по улице и в то же время как бы нахожусь над ней».)

Вхожу в партийную организацию штата, которая существует более 15 лет, — но в настоящее время вынужденно на отдыхе.

Мистер (указаны имя и адрес) может аттестовать мою чрезвычайную чувствительность, которая проявляется помимо моей воли.

Мне приятно, что наука начинает понимать, что существуют такие вещи, потому что меня никогда не понимали правильно, и это происходило не по моей вине.

10 апреля мне исполнится 54 года, а мне дают на десять лет меньше — хотя я ничего не предпринимаю специально… Этот дар был со мной всегда, с тех пор как я родился; я знаю ответ на любой вопрос во всей его полноте еще прежде, чем его закончат произносить, я должен временами сдерживаться в своих высказываниях, объективно считая, что «этого не может быть», но неизменно…

Напишите мне, пожалуйста, в каких книгах можно найти факты — я старался отыскать, но не нашел… Тем не менее, если вы просветите меня, чтобы я мог в дальнейшем понять самого себя с точки зрения науки, буду вам очень признателен.

У меня есть друзья в «Уонамейкере»[68] Филадельфии, которые могут рассказать вам о моей деятельности. Мистер (здесь приведено другое имя) звонит мне, чтобы оказать поддержку.

Спасибо, что вы написали эту статью, и надеюсь, что появятся другие на эту тему. С уважением (подпись).

P.S. Мысленно я произношу одно, а выходит «что-то чуждое» — я имею в виду, не то, что мне хочется сказать — Что это — Кто знает?»

Дэнни вернул письмо.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Существуют и другие тесты, — продолжал Шон. — Мы стараемся узнать, например, как человек реагирует на алкоголь, поскольку использование пси-сил требует чрезвычайной четкой работы мозга, которая первая страдает от алкоголя. Этот тест легко провести — если человек быстро пьянеет от одной рюмки или пары стаканов пива, он должен быть очень осторожен. И так далее.

Я был уверен, что ты прошел через все эти тесты, но всегда есть шанс, что в последнюю минуту человек застынет на какой-то стадии своего развития и станет односторонним парапсихологическим калекой, как люди из ОПИ. Мы с Тейлором связались очень рано — он главный в нашей группе и эксперт в выявлении любой скрытой паранойи, которая может быть у потенциального рекрута, — и совместно приняли решение, что один из нашей группы — человек, которого ты не знаешь, — добьется избрания в Совет Братства и предпримет все возможное, чтобы в тебя внедрили резонатор.

— Шон, они сожгли его, — сказал Дэнни.

— Я знаю, — произнес Шон спокойно. — Я слышал, что произошло. С самого начала мы предвидели такое развитие событий. Но считали, что дело стоит свеч, если ты сможешь использовать резонатор в полную силу его возможностей. Тейлор согласился со мной, что, возможно, понадобится помощь нашей группы, чтобы оказать тебе содействие, — но не прежде. Я доказывал, что мы приблизились к опасному порогу и что если ты обнаружишь, что резонатор регулируется и сумеешь этим воспользоваться, это будет достаточной проверкой. Теперь мы видим, что я оказался прав. Когда это решение было достигнуто, нас с Тейлором разделяли многие мили. И Тейлор, и я рано осознали, что ты можешь нас слышать, где бы мы о тебе ни говорили, поэтому мы старались выражаться туманно. Но — кроме гибели Сая Неверса — все прошло совершенно так, как мы предполагали.

— Значит, это вы с Тейлором были теми «подземными» голосами, которые я слышал. Я в конце концов определил тебя, но никогда бы не подумал, что второй — Тейлор…

Боже мой, Шон, я в первый раз за несколько недель чувствую себя снова нормальным. Я хотел прикончить тебя за все передряги, что мне пришлось из-за тебя пережить, но сейчас готов тебя расцеловать.

Шон крякнул.

— А теперь серьезно, — продолжал Дэнни. — По поводу доктора Тодда. Он работал как проклятый много лет над всей этой проблемой, и, более того, он многого добился. Ему здорово пришлось потрудиться, ведь сам он не обладает пси-способностями. Если бы не он, меня бы здесь не было. Так что он заслуживает некоторого внимания с вашей стороны, хотя он и не пси-человек.

— Он его и заслужил, — подтвердил Шон. — Каждое человеческое существо — это уникальная проблема, Дэнни. Мы все пришли к пси-силам своим особым путем. Путь Тодда не такой, как твой или мой, и нельзя сказать, какой лучше. Удивительно, что именно ты задал этот странный вопрос, Дэнни. Неужели из всех людей только ты смог эстанировать последствия работы Тодда?

— Не хочу даже пытаться, — сказал Дэнни. — Я не использовал ни один из своих пси-способностей, с тех пор как бежал из ОПИ. Боялся, что они засекут меня.

— Конечно, засекут. Где моя голова? Мое презрение к ним иногда заставляет меня забыть, что у них вполне реальные и опасные способности. Более того, сейчас они достигли такого этапа в своей деятельности, что мы просто обязаны вмешаться, причем необходимо это сделать быстро и чисто. Хватит болтать, нужно действовать. Поехали.

— Куда?

— В их убежище за рекой, в тот дом, куда тебя доставили люди из синдиката. Мы должны ликвидировать твою последовательность. И нужно успеть вовремя и разыскать доктора Тодда, если нам повезет. Но это трудная задача. Ты ведь приехал на грузовике?

— Да. Но мне кажется, бензин на исходе.

— Я поведу, — сказал Шон, скидывая халат. — Не пробовал еще ни разу, но знаю, что можно завести поршневой двигатель без топлива, приводя в действие гравитационный момент противоположных цилиндров. Как считает Тейлор, Келер завел таким образом свой «таинственный двигатель», хотя я уверен, что Келер и не подозревал о себе такое.

— А не может ОПИ установить за тобой слежку, Шон?

— Вполне возможно. Хотя не думаю, что они могут заподозрить, что я дал тебе убежище. Но даже если заподозрят, они опасаются меня и не будут препятствовать моему приезду. И рассчитываю на то, что Братья не знают, что я собираюсь покончить с ними. Вот почему я не рассказываю тебе все дело до конца.

Он погасил свет и открыл дверь.

— Нам нужно спешить. Новая последовательность уже началась, но мы должны закончить как следует твою, иначе новая пойдет не так, как надо.

— Это плохо?

— Очень плохо, — сказал Шон. — Новая последовательность начинает ряд, в котором ОПИ получит полный контроль. Используя аналогию с игрой в бридж, Дэнни, ты козырь в наших руках. Если мы сейчас не сыграем тобой, у нас никогда не будет другой возможности.

Глава 14

Козырной туз

Грузовик мчался сквозь тьму ночи, Дэнни вел его, а Шон сидел рядом с ним в кабине, казалось, совершенно праздно. Поскольку бензин, прежде сгоравший в цилиндрах, давно закончился, мотор работал бесшумно, но ровно и мощно, так как коэффициент полезного действия был ничуть не меньше, чем при полном баке.

Фары проезжающих мимо машин освещали сосредоточенное лицо Шона. Он все еще улыбался, но не добродушно, а насмешливо. Казалось, он получал настоящее удовольствие, решая несложную задачу по поддержанию мотора в рабочем состоянии.

Дэнни, сам очень обеспокоенный пси-силами, которые обратились против него, впервые видел что-то вроде наслаждения от их применения.

— А ты не можешь рассказать мне, что будет дальше?

— Могу, но немного, — сказал Шон. — Долгое время мы работали над двумя проблемами, имеющими очень большую важность. Одна из них, в сущности, является, возможно, самой старой и самой трудной проблемой, с которой сталкивался человек. Решить ее удастся еще нескоро. Она не относится к нынешней ситуации, но ты услышишь о ней позже. Либо я, либо Тейлор дадим тебе описание того, что нам удалось сделать.

— А другая проблема?

— Это как раз то, что мы сможем использовать сегодня ночью, — сказал Шон. — Мы искали некий психический эквивалент атомному расщеплению. Нам давно было известно, что поведение электронов напоминает своего рода мышление. Я имею в виду не то, что электроны чувствуют, а то, что их поведение аналогично поведению чувствующих созданий. Все, что Дирак, Гейзенберг и их коллеги сделали по исследованию электронов, обнаруживает нечто такое, к чему более применим термин, который мы называем мышлением.

Наш эксперимент с пси-принципами показывает, что волновой атом Бора имеет, в сущности, свою собственную психологию. И в течение трех столетий, через первоначальные исследования поведения толпы, мы пришли к выводу, что эта электронная психология отражается в человеческом поведении.

Дэнни вел грузовик по сложным извилистым объездным путям к мосту Кингвей и внимательно смотрел на дорогу.

— В какого рода человеческом поведении?

— Прежде всего в действиях толпы — и во-вторых, в шизоидном поведении. Мы пришли к выводу, что большинство форм шизофрении представляет собой расщепление личности на пси и не пси-группы, иногда до дюжины таких групп в одном и том же мозге. Пси-ассоциативные группы перестают участвовать в корковой деятельности и концентрируются исключительно в пси-центре; корковые группы развивают произвольную активность без пси-контроля. Теоретически такое расщепление личности может продолжаться до полного распада, и, как ни трудно это вообразить, такие последствия возможны у человека с полностью активными пси-центрами, у пси-человека. В любом случае, мы искали способ, с помощью которого возможно вызывать такого рода расщепление, и в ближайшее время надеялись его найти. Между прочим, этот метод может стать ужасным оружием.

— Господи, Шон, кое-кто предвидел ваши тайные исследования. В последней книге Франца Верфела описана военная кампания, в которой использовалась ментальная бомбардировка.

— Почему бы нет? Нельзя быть серьезным писателем, не понимая подобных вещей. Мы, конечно, не против таких описаний. В них часто содержится ход мыслей, который помогает нам продвигаться вперед. — Он вдруг повернул голову. — Смотри, Дэнни, скоростное шоссе уже в полумиле отсюда. Лучше потушить фары и пройти остаток пути пешком. Не потеряй резонатор, чтобы с тобой ни случилось. И еще один совет, который я дам тебе на будущее. Предоставь Тодду больше свободы действий. Понимаешь?

— Более или менее. Я буду это помнить.

— Хорошо. А сейчас я глушу мотор. Ты готов?

— Конечно.

Мотор зашипел и заглох. Шон открыл дверцу грузовика и спрыгнул на землю. Дэнни последовал его примеру. Стояла тишина, только цикады нарушали молчание. На небе роились тысячи звезд.

— Неужели они вернулись сюда после сражения с детективами? — шепотом спросил Дэнни.

— Можешь не говорить шепотом. Каким-то образом они знают, что я иду к ним. А что касается детективов, то им внушили, будто они выиграли сражение, и они убрались. У них есть восемь или десять балбесов, которые подтвердят это с твердым убеждением в своей победе, но только они не подозревают, что оно не их собственное.

— Ты это сделал…

— Нет, не я. ОПИ все известно, Дэнни. Они следили за каждым твоим шагом все эти дни, с тех пор как вычислили тебя. Когда ты телепортировался с чердака, они почти впали в истерику. И сразу взялись за дело. Они постарались опередить копов по крайней мере на час и послали мелкую сошку, чтобы схватить Тодда и доставить его в этот дом. Детективам запудрили мозги, что у них все в порядке, и отправили их по домам. Я не знаю, что произошло с боссом игроков. Думаю, он удрал; а поскольку он для них все еще ценный кадр, несмотря на то что допустил серьезный промах, недооценив тебя, его просто вывели из игры, потому что ОПИ решило напрямую взяться за это дело.

Дэнни присвистнул.

— Они могут задать жару, если постараются, — сказал он.

— И зададут. Они уверены, что ты жив, и устроили ловушку с Тоддом, как только поняли, что ты жив. Они считают, что ты думаешь, будто игроки схватили Тодда и устроили старику взбучку, и ожидают, что ты постараешься его вытащить.

— Я так бы и сделал.

Шон сошел с дороги и перебрался через кювет. Затем, помахав Дэнни рукой, чтобы он следовал за ним, полез через изгородь в поле, поросшее луговой тимофеевкой.

— Сейчас я заглушил тебя и надеюсь, что они подумают, что я один. Думаю, они постараются меня запугать. Если так, у нас будет достаточно времени.

Дэнни почувствовал слабый поток тепла в кармане рубашки и нащупал резонатор.

— Резонатор разогревается, — доложил он.

— Останови.

Через мгновение Шон спросил:

— Как теперь?

— Я думаю, он остывает. Да, так и есть.

— Лучше поставь его на нейтральную работу. Очевидно, они выставили поле сопротивления. Нужно беречь резонатор. Он тебе еще понадобится.

Дэнни открыл половинку яйца и при свете звезд отыскал регулирующие винтики. Он поставил их в нейтральное положение отверткой, которую дал ему Шон, сразу почувствовав, как сомкнулись вокруг него многочисленные горизонты сериального мира.

— Хорошо, — сказал Шон. — Теперь у тебя будет двойная защита. Кроме того, резонатор позволит избежать риска, что тебя и меня схватят одновременно.

— Не нравится мне это, — заметил Дэнни.

— Я тебя понимаю. Потерпи, это ненадолго.

Вдруг Дэнни увидел дом, длинный, низкий, без единого огонька в окнах. За ним грязным пятном темнел лес. Он обнаружил дом так неожиданно, как будто тот выпал перед ним из Млечного пути.

— Я пойду прямо туда, — шепнул Шон. — Устрою большой шум и попробую заставить их сказать, где Тодд. В обращении с сэром Левисом это очень действенно — как можно больше пустых угроз. Ты дашь мне начать, затем незаметно подкрадешься к окну, тому, что справа от вытяжной трубы, — ты его увидишь, как только подойдешь ближе. Не беспокойся, тебя не засекут. У них есть ясновидящий, который следит за всем прилегающим к дому районом, — но с нейтральным резонатором никакое СЧВ тебя не обнаружит.

Его зубы сверкнули в сияющей ночи.

— Забавно — я вижу тебя. Обычно я только эстанирую людей, которым могу верить почти так же, как самому себе. Ты что-то новое в этом мире, Дэнни, — ты парапсихологически невидим.

Он повернулся и посмотрел на дом.

— Удачи тебе, Дэнни, — сказал он. — Чтобы ни случилось, не теряй присутствия духа. Ты козырной валет и, вполне возможно, скоро получишь повышение. Если это произойдет, вспомни, что ты можешь обратиться к Тейлору за помощью.

Не дожидаясь ответа Дэнни, который ничего и не мог ответить, так как эта странная речь не только ничего ему не объяснила, но и не рассеяла его недобрые предчувствия, Шон быстро зашагал к дому. Дэнни почти сразу же потерял его из виду.

Он стоял неподвижно в сладко пахнувшей траве. Он сожалел, что не может активировать свои пси-способности, хотя до сих пор они причиняли ему больше вреда, чем пользы. Чувство прямого контакта с основными тканями сериального мира, многочисленные расслоения пространства и времени убеждали его в новом порядке реальности. Но невидимость еще не означала, что у него есть преимущество. Дэнни теперь лучше понимал, насколько сильно рисковал Шон, предоставив резонатор в распоряжение ОПИ.

И все же Шон предвидел, что люди из ОПИ не способны воспользоваться этим маленьким устройством по прямому его назначению. Дэнни очень надеялся, что сможет за доли секунды эстанировать возможный конец этой последовательности событий, как это сделал бы Шон. Абсурдно, после такой долгой борьбы за полное овладение пси-силами, оказаться в такой ситуации, когда ему не удастся их использовать.

В громадной тени дома открылся прямоугольник желтого света, высветив стройную фигуру Шона и коренастую — другого человека. Коренастый человек в проеме двери жестикулировал. Затем он исчез внутри дома, и Шон вместе с ним. Свет снова погас.

Дэнни подкрался к месту, которое ему указал Шон. Подойдя ближе, он обнаружил, почему не мог рассмотреть окно с поля: оно было закрыто металлическими жалюзи.

Однако несколько щелок между планками жалюзи позволяли ему видеть, что делается внутри. Комната, которую Дэнни увидел, оказалась той самой, куда его доставил Туи и где он разговаривал с боссом игроков.

Однако теперь на месте босса сидел какой-то низенький человек с бахромой рыжих волос, обрамляющих обширную плешь. Что-то в нем показалось Дэнни на удивление знакомым, хотя человек сидел к нему спиной. Кто же это? Явно не сэр Левис Картер, у которого была живописная белая шевелюра. Возможно, это кто-то из тех членов Совета, которых Дэнни видел в капюшонах.

Еще один игрок, который прятал в рукаве карты.

Дверь в комнату открылась, и вошел Шон. Коренастый сопровождал его, но видно было, что он с радостью избавился бы от этой обязанности. Человек за столом поднял голову.

Шон, улыбаясь, что-то произнес. Человек за столом кивнул. Дэнни прижался лбом к металлическим планкам жалюзи, прислушиваясь к отдаленному бормотанию.

— Какой приятный сюрприз, — говорил Шон. — Братство, должно быть, в отчаянии.

— Братство знает, что делать, — ответил человек. — Говори, Хеннесси. У меня нет времени.

— Для меня найдется, — сказал Шон. — Ты держишь доктора Тодда в этом доме. Мы хотим его освободить.

— У нас нет никаких сведений о докторе Т-тодде. Ты знаешь не хуже меня, что мы ничего не предпринимаем против п-п-парапсихологов. Мы очень давно пришли к выводу, что любые подобные действия быстро их убеждают, что они на п-п-правильном пути.

Заикание очень знакомое. Дэнни осмотрел комнату в поисках мятой шляпы, той самой, что была предметом постоянных шуток в редакции «Дельты». Она оказалась там, конечно, и висела на вешалке в углу за дверью.

— Все события уникальны, — сказал Шон. — Тодд здесь. Неужели, ты думаешь, что можешь это скрыть от меня!

Другой человек промолчал.

— Нет, — ответил он наконец. — Предположим, Т-Тодд здесь? Ты рассчитываешь его найти?

— Нет, — неожиданно ответил Шон. — Вряд ли мне удастся его здесь найти. Насколько я слышал, вы прятали его под кроватью, пока были уверены, что Кейден вне игры. Я ожидал, что буду иметь дело с сэром Левисом, который спрятал бы Тодда в каком-нибудь понятном месте. Но теперь не сомневаюсь, что ты поместил старика в какой-нибудь последовательности, в которой мне и за миллион лет его не разыскать. Я не собираюсь растрачивать по мелочам свою молодость, таскаясь по местам Крестовых походов или халифату Муккада Бея в поисках Тодда.

— Я и не рассчитывал на это, — сказал иронично человек за столом. — Тебе не найти его ни в Трапезунде, ни в японском чайном домике….. А еще п-предположения есть?

— Я не буду даже пытаться, — сказал Шон. — Выпусти его.

— Да чтоб ты сд-дох.

На мгновение Дэнни показалось, что с Шоном именно это и случилось. Он согнулся пополам и наклонился набок, глаза у него закрылись, лицо исказилось от боли. Затем Дэнни потерял его из поля зрения. Плешивый человек победно встал. Но он еще только выпрямлялся, когда стол, за которым он сидел, поднялся вслед за ним и повис в воздухе.

Под столом Дэнни увидел Шона. Он лежал на ковре, опираясь на обе руки. Голову он держал с трудом, как будто она вдруг отяжелела. Жилы на его шее натянулись, как провода. Но его глаза сверкали, и взгляд был направлен на соперника.

Стол поднялся выше, сделал неожиданный резкий рывок по направлению к плешивой голове и наклонился, свалив чернильницу на колени рыжеволосого. Тот зашипел ругательства.

Шон усмехался, но был весь в испарине.

— Зачем, Молл, — сказал он. — если бы твои богопослушные издатели слышали, как ты…

Стол закачался и двинулся, медленно, угрожающе, по направлению к Шону. Рыжеволосый повернулся, выбираясь из под него. Действительно, это был Молл. Чернила оставили большие черные пятна на его брюках. Он тоже был в испарине; но держался с уверенностью победителя.

Дэнни поспешно открыл резонатор, чтобы установить электронное поле. Из-за отсутствия всех СЧВ-чувств он не мог определить, насколько сильным оно должно быть, чтобы передвигать стол. Если он переборщит, Молл узнает, что кто-то помог Шону. Ему ничего не оставалось, как только всецело положится на интуицию. Как только психокинетическое поле будет готово к дей-ствовию, он повернет винтик на столько, чтобы только осуществить кинетический бросок.

Кажется, ничего не произошло. Два человека по-прежнему оставались лицом друг к другу, борясь за контроль над массивным столом. Дэнни не верилось, что тот может быть таким тяжелым; он не чувствовал его массу, поскольку защита вокруг него блокировала его СЧВ-способности, так же как способности ясновидящего, который мог его обнаружить. Однако того психокинетического поля, которое он спроектировал, вполне хватило бы, чтобы двигать любой предмет обстановки с приличной скоростью.

Напрашивался только один ответ: Молл обладал удивительной психокинетической силой — такой, что она превосходила силу Дэнни и Шона вместе взятых.

Или все же не превосходила? Постепенно качающийся стол двинулся к Моллу. В это время лампа упала с него на ковер и откатилась к стене. Под немигающим взглядом голой лампочки под потолком, Шон и Молл недвижно застыли, будто изваянные из гранита.

Стол постепенно приближался к Моллу, оттесняя его к окну. Еще немного, и его спина разобьет стекло.

Дэнни яростно пытался открыть жалюзи. Но они не поддавались.

— Я не люблю применять силу, Молл, — с трудом выдавил Шон. — Но ты совершил серьезную ошибку, пытаясь меня убить. Почти такую же серьезную, как помещение Тодда в сигма-последовательность. Он в сигма-последовательности, Молл, только потому, что даже тебе не под силу вернуть его в прошлое, в какую-нибудь историческую последовательность. Ты спрятал его в каком-то предполагаемом будущем и будешь сожалеть об этом — если останешься жив.

— Докажи, — выдавил Молл.

— Запросто. Ты посмешище, а не пси-человек, Молл. Когда ты поместил Тодда в сигма-последовательность, ты сам себя прикончил. Разве ты не знаешь, что он почти овладел пси-силами? Вытащить его из его собственной последовательности, значит, дать ему ключ, который ему необходим. Разве ты не знаешь, что ты почти мертв?

— Картер! — простонал Молл. — Обри! Эллиот! Шаум! Картер!

Стол медленно двинулся вперед. Пальцы Дэнни скользили по холодному металлу, и жалюзи немного поддались.

Молл лихорадочно оглядывал комнату. Увидев свалившуюся лампу, он торжествующе вскрикнул, не обращая внимания на стол, который наседал на него, как геометрический мастодонт. Он смотрел на лампу…

Лампочка настольной лампы взорвалась. Узкий клин электрического зеленого выстрела пронзил неожиданно наступившую темноту. Шон вскрикнул.

Стол с тяжелым грохотом упал на пол. Что-то прошло мимо Дэнни с шорохом, что-то такое, что он уже никогда не узнает. Затем оно исчезло, и Дэнни почувствовал, что слезы текут у него по лицу. Шон… Шон…

Жалюзи заскрипели под его напором и открылись; в то же самое время дверь распахнулась, и сэр Левис грузной тенью ворвался в комнату. Зеленый луч колыхнулся и исчез. Почти ослепший, Дэнни перекинул ногу через подоконник и выбил стекло.

— Что за черт, Молл! Вы справились с ним?

— Думаю, д-да. Н-но он все еще жив. Он направил ПК-поле на этот стол, и я слышал, как ч-что-то прошло через окно.

Дэнни сжал зубы и вернул резонатор в нейтральное положение.

— Я не ощущаю никакого ПК-поля.

— Сейчас оно исчезло. Это могло быть остаточное явление. Но остерегайтесь. Он сильный — Бог мой, какой он сильный!

— Эти высокоумные идиоты слишком много берут на себя, — сказал сэр Левис. — Пусть он хоть в девять раз сильнее вас, и все же дурак набитый, если решил справится со всеми нами в одиночку. — Он шарил в темноте, пока не наткнулся на Шона. — Вот он. Ни одной мысли у него в голове. Он мертв, Молл.

— Я не хотел его убивать. Может быть, он т-только потерял сознание. Я заблокировал ему нервы. П-позовите одного из своих мастеров телепортации, пусть его отсюда заберут и переместят в импеданс-поле, и проследите, чтобы он п-получил медицинскую помощь. Если он умер, нам придется иметь дело с Тейлором, да и все остальные на нас набросятся.

— И Кейден тоже.

— Кейден умер. Не беспокойтесь, вы о нем больше не услышите.

— Я в этом не уверен, — пробормотал сэр Левис. — В конце концов, он мог и не пойти к Хеннесси.

— Если бы он остался жив, он пошел бы к Хеннеси, — холодно произнес Молл. — Последовательность не допустила бы н-ничего подобного. Я уверен, что его не было с Хеннеси. В следующий раз, когда у вас возникнут нэприятности, справляйтесь с ними сами.

— Я все же сомневаюсь, — проворчал сэр Левис — Но вы здесь Притан. Если вы утверждаете, что Кейден умер, я вынужден согласиться.

Они вышли. Дэнни ждал, затаив дыхание, забыв вытереть слезы. На протяжении всего разговора его нога была просунута через разбитое стекло в комнату, но ни сэр Левис, ни Молл так и не посмотрели на окно.

Через некоторое время в дверь просунул голову высокий худой человек. Тело Шона поднялось с пола. Человек исчез, и тело Шона поплыло за ним вслед.

Комната опустела.

Дэнни осторожно вытащил ногу и открыл раму. Зазвенели осколки стекла, и он замер. Но ничего не произошло.

Он перелез через подоконник и очутился в комнате. Молл и Картер считали, что Шон все еще жив частично из-за слабого ПК-поля Дэнни, которое было направлено на стол, а также из-за звона разбитого стекла. Они не удосужились проверить, действительно это Шон разбил окно или телекинезировал чем-то изнутри комнаты, или разбитое стекло означало что-то еще.

Но Дэнни был уверен, что ток из разбитой лампочки убил Шона. Дэнни чувствовал, что это произошло. Смерть наступила мгновенно. Возможно, Шон так же почувствовал смерть Сая Неверса, хотя тот умирал намного медленней…

Стоя в полной темноте, Дэнни вдруг понял, что Шон ожидал такого развития событий, по крайней мере, он предчувствовал такой конец, ведь его высказывание о будущем «повышении» Дэнни могло означать только одно — он предвидел свою смерть. И с того момента, как Шон обнаружил, что будет противостоять Моллу, а не сэру Левису, — зная, как сам Дэнни узнал только сейчас, какой почти фантастической силой обладал Молл, — он знал, что проиграет даже с запоздалой помощью Дэнни.

В таком случае ему было известно, что Молл — одна из ключевых фигур в ОПИ. Он пошел в капкан ОПИ, зная, что может погибнуть прежде человека, которого презирал — и наблюдал — почти 3 года в редакции «Фуд Крониклер».

Если Шон умер, он умер в ожидании, что Дэнни справится с Моллом и ОПИ. Он назначил Дэнни козырным королем.

Самое главное, он дал Дэнни инструмент, с помощью которого можно разрешить проблему, если Дэнни воспользуется им как надо. До настоящего времени он использовал резонатор только для ограничения пси-сил. Но тот годится и для беспредельного их увеличения. Однако сейчас лучше старый способ. В этом доме быть парапсихологически невидимым — самое лучшее из всех возможных преимуществ.

Он выглянул в коридор. Там было пусто, хотя из-за закрытой двери на противоположной стороне доносилось глухое бормотание.

Дэнни зашагал вдоль стены, разыскивая лестницу, ведущую на чердак. У поворота в конце коридора он натолкнулся на нее, сразу узнав.

За исключением того, что в лестнице оказалось намного больше ступеней.

Ступени были искривлены, как будто шли по поверхности шара. Казалось, они расходяться друг от друга в разных направлениях. Призрачная лестница шла в небытие с каждым последующим витком. Дальше, наверху не было ничего, кроме легкой дымки, сквозь которую неясно проглядывали бесчисленные тени и изгибающиеся плоскости.

Там было что-то странное. Не похоже, что человек вообще может подняться по этим ступеням до самого верха.

Тодд находился там наверху. Но где — «там наверху», оставалось только гадать. Однако в этом доме находилась какая-то лаборатория, которую следовало взять в расчет: у Братства имелось достаточно знаний о пси-силах, чтобы с их помощью создать какой-нибудь технический фокус. Дэнни прикидывал, хватит ли ему его собственных способностей — ведь он еще новичок и у него нет базовых технических знаний Тодда, а значит, нет ни инструментов, ни ключей для разгадки этой тайны.

Но подождите-ка. Ведь он может, по крайней мере, попытаться позаимствовать умственные способности Тодда. Парапсихолог нашел базовое ПК-уравнение, которое идентично формуле, хорошо известной по обычной физике: формуле, называющейся уравнением Блэкетта, неизвестной Дэнни, но знакомой всем ученым и эзотеристам. И к концу исследования, которое было прервано бандитами, Тодд нашел базовую формулу, которая распространялась как на ПК, так и на СЧВ…

И уравнение Блэкетта содержало небольшую поправку.

Дэнни лихорадочно начал рыться в невероятно захламленной комнате своей памяти, ища относящийся к делу материал, который был явно где-то там, зарегистрированный под заголовком «Гейзерберг — принцип неопределенности». Через секунду тот оказался в его распоряжении вместе с целой страницей из «Науки и разума» Коржибского, на которую он натолкнулся во время своей библиотечной эпопеи.

Основная формула выглядела так:

pq — qp = h/2 pi (1),

где визуализированный текст гласил: «h — представляет константу Планка, q — обобщенную координату, р — кинетическую энергию, 1 — обозначает единичную матрицу, а р и i имеют обычное значение».

Здорово. Но хотя это выглядит совершенно непостижимо и явно ничего не дает для понимания многоступенчатой лестницы, которую он перед собой видел, у него нет ничего другого. Тодд как-то похвалил его за быстрое схватывание элементарной физики — сейчас пришло время этим воспользоваться.

Он заставил себя напрячься; его мысли заскользили с удивительно высокой скоростью — свойство, которым он в первый раз воспользовался еще до того, как позвал Тодда к себе домой. Левую часть уравнения можно было не принимать в расчет, поскольку только правая часть давала значение — выражение не было обратимым. Знак i обозначал квадратный корень от минус 1 — это определенная численная величина и, следовательно, явно не переменная; то же самое относилось к р. Слева не было ничего, кроме h, которая была константой. И это все, что содержала страница, которую он вспомнил.

Хотя нет!

Постоянная Планка, как он учил в колледже много лет назад, это инвариантный элемент в кванте, одиночный, бесконечно малый пучок энергии, на котором, кажется, основывается движение вселенной. В нашем мире это бесконечно малая величина, всего лишь 0,000000000000000000000000000655 эргосекунд, но если эту основную постоянную изменить, то весь энергетический уровень космоса изменится вместе с ним.

И тогда получалось, что второй винтик в резонаторе вот для чего: он «настраивает» различные значения h. И, по большому счету, это объясняет, что Братство сделало с лестницей. Оно использовало вариации h как рычаг для отделения последовательностей сериального мира, в совокупности составляющих главную линию. Поскольку люди из ОПИ не были заинтересованы в большинстве промежуточных последовательностей, они выбрали только те, в которых их дело, их часть сюжета в бесконечном фильме времени, как назвала бы это Марла, были бы наиболее предпочтительными; и в такой наиболее подходящей последовательности наилучшее место, чтобы спрятать Тодда. Квантовая брешь между такими узкими полосками должна быть очень большой, настолько, чтобы ее не так легко определить даже самыми чувствительными приборами.

Один из голосов за закрытой дверью стал громче, в нем явно слышалось заикание. Дэнни не мог разобрать слов, но по заиканию определил Молла. Другой голос вдруг взревел, и послышался стук опрокинувшегося стула. Очевидно, дискуссия, которая велась очень горячо, близилась к завершению…

Отчаяние, вызвавшее вдруг что-то вроде шока, заставило его мысли двигаться еще быстрее, чем прежде, притом, что его эмоции застыли, исчезли, испарились. Мысли проносились у него в голове, как цифры на телеграфной ленте, не только стремительные, но и голые, обнаженные. Для него было совершенно ясно, что интуитивный математический скачок, который он только что совершил, — настоящий интеллектуальный подвиг для человека без подготовки. Понимание этого привело его в восторг. Но сейчас он не способен был испытывать эмоции. Он просто принял это к сведению.

Он так же холодно, без всяких эмоций, понял, что осмелится подняться по этой ведущей в никуда лестнице, вооруженный только математической концепцией. Дэнни полностью отдавал себе отчет, что понимание математической концепции не дает автоматически способности ее применения в деле. Она, например, очень хорошо объясняла, что каждая ступенька вверх ведет на новый уровень сериального мира, где значение постоянной Планка было выше, чем на непосредственно предшествующей ступени. Но он не обладал знаниями ученого, чтобы оценить последствия этого изменения или предсказать их в соответствующих практических терминах; не оценив последствий, он не мог достаточно хорошо знать, откуда и куда идти, а также каким образом можно проникнуть в последовательность.

Короче говоря, если следовать только своей интуиции, то, поднимаясь по этим ступенькам, можно просто потеряться.

А если следовать ложной или недостаточно продуманной аналогии, можно потеряться еще быстрее. Было бы ошибкой, например, продолжать считать, что уровни сериального мира — это независимо существующие параллельные миры. Дэнни знал, что у этой давно существующей философской головоломки нет подтверждения в физической реальности. И все же концепция «параллельных миров» имела так много точек соприкосновения с настоящей ситуацией, что трудно было не впасть в заблуждение.

Не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы ухватиться за аналогию Марлы о кинопленке. К тому же Тодд назвал эту аналогию «очень хорошим методом» понимания сериального мира. По крайней мере, можно рассчитывать, что эта аналогия не будет грубой ошибкой по отношению к имеющимся фактам. Оставалась единственная опасность — что она не полная.

Дополнить ее — если аналогия вообще может быть дополнена относительно реальности — значит получить точку опоры. Вообразим течение времени разделенным на неопределенное число равных отрезков — кадров кинопленки. Только в одном таком кадре действующие лица и весь остальной антураж будут двухмерными и как бы ненастоящими. Теперь наложим вторую пленку прямо на первую, прокручивая в том же направлении. Действующие лица и прочее во второй ленте почти идентичны тем, что на первой пленке, но все-таки немного не похожи. Они тоже двухмерные и почти нереальные. Теперь добавляем третью кинопленку, которая слегка отличается от второй и более значительно от первой. Повторим процесс с четвертой лентой, пятой, шестой и седьмой.

Теперь включим свет и посмотрим через пачку лент на один кадр, единственный настоящий во времени, так как он существует в каждом уровне сериального мира. Вы увидите не единственное изображение, нет, вы увидите наложение. Слегка различающиеся, почти нереальные и плоские объекты и персонажи сложились в трехмерные образы, находящиеся в трехмерном пространстве, обрамленном краями кипы кинолент. Составные образы впитали особенности всех индивидуальных образов.

Эта, судя по виду, сплоченная композиция представляет собой «реальный» мир, побочный эффект всех уровней сериального мира — то, что Шон назвал «главной линией» в отличие от отдельных «последовательностей».

Но «последовательность» наводит на мысль о времени и движении. Существует продвижение вперед и изменение от кадра к кадру в кипе кинопленок. Здесь заключена настоящая тайна, основное ядро сериального мира — разница во времени.

Положите руку на верх кипы кинопленок и нажмите как можно сильнее. Затем сдвиньте вперед на полдюйма.

Верхняя пленка скользнет на полдюйма. Следующая под ней немного меньше; пленка под ней — еще меньше. Самая нижняя пленка может не сдвинуться совсем. Но когда вы снова просветите кипу пленок, вы увидите, что расхождение между кадрами в верхней и нижней кинопленках будут очень значительными. Мгновение, которое является «сейчас» на нижней пленке, сдвинулось вперед во времени на намного более значительное расстояние, чем на верхней.

(К величайшей досаде Дэнни в этой точке рассуждения другая индуктивная вспышка прервала строящуюся аналогию. Два года назад он случайно наткнулся на совершенно непонятную статью английского физика Д.Б.С.Холдейна о теории неэнштейновской относительности, по которой возрастание энергетического уровня всей вселенной тем больше, чем старше возраст вселенной. Дэнни вообразил скольжение кипы кинопленок раньше, чем неясную концепцию Холдейна, — он не вспомнил, что Холдейн в действительности объяснял другую человеческую идею, и поэтому не захотел вернуться к ней как к наиболее естественному и неизменному из всех естественных законов.)

Тогда что же сделало Братство? Оно разделило кинопленки. В этой мерцающей лестнице не было ни «главной линии», ни совокупности пленок, сложенных в одну общую реальность. Вместо этого каждая из пленок имела свое собственное индивидуальное существование со всеми мельчайшими отличиями между ними, освобожденными, чтобы независимо отстаивать свои права, как если бы каждая пленка была «главной линией».

По мере того как Дэнни шел шаг за шагом к пониманию проблемы, он как будто попадал в другой мир. Не нереальный мир, но и не реальный тоже; просто почти выдуманный мир, который мог стать фактом, только благодаря смешению его родственных полуправд.

И — он должен идти вперед во времени. Каждый новый полумир будет поворачиваться чуть вперед в будущее по сравнению с предшествующим. Как далеко это «чуть» может быть — секунды или столетия, он не представлял, но, скорее всего, это будут длинные, а не короткие скачки. В нормальном пространстве-времени одна секунда эквивалентна расстоянию 186 000 миль. Так что есть все основания считать, что изменения на «чуть» в таком основополагающем факторе, как энергетический уровень космоса, будут не менее эффектным.

Так вот как это сделано. Но теперь, когда он знает, что сделано, подъем по этим ступеням кажется ему несравнимо более опасным, чем прежде. Все последовательности, в которых ОПИ имеет преимущество, представляют очевидную опасность. Более того, чем выше подъем от последовательности к последовательности, тем больше отделение от главной линии вероятности; чем ближе Дэнни приблизится к чердаку, тем больше вероятности, что он окажется на первой неверной ступени и попадет в какой-нибудь мир, из которого ему уже никогда не выбраться…

И все же резонатор должен ему помочь. Если поставить первый винтик в нейтральное положение, держа свой мозг в пределах одного «кадра», вероятность сбиться с пути от последовательности к последовательности будет сведена к минимуму; и эта настройка также будет отсеивать близко прилегающие последовательности — промежуточные между теми, где могли спрятать Тодда. Тщательная фокусировка второго винта рассеет его мозг достаточно далеко вдоль оси Планка, чтобы показывать, по какой последовательности ему надлежит двигаться от уровня к уровню…

Дверь позади него открылась. Голоса вырвались из комнаты и стали громче, но смысл приглушенных фраз был все еще непонятен.

Дэнни зажмурился. У него не было выбора. Он достал из кармана рубашки резонатор и повернул второй винтик. Лестница изогнулась.

— Ради Бога, Картер, Картер! Идите сюда. Смотрите, это Кейден, и он собирается захватить сигма-последовательность…

Глава 15

Шесть дней в будущем

РАЗ!

Лестница исчезла.

Исчезли также дом и темный коридор.

Дэнни стоял на лугу. Но даже луг был другим. От травы не осталось и следа. Колючая стерня покрывала бугристую землю. Стоял страшный холод. Вокруг царило запустение, только торчали поблизости несколько огромных уродливых стеблей.

Вокруг Дэнни валялись большие обтесанные камни, показывая, где предположительно мог быть дом, — или где он был до того, как что-то с ним случилось.

За руинами дома виднелся лес из мертвых деревьев. Их кора отстала от сухих стволов. Многие деревья упали, их стволы и сучья сгнили, хотя в лесу, как и раньше, все еще рос кустарник.

Серые облака закрывали небо. К северу, там, где должен быть город, клубился только туман. Черная птица, похожая на ворону, но намного крупнее, кружила и кружила на сыром холодном ветру. Она увидела Дэнни и крикнула. Ее крик отозвался эхом по всей округе.

Ке-а… Ке-а…

Других звуков не было; ни шуршания листвы, ни гуда насекомых, ничего, кроме крика птицы и стука ветвей на ветру.

Сбитый с толку Дэнни повернулся к дому. Маленькая лестница сохранилась, а также почти вся дымовая труба. Остатки камней валялись вокруг на сухой стерне, как будто дом взорвали изнутри много лет назад и с тех пор сюда никто сюда не приходил.

Ке-а… Ке-а…

Дэнни попробовал просканировать пространство с помощью телепатии. И ничего не обнаружил. Ни единого живого существа. Только мертвый, проклятый ландшафт вокруг.

Дэнни проследил за птицей…

Его пошатнуло от ужаса. Он понял, что птица спускается все ниже и ниже, что она наблюдает за его слабостью; ее клюв нацеливается прямо ему в глаз. Но он чувствовал себя совершенно беспомощным и не мог избавить свое сознание от этого контакта.

Птица оказалась разумной; почти такой же разумной, как собака. Она была голодна. В течение многих дней она искала пищу, и в течение многих месяцев она не встречала человека…

Он закашлял и выпрямился. Насторожившаяся, но не напуганная птица сделала круг в воздухе, выжидая.

Ке-а… Ке-а…

Запах смерти окутывал не только дом, но и мир — смерти от войны или мора? Этого не знали ни человек, ни птица. Но птице до этого не было дела. Ей нужны только глаза Дэнни. Наконец она нашла создание настолько слабое, настолько неразумное, что оно поднимает голову на ее крик и смотрит в небо…

Дэнни, сглотнув, опустил голову и посмотрел вниз. Стерня щетинилась у его ног, но ведь он не выходил из коридора. Разъединенные ступени находились перед ним, хотя он уже поднялся на одну из них… и оказался в этой последовательности.

Ну конечно. Это была всего лишь одна из бесконечного числа накладывающихся друг на друга последовательностей, составляющих в совокупности реальный мир. Она была не полностью реальна, она была просто раздробленной реальностью. Новые последовательности начинаются каждое мгновение. Одна из них, как говорил Шон, даст ОПИ полный контроль над будущим, если Братству удастся укорениться — если ему удастся подойти ближе к главной линии.

Это произойдет именно в той последовательности, где будет спрятан Тодд, так как ОПИ надеется, что соратникам Шона придется сделать эту последовательность реальностью для того, чтобы вызволить Тодда. И конечно, последовательность, где ОПИ имеет полный контроль, была бы самым безопасным местом для пленника. Дэнни поднялся в только на первую из подконтрольных ОПИ последовательностей. Вот почему ему казалось, что по ступеням, которые он видел перед собой, нельзя подняться. Первая ступень здесь отсутствовала, потому что он уже ее миновал; она не принадлежит ни к этой последовательности, ни к той, которую он только что покинул.

Ке-а… Ке-а…

Дэнни угрюмо огляделся. Итак, перед ним наиболее возможный результат манипуляций ОПИ! Опустошенный мир, только хрипло кричащая птица, последняя… мир, где нет ни одного человека, один только Тодд, которого можно скрыть мгновенно. Не утешительно.

Ке-а…

Дэнни посмотрел вверх, где внезапно обрывалась разрушенная лестница. Там не было ничего, кроме серого неба; но это был сигнал, указующий перст, который предупреждал, что не следует взбираться слишком высоко…

Ке-а, Ке-а! Странное черное существо, опасное, оснащенное крыльями, вытянутое, как торпеда, с острым носом, бросилось ему в лицо, его маленький мозг взвизгнул победным коварством. Дэнни закрыл глаза рукой и стремительно шагнул на вторую ступеньку.

ДВА!

И ему сразу же пришла в голову мысль, что он шагнул в воздух. Все оставалось серым и кружилось вокруг него. Он пытался ухватиться руками за что-нибудь и не мог; он падал и…

Сильная рука схватила его за предплечье, другая сильно прижала его ладонь к чему-то трубчатому, металлическому и холодному.

— Полегче, приятель, ветер тут скверный. Держись за поручень, а то сдует.

Голос звучал дружелюбно. К счастью, Дэнни сумел справиться с головокружением. Но даже после этого он не смог разглядеть ничего, что позволило бы ему почувствовать, что он на земле. Он начал осмотр с поручня, который оказался просто блестящей трубой, которая огибала пространство, способное вместить троих человек. Перила были прикреплены к тонкой металлической платформе. Она качалась вперед и назад на верхушке единственной металлической мачты, тонкой, как тростинка, поднимавшейся на высоту почти две сотни футов над поверхностью земли. Как только он увидел, где была земля, он снова испытал головокружение и чуть не выронил резонатор, ища, за что бы ухватиться на качающейся платформе.

— Держись. Ты должен держаться за поручень.

Человек осторожно выпустил его. Дэнни повернул голову и посмотрел на него.

Это был Шон. Или… нет, это был только частично Шон, более грубая версия козырного короля, не помнящая разветвлений того мира, в котором Шон жил во плоти и крови. Но сходство слишком заметное, чтобы на него не обращать внимания.

Внизу раскинулся на много миль какой-то лагерь. По нему сновали крошечные люди. Половина леса была вырублена, вероятно, для того, чтобы сделать грубые бараки. На севере можно было видеть город, хотя его очертания изменились. Там высились несколько небоскребов, отсутствующих в мире Дэнни. На юге раскинулось пустынное поле. На нем поблескивали серебром десять одинаковых снарядов, похожие на блестящих металлических рыбин. Снаряды висели в сетях ферм; одиннадцатая стояла на своих хвостовых плавниках; ее обслуживал высотный кран.

Платформа качалась, как тюльпан на ветру. Человек, похожий на Шона, перекинул винтовку с одного плеча на другое.

— Теперь все в порядке? — спросил он. Дэнни кивнул.

— Я не видел, как ты поднимался, и не ожидал тебя встретить. Этим телепортерам наплевать, как чувствует себя человек, которого закидывают на двухфутовую высоту. Хорошо, что я тебя удержал.

— Спасибо, — сказал Дэнни. — У меня кружится голова.

— Еще бы. Сначала всегда кружится, потом пройдет. Я побуду с тобой, пока ты не придешь в себя.

Дэнни озадаченно посмотрел на солдата.

— Я твоя смена, да? — спросил он.

— Ну да, но я не тороплюсь. Знаю, как это бывает, когда первый раз ставят на стражу. Я и сам совсем недавно был новичком. Ты обо мне не беспокойся. Когда нужно будет, я подам сигнал, чтобы меня переправили на землю. Где твоя винтовка?

— Не знаю, — сказал Дэнни. — Наверное, я ее уронил.

— Ты не мог ее уронить. Ее, должно быть, забыли послать вместе с тобой. С каждым днем они становятся безалабернее. Я Шон Хеннесси. А тебя как зовут?

— Дэнни Кейден.

— Хм. Мне кажется… нет. Точно — нет. — Солдат наклонился над перилами, глядя вниз на поле. — Посмотри-ка на них. Вон на те адские игрушки… Кэррик говорил, что сегодня ночью взорвут пять из них, но я думаю, это враки. Ты что-нибудь слышал?

— Ничего, — ответил Дэнни, не погрешив против истины.

— Я тоже. Господи, какой же здесь дубак.

— Я уже привык. Почему ты не…

Что-то пронеслось в сером небе у них над головой со звуком, похожим на вой полицейской сирены, усиленной в тысячу раз. Разглядеть ничего не удалось: было слишком далеко. Дэнни заключил по звуку, что объект исчез задолго до того, как они его услышали.

— Эта не для нас, — заметил разговорчивый солдат, похожий на Шона. — Знаешь Дэнни, иногда мне хочется быть в телевойсках. Я слышал, что они, по крайней мере, никогда не стоят на страже.

— Вряд ли я попал бы туда, — сказал Дэнни.

— Вполне возможно, что и нет. Каждый раз, когда я думаю, каким способом эксперты снова выкрутились, мне становится смешно. Вначале считали, что атомные бомбы сделают пехоту ненужной. Затем они изобрели этакую телепортирующую штуку и бах! Отряды командос снова появились и начали стрельбу по всему миру…

Неожиданно все стало на свои места. ОПИ было посредником в мировом бизнесе по военному снаряжению в последовательности, граничившей с главной линией. В последовательности, где ОПИ не могло больше скрывать тайну телепортации, этот секрет неизбежно будет применен в военном деле. Короче говоря, его обратят в актив «Объединенного военного имущества», чтобы торговать, как канистрами с бензином. И при таких обстоятельствах ОПИ еще больше, чем раньше, было заинтересован в том, чтобы мир постоянно находился в состоянии войны или почти войны.

Значит, эта последовательность намного ближе к той, где спрятан Тодд. Но все же достаточно далеко, так как совершенно очевидно, что в той, самой предпочтительной для ОПИ последовательности, никто не должен знать о пси-силах.

Решено. Он должен идти дальше. С опаской — память о хищной черной птице все еще была свежа в памяти — Дэнни посмотрел вверх.

Как подняться в пустой воздух? Его и так занесло слишком высоко.

— Ого, смотри! — крикнул человек, похожий на Шона. — Воздушная тревога. Там внизу что-то происходит. Надеюсь, я ошибся. Смотри.

Толпа крошечных людей внизу вывалилась из бараков и бросилась к лесу. На поле еще более крошечные человечки бежали прочь от сверкающих торпед. Все это выглядело так, будто всему лагерю приказали продемонстрировать организованную панику — массовка перед гибелью гипсовой Помпеи. В отдалении взвыла сирена.

— Чертова бомба, — сказал солдат совершенно спокойно. — Не знаю, что хорошего в том, что ее запускают? СЧВ-наблюдение никуда не годится. Пока, Дэнни.

Дэнни стремительно закинул ногу на перила.

— Эй! — крикнул человек, похожий на Шона. — Дурак, ты же все равно умрешь…

Дэнни рванулся вверх и шагнул в пустой воздух.

ТРИ!

Путешественника по сигма-последовательностям окутал гудящий мрак. Он почувствовал, что попал на твердую поверхность, и, сделав два или три шага, выпрямился.

Лагерь исчез. Исчез не только из поля зрения Дэнни, но и из своей собственной последовательности, уничтоженный в радиусе пятидесяти миль со всем, что там было. И тот факт, что это только часть реальности, не избавил Дэнни от ненависти к ОПИ. Ведь те люди были вполне реальны для самих себя и не желали умирать при взрыве водородной бомбы, так же как и любой человек на главной линии.

ОПИ всюду несло смерть и разрушения. Дэнни уже убедился в этом и будет иметь это в виду, когда снова встретится с ОПИ.

Он огляделся. Высоко над его головой возвышался свод потолка, поддерживаемый гладкими стройными подпорками из темного металла. Потолок возвышался над чем-то огромным, черным и сильно пульсирующим — загадочной массой, которая лежала на земле в нескольких сотнях футов от Дэнни. Само здание походило на большой ангар для цепеллина, но черная масса — это не цепеллин; нечто другое, а что — Дэнни мог понять.

На покатых стенах ангара, на одинаковом расстоянии друг от друга, располагались высокие узкие окна. Сквозь них Дэнни видел в солнечном свете силуэты небоскребов отдаленного города, знакомые, но все же не те, что прежде. Здесь они были более стройными и утонченными. Пол, который на самом деле оказался земляным, был испещрен длинными пересекающимися бороздами, похожими на следы от гусеничного трактора.

Которые, как тут же Дэнни убедился, оказались как раз тем, что сразу пришло ему на ум. В ангаре не было людей. Пульсирующую черную машину обслуживали другие машины, похожие на тягачи без кабин, предохранительных решеток, бамперов и фар, но снабженных проворными, сложносоставными металлическими рычагами, которые убирались, когда не использовались, складываясь, как лапы богомола, над радиатором трактора. Машины двигались бесшумно, целеустремленно и осмысленно — они явно не походили на роботов, которых показывали в голливудских фильмах.

Один из них посмотрел на путешественника и двинулся к нему. Дэнни наблюдал за его приближением, гадая, стоит или нет его опасаться.

Машина, похоже, была озадачена той же самой проблемой. Она остановилась, ее передние колеса повернулись по направлению к Дэнни, но шасси все еще не выровнялись, как будто машина решала, ехать ей назад или вперед.

Затем гусеницы начали медленно проворачиваться. Робот отъехал немного в сторону, а затем снова устремился вперед. Остановившись перед Дэнни, машина произнесла:

— Вы здесь в опасности. — Его голос звучал как обычный человеческий голос и даже с некоторым выражением. — Людям опасно заходить на завод. Здесь большая радиация.

— Извините, — сказал Дэнни. — Я не знал.

— Вы должны вернуться, если вы человек, — произнес робот все так же ровно. — Однако вы не похожи на человека. Ваш мозг это что-то новое для меня. Неужели создатели мозга решили обойтись без пси-механизмов? В матричном механизме записано другое решение.

— Нет, я человек, — сказал Дэнни. — Я защищен полем, вот и все. Вы здесь, очевидно, имеете доступ к пси-информации.

— Конечно. Уже много лет. Я сам разговаривал с величайшим парапсихологом через десять дней после моего создания. Это было здорово. Не каждый робот может похвастать, что говорил с Тоддом.

Дэнни подпрыгнул. Тодд здесь? Подождите — что-то в этом совершенно ненормально. Эта последовательность совсем не похожа на такую, где орудует ОПИ. Во-первых, она казалась мирной и процветающей, и пси-силы здесь, похоже, являются всеобщим достоянием.

— Да, я говорил с ним, — заявила машина голосом, в котором звучали нотки гордости. — В прямом смысле. Я связался напрямую с его урной в матричном механизме, и он сам меня инструктировал. Естественно, это было не его собственное решение, но я чувствовал гордость, что нахожусь с ним в прямом контакте. Большая редкость, чтобы какой-либо сущности позволили установить контакт с урной.

— Понимаю, — произнес Дэнни. Он испугался того, что понял. Всегда происходит перекрывание одних последовательностей другими. Эта последовательность содержала в себе Тодда, как предыдущая содержала Шона — или что-то вроде Шона. И возможно, что-то вроде Дэнни Кейдена.

— Могу я поговорить с Тоддом?

— Нет, — ответила машина. В ее голосе прозвучали нотки оскорбления. — Ни одно человеческое существо, кроме Братьев, не может говорить ни с Тоддом, ни с другими парапсихологами. Только машины могут входить в контакт с урнами, и только по особому разрешению.

Доброжелательный деспотизм — вот что ОПИ установило бы, если бы решило убедить большинство населения в своих добрых намерениях. С точки зрения ОПИ такая последовательность все же недостаточно оптимальна, так как влечет за собой компромисс с другими человеческими идеями, которые оправдывают доброжелательный деспотизм. Например, в эту машину заложена программа толерантного отношения к благополучию человеческих существ. Только погребение парапсихологов и других опасных людей, их включение в компьютер в качестве беспомощных и, возможно, бессознательных компонентов главной информационной системы обнаруживает цели ОПИ.

Но ОПИ предпочло бы не идти на компромиссы. Более того, ОПИ предпочло бы абсолютную секретность в отношении всего, что касается пси-знания.

Дэнни почувствовал острую боль сожаления. Даже под властью ОПИ эта последовательность имела свои достоинства. Он немного сожалел, что если ему удастся достигнуть верха этой дьявольской лестницы, ни один из этих роботов не появится в реальном будущем.

И все же — может появиться, поскольку ни одна из последовательностей не вполне реальна, эта же находится в сравнительной близости к главной линии. У робота есть шанс сохраниться в возможном будущем, даже если ОПИ все разрушит.

— Ну, мне пора, — сказал Дэнни. — Спасибо за любезность. Я собираюсь подняться еще на одну ступеньку. Вы не против, если я встану на вашу гусеницу?

— Вы поднимаетесь в сигма-последовательность? — спросила машина. — Тогда это объясняет ваше присутствие здесь. Я не могу примириться с этим. Мне очень жаль. Кое-кто из нас подозревал, что мы из вероятности не очень высокого порядка, но все же оставалась доля сомнения.

— Возможность вашего появления вполне реальна, — заверил робота Дэнни. — Я из главной линии, и вы достаточно близко к ней. Насколько я понимаю, вы сохранитесь в реальном будущем. То есть вы будете существовать, если я не застряну где-нибудь вдоль этой линии. В противном случае, у вас нет шансов.

— Знаю, — мрачно произнесла машина. — У меня есть приказ уничтожить любого, кто появится у сигма-последовательности. Я не делаю этого только потому, что мне кажется, вы правы — мы действительно сохранимся. И я ничего не буду предпринимать, пока вы не исчезнете. Но предупреждаю, вам не следует входить в следующий квантовый уровень. Там уже не Земля.

— Не Земля?!

— Да, не Земля, — сказала машина. — Она испарилась. Преждевременная детонация водородной бомбы, которую Братья испытали — или пытались испытать, — стараясь подавить восстание подпольных пси-людей, которые хотели захватить всемирную подземную тюрьму, сооруженную Братством. Там нет даже солнечной системы, так как всплеск радиации от взрыва Земли вызвал превращение Солнца в «новую звезду». Там нет ничего, кроме рассеянного газового облака, вроде туманности Рака.

— Боже мой! — воскликнул Дэнни. Он снова почувствовал слабость. — Что же мне делать? Я должен вернуться вниз, но сейчас я понял, что не знаю, как это сделать. Можете вы мне помочь?

— Нет, — ответил робот. — Я и так грубо нарушил инструкции, предписывающие уничтожить вас. Но нет необходимости физически делать шаг вверх, что бы идти от последовательности к последовательности. Если вы это сделаете, то попадете в последовательность, где нет ничего. Вы не можете телепортироваться через пролом?

— Я не могу рисковать, — нахмурившись сказал Дэнни. — Меня засекут.

Робот стоял молча и недвижно в гудящем зале. Когда он не говорил, Дэнни с трудом верилось в его разумность. Наконец тот произнес:

— Мне запрещено использовать пси-функции помимо операций с матричным механизмом. Однако вы — формулировка вне матричного ряда, который здесь преобладает, и не можете стать разрушающим фактором. Я выведу вас отсюда. Я эстанирую, что меня за это утилизируют. Но ради нашего участия в будущем, каким бы ничтожным оно ни было…

У Дэнни не было времени проанализировать предложение робота, чтобы решить, желает он, чтобы его вывели или нет. И хотя робот не двинул ни одним из своих рычагов, ангар исчез.

ЧЕТЫРЕ!

ПЯТЬ!

В четырех дюймах от кончика его носа висела блестящая сеть. Ничего другого Дэнни не видел. Он постарался пошевелиться, но сеть плавно потекла, немного поддалась, но продолжала удерживать его на месте. Он взглянул вниз. Светящаяся паутина покрывала все его тело, ставшее похожим на огненный кокон. Она давала ему возможность только дышать — и все.

Резкий голос произнес:

— Откуда ты взялся!

Дэнни боролся с сетью, но безуспешно. Владелец голоса ждал довольно долго, чтобы убедиться в этом.

Затем постепенно сияющие нити, опутывающие его тело, стали темнеть. Но Дэнни по-прежнему чувствовал себя беспомощным. Очевидно, тот, кто наблюдал за ним, остался этим вполне доволен. Сеть совсем потускнела. Наконец она сползла и, казалось, испарилась без следа.

Высокий человек с крючковатым носом и буйной копной иссиня-черных волос сидел за столом напротив Дэнни, на противоположном конце маленькой комнаты с низким потолком. В руке он держал предмет, похожий на пистолет, увенчанный маленьким квадратным зеркальцем, разделенным пополам курсором.

В маленьком зеркальце Дэнни видел свой собственный нос. Пересечение курсора в отражении падало прямо между его глаз.

Однако высокий человек выглядел крайне недовольным. Победное выражение его лица сменилось удивлением. Он воскликнул:

— Ты — ты не Беренц! Где он? Говори или я сожгу тебя!

— Да пошел ты! Я никогда о нем не слышал, — раздраженно проворчал Дэнни. Он огляделся. Маленькая комната могла быть и лабораторией, и рубкой связиста; трудно сказать, поскольку ни один из приборов даже отдаленно ничего ему не напоминал. Окажись здесь Тодд, и он вряд ли смог определить, для чего они предназначены. — Я всего лишь случайный прохожий. Отведи эту штуковину в сторону, ладно?

Высокий человек в нерешительности опустил оружие — не намного, но достаточно, чтобы Дэнни смог увидеть в маленьком зеркале вместо переносицы пряжку от своего пояса.

— Это какой-то фокус? — спросил тот хрипло. — Ни у кого, кроме Беренца, нет разрешения на перемещение. У нас имеется мыслеизолирующая защита от кинететронов на четырех планетах и Предсказание в придачу. И вместо Беренца мы получаем тебя! Если ты делаешь Переход нелегально…

— Если бы я хотел сделать Переход, он бы точно был нелегальным, — сказал Дэнни. — Но к счастью я понимаю ни черта из того, о чем ты мне толкуешь. Кто этот Беренц?

— Он библиотекарь образов для Геронтов, или был до того, как Братство добралось до него. Сейчас он обвиняется в воровстве альтернативных личностей и контрабанде.

— Скверно звучит, — заметил Дэнни.

— Очень скверно, — подтвердил высокий. — Со всеми альтернатами в своем распоряжении Братья могут фильтровать нас, как им заблагорассудится, а мы даже не узнаем об этом. Кто ты такой, могу я спросить?

Дэнни почесал в затылке. Любой ответ мог быть таким же непонятным для этого человека, как и данный разговор для него самого. С другой стороны, в последовательности, над которой господствуют не только Братья, но и этот человек, разоблачающий их секреты, вполне может оказаться тюрьма Тодда, так что союзник не помешает.

Он сказал осторожно:

— Я из другого комплекса последовательностей.

— Да? Что же ты сразу не сказал? Вы, романтики, всегда ищете основную реальность. Если бы путешествие во времени было возможно, вас было бы не удержать. Когда ты наконец усвоишь, что ни одна последовательность не стабильна? — Он встал и начал ходить. — Но ты расстроил мои подсчеты, и теперь нам не добраться до Беренца. Тиранозавр, которого он освободил, поставит барьер через все созвездие.

Дэнни невольно заинтересовался:

— Тиранозавры? Но они вымерли миллионы лет назад. Вы вроде бы сказали, что путешествие во времени невозможно.

— Да, невозможно. Но есть последовательность каких-то энергетических уровней, ниже уровня той, где динозавры никогда не вымирали. Эта последовательность — очень неправдоподобная, что, впрочем, не помешало Беренцу совершить на нее налет.

— Но считается, что они были тупыми. У них мозг размером в грецкий орех.

— Были, — сказал высокий невесело. — Но это было миллионы лет назад, когда скорость времени не позволяла физико-химическим процессам убыстряться настолько, чтобы поддерживать интеллект. Но человек с мозгами Кейдена…

— Извини, кого?

— А, я и забыл. В твоей последовательности, конечно, нет такой личности. Он топологический парапсихолог. Это очень трудная дисциплина. Но если бы его поместили в каменноугольный век, и он мыслил бы не лучше динозавра. Энергетический уровень пленума в то время не способствовал развитию мышления. Но, к слову сказать, динозавры в той последовательности, где они сохранились, имеют очень высокий интеллект несмотря на то, что кровеносная система не снабжала их мозг в достаточном количестве кровью, насыщенной кислородом. И тиранозавр Беренца доказал это полностью. О, Беренц знал, что делает и что надо сделать. Он был главным человеком у нас, пока Братья не испортили его.

— Извини, — прервал его Дэнни. — Я понимаю, что здорово вам напортил, но я запутал ваш трал нечаянно. Значит, эта сеть, в которую вы меня поймали, может захватить человека, который телепортировался, на пути к месту его назначения?

— Да, — подтвердил высокий. — Если детектор находится точно между первоначальным и конечным назначением. Нам требуются месяцы расчетов, и, думаю, у тебя почти нет шансов попасть туда, куда ты собирался. Но я тебя не виню. Ты не виноват.

Он вздохнул. Дэнни пришел к выводу, что этот человек ему нравится.

— Ты, случайно, не слышал о человеке по имени Тодд.

— Тодд? Хм, Тодд. Обыкновенное имя, но все же…

— Он парапсихолог. Если Кейден здесь, возможно, между ними есть какая-то связь.

— Да, вроде бы вспоминаю что-то об этих двоих. Дай-ка подумать. Это…

Резкое дуновение воздуха возникло слева от Дэнни. Вздрогнув, он обернулся.

Еще один человек стоял в кабине с низким потолком. Он был абсолютной копией высокого черноволосого человека. Они отличались только выражением лица. У второго оно, по крайней мере, не было таким удрученным. В руке он держал точно такое же оружие. Метнув на Дэнни быстрый взгляд, он бросил своему двойнику:

— Привет, Зед.

Первый осмотрел его с головы до ног с таким холодным презрением, что Дэнни был рад, что оно направлено не на него.

— Итак, ты украл и мою альтернату, Беренц? Можешь себя поздравить. Теперь мы никогда не сможем тебя судить.

— Знаю, — сказал двойник Зеда. Он по-волчьи усмехнулся. — Закон двойного риска. Плохо, что я не могу пристрелить тебя, Зед. Тогда дело пошло бы намного лучше. Конечно, я могу принести еще много вреда. Может, мы сможем прийти к соглашению.

— Нет, а сейчас тем более, — отрезал Зед. — Тебе лучше убраться отсюда.

— И попасть в твою ловушку? Не выйдет, Зед. Между прочим, Братья примут меня, так что они получат это богатство, которое может уничтожить вас в течение получаса. Тебе следует подумать дважды, прежде чем отказаться от соглашения.

Беренц взглянул на Дэнни. Его взгляд ничего особенного не выражал. Но он сказал:

— У тебя странные друзья, Зед. Мне не нужны свидетели.

Он нацелил свое оружие на Дэнни и нажал на курок.

Защитное поле резонатора каким-то образом помешало Дэнни оказаться на линии огня или произвела какое-то другое неуловимо быстрое действие. Однако за долю секунды он не мог полностью избежать огненного клинка, который выбросил его назад, в предыдущую последовательность, ту самую, где не было Земли.

Поскольку эта последовательность имела более низкий энергетический уровень, чем та, где остались Беренц и Зед, он позже почувствовал вполне определенно, что этим же выстрелом Беренца тут же отбросило назад, в сверкающий хаос, однако тогда у него не было времени для такой связной мысли.

Заряд уже ударил его — и выбросил в следующую последовательность.

ШЕСТЬ!

Там не было ничего.

Не было даже темноты, хотя не было и света тоже. Совсем ничего, даже времени. Все вокруг было не более реально и осмысленно, чем воспоминания в часы глубокого ночного сна.

Кругом пустота, и ни на каком языке нельзя об этом рассказать. Даже человек, который, как Зед, находился между звездами, не смог бы описать такую пустоту, ведь пространство и время — это континиум электромагнитных полей, искривленный вместе с материей, ограниченный в своей строгой метрической структуре, наполненный позитронами до возможности взрыва, расширяющийся, как воздушный шар под давлением своей собственной полноты.

Здесь же только пустое пространство.

Очень долго ничего не происходило в душе Дэнни; только абсолютное опустошение, крайняя степень сверходиночества: он был изъят из царства нормальных человеческих эмоций. Если у него и оставалась какая-то связная мысль, так это мысль о том, что Беренц его убил; или — хотя могли пройти дни, годы, века, после того как это с ним случилось — заряд из оружия Беренца выкинул его из сигма-последовательности в какую-то другую, где весь мир — ничто иное как далекая невозможность.

Он беспомощно повернулся в пустоте. Постепенно к нему пришло безнадежное удивление: как он узнал, что повернулся? Ведь нет ничего, никаких признаков, никаких ориентиров, по которым он может судить о своем движении.

Но он повернулся. И даже почувствовал приступ головокружения.

Головокружение. Значит, даже здесь не все его чувства были полностью бесполезны. Полукруглые каналы его внутреннего уха регистрировали сдвиги в инерции газа, который их заполнял. Его чувство равновесия все еще действовало.

Осторожное движение руки подсказало ему, что кинестезия, ощущение мускульного положения, также все еще действует, а значит, очевидно, есть и другие «внутренние» ощущения.

Он был жив. По крайней мере с этого можно начать. Более того, одно из внутренних ощущений говорило ему что-то чрезвычайно важное об окружающей его пустоте. Он чувствовал головокружение. Его вестибулярный аппарат подсказывал ему, что он повернулся. Он не получил бы такого ощущения, если бы газ у него во внутреннем ухе не испытывал действия центробежных сил или сил Кориолиса.

В метрическом поле пространства и времени эти силы были абсолютны — ничто не могло свести их на нет или замаскировать. Следовательно, Дэнни находился в пространстве и времени…

И кажущаяся пустота — это просто иллюзия.

Беззвучная, недвижная, бессмысленная темнота была ему навязана. Без сомнения, кто-то внушил ее Дэнни. А значит, он достиг своего места назначения. Пустота выкрикивала имя Братства любому, кто мог понять, что она означает, — даже несмотря на то, что слышать это можно только внутренним ухом. Конечная цель ОПИ — добиться, чтобы последовательность правдами и неправдами казалась пустой даже в ткани пространства и времени. Без этой ткани, этой основы-матрицы, пси-способности бесполезны.

ОПИ, знавшее, как управлять таким состоянием, могло разрешать привилегированным людям доступ в другие, более годные для жизни последовательности, или могло отменить доступ по своей воле. Кроме того, оно контролировало пси-силы.

Возможно, эта последовательность была конечным продуктом; не той, которая преобладала бы в будущей последовательности ОПИ, если бы Дэнни потерпел неудачу, но той, которую ОПИ установит в конце длинной линии последовательностей.

И в ней Дэнни и Тодд, похоже, пойманы в ловушку.

Тем не менее оставалась крошечная надежда. Резонатор все еще работал, все еще крепко привязывал Дэнни к одному единственному «кадру» в этой последовательности точно так, как он делал это в других. Дэнни был уверен, что люди из ОПИ не рискнут пустить все на самотек. Они должны будут вмешаться.

Возможно, он ждал столетия, чтобы удостовериться в своей правоте. Ему ничего другого не оставалось, только ждать.

Но вдруг безмолвной пустоте возникло мерцание света. Постепенно оно превратилось в светящееся человеческое лицо.

Лицо Молла.

Глава 16

Тодд

Огромные губы раскрылись, и беззвучный голос произнес:

— Ваша смерть что-то запаздывает, Дэнни.

— Я еще жив, — резко ответил Дэнни. Светящееся лицо осклабилось.

— Но вы умрете. Мои предсказания дважды показывали, что вы мертвы. Первый раз, когда вы появились вместе с Хеннесси, второй — когда вошли в сигма-последовательность. Согласно третьему предсказанию вы не сможете уйти из этого пространства. Вы мертвец, Дэнни.

— Ваши предсказания — дерьмо. Я дам вам четверть доллара и маленький приборчик, который случайно оказался у меня с собой, если вы снова сумеете произнести эту речь, только вслух.

Лицо приблизилось, узкие глаза сверкали раскаленным добела жаром.

— Смейтесь, если очень хочется. Немощь речи еще не означает немощь мозга. Вашему другу Хеннесси пришлось испытать это на собственной шкуре. Вы посмеялись над двумя моими предсказаниями; я собираюсь подтвердить те два выдающимся успехом третьего. Или вы предпочитаете, чтобы я оставил вас здесь?

— Попробуйте.

Молл не ответил. Его лицо — это все, что Дэнни мог видеть из конуса своего зрения. Что-то смертоносное копилось в глазах Молла.

Но Дэнни помнил. Этот человек нес с собой, даже сюда, опустошение и ужас мира, где не было людей, только одинокая отвратительная птица, ищущая свою последнюю жертву. Солдат на высокой башне крикнул ему вслед: «Дурак, ты же все равно умрешь…», его голос прервался и вместо него возник голос робота, похожего на богомола, бормочущий: «Формулировка вне матричного ряда… фактор разрушения… выход… меня утилизируют за это…». Утрата интуиции в обращении с сырой энергией, вырвавшийся из-под контроля бета-распад, та самая водородная бомба, которая уничтожила солдата и превратила Землю в газовое облако. Черноволосый человек напомнил Дэнни, что ни одна последовательность не стабильна.

Все одно к одному. Все сконцентрировано резонатором в один кадр. В сумме получился самый большой психический потенциал, когда-либо накопленный человеческим существом. Сейчас ему не хватало только цели.

Дэнни ненавидел все, что создало ОПИ, и огромное лицо Молла, проглядывающее сквозь тьму, стало для него этой целью. Он собрал молнию и метнул.

Пустынная последовательность содрогнулась. Сияющее лицо затряслось в агонии. Оно почти мгновенно уменьшилось до крошечной светящейся точки.

— Дэнни! Дэнни! Держи его там! Я сейчас закончу и помогу тебе!

Голос Тодда…

Но световая точка не исчезала. Дэнни чувствовал присутствие Молла, собиравшегося с силами для невообразимо страшного ответного удара. Раньше Молл мог уничтожить Шона и Дэнни вместе взятых. Он вернется.

Темнота закрутилась. Вокруг далекой не-звезды и вокруг Дэнни разворачивал кольца невидимый и странный ураган, казалось, как будто вся метрическая структура пространства исказилась и бьется в конвульсиях. Лицо Молла выросло опять в невидимой круговерти. Теперь он не призывал на помощь сэра Левиса, Шаума и других. Он не нуждался в их помощи, чтобы справиться с Дэнни. Его глаза горели разрушением; он был единственным источником света во вселенной, и он излучал смерть.

И вдруг его не стало.

Звук, похожий на скрежет при резке металла, раздался откуда-то из-за светящейся головы. Ломаный пучок света, как молния, застывшая во время удара, пронзила тьму. На ее фоне голова Молла — и не только голова, но и его плечи и грудь — были уже не светлыми, а темными, и не казались такими гигантскими.

Разрыв быстро увеличивался в ширину, теперь уже высвечивая всю фигуру Молла. Затем раздвинувшиеся створки мрачной завесы разошлись окончательно, сквозь нее пролился свет, и возникла реальность.

Они находились на чердаке. Молл стоял на расстоянии не более пятнадцати футов и через плечо смотрел на Дэнни с выражением ужаса и удивления. За ним, напротив автоматической двери той комнаты, которую Дэнни уже видел однажды, на верху огромной удивительной машины сидел Тодд. Это устройство чем-то напоминало и прожектор, и осадное орудие, и Тодд, воседая на металлическом сиденье, упирался ногами во что-то, смахивающее на педали велосипеда. Весь аппарат выглядел так, будто его собрал в неистовой спешке фанатично старательный инженер.

— Дэнни! Держи его!

Резонатор в руке Дэнни разогрелся. Он открыл его и повернуть регуляторы на самое большое увеличение. Остатки темноты растаяли, и чердак приобрел устойчивые очертания. Последовательности, которые он посетил, заняли свое место в мозгу путешественника.

— Держи его!

Шестикратный импульс, подкрепленный всей мощью резонатора Шона, ударил в напрягшееся тело Молла. Он побелел, его рыжие волосы как будто стали ярче, и покачнулся, стараясь удержаться на ногах.

Но и этого удара оказалось недостаточно. Шаг за шагом Молл двинулся к Дэнни.

Тодд вскрикнул:

— Ах!

Устройство резко дернулось и накренилось, чтобы достать Молла. Из его жерла или линзы — чем бы это ни было — вырвался фонтан пляшущих огней, вихрь языков пламени. На мгновение этот невероятный фонтан пронзил Молла насквозь. Затем очертания его фигуры потеряли четкость, как будто Молл раздвоился. Через секунду там уже стояли четыре повторяющиеся фигуры, какие-то расплывчатые и неплотные, затем восемь; затем шестнадцать; затем тридцать две…

Тени-подобия рассыпались прочь от тела Молла сотнями, тысячами, исчезая в естественных тенях чердака.

Очень скоро от Молла ничего не осталось.

Тодд выключил машину. Дэнни трясущимися пальцами поставил резонатор в нейтральное положение и положил его в карман рубашки.

— Прекрасно, Дэнни, — сказал Тодд. — Я не могу представить, как вы очутились здесь и что вы сделали, чтобы его удержать, и думаю, что никогда не узнаю. Но вам это удалось.

— Но что вы сами-то сделали, скажите, ради Бога? Где Молл?

— Рассыпался, — спокойно произнес Молл. Он слез с машины неуклюже, но с достоинством. — У него есть по одному целому числу в каждой последовательности, но нет концентрации на главной линии или еще где-нибудь. Он теперь только распространение характеристик — матрица в вероятности. И никогда не сможет снова собраться.

Дэнни оглядел чердак. Он был пуст, только машина Тодда.

— Мы должны найти Шона, — сказал он наконец. — Но где же они вас держали, доктор Тодд? Когда я услышал ваш голос, я бы поклялся, что вы были со мной в пустом пространстве.

— Я и был, — подтвердил Тодд. — но не там, где находились вы. Думаю, вы оказались в конце последовательности, а я в начале, где было установлено сокращающее поле, которое создавало темноту. Они невероятные тупицы, Дэнни. Вообразили, что я не смогу напрямую управлять сериальным миром — у меня ведь, кажется, нет к этому таланта. Они забыли, что я могу смонтировать машину, чтобы постоять за себя, когда они установили свою ловушку в лестнице.

Они спрятали меня в своей лаборатории, в начале той последовательности, которую выбрали, потому что каждый фактор в ней казался им наиболее подходящим для их целей. Это было самое худшее, что они сотворили. Я никогда не был пси-человеком, но вы бы подивились методу, с помощью которого мне удалось сокрушить пси-силы, когда в моем распоряжении оказалось подходящее оборудование!

— Меня уже ничто не удивляет, — заметил Дэнни. — И ничто не удивит. Вы подоспели как раз во время, доктор Тодд. Вам удалось решить проблему психического расщепления, над которой работала группа Шона, очевидно, очень долго.

— Да? — Парапсихолог выглядел приятно удивленным и озадаченным одновременно. — Я собирался назвать это эффектом Тодда. Ну, возможно, лучше все это забыть. У меня не ни малейшего желания даже теоретически рассматривать возможность усовершенствования машины такого типа для обращения ее низкой мощности на толпу. Это вызвало бы у людей умственное расстройство и служило бы средством беспрецедентной жестокости.

— Шон тоже пришел к такому выводу.

Тодд с сожалением посмотрел на машину.

— Может быть, было бы лучше оставить ее в руках пси-людей — или даже разрушить, чтобы повторно изобрести в более разумном мире. Молл расплавил большую часть ее внутреннего устройства. Хм. Так вы согласны забыть ее, Дэнни?

— Подождите, — сказал Дэнни. — Я хочу получить решение от Шона, если он еще жив. Нам нужно его найти. Мы должны установить ту последовательность, которую Шон хотел видеть на главной линии.

— Мы как раз в ней, — сказал Тодд. — Вот она.

Мгновение Дэнни стоял ошеломленный.

— Вы уверены? — спросил он. — Вы уверены, что мы сейчас на главной линии?

— Да, — подтвердил Тодд. — Уничтожение Молла приведет к тому, что у последовательности ОПИ будет очень низкий порядок вероятности. Он был у них главным человеком. Я, признаться, совсем не надеялся на ваше участие и не рассчитывал, что вам удастся его задержать. Все мои усилия использовать психическое расщепление — очень рискованное предприятие, за которое я взялся в надежде обеспечить себя оружием защиты. Я и не мечтал, что Молл попадет в радиус действия машины.

Но энергия, которую я истратил для его расщепления плюс энергия, которую я истратил на постройку машины, — реальная энергия, каждый эрг которой — стук по могильному камню ОПИ — установил на главной линии очень крепко ту реальную последовательность, за которую боролся ваш друг.

Ученый с чувством похлопал по уже бесполезной машине.

— Эта штука создавалась как телеграфный ключ памяти, чтобы вытянуть то, чему я научился, — своего рода улучшенная версия нашего гибрида парикмахерского кресла с осциллографом. Они не ожидали, что вы зайдете так далеко, иначе, я уверен, они никогда не оставили бы меня с ней наедине, даже на мгновение.

— Не знаю, — произнес Дэнни задумчиво. — Люди из ОПИ видели в вещах только то, для чего они предназначались первоначально, и совсем не учитывали, во что они могут быть превращены. У них такой метод мышления, и, мне кажется, я знаю почему. Если вы окажетесь вне той последовательности, где ваши желания уже свершившийся факт, вы сможете предвидеть действительные результаты даже без пси-сил. Не удивительно, что «предсказания» Молла не осуществились. Это были не реальные предсказания — только спроектированные желания.

Он повернулся. Лестница, ведущая на первый этаж, выглядела как самая обыкновенная; ничего не осталось от пролета, заполненного расходящимися ступенями, кроме запаха горелой изоляции и горячего озона. Дэнни засмеялся:

— Для чего бы ни создали это поле, оно сгорело дотла. — Затем добавил: — Пойдемте вниз, доктор Тодд. Нам еще предстоит свести счеты с сэром Левисом.

Они спустились по лестнице. Дэнни с опаской ставил ногу на каждую ступеньку, хотя знал, что сейчас это просто ступени и ничего больше. Однако к тому времени, когда они достигли первого этажа, он ступал вполне уверенно. Внизу никого не было. Комнаты оказались пусты. Дэнни крадучись проходил через них. Судя по беспорядку, члены ОПИ покидали их в спешке, но найти то, что он искал, ему не удалось. В самой большой комнате на ворсе ковра четко выделялись несколько светлых прямоугольников. Дэнни поскреб один их них носком ботинка.

— Мне позарез нужны документы ОПИ, — сказал он мрачно. — Шон говорил, что люди из ОПИ играли на бирже и скандал с «Пшеницей» — их рук дело. Я собирался доказать это ФБР, а документы исчезли.

Тодд сочувственно кивнул.

— Не падайте духом, Дэнни. Может быть, мы все же сможем их найти. Я бы посмотрел в подвале.

Дэнни не двинулся с места. Он был уверен, что документов в этом здании нет, однако ему было приятно сочувствие Тодда.

— Дэнни.

Дэнни вздрогнул. Он сразу узнал скрытый, «подземный» тон голоса, который мысленно услышал, и понял, что какой-то пси-человек открыл для него свое закодированное мышление; но, к его глубокому разочарованию, это оказался не Шон.

— Это вы, мистер Тейлор?

— Да, Картье Тейлор. Приходите как-нибудь ко мне, когда у вас будет время, выпьем по бутылочке пива. А сейчас используйте СЧВ для решения вашей проблемы. Вспомните, что материя это электроника и что электроны мыслят, (я не слишком забочусь о своей терминологии). Попытайтесь. Электроны должны вспомнить, что именно вам необходимо узнать.

— Спасибо, я попробую. Где Шон? Он жив?

— Шон там же, где и вы. Я не могу определить место более точно, но он жив, иначе я не смог бы его почувствовать. Найдите его как можно быстрее; он в плохом состоянии. И мои поздравления, Дэнни. Вам и Тодду.

Голос исчез. Дэнни постарался вступить во взаимодействие с электронами ковра и соседней стены. Сначала ничего не получилось. Обычно он имел дело с электронами с помощью ПК, но психокинез, очевидно, здесь бесполезен. Да и вообще идея использования СЧВ на электронном уровне с трудом укладывалась у него в голове. Затем, вначале смутно, та же самая структура памяти начала приходить к нему из какой-то другой комнаты, откуда-то издалека. Другой и очень знакомый «набор» электронов регистрировал наличие выдвижных ящиков картотеки и держал в фокусе для любого человека с пси-чувствами, с помощью которых тот мог определить их местоположение. Без сомнения, Тейлор, если бы он присутствовал здесь, смог бы получить ответ мгновенно, но для Дэнни это было мучительно трудно, как вспомнить слово, которое вертится на языке. Он узнал новое местоположение, но не мог получить его изображение через большое расстояние между…

— Дэнни, я должен отвлечь вас на минуту.

— Что?

— Идите и взгляните сюда.

Тодд стоял в дверях, ведущих на лестничную площадку. С горьким предчувствием Дэнни последовал за ним вниз по ступеням.

— Это тот человек, которого вы звали Шоном?

Дэнни не ответил. Он не мог говорить; он не мог даже кивнуть.

Шон лежал на рваном тюфяке у дальней стены комнаты с цементными стенами, возле масляной горелки. Лицо у него было спокойным. Обычная его ироничная улыбка исчезла. На смену ей пришло выражение успокоенности и удовлетворения.

Дэнни с трудом сглотнул. Тодд коснулся его руки.

— Я сочувствую вам, Дэнни. Вы ведь любили его?

— Он… был великим человеком, доктор Тодд. Или он стал бы великим, если бы они его не убили. — Уголки его губ горько опустились. — Странно, что они не взяли тело с собой. Я собираюсь возбудить дело против сэра Левиса за соучастие в убийстве.

— Каким образом? Одного того, что вы были свидетелем, недостаточно. Если судить по виду раны, его убили каким-то оружием, о котором вы ничего не сможете рассказать суду.

— Это легко можно доказать, — сказал Дэнни жестко. — Они бы унесли его, если бы смогли. Они еще пожалеют, что оставили его здесь.

Тодд наклонился над телом, что бы поднять его, и потянул на себя сначала осторожно, затем со всей силы. Хотя руки у него были жилистые и крепкие, однако он не смог сдвинуть Шона с места.

Тодд выпрямился, тяжело дыша.

— Ваш довод оказался правильным, — сказал он, растирая плечи. — Они не унесли его, потому что его нельзя поднять. С его телом что-то сделали, прежде чем он умер. Можно подумать, в нем сейчас около десяти тонн инерционной силы. — Он покачал головой. — Хотел бы я знать, как он получил добавочную инерцию без увеличения веса тела.

Дэнни сам пытался это понять. Тело нельзя было сдвинуть даже на долю дюйма; даже согнуть ресницы Шона было так же трудно, как зубцы расчески.

Тейлор сказал, что Шон не умер, но в «плохом состоянии» — насколько Тейлор мог судить оттуда, где он находился. И все же Шон очевидно был мертв.

Вдруг Дэнни все понял. Очень внимательно он исследовал мозг Щона.

Ключ к проблеме был зарыт очень глубоко, почти совсем скрыт из-за далеко зашедшего распада мозговых клеток у Шона. Но все же он нашел его, это тугой сгусток ПК-энергии, который был настроен только на Дэнни и ни на кого другого. В тот момент, когда Дэнни достиг этого сгустка, он рассеялся; и Дэнни опять почувствовал, хотя намного слабее, прошедшую мимо волну идентичности — личности, ставшей не-личностью, ставшей частью общего волнового потока вселенной. Он почувствовал смерть Шона.

— Доктор Тодд…

Тодд сжал руку Дэнни и ждал.

— Спасибо. Попробуйте еще раз, ладно? Я, пожалуй, не буду.

— Конечно. — Тодд приподнял руку Шона. — Да, получилось. Что вы сделали? Он затормозил себя здесь для вас?

— Да.

— Как?

— Не знаю. Возможно, мы выясним это позже. Вы уже разрешили одну его проблему — эффект психического расщепления. Он предполагал, что вам это удастся. Может быть, он ждет, что вы решите и другую проблему. С сегодняшнего дня мы все будем работать над ней. Теперь мы знаем, над чем надо работать, что надо изучать.

— Что же? — спросил Тодд тихо.

— Смерть, — сказал Дэнни.

Помолчав, Тодд задумчиво произнес:

— Да. Смерть надо изучать. Нам многое предстоит изучить.

Дэнни мысленно посмотрел назад, на прямоугольные чистые пятна на ковре в большой комнате. Его мозг снова достиг электронных «очертаний» выдвижных ящиков с документами. Может быть, они находятся в доме из песчаника? Логичное заключение, но по прошествии несколько секунд он уже знал, что оно неверно.

Почему новое месторасположение так ему знакомо?

И тогда он понял.

Документы ОПИ находились в его собственной квартире. Люди из ОПИ ничего не могли предпринять, потому что Шон выкрал их и телепортировал в квартиру Дэнни сразу, как только проник в их убежище. Шон понимал, что происходит, и действовал соответственно. Не удивительно, что люди из ОПИ бросили все и бежали, когда Молл был рассеян, а Дэнни и Тодд освободились из их ловушки.

— Доктор Тодд, думаю, нам нужно поехать на грузовике. Надеюсь, я смогу справиться с мотором. Помогите мне поднять Шона наверх.

— Ну уж нет, — сказал Тодд. — Я хорошо сохранился, но не так уж молод. Вы же пси-человек с отлично работающим ПК-центром. Так что, думаю, прекрасно справитесь и сами.

— Извините. Я забыл. Все это для меня еще в новинку. Что ж, пойдемте.

Глава 17

Марла

Прием, оказанный им в квартире Дэнни, можно было бы назвать почти королевским. Агенты ФБР, заполнявшие все помещение, сосредоточенно разбирали кипы документов. Секретарь, находившийся при них, усердно составлял список.

Знакомый фэбээровец, посещавший Дэнни прежде, сидел в его большом кресле. Увидев вошедших, он улыбнулся.

— Великолепный фокус. — Агент указал на ящики с документами. — Как вам это удалось?

— Я только помогал, — заметил Дэнни. — Полагаю, теперь я не под арестом?

— Практически, практически, — пробормотал агент, отмахиваясь от вопроса Дэнни. — Вы нарушили ваше обязательство, и вам придется это объявить. В подобных случаях засчитываются результаты. Материала здесь предостаточно, чтобы надолго удовлетворить большое жюри[69], и Дядя Сэм тоже обнаружит для себя здесь много интересного. Полагаю, американские активы «Объединенного военного снабжения» будут срочно заморожены.

— Что, еще одна паника на бирже?

— Будет, — мрачно пошутил агент. — Большая паника. Но это только часть нашего дела. Каким образом ликвидация какого-то ОПИ могла подействовать на рынок военного снаряжения? Очевидно, не могла. Но подействовала. О, это очень интересно. Дядя Сэм сейчас терзается, подсудное ли это дело. Потребуется самый прогрессивный судья за всю историю страны, чтобы это решить.

Дэнни расширил глаза.

— Вы имеете в виду, что собираетесь обнародовать материалы, объясняющие дело с точки зрения СЧВ?

— Конечно. Очевидно, вам не приходило в голову, мистер Кейден, что военная безопасность страны не стоит и цента, если мы срочно не начнем что-нибудь подобное Манхэттенскому проекту[70] для исследования этих новых психических сил. К несчастью, сейчас уже не имеет смысла держать все это в секрете из соображений безопасности. Мы впадаем в противоположную крайность, публикуя все это открыто. Частично из тех соображений, что материал уж больно фантастический и мы не сможем получить ассигнований на секретный проект, и частично из-за существования организованной международной группы.

— Ничего себе! — воскликнул Дэнни. — А я думал, что мне придется всячески выкручиваться, чтобы случайно не проговориться вашим людям. Что убедило вас так быстро?

— Я был здесь, — сказал агент удрученно, — когда эти ящики появились прямо из воздуха. Мне ничего не остается, как поверить тому, что я видел собственными глазами, особенно когда сломанный палец на ноге напоминает мне об этом. Надеюсь, вы не сердитесь на мня, а если сердитесь, полагаю, ваши намерения не будут подкреплены практикой.

— Я не посылал эти ящики, — сказал Дэнни. — Человек, который это сделал, был моим другом. Его убил один из членов ОПИ. Я доставил тело, оно сейчас внизу, в грузовике, который я угнал. Могу я выдвинуть обвинение против сэра Левиса Картера как соучастника убийства?

Агент застонал:

— Будь проклят тот день, когда я взялся за это дело. Мистер Кейден, я не знаю… Полагаю, что можете, после того как вы уладите свои собственные проблемы. Не рассказывайте мне, как вы угнали этот грузовик. Я не хочу об этом слышать. Вы знаете, где можно найти сэра Левиса, чтобы арестовать?

— Нет, — сказал Дэнни. — Даже если вы схватите его, вам не удастся продержать его в тюрьме и десяти секунд.

— Если судить по записям Общества, он не телепортер, — заметил агент. — Он всего лишь телепат.

— Вы забыли про его друзей. Среди них есть и телепортеры. — Дэнни вспомнил про резонатор, достал его из кармана и передал агенту. — Пока он мне не нужен. Доктор Тодд научит вас, как сделать такие же устройства, после чего я попросил бы его вернуть. Этот прибор удержит в тюрьме любого телепортера.

— Вы хвастаете, однако так оно и есть. — заметил доктор Тодд, вернувшийся в этот момент после обхода квартиры. — Дэнни, вам не кажется, что ваши незваные гости, ожидая нашего появления, на радостях могли доставить сюда и вашу леди. Впрочем, мне кажется, людям этой профессии не свойственны человеческие эмоции.

— Она здесь, — сказал Дэнни. — Она спряталась в стенном шкафу и ждет, когда я наконец спрошу о ней. Сейчас она в ярости, потому что прошло уже десять минут, а я даже не упомянул ее имени…

Дверцы шкафа раскрылись, и Марла с горящим взором гордо вышла оттуда, уперев руки в бока.

— Послушай, ты, со своими чертовыми проделками! — зашипела она. — Как может женщина иметь секреты от такого человека?

— Женщине с нечистой совестью лучше не иметь дела с телепатом, — сказал Дэнни. — Даже в погоне за знанием. Он в любом случае будет знать больше. Вот сейчас, например, мне бы хотелось, чтобы ты взяла себя в руки. У тебя на уме ужасные вещи.

— Дэнни Кейден, да чтоб тебя… да разрази тебя…

Марла, казалось, никак не могла подыскать смертельную кару для Дэнни. Так ничего не придумав, она выскочила из комнаты. Дэнни последовал за ней в прихожую и закрыл за собой дверь. Она остановилась в нерешительности возле лестницы, и Дэнни, догнав, схватил ее за локоть.

— Извини, Марла. Мне правда жаль. Я лишь дразнил тебя.

— Докажи.

— Как? Может, мне вернуться в квартиру и заставить летать мебель?

— Нет, черт с ней, с этой мебелью. Сделай что-то простое, понятное для девушки, вместо того, чтобы доводить ее до истерики.

Дэнни свернул язык в трубочку и закурлыкал, как голубь. Затем ему пришла в голову еще одна идея. Он вынул из кармана ее жакета свой стеклянный мундштук и издал пронзительный звук, похожий на пароходный свисток.

Глаза Марлы засверкали еще больше.

— Ну, в таком случае, — сказал Дэнни, — я думаю, поможет только вот это. — Он обнял ее и сильно прижал к себе.

Марла вывернулась из его рук с неожиданной силой. Он отпустил ее со вздохом сожаления.

— Эй, умник, что ты собираешься делать? — спросила она насмешливо. — Поцеловать меня в лобик, как брат?

Она неожиданно обвила руками его шею и тесно прижалась к нему бедрами. Ее губы были удивительно горячими и нежными.

Немного погодя она с силой развела его руки и отступила к стене.

— Вот так-то лучше, — сказала она. — Но ты должен понять, Дэнни, что я серьезно отношусь ко всяким этим парапсихологическим штучкам. Это нужно прекратить. У меня, как у всякой женщины, много отвратительных мыслей, и я хочу, чтобы они принадлежали только мне и больше никому.

— Я не собираюсь читать чужие мысли, Марла. Только в крайнем случае. Я вовсе не собирался тебя подслушивать там, в стенном шкафу. Просто чертовсски беспокоился, где ты и почему тебя нет поблизости. А то, что я сказал, когда ты вышла из шкафа, — шутка и не больше.

— Это отвратительно, как ты не понимаешь? Я никогда не буду знать. Меня это пугает. Если мне нужно, чтобы меня услышали, я говорю вслух. Жизнь с тобой лишит меня выбора — молчать или говорить. Не имеет значения, что у тебя добрые намерения. Я знаю, что сама не смогла бы не подглядывать, если бы у меня была такая возможность. И уверена, что никто на Земле не смог бы устоять против такого соблазна.

— Зачем сопротивляться? — спросил Дэнни. — Марла, нет ничего ненормального в пси-способностях. В какой-то степени они есть у каждого человека, и у тебя тоже. Мне кажется, ты могла бы научиться ими пользоваться. Я помогу тебе или Тодд. Тогда мы будем равны. Заключим соглашение соблюдать секретность. Каким бы ни было наше любопытство к другому, мы удовлетворим его, только получив разрешение. В конце концов, женатые люди не подсматривают друг за другом в замочную скважину ванной комнаты.

— Нет, — отрезала Марла. — Я вообще ничего такого не желаю. Если ты действительно хочешь на мне жениться, Дэнни, тебе нужно от этого отказаться. Мне не хочется быть дрянью, но я ничего не могу с собой поделать.

— Как отказаться от своих способностей? — спросил Дэнни. — Это все равно, что отказаться видеть. Я даже не уверен, что это вообще возможно. Операция на мозге, вероятно, была бы выходом, но она может сделать меня идиотом, ведь могут быть нарушены корковые связи. Хирургу нужно найти то место в моем мозге, где находится главная формула, а потом изъять ее. Но он может еще что-нибудь там задеть. В тоже время если он пропустит ее, я так и останусь пси-человеком.

Марла ничего не ответила. Дэнни продолжал:

— Вот видишь, как получается. Но мы можем заключить соглашение. Я постараюсь быть осторожным и не буду поднимать в воздух мебель или что-нибудь телепортировать. И вообще обещаю держаться подальше от всякой чепухи — не использовать вокруг тебя ни психокинез, ни СЧВ. Это будет законом. И вполне возможно, что у меня никогда не возникнет возможности когда-нибудь снова проникнуть в сигма-последовательность…

Марла выпрямилась и повернулась к нему спиной.

Дэнни застыл на мгновение, и серый туман опустошенности накрыл его с головой. Он почти потерял надежду, когда что-то пришло к нему, что-то берассудное, вызвавшее у него нервную дрожь.

Ничто для него не будет стоить так дорого: ни то, что ему предстоит, ни то, что он перенес, ни страх, который он когда-либо чувствовал, — но это единственное, что ему оставалось сделать.

Осторожно, с наивысшей точностью и бесжалостностью по отношению к себе он мысленно построил воображаемый мозг, электронная структура которого дублировала его склад ума, его память, каждое его общее понятие, каждый импульс, даже каждый его рефлекс и каждое глубоко спрятанное побуждение, скрытое от его собственного сознательного взгляда. Он не пропустил ничего: сессии в ванной с книгой; воровство из кошелька у гостя, пришедшего к матери; издевательство над привязанной собакой, которую он пугал выстрелом из игрушечного пистолета; каждую ежеминутную меняющуюся мысль о Марле, когда-либо приходившую к нему в голову; каждую ложь; каждый позор; каждое поражение. Абсолютно все.

Полностью создав эту иллюзию, он направил ее в мозг Марлы.

В тот момент, когда иллюзия ее коснулась, она отпрянула.

— Я убью тебя, — произнесла Марла бесцветным голосом. — Я убью тебя, если ты снова коснешься моего мозга. О Господи, я схожу с ума. О! Я убью тебя. Я убью тебя.

Она закрыла лицо руками.

Так что ни к чему хорошему это не привело. Старый девиз гласит, что близость порождает презрение. Попытка Дэнни создать из близости любовь потерпела крах. Он знал, что ждать ему больше нечего. Когда он воссоздал иллюзорный образ самого себя, его чувство отвращения к себе возросло до такой степени, что он почти готов был удивиться, почему ему вообще позволено жить. Так почему он ожидал, что Марла найдет его образ более привлекательным? Он просто совершил еще одну глупость.

Марла, казалось, вот-вот заплачет. Он постоял в нерешительности, а затем вернулся в комнату. Фэбээровец весело взглянул на него.

— Не кусок мыла, да? — спросил он. — Не падайте духом, мистер Кейден. Эта малышка себе на уме, насколько я помню.

— Заткнитесь.

Агент заткнулся. Он опустился в кресло и принялся за бумаги, но более рассеянно, чем следовало. До боли было очевидно, что ему хочется выйти в прихожую и тоже попытать счастья.

Затем Дэнни услышал из-за двери тихий голос:

— Дэнни. Дэнни.

— Я здесь, — отозвался он.

— Дэнни, посмотри на меня.

Агент взглянул искоса и улыбнулся. Дэнни не обращал на него внимания. Его СЧВ-центр мгновенно нашел Марлу и обнаружил у нее удивительный дар.

Дар доверия.

Ее собственное изображение было неясным и неполным из-за отсутствия тренировки, но она оказалась необыкновенно искренней. Кое-что очень трудно было принять. Она ожесточенно боролась с предубеждениями и условностями, которые Дэнни впитал с молоком матери.

Но это все, что Марла могла сделать. Она вернула ему тот же дар, который он предложил ей, со всей силой, на которую была способна. Не удивительно, что она сопротивлялась и плакала, когда Дэнни насильно обрушил на нее свое доверие. Но она его вернула.

— Марла! — громко крикнул он.

— Дэнни, подожди минутку. Выйди и поцелуй меня снова Но только…

Ее мысли стали неясными; она с трудом контролировала поток понятий, поток, который ей раньше и в голову не пришло бы использовать как способ общения. Однако она все же нашла слова:

— Но только, пожалуйста, открой дверь, когда будешь выходить!

ЧЕРНАЯ ПАСХА

(роман)

Се Преисподняя, и я не миновал ее.

Кристофер Марлоу.

Предисловие автора

Существует множество романов, поэм и пьес о магии и ведовстве. Но все произведения такого рода, которые я прочитал, — а я прочел, кажется, большую их часть, — делятся на романтические и юмористические (не исключая и того, что написал Томас Манн). Я не видел ни одного романа, где бы речь шла о настоящем волшебстве (если такое существует), хотя все колдовские книги дают о нем подробные сведения. Каковы бы ни были достоинства настоящего сочинения, оно не романтизирует магию и не рассматривает ее как игру.

Практической основой книги послужили трактаты и подлинные руководства практиковавших магов христианской традиции с XIII по XVIII столетия, от «Ars magna»[71] Рамунда Луллия и различных «Ключей» — псевдо-Соломона, псевдо-Агриппы, псевдо-Гонория и так далее — до собственно колдовских книг. Все источники, упоминаемые в тексте, реально существуют; здесь нет выдуманных сочинений вроде каких-нибудь «Necronomicons», все цитаты и символы также подлинные. (Хотя, конечно, следует добавить, что реальная библиография этих произведений остается под вопросом, поскольку, как заметил А. Е. Уэйт, постоянным пороком магии являются ложные авторство, место и время публикации.)

Большинству читателей такого предупреждения будет достаточно.

Но для тех, кто склонен к экспериментированию, следует сказать также, что хотя цитаты, диаграммы и ритуалы в романе подлинны, они ни в коем случае не полны. Данная книга не является обзором или энциклопедией. Она не vademecum[72], но currus infamam[73].

Джеймс Блиш. Александрия, 1968

Приготовление

Нет оснований полагать, будто Аристотелю было известно число Избранных.

Альберт Великий

В комнате смердело демонами.

И не в обычной комнате, — что было бы довольно странно, но не беспрецедентно. Демоны не принадлежали к числу желанных посетителей в Монте Альбано, где в основном занимались магией, именуемой Трансцендентальной, то есть такой, которая имела целью мистическое единение с Богом и двумя его проявлениями, каковые суть Писания и Мир. Но иногда здесь практиковали и Ритуальную магию, искусство скорее прикладное, нежели чистое, служившее для решения некоторых сиюминутных задач; и в таких случаях белые монахи обращались к демиургу и даже, хотя и редко, вызывали кое-кого из павших.

Однако уже давно ничего подобного не происходило, в этом отец Ф.К.Доменико Бруно Гарелли нисколько не сомневался. Нет, зловоние представляло собой нечто глобальное, распространенное по всему миру… миру светскому. Божьему миру.

И оно, несомненно, было необычайно сильным, необычайно зловещим, потому что отец Доменико обнаружил его без помощи молитвы, ритуала или какого-либо инструмента. И хотя отец Доменико — на вид обычный итальянский монах лет сорока, с бесстрастным крестьянским лицом и мозолями на ногах — на самом деле был адептом высшего класса, класса карцистов, он все же не являлся видящим. На Горе вообще не осталось истинных видящих, поскольку их не удовлетворяло даже относительное уединение монастыря; они могли быть лишь отшельниками (именно поэтому их вообще так мало в наши дни).

Заскрипел кожаный переплет — отец Доменико закрыл огромную Книгу Часов и свернул палимпсест[74], на котором он проводил расчеты. Сомнений больше не оставалось: за последние двенадцать месяцев ни один из белых магов не вызывал никаких адских сил, вплоть до самого младшего сенешаля. Так и следовало ожидать. Мог ли отец Доменико не узнать о столь значительном событии? Теперь он лишь получил подтверждение из источника, не зависимого от человеческой воли. Этот адский запах исходил из нижнего мира.

Сильно встревоженный, отец Доменико положил локти на закрытую книгу и, подперев голову руками, задумался. Что же теперь делать?

Рассказать отцу Умберто? Нет, пока достоверной информации слишком мало; не стоит беспокоить отца настоятеля своими беспочвенными подозрениями и догадками.

Но как узнать больше? Отец Доменико повернул голову вправо и уныло посмотрел на свой магический кристалл, которым он ни разу не смог воспользоваться — вероятно, ему мешало знание того, что инструмент, описанный Роджером Бэконом[75] в его «Ничтожестве магии», представлял собой всего лишь предшественника телескопа, хотя другие обитатели Монте Альбано, не обремененные таким историческим скептицизмом, практиковали кристалломантию с немалым успехом. Слева, рядом с книгой, стоял небольшой медный телескоп — точнее, занимал жалкое положение фаллоса красивой золотой статуэтки Пана с золотым шаром в основании. Но этот прибор был лишь старым трофеем, полученным после победы над мелким пьемонтским чернокнижником, и не имел астрономической ценности; если бы отец Доменико пожелал узнать точное расположение малых спутников Юпитера (сведения о галимевых, конечно, содержались в астрологических таблицах Военно-морской обсерватории США) или что-нибудь еще, необходимое для составления совершенного гороскопа, он мог бы воспользоваться двенадцатидюймовым телескопом, установленным на крыше монастыря, и с помощью внутреннего телевидения получить изображения (если бы они понадобились ему наряду с цифрами), не выходя из своей комнаты. К сожалению, в данный момент отец Доменико не имел возможности получить гороскоп из-за мутной пелены всепроникающего зла, поднимавшегося подобно дыму.

Цветные ромбы света из высокого узкого окна у него за спиной падали теперь прямо на экран компьютера, словно подражая его светящимся изображениям. На эту машину, находившуюся в ведении отца Доменико, остальные братья взирали с трепетом, весьма близким к суеверному. Сам он знал, что компьютер — всего лишь тупой механизм, умеющий быстро считать. И, во всяком случае, данных для ввода в машину явно не доставало.

Может, обратиться к Силам и испросить помощи? Нет, пока не стоит. Дело может оказаться малозначительным, по крайней мере, для тех сфер, которые они приводят в движение и в которых движутся сами. Отец Доменико, конечно, мало верил в такую возможность, но он уже однажды получил выговор за то, что побеспокоил без нужды тех двигателей и правителей. Разумный белый маг обычно не позволяет себе ничего подобного, как бы он ни презирал разборчивых в своей ненависти демонов.

В этой сложной ситуации, пожалуй, оставалось только одно: написать отцу Умберто, который, по крайней мере, выслушает с жадным интересом. Он был видящим и, несомненно, ощущал появление чего-то отвратительного — и, скорее всего, знал даже больше. У него можно получить необходимые сведения.

И отец Доменико понял, что едва ли не с самого начала пытался избежать такого решения — по вполне понятной причине: ведь из всех путей этот самый долгий. Но, похоже, он неизбежен.

Смирившись, отец Доменико достал свою авторучку «Биро» и листок бумаги. Хотя сведений он мог сообщить немного, все равно следовало соблюсти определенные церемонии: приветствие во Христе, расспросы о здоровье, молитвы и так далее, а также, конечно, новости. Видящие были всегда одиноки и, подобно старухам, любили слухи о грехах, болезнях и смертях. Приходилось им потакать; поучать их — не говоря уже об исправлении, — не мог никто.

Он еще занимался этим, когда дверь открылась и на пороге появился его ученик; тот, которого отец Доменико в веселую минуту прозвал Джоаннесом в честь известного пропавшего ученика Бэкона. Подняв голову, отец Доменико рассеянно пробормотал:

— Я еще не готов.

— Прошу прощения?

— Извини… я думал о другом. У меня будет к тебе поручение: отнести это письмо через некоторое время. Кстати, что ты хотел?

— Я — ничего, — ответил Джоаннес. — Но отец настоятель просил передать, что хотел бы видеть вас в своем кабинете сразу после вечерней молитвы. Будет встреча с посетителем.

— О, очень хорошо. А что за посетитель?

— Не знаю, отче, какой-то незнакомец. Он сейчас поднимается на Гору. Я слышал, это богатый американец; впрочем, они почти все богаты, не правда ли?

— Похоже, ты кое-что знаешь, — сухо заметил отец Доменико, думая между тем о другом. Зловещий запах внезапно усилился; удивительно, как юноша не замечал его. Отец Доменико отложил письмо. К вечеру будет больше новостей, а может быть, и важных сведений.

— Передай настоятелю, что я буду непременно.

— Сначала я должен зайти к отцу Амнаро, — сказал Джоаннес. — Его тоже приглашают на встречу с посетителем.

Отец Доменико кивнул. Дойдя до двери, ученик обернулся и с таинственным видом добавил:

— Его имя Бэйнс.

Дверь закрылась. Вот и факт — и очевидно, Джоаннес считает его весьма значительным. Но для отца Доменико он не значил ничего.

Ничего, ровным счетом ничего.

Первый заказ

[В] овеянном легендами чудесном мире волшебства… все парадоксы как будто находят разрешение, логические противоречия мирно уживаются, следствие больше причины и тень больше предмета. Там видимое смешивается с невидимым, незримое открывается взору, перемещение из одной точки в другую происходит непосредственно, без какой-либо траектории, материя проходит сквозь материю… Там удлиняется жизнь, возвращается молодость, сохраняется физическое бессмертие. Там земля становится золотом, а золото — землей. Там слова и желания обладают творческой силой, мысли оказываются предметами, желание овеществляет свой объект. Кроме того, там живут мертвые, и можно без труда общаться с существами, обладающими неземным разумом, которые становятся советчиками или мучителями, наставниками или губителями человека.

А. Е. Уэйт, «Книга ритуальной магии».

1

— Нет, — возразил волшебник. — Я не могу помочь вам соблазнить женщину. Если вы хотите, чтобы ее изнасиловали, это я могу устроить, правда, приложив больше усилий — быть может, даже больше, чем понадобилось бы вам, если бы вы действовали самостоятельно. Но я не могу снабдить вас приворотными зельями и формулами. Моя специальность — насильственные преступления. Главным образом убийства.

Бэйнс покосился на своего особого помощника Джека Гинзберга, который, как обычно, имел безупречный вид и ничего не выражающее лицо. Приятно, когда есть кому доверять.

— Вы довольно откровенны, — заметил Бэйнс.

— Я стараюсь оставить как можно больше тайн, — ответил Терон Уэр. (Бэйнс знал, что это его настоящее имя.) — С точки зрения клиента, черная магия — своего рода техника. Чем больше он знает о ней, тем легче мне прийти к соглашению с ним.

— И никаких фирменных секретов? Тайных знаний и тому подобного?

— Так, кое-что — в основном, результаты собственных наблюдений; и очень немногие из них имеют реальное значение для вас. Магическая наука остается тайной только потому, что большинство людей не знают, какие книги надо прочесть и где их искать. Достаточно найти эти книги, — и может быть, еще того, кто ведет — и вы сможете за год узнать почти все основное, что известно мне. Конечно, чтобы работать с материалом, нужно обладать талантом, ведь магия — это тоже искусство. Но нет плохих магов, как не бывает плохих математиков; вы либо маг, либо не маг. Имея книги и талант, вы можете стать волшебником лет через двадцать, если, конечно, не погибнете в своего рода лабораторной катастрофе. Несколько лет потребуется для развития приобретенных навыков. Я не могу сказать, что это легко, но, во всяком случае, эпоха секретности ушла в прошлое. На самом деле древние коды были достаточно бесхитростны; читать их гораздо проще, чем, скажем, музыкальные ноты. Будь они даже сложные, с ними быстро справились бы компьютеры.

Большинство этих общих мест Бэйнс уже знал, как, несомненно, было известно Уэру. Бэйнс предположил, что маг просто хочет дать клиенту время, чтобы изучить его. Предположение Бэйнса перешло в уверенность, когда за большим письменным столом Уэра тихо открылась дверь и в кабинет вошла белокурая девушка в короткой юбке с письмом на серебряном подносе.

— Спасибо, Грета, — кивнул Уэр, взяв поднос. — Прошу прощения, нас не прервали бы, если б это не было срочно. — И он стал вскрывать хрустящий конверт.

Бэйнс посмотрел вслед девушке, когда она выходила, — кажется, она смутно напоминала ему кого-то, но больше он не обнаружил в ней ничего необычного — и принялся изучать Уэра. Как обычно, он начал с окружения.

Кабинет волшебника, освещенный лучами заходящего солнца, вполне мог сойти за кабинет любого доктора или адвоката. Правда, само помещение и мебель отличались довольно солидными размерами, но это еще очень мало говорило об Уэре, поскольку дом представлял собой арендованный палаццо на скале. В Позитано нашлись бы и более грандиозные постройки, если бы Уэра интересовали более высокие потолки и низкая звукопроницаемость. Хотя книги, в основном, казались старыми, кабинет выглядел не древнее библиотеки Мертон Колледжа и явно уступал ей по количеству старинных инструментов. О магии здесь напоминал разве только запах смеси благовоний, который не выветривался, несмотря на открытые окна и свежий тирренский воздух. Запах был очень слабым, почти незаметным. К тому же сам по себе он едва ли что-нибудь значил. Примерно так же пахло в маленьких итальянских церквах — и еще в приемных шефов египетской полиции.

Сам Уэр имел замечательную внешность — впрочем, не более чем любой другой для внимательного наблюдателя. Это был низкорослый худощавый человек в костюме из натурального ирландского твида и рубашке с отложными манжетами и металлическими пуговицами. Его узкий галстук из серого шелка украшала очень маленькая опаловая фигурка шахматной ладьи. Несмотря на худобу и выраженную бледность Уэра, Бэйнс догадывался, что волшебник обладает большой физической силой.

Покрытое шрамами лицо Уэра не позволяло составить представления о его возрасте. Лишь кустистые сероватые брови напоминали теперь о его некогда рыжих волосах — на голове они совсем побелели. К тому же, подобно монахам, он имел тонзуру, и на его голой белой коже просвечивали голубые вены. Неискушенный наблюдатель дал бы ему лет шестьдесят пять. Но Бэйнс точно знал его возраст: сорок восемь. Несомненно, черная магия отнимала много жизненных сил. Бэйнс часто встречал людей типа Уэра среди ученых, работавших в «Консолидэйтед варфэр сервис»; после тридцати они все выглядели лет на сорок пять, пока у них не седели волосы или не случался сердечный приступ.

Послышался тихий щелчок. Джек Гинзберг, незаметно просунув руку в свою сумку, перематывал магнитофонную кассету. Бэйнс подумал, что Уэр все видит, но предпочитает не замечать. Наконец волшебник снова заговорил:

— Конечно, дело идет быстрее, когда мои клиенты столь же искренни со мной.

— Мне кажется, вам уже все известно обо мне, — ответил Бэйнс, скрывая свое восхищение: способность возобновлять прерванный разговор так, как будто он и не прерывался вовсе, редка у мужчин.

Женщины делают это легко, но, как правило, ненамеренно.

— О, Дан и Брэдетрит, — усмехнулся Уэр. — Газетные архивы и, конечно, слухи, — разумеется, все это у меня есть. Но мне бы еще хотелось задать вам несколько вопросов.

— Почему бы не прочесть прямо у меня в мозгу?

— Потому что это не оправдает затраченных усилий. Я не хочу оскорбить ваш превосходный мозг, мистер Бэйнс, но вы должны понять одну вещь: магия — это тяжелый труд. Я занимаюсь ею не из-за лени, я отнюдь не ленивый человек. И все же разумнее пользоваться более простыми путями, когда такие пути есть.

— Мне не совсем понятно.

— Тогда вот один пример. Вся магия — я повторяю: вся магия без каких-либо исключений основана на общении с демонами. Под демонами я понимаю падших ангелов. Никто другой тут не поможет. Например, я знаю одного такого демона, у которого земная форма имеет длинный язык. Вам, может быть, это покажется забавным.

— Не очень.

— Оставим пока это. Во всяком случае, он так же великий князь и президент, и его появление обойдется мне в три дня работы и две недели последующего истощения. Стоит ли мне вызывать его, чтобы он лизал за меня почтовые марки?

— Я понял, — сказал Бэйнс — Ладно, задавайте ваши вопросы.

— Спасибо. Кто направил вас ко мне?

— Медиум в Бель Эр — Лос-Анджелес. Она довольно ловко пыталась вытянуть из меня деньги, и я решил, что у нее есть настоящий талант и она знает кое-кого посерьезней. Я пригрозил убить ее, и ей пришлось все выложить.

Уэр сделал какую-то пометку.

— Понимаю. И она послала вас к розенкрейцерам?

— Пыталась. Но я уже знал эту увертку. Она послала меня в Монте Альбано.

— Это меня немного удивляет. Я не думал, что вам нужны кладоискатели.

— Нужны и не нужны. Я объясню немного позже, если вы не возражаете. Прежде всего, мне нужен человек вашей специальности: тот, кто убивает, — и конечно, ни один монах тут не поможет. Я даже не обсуждал с ними этого. По правде говоря, мне хотелось проверить вашу репутацию, о которой у меня есть кое-какие сведения. Я тоже умею пользоваться газетными архивами. Когда я упомянул ваше имя монахам, их ужас убедил меня в том, что с вами, по крайней мере, стоит поговорить.

— Весьма благоразумно. И все же на самом деле вы не верите в магию — только в СЧВ и прочую подобную чепуху.

— Я нерелигиозный человек, — осторожно сказал Бэйнс.

— Понятно. Значит, вам нужна демонстрация. Вы принесли зеркало, о котором я говорил по телефону вашему помощнику?

Джек молча извлек из внутреннего кармана пиджака бумажный пакет и, достав из него ручное дамское зеркальце, запечатанное в пергамине, протянул Бэйнсу.

— Хорошо. Теперь посмотритесь в него.

Из глаз Бейнса покатились две большие капли темной крови. Он выпустил зеркало и взглянул на Уэра:

— Гипноз. Я надеялся на что-нибудь получше.

— Вытрите их, — спокойно сказал Уэр.

Бэйнс вынул свой безупречно чистый носовой платок с монограммой. На белой ткани красные пятна медленно превратились в масляно-желтое золото.

— Вы можете показать это завтра какому-нибудь металлургу, — предложил Уэр. — Едва ли мне удалось загипнотизировать и его. А теперь мы, может быть, перейдем к делу.

— Вы, кажется, сказали…

— Что даже для самого простого трюка нужен демон. Да, именно так. Сейчас он у вас за спиной, мистер Бэйнс, и будет оставаться там ровно двое суток. Запомните: двое суток. Конечно, такая безделица мне дорого обойдется, но я всегда делаю нечто подобное для скептически настроенных клиентов, и это будет включено в мой счет. Итак, прошу вас, мистер Бэйнс, что вы хотите?

Бэйнс передал платок Джеку, который аккуратно сложил его и завернул в вощеную бумагу.

— Я хочу, чтобы один человек умер, — ответил Бэйнс, — без следов насилия.

— Разумеется, но кто?

— Сейчас я его назову. Но сначала скажите, подвержены ли вы сантиментам?

— Почти нет. Правда, я не убиваю своих друзей ни для каких клиентов. А иногда не хочу убивать кое-кого из посторонних. Но в таких случаях я просто повышаю цену.

— Тогда давайте лучше рассмотрим возможности, — предложил Бэйнс — Допустим, моя бывшая жена доставляет мне массу неприятностей. Что вы скажете?

— У нее есть дети — от вас или кого-нибудь другого?

— Нет, ни одного.

— Тогда нет проблем. За такую работу я обычно беру ровно пятнадцать тысяч долларов.

Бэйнс застыл в изумлении.

— Только и всего? — пробормотал он наконец.

— Да. Мне кажется, я почти столь же богат, как вы, мистер Бэйнс. В конце концов, я сумею отыскать клад не хуже, чем белые монахи, — пожалуй, даже гораздо лучше. Я использую также «алиментные» дела для поддержания своей репутации в глазах публики, хотя в финансовом смысле терплю от них убытки.

— Какие же гонорары вас интересуют?

— Я начинаю немного оживляться, когда речь идет о пяти миллионах.

«Если он и шарлатан, то очень крупный», — подумал Бэйнс.

— Давайте вернемся к случаю с алиментами или, лучше, допустим, что меня не волнуют алименты, — на самом деле так и есть. Но, может быть, я хочу, чтобы она не только умерла, но умерла нехорошей смертью, с мучениями.

— За это я не повышаю цену.

— Почему?

— Мистер Бэйнс, я хочу вам напомнить, что не являюсь наемным убийцей. Сам я никого не убиваю — только вызываю и направляю определенные силы. Очень возможно — и даже наверняка — каждый из моих пациентов умирает в таком ужасе и в таких муках, которые не в силах вообразить ни вы, ни даже я. Но вы высказали особое пожелание, чтобы ваша жертва не имела следов насилия. Я сам предпочитаю такие убийства. Но как тут найти бесспорные доказательства предсмертных мучений, если вы захотите убедиться, что платили не зря?

— Но бывает и наоборот, мистер Бэйнс. Часто клиенты просят, чтобы их бывшие супруги умирали безболезненной, даже приятной смертью — очевидно, тут все еще присутствуют какие-то чувства. Я мог бы увеличить плату в таких случаях, если бы у трупов не оставалось следов болезней или насилия. Но мои агенты — демоны, и их невозможно принудить к милосердию. Поэтому я не принимаю подобных условий со стороны клиентов. Вы платите за смерть и получаете смерть. Обстоятельства зависят от агента, и я не предлагаю своим клиентам того, чего не могу им обеспечить.

— Хорошо, мне ясен ваш ответ, — сказал Бэйнс. — Забудьте про Долорес — на самом деле, это лишь мелкая непонятность, и не единственная. Давайте теперь поговорим о другом конце спектра. Допустим, я бы попросил вас… заняться… крупным политическим деятелем, скажем, губернатором Калифорнии или, если он ваш друг, какой-нибудь другой столь же значительной фигурой.

Уэр кивнул:

— Он вполне подойдет. Но как вы помните, меня интересовало наличие у пациента детей. Если бы у вас было «алиментное дело», я сразу спросил бы о родственниках. Мой гонорар возрастает от количества и типа людей, которых затронет данная смерть. Отчасти это то, что вы называете сантиментами, отчасти своего рода самозащита. В случае с нынешним губернатором я возьму с вас по одному доллару за каждый голос, полученный им на последних выборах. Плюс издержки, разумеется.

Бэйнс восхищенно присвистнул:

— Впервые встречаю человека, который разработал систему оплаты сантиментов. Я понимаю, почему вас не интересуют «алиментные дела». Когда-нибудь, мистер Уэр…

— Доктор Уэр. Пожалуйста, называйте меня так. Я доктор теологии.

— Извините. Я просто хотел сказать, что когда-нибудь спрошу у вас, зачем вам столько денег. Такие астеники, как вы, редко находят хорошее применение деньгам. Тем не менее я вас понимаю. Все должно быть оплачено авансом?

— Авансом оплачиваются издержки. Гонорар после выполнения заказа. Надеюсь, вы понимаете, мистер Бейнс…

— Доктор Бейнс. Я доктор права.

— Примите и вы мои извинения. Теперь, когда мы обменялись любезностями, я хочу, чтобы вы поняли: меня еще никто никогда не обманул.

Бейнс подумал о том существе, которое будто бы должно сидеть у него за плечами до послезавтрашнего дня. Судя по тесту с золотыми слезами на носовом платке, он мог надеяться, что ему не придется обманывать Уэра. Собственно, Бэйнс и не собирался его обманывать.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Контракт нам, пожалуй, не нужен. Я согласен на ваши условия.

— Но для чего вам нужна смерть губернатора Калифорнии?

— О, мы будем рассматривать ее как первый шаг. Джек обсудит с вами остальные детали. А мне сегодня нужно вернуться в Рим.

— Вы сказали «первый шаг»?

Бэйнс коротко кивнул, Уэр так же поднялся:

— Очень хорошо. Я больше не стану задавать вопросы. Но, по правде говоря, я должен предупредить вас, мистер Бэйнс: если вы захотите сделать еще один подобный заказ, я спрошу о ваших намерениях.

— Кстати, — заметил Бэйнс, скрывая свое недовольство, — мы должны будем обменяться признаниями. Скажите, доктор Уэр, этот, э-э, демон, который сидит у меня на спине, уйдет сам в положенное время, или мне нужно встретиться с вами еще раз, чтобы избавиться от него?

— Он не сидит на вашей спине, — ответил Уэр. — И он уйдет сам. Вопреки Марло, несчастье не любит компании.

— Ладно, посмотрим, — усмехнулся Бэйнс.

2

Некоторое время Джек Гинзберг испытывал странное ощущение человека, который не понимает происходящего и потому считает, что от него могут избавиться. Как будто некое чудовище заглотило его по ошибке и собралось отрыгнуть обратно.

Ожидая, когда его отрыгнут, Джек занялся своими мелкими делами: погладил щеки, проверяя, хорошо ли они выбриты, восстановил складки на брюках, посмотрел счета за последнюю неделю, думая между тем — как обычно в минуты досуга — о новой девушке и о том, как она выглядела бы в тех или иных позах. Впрочем, возможно, она не представляла собой ничего особенного. Часто за незначительными достоинствами скрывались большие недостатки.

Однако, когда шеф ушел, а Уэр вернулся к своему столу, Джек уже вполне был готов заняться делом. Он всегда гордился своим абсолютным самоконтролем.

— Итак, ваши вопросы? — осведомился Уэр, откинувшись на спинку кресла.

— Их немного, доктор Уэр. Вы упомянули об издержках. О каких издержках идет речь?

— В основном, разъезды, — ответил Уэр, — Мне надо увидеть пациента лично. В данном случае это потребует поездки в Калифорнию, которая представляет для меня большое неудобство и потому вносится в счет. Сюда входит оплата полета, гостиничных номеров, питание и другие мелкие расходы. Я их перечислю после выполнения заказа. Затем возникает вопрос: как увидеть губернатора? У меня есть коллеги в Калифорнии, но магия и политика пересекаются сравнительно редко, и мне понадобятся средства, чтобы подкупить некоторых должностных лиц. В целом же, я думаю, аванс в десять тысяч не будет слишком мал.

…И все ради какого-то колдовства. Даже противно. Но шеф верил в него, по крайней мере, пока. Поэтому Джек чувствовал себя в весьма щекотливом положении.

— Это звучит убедительно, — согласился он. Но даже не подумал достать чековую книжку. Он не собирался одаривать незнакомого человека, не получив от него никаких гарантий. — Честно сказать, сэр, нас немного удивляет необходимость таких издержек. Мы, конечно, понимаем, что вам легче сесть в самолет, чем оседлать демона…

— Я не уверен, что вы это понимаете, — перебил Уэр. — Во всяком случае, лучше задайте свой вопрос без обиняков.

— Хм… Доктор Уэр, почему вы живете за пределами Соединенных Штатов? Насколько нам известно, вы еще сохранили гражданство. В конце концов, у нас в Штатах еще существует свобода религий. Почему шеф должен оплачивать вашу поездку на родину как работу?

— Потому что я не заурядный гангстер, — ответил Уэр. — И еще потому, что я не хочу платить налоги и даже сообщать кому-либо о своих доходах. В противном случае есть две возможности (объясню специально для внимательного прибора, который лежит в вашей сумке, поскольку у вас, как видно, не все в порядке со слухом): если бы я жил в Соединенных Штатах и объявил себя волшебником, меня обвинили бы в мошенничестве, а если бы я успешно защитился, то есть доказал бы, что я действительно тот, за кого себя выдаю, меня прикончили бы в газовой камере. Если бы я не смог оправдаться, то стал бы всего лишь еще одним шарлатаном. В Европе я могу назваться волшебником, и меня оставят в покое, если я сумею удовлетворить своих клиентов — coreat emptor[76]. В противном случае мне все время придется убивать незначительных политиков и бухгалтеров, такая мелкая работа рано или поздно приведет к снижению доходов. Теперь можете выключить эту штуку.

Ага, значит все-таки что-то не так. Этот шутник наживался на суевериях. Джек Гинзберг неплохо разбирался в подобных вещах.

— Понимаю, — спокойно сказал он. — Но ведь здесь, в Италии, у вас должны быть почти такие же неприятности с церковью, как дома с правительством?

— Нет, нынешний понтификат достаточно либерален. Современная церковь осуждает то, что она называет суеверием среди своих приверженцев. За десять лет я ни разу не встречал прелата, который верил бы в буквальное существование демонов, хотя некоторые монахи знают побольше.

— Разумеется, — кивнул Джек, торжественно захлопывая свою ловушку, — таким образом, сэр, похоже, вы завысили цену и были недостаточно искренни с нами. Если вы действительно способны контролировать тех князей и президентов, вы могли бы столь же легко доставить шефу женщину, как найти клад или совершить убийство.

— Да, мог бы, — ответил волшебник с легким раздражением. — Я вижу, вы кое-что читали. Но я уже объяснял доктору Бэйнсу и еще раз объясняю вам, что моя специальность — только насильственные преступления. А теперь, мистер Гинзберг, я полагаю, вы собирались выписать мне чек.

— Да, собирался…

Но он все еще медлил. Наконец Уэр учтиво поинтересовался:

— Нет ли у вас еще каких-нибудь сомнений, которые я мог бы разрешить для вас, мистер Гинзберг. Я как никак доктор теологии. Или, может быть, вы хотите сделать мне личный заказ?

— Нет, — пробормотал Джек. — Нет, ничего.

— Зачем же стесняться. Ведь вам явно понравилась моя ламия. И она, в самом деле, лишена недостатков, которые вас так раздражают в обычных женщинах.

— Черт побери! Я не знал, что вы читаете мысли! И тут вы солгали.

— Я не читаю мысли и никогда не лгу, — возразил Уэр. — Но я достиг совершенства в чтении лиц. Это избавляет меня от многих неприятностей и позволяет реже обращаться к магии. Так вы хотите эту тварь или нет? Если угодно, я пришлю ее вам тайно.

— Нет.

— Не хотите тайно. Что ж, мне жаль вас тогда. Тогда скажите сами, мой безбожный и бесстрастный друг, чего вам хочется? Ваше дело давно уже сделано. Забудьте о нем. Так что же это?

На миг затаив дыхание, Джек уже почти готов был признаться, но Бог, в которого он уже не верил, не оставил его. Джек выписал чек и положил его перед волшебником. Вошла девушка (нет, не девушка) и унесла чек.

— До свидания, — сказал Терон Уэр.

Джек опять упустил случай.

3

Отец Доменико еще раз с надеждой перечитал письмо. Отец Учелло пользовался августинским стилем, полным резких слов и явных неологизмов, вплетенных в средневековый синтаксис — отец Доменико предпочел бы стиль Роджера Бэкона, но этот выдающийся антимаг, не принадлежавший к числу Отцов Церкви, соблазнил немногих последователей — и, возможно, отец Доменико не совсем правильно понял его. Но нет; несмотря на довольно замысловатую латынь, смысл на сей раз не вызывал сомнений.

Отец Доменико вздохнул. Практика Ритуальной магии, по крайней мере ее белой разновидности, которой занимались в монастыре, по-видимому, становилась все более бесполезной. Проблема отчасти была в том, что основное традиционное применение (для получения благ) белой магии состояло в отыскании скрытых сокровищ; после многовековой неустанной деятельности сотен чародеев, как белых, так и черных, а также вовлечения в эту деятельность современной техники — миноискателей и тому подобного — осталось очень мало ненайденных кладов. Последние оказывались либо на дне морей, либо в местах типа Форта Нокс или швейцарского банка, и для их извлечения требовались такие колоссальные усилия, которые сводили на нет возможность получения прибыли как клиентом, так и монастырем.

В целом у черных магов дела шли гораздо лучше, по крайней мере в этой жизни. Но никогда не следует заявлять, поспешно напомнил себе отец Доменико, что они осуждены на вечные муки. Почему-то адские духи, такие, как Люцифуге Рофокале, охотно наделяли огромной силой смертных, чьи души и так уже почти принадлежали преисподней; очень странно, особенно если учесть характер среднего чародея, к тому же соглашение может быть легко расторгнуто в последний момент; странно также, что Бог позволял демоническим силам через посредство чародея обрушиваться на невинных. Но это всего лишь один из аспектов проблемы зла, которую церковь уже давно разрешила. Ответ (или двойственный ответ) дает концепция свободной воли и первородного греха.

Следует также вспомнить, что даже практика белой, или Трансцендентальной, магии официально считается смертельным грехом, ибо современная церковь отвергает всякие сношения с духами — в том числе и не падшими, поскольку такая практика признает ангелов демиургами и прочими каббалистическими божествами — какие бы намерения при этом ни преследовались. Однажды было признано, что лишь тот, кто достиг высших ступеней благочестия, чистоты и мастерства, способен вызывать и контролировать демонов, не говоря уже об ангелах; но после многочисленных упущений и злоупотреблений церковь из соображений практичности и гуманности объявила волшебству анафему, оставив за собой лишь негативный аспект магии — экзорцизм — и то лишь в пределах строжайших канонов.

Монастырь Монте Альбано имел особое разрешение, очевидно, отчасти благодаря тому, что монахи некогда весьма успешно пополняли казну Святого Петра; частистично оттого, что знание, получаемое с помощью Трансцендентальных ритуалов, могло иногда поддерживать авторитет церкви; кроме того, в некоторых, правда, редких случаях, белая магия, как известно, продлевала телесную жизнь. Но теперь все эти блага обнаруживали явные признаки оскудения, а следовательно, привилегия могла быть отменена в любой момент, что положило бы конец последнему святилищу белой магии в мире. И увеличило бы клиентуру черных магов. Хотя они не имели своих храмов, если не считать «Парижских братьев», романтиков школы Элифаса Леви, которые своим безумием вызывали скорее жалость, чем осуждение, однако число отдельных колдунов ошеломляюще росло, хотя уже и одного было бы слишком много. Это вернуло отца Доменико к главной проблеме. Он снова вздохнул, поднялся и, зашлепав босыми ногами по полу, — братья Монте Альбано не носили обуви отправился с письмом в руке к настоятелю. Отец Умберто оказался на месте (обычно все в монастыре находились на своем месте; Гору могли покинуть лишь миряне, и только на мулах), и отец Доменико сразу перешел к делу.

— Я получил еще одно многословное послание от нашего знатока нечистой силы, — сказал он. — И я невольно начинаю думать, что дело действительно довольно серьезно.

— Вы имеете в виду дело Терона Уэра, насколько я понимаю?

— Да, конечно. Американский торговец оружием, который посещал наш монастырь, как мы и предполагали, отправился отсюда прямо к Уэру, и отец Учелло предупреждает, что в Бизи-тоно появились признаки приготовлений, по-видимому, к серьезной акции.

— Я хотел бы, чтобы вы избегали этих выражений. Они усложняют понимание речи. Как я заметил, словесные трюки, как правило, означают лишь, что говорящий сам не вполне уверен в своих словах и пытается завуалировать факты. Ну ладно. Что же касается поклонника дьявола Уэра, мы ни в коей мере не способны помешать ему, какую бы акцию он ни готовил.

— Прошу прощения, таков стиль отца Учелло. Во всяком случае, он настаивает, чтобы мы вмешались. Он даже решил прибегнуть к гаданию, отсюда вы можете видеть, сколь велика его тревога, и некий покровитель, которого он не называл, поведал ему, что встреча Уэра и Бэйнса предвещает нечто поистине чудовищное. И будто бы весь ад ожидает встречи этих двоих, с тех пор как они родились.

— А уверен ли он, что его покровитель на самом деле не демон, который вполне мог солгать или, по крайней мере, прихвастнуть? Как вы сами только что косвенно признали, отец Учелло отошел от практики.

Отец Доменико развел руками:

— Конечно, мне нечего ответить на это. Если пожелаете, отче, я попытаюсь вызвать упомянутую персону, кем бы она ни была. Но, как вы знаете, велика вероятность того, что явится кто-то совсем другой, к тому же в таких случаях очень трудно задать правильный вопрос. Великие Властители, очевидно, лишены чувства времени в нашем понимании, а демоны, даже если их заставить подчиняться, часто совсем не разбираются в том, что происходит за пределами их сфер влияния.

— Именно так, — согласился настоятель, который сам не практиковал уже много лет. Некогда он обладал большим талантом. Но приход талантливых экспериментаторов к административной деятельности — проклятие всех исследовательских учреждений. — Я думаю, вам не стоит рисковать своей жизнью и, конечно, своей душой, вызывая духа, которого не можете назвать. А отец Учелло должен знать, что мы не можем сделать с Уэром ничего. Или он может что-то предложить?

— Он хочет, — неуверенно проговорил отец Доменико, — чтобы мы послали к Уэру наблюдателя, который будет находиться рядом с ним, в Позитано, до тех пор, пока мы не узнаем, какое дело там затевается. Во всяком случае, мы можем это сделать, а отец Учелло, конечно, не может. Вопрос только в том, хотим ли мы.

— Гмм, гмм, — пробормотал настоятель. — Очевидно, нет. Это может нас разорить — о, не в финансовом смысле, конечно, хотя и тут есть определенные трудности. Но мы не можем себе позволить послать ученика не из самых лучших, и потом, одному Господу известно, сколько месяцев в той инфернальной атмосфере…

Настоятель оставил фразу неоконченной; но он часто так делал, и для отца Доменико не составило труда угадать ее окончание. Очевидно, монастырь не мог себе позволить, чтобы один из его лучших практиков был выведен из строя — «осквернен», как сказал бы настоятель, длительным общением с Тероном Уэром. Тем не менее отец Доменико был почти уверен, что настоятель все-таки пошлет кого-то в Позитано; в противном случае он просто отверг бы предложение отца Учелло, не выдвигая очевидных возражений. Несмотря на обычное ироническое отношение к старому отшельнику, они оба знали, как важно в некоторых случаях прислушиваться к его мнению и что теперь был именно такой случай.

— Тем не менее дело следует изучить, — заключил настоятель, перебирая четки. — Я, пожалуй, пошлю Уэру обычное формальное извещение. Нам необязательно следить за каждым его шагом, но…

— Безусловно, — кивнул отец Доменико. Он положил письмо в свою сумку и встал: — Прошу вас сообщить мне, когда придет ответ от Уэра. Я рад, что вы признаете серьезность этого дела.

После обмена формальностями он вышел из кабинета, опустив голову. Отец Доменико уже знал, кого настоятель пошлет в Позитано. Никакая ложная скромность не могла помешать этому знанию: отец Доменико был испуган. Он прошел прямо в помещение, где обычно занимался магией. Это была специальная комната в башне, которой не мог пользоваться никто другой — ибо магия весьма чувствительна к личности мага — и в которой еще сохранился с прошлого раза слабый аромат, немного напоминавший запах лавандового масла. «Mansit odor, posses scire duisse deam»[77], — подумал отец Доменико уже не в первый раз, но теперь он не собирался вызывать каких-либо духов. Вместо этого он подошел к украшенному гравировкой ларцу, где лежала книга — второе, но не сильно искаженное издание «Энхиридиона»[78], представлявшего собой составленное Львом III своеобразное собрание молитв и других средств, «защищающих от всех напастей, коим может подвергнуться тот или иной человек на суше, на воде, от тайных и явных врагов, от диких и бешеных животных, от ядов, от огня и от небесных стихий». Для большей эффективности отцу Доменико посоветовали носить эту книгу с собой, но он считал, что слишком редко подвергается настоящей опасности, чтобы рисковать столь ценной вещью; и во всяком случае он каждый день прочитывал хотя бы одну страницу, главным образом, из раздела «In Principio», представлявшего собой некую версию первой главы Евангелия от Иоанна.

Теперь, взяв книгу, он открыл ее на «Семи сокровенных молитвах», единственном разделе, может быть, действительно исходившем от папы из Шарлеманя??? (что отнюдь не снижало достоинств остальной части книги). Отец Доменико опустился на колени лицом к востоку и, не глядя на страницу, начал молитву, которую полагалось читать в четверг и о которой говорилось, быть может и не случайно, что она «разгоняет демонов».

4

Бэйнса ожидало в Риме много дел, особенно из-за отсутствия его помощника Джека Гинзберга, и Бэйнс не старался специально отыскать среди массы других бумаг записку Джека о мнении металлурга по поводу золотых слез. По крайней мере, временно Бэйнс рассматривал эту записку как личное письмо и, следуя строгому правилу, никогда не занимался личной корреспонденцией в рабочие часы, даже если работал не у себя в офисе, а, например, как сейчас, в номере отеля.

Тем не менее записка попалась ему на глаза на второй день, когда он принялся за работу, и поскольку Бэйнс не мог себе позволить, чтобы его отвлекало неудовлетворенное любопытство, которому можно было легко положить конец, он прочел ее. Слезы действительно оказались золотом, которое все вместе весило двадцать четыре карата и, таким образом, стоило на данный момент одиннадцать центов. Однако для Бэйнса они представляли собой грандиозный капитал (или, иначе говоря, потенциальное капиталовложение в нечто грандиозное).

Он с удовлетворением отложил записку в сторону и скоро забыл о ней — или почти забыл. Вложение капитала в чудовищные вещи составляло основу его бизнеса. «К сожалению, в последнее время цена на них упала», — подумал он с холодной злостью. Отсюда и возник его интерес к колдовству, который другие директора «Консолидейтед Варфэр Сервис» сочли бы чистым безумием. Но, в конце концов, если бизнес перестает удовлетворять, вполне естественно искать удовлетворения в чем-то другом. Безумцем, с точки зрения Бэйнса, был тот, кто пытался найти замену такими удовольствиями, как женщины, благотворительность, коллекционирование предметов искусства, гольф, которые совершенно не приносили удовлетворения. Бэйнс страстно любил свою работу, которая сеяла смерть и разрушения; гольф не мог заменить такую страсть — так же как охладить пыл художника или развратника.

Новый факт, с которым приходилось считаться, состоял в том, что ядерное оружие нанесло тяжелый удар по оружейному бизнесу. Конечно, еще процветала продажа мелкого оружия некоторым недавно возникшим малым государствам — «мелким» условно считалось вооружение, не превышавшее размеров подводной лодки. Но на первое место вышли термоядерный синтез и баллистические ракеты, грозя продлить двадцатилетний цикл мировых войн, чересчур разрушительных и самоубийственных. В таких условиях «дипломатия» Бэйнса состояла главным образом в раздувании локальных конфликтов и гражданских войн. Даже это оказалось весьма щекотливым делом; в невероятно запутанной политической обстановке игра в национализм могла привести к неожиданным результатам, потому что трудно предсказать заранее, не будет ли некая развивающаяся африканская страна представлять чрезвычайный интерес для одной или нескольких держав (когда-нибудь, конечно, они все станут ядерными державами, и тогда военная политика определенно упростится и формализуется).

Сама деликатность этих проблем приносила Бэйнсу своего рода удовлетворение. Он неплохо в них разбирался. К тому же в «Консолидейтед Варфэр Сервис» было много людей, имевших большой опыт в подобных делах, и он всегда мог обратиться к ним за помощью. Один из главных специалистов КВС находился теперь с ним в Риме — доктор Адольф Гресс, известный изобретатель особого универсального средства передвижения, «чессиконтера». Но теперь он представлял интерес как изобретатель нового секретного оружия — подземной торпеды, которая могла быстро передвигаться под землей и неожиданно появляться под любым сооружением, расположенным в радиусе до двухсот миль от ее пускового туннеля, если позволяла геология. Бэйнс предположил, что она может быть весьма привлекательной, по крайней мере, для одной из воюющих сторон йеменского конфликта, и не ошибся. Теперь он прилагал большие усилия, чтобы не связываться со всеми четырьмя. Задача оказалась весьма трудной еще и потому, что, хотя две йеменские клики стоили немного, Насер был таким же проницательным, как Бэйнс, а Файзаль, бесспорно, еще гораздо проницательнее.

Тем не менее, Бэйнс не обладал особым даром предвидения и хорошо знал это. Узнав о надвигающихся переменах в оружейном бизнесе, — после опубликования в 1950 году американским правительственным издательством тома, озаглавленного «Последствия применения ядерного оружия» — он постарался как можно скорее установить контакт с частной фирмой под названием «Мамаронек Ризерч Инститьют». Она представляла собой исследовательскую организацию, основанную выходцем из корпорации «Рэнд», и специализировалась на предсказании политических и военных конфликтов и их возможных последствий (некоторые из этих специалистов оказывались столь экстравагантными, что требовали привлечения к сотрудничеству независимых писателей-фантастов). Из архивов КВС и прочих источников Бэйнс поставлял для компьютеров «Мамаронека» материалы, считавшиеся иногда важными государственными тайнами различных стран; в свою очередь, «Мамаронек» снабжал Бэйнса красиво отпечатанными ксерокопиями докладов типа «Возможные ближайшие и отдаленные последствия блокады Израилем островов Фарос».

Бэйнс отбрасывал наиболее абсурдные варианты, но с крайней осторожностью, представлявшей собой полную противоположность консерватизму, потому что некоторые из самых странных прогнозов при ближайшем рассмотрении могли оказаться вовсе не абсурдными. Те из них, которые сочетали в себе внешнюю абсурдность со скрытой правдоподобностью, он отбирал, чтобы претворить их в реальные ситуации. Поэтому его интерес к Тэрону Уэру был вполне логичен и закономерен, ибо то, что практиковал Бэйнс, также буквально являлось оккультным искусством, в которое обычные люди уже не верили.

Послышался двойной звонок: вернулся Гинзберг. Бэйнс дал ответный сигнал, и дверь открылась.

— Роган мертв, — объявил Джек без предисловий.

— Быстро. Я думал, Уэру потребуется еще неделя, после того как он вернулся из Штатов.

— Неделя уже прошла, — напомнил Джек.

— Гмм? Да, действительно. Пока заставишь этих арабов раскошелиться, забудешь и про время. Ну-ну, подробности?

— Пока только то, что передает «Рейтер». Началось с пневмонии, которая перешла в cardia pulmonale — сердечную болезнь, вызванную долгим кашлем. Оказывается, у него несколько лет назад обнаружили шум в сердце с недостаточностью митрального клапана. Об этом знала только семья, и врачи уверяли, что ничего опасного не произойдет, если он не вздумает заниматься чем-нибудь вроде бега на длинные дистанции. Теперь предполагается, что последняя предвыборная кампания вызвала обострение, а остальное сделала пневмония.

— Очень чисто, — заметил Бэйнс.

Он на минуту задумался. У него не было никаких враждебных чувств к губернатору Калифорнии. Он никогда не встречался с этим человеком, не имел с ним никаких деловых конфликтов, на самом деле даже восхищался его правоцентристской политикой, достаточно яркой, но безобидной, какую и следовало ожидать от бывшего счетовода рекламного агентства в Сан-Франциско, специализировавшегося на пропаганде холодных завтраков из кукурузных хлопьев и тому подобного. Конечно, Бэйнс помнил, что, судя по архивным документам, Роган приходился ему сводным братом.

И все же он был доволен: Уэр сделал свое дело — Бэйнс не сомневался в надежности Уэра, — и сделал чрезвычайно аккуратно. После еще одного испытания — просто чтобы исключить возможность случайного совпадения — можно будет взяться за кое-что более крупное, — по-видимому, самое крупное из всех дел, которыми они оба когда-либо занимались. Интересно, каким образом это происходило? Может быть, демон явился к жертве в виде пневмококка? Но тогда как быть с проблемой репродукции? Впрочем, как известно, остатки подлинного Креста находили по всей средневековой Европе в таких количествах, что их хватило бы на целый дровяной склад. Современные клерикалы называли это чудесным умножением, в которое Бэйнс, конечно же, не верил; но если магия реальна, может, и чудесное умножение тоже реально?

Однако это были всего лишь технические детали, обычно он старался в них не вдаваться. Пусть ими занимаются те, кому он платит. Хотя не мешает иметь в своем штате человека, который в них разбирается. Часто оказывается опасно полагаться лишь на посторонних специалистов.

— Выпиши чек Уэру, — сказал он Джеку, — с моего личного счета. Назови это гонораром за консультацию — лучше всего, медицинскую. Когда пошлешь ему чек, назначь дату новой встречи — сразу, как только я вернусь из Рияда. Остальное обсудим примерно через полчаса. Пришли мне Гесса, а сам подожди за дверью.

Джек кивнул и вышел. Через минуту молча вошел Гесс, высокий крепкий худощавый человек у него были кустистые брови, волосы с проседью и суженный подбородок, из-за чего лицо казалось почти треугольным.

— Ты не интересуешься колдовством, Адольф? В смысле лично.

— Колдовством? Кое-что мне известно. Несмотря на всю его чепуху, оно сыграло важную роль в истории науки, особенно той, что связана с алхимией и астрологией.

— Меня не интересует эти вещи. Я говорю о черной магии.

— Тогда нет. Я мало знаю о ней, — сказал Гесс.

— Значит, придется узнать. Недели через две мы посетим настоящего колдуна, и я хочу, чтобы ты изучил его методы.

— Ты смеешься надо мной? — удивился Гесс. — Нет, это не в твоем стиле. Значит, мы будем заниматься разоблачением шарлатанов? Я не уверен, что лучше всех подхожу для этого, Бэйнс. Профессиональный фокусник — вроде Гудини — разоблачит мошенника скорее, чем я.

— Нет, речь совсем не о том. Я собираюсь попросить этого человека сделать кое-какую работу из его области для меня, и мне нужен наблюдатель, который будет смотреть, что он делает — не для того чтобы его разоблачить, а чтобы составить представление обо всех процедурах, на случай если наши с ним отношения потом испортятся.

— Но… ладно, дело твое, Бэйнс. Но, похоже, это пустая трата времени.

— Только не для меня, — возразил Бэйнс. — Пока я буду вести переговоры с саудовскими арабами, почитай литературу. Я хочу, чтобы к концу года ты знал не меньше настоящего специалиста. Тот человек сказал мне, что на это способен даже я, значит, ты и подавно.

— Такая задача не потребует от меня чрезмерного напряжения ума, — сухо сказал Гесс. — Но она может оказаться серьезным испытанием для моего терпения. Впрочем, ты босс.

— Правильно. Приступай.

Выходя, Гесс холодно кивнул Джеку. Они относились друг к другу без особой симпатии; отчасти потому, что, как иногда думал Бэйнс, в некоторых отношениях были очень не похожи. Когда за ученым закрылась дверь, Джек сунул руку в карман и достал пакет из вощеной бумаги, в котором прежде — очевидно, еще и теперь — лежал платок с двумя трансмутированными[79] слезинками.

— Не надо, — сказал Бэйнс. — Я уже прочел твою записку. Выбрось его. Я не хочу, чтобы кто-нибудь этим заинтересовался.

— Я выброшу, — ответил Джек. — Только сначала вспомни: Уэр сказал, что демон покинет тебя через два дня.

— Ну и что?

— Взгляни сюда.

Джек извлек из кармана платок и аккуратно расстелил его на письменном столе Бэйнса.

На куске ирландского льна на месте двух слезинок остались два темных пятна — очевидно, свинец.

5

Из-за досадного просчета Бэйнс и его люди прибыли в Эр-Рияд как раз в начале рамазана, когда арабы весь день постились и потому не были расположены заниматься делами. Затем, через двадцать девять дней, наступил трехдневный праздник, во время которого с ними также не имело смысла разговаривать. Однако, когда переговоры наконец начались, они заняли не более двух недель, как и предполагал Бэйнс. Поскольку мусульмане живут по лунному календарю, рамазан — сдвигающийся праздник, и в этом году он оказался близким по времени к Рождеству. Бэйнс полагал, что Терон Уэр, возможно, откажется встречаться с ним в столь неблагоприятный для служителей сатаны день, но у Уэра не было возражений, и он лишь заметил (в своем письме): «25-е декабря празднуют уже много веков». Гесс, усердно занимавшийся чтением, истолковал слова Уэра как намек на недостоверность даты рождения Христа.

— Хотя в нашем мире слов я не вижу тут большой разницы, — заявил он. — Если слово «суеверие» сохранило еще свое древнее значение, оно означает замену предмета его символом, или, иными словами, факты приобретают то значение, которое мы подразумеваем, говоря о них.

— Назови это эффектом наблюдателя, — предложил Бэйнс почти серьезно. Он не собирался дискутировать ни с кем на подобные темы. Уэр не отказался встретиться с ним — вот что имело значение.

Но если для Уэра эта дата, очевидно, не представляла никаких неудобств, иначе обстояло дело с отцом Домеником, который сначала наотрез отказался отмечать ее в дьявольском логове. На несчастного монаха оказывали давление с обеих сторон, настоятель и отец Учелло, и их аргументы не теряли силу оттого, что были вполне предсказуемы; и наконец — после целой недели схоластических диспутов — они его одолели (по правде говоря, он с самого начала не сомневался в таком исходе). Собрав все свое смирение — храбрость, похоже, оставила его, — отец Доменико покинул стены монастыря, надел сандалии (как ему было дозволено) и сел на мула. В новой кожаной сумке, скрытой под рясой, лежал «Энхиридион» Льва III; в другой сумке, покоившейся на шее мула, находились чудотворные инструменты, заново освященные, окропленные святой водой, обкуренные благовониями и завернутые в шелковую ткань. Отъезд происходил в тайне и не сопровождался никакими формальностями. Лишь настоятель знал его причину, и он с трудом удержался, чтобы не объявить для отвода глаз, будто отец Доменико изгоняется из монастыря.

В результате обеих задержек отец Доменико и команда Бэйнса прибыли в палаццо Уэра в один и тот же день — когда в Позитано разразилась единственная за последние семь дет снежная буря. Из учтивости — ибо правила этикета в таких делах имели огромное значение, в противном случае ни монах, ни колдун не осмелились бы встретиться лицом к лицу — отец Доменико был принят первым и со всеми церемониями, хотя аудиенция продолжалась недолго. Но Бэйнс (а также каждый член его команды в соответствии со своим положением) получил лучшие апартаменты. Кроме того, поскольку у Уэра не было прислуги, что могла пересечь линию, которую отец Доменико начертил у порога своей комнаты, обслуживались только Бэйнс и его команда.

Как водится в городах южной Италии в такой день, к воротам палаццо пришли три «короля» и принесли подарки для детей, рассчитывая получить подарки для Младенца. Но там не оказалось детей, и ряженые ушли, разочарованные и озадаченные (ведь богатый американец, который, как говорили, пишет книгу о фресках Помпеи, поначалу казался довольно щедрым), но и, как ни странно, с облегчением: в эту ненастную ночь окна палаццо горели холодным зловещим светом. Потом ворота закрылись. Главные действующие лица заняли свои места; и действо началось.

Три сна

Для того чтобы стать чертом, требуется больше отваги и ума, чем полагают люди, которые получают знания из вторых рук. И лишь тот, кто убил черта в себе — после долгого упорного труда, ибо другого способа нет, — знает, что такое черт и каким чертом он мог бы быть сам, а также какую силу дают черту те, кто считает чертей иллюзией.

Книга изречений Цян Сумдуна.

6

Беседа отца Доменико продолжалась недолго и имела официальный характер. Несмотря на дурные предчувствия, монах испытывал немалое любопытство — и был разочарован, обнаружив, что колдун на вид почти ничем не отличается от обычного интеллектуала. Разве только тонзурой. Подобно Бэйнсу, отец Доменико сразу обратил на нее внимание. Но в отличие от Бэйнса, он взирал на нее с содроганием, потому что знал, для чего она нужна Уэру: волшебник вовсе не собирался передразнивать своих набожных оппонентов, просто демоны, если их на секунду оставить без внимания, могли схватить человека за волосы.

— В соответствии с соглашением, — говорил Уэр на превосходной латыни, — я, разумеется, не могу не принять вас, отче. И в других обстоятельствах я бы с удовольствием побеседовал с вами об искусстве, хотя мы и принадлежим к разным школам. Но сейчас неподходящее время. Как вы видели, у меня очень важный гость, и он хочет сделать чрезвычайный заказ.

— Я не помешаю никоим образом, — ответил отец Доменико. — И если даже мне захочется это сделать — а, очевидно, так и будет, — я знаю очень хорошо, что любое вмешательство с моей стороны лишит меня защиты.

— Я был уверен, что вы это понимаете, тем не менее рад слышать. Однако само ваше присутствие создает определенные затруднения — не только потому, что я должен объяснить его моему клиенту, но и потому, это оно неблагоприятно изменяет всю атмосферу и тем самым усложняет мою задачу. И вопреки законам гостеприимства, я могу тишь надеяться на скорейшее завершение вашей миссии.

— Я не могу выразить сожаления по поводу упомянутого вами затруднения, поскольку мое единственное желание — воспрепятствовать вашим действиям. Я могу обещать лишь строгое соблюдение условий примирения. Что же касается срока моего пребывания, то он полностью зависит от характера заказа вашего клиента и от продолжительности вашей работы. Я уполномочен проследить за ней до конца.

— Какая досада. Хорошо еще, что я не был осчастливлен таким вниманием Монте Альбано прежде. Несомненно, замыслы мистера Бэйнса более грандиозны, чем он сам представляет. И, похоже, вам известно о них нечто такое, чего я сам не знаю.

— Это будет страшная катастрофа, уверяю вас.

— Гм. С вашей точки зрения, но не обязательно с моей. Я полагаю, вы не собираетесь предложить мне еще какую-нибудь информацию — чтобы, скажем, переубедить меня?

— Конечно, нет, — ответил отец Доменико с возмущением. — Если вас до сих пор не остановило вечное проклятие, с моей стороны было бы глупостью пытаться переубедить вас.

— Хорошо. Но ведь вам, кажется, вменяется в обязанность исцелять людские души, и если со времени последнего Собора Церковь не совершила очередного кульбита, вы впадаете в смертный грех, предполагая, что какой-то человек — пусть даже я — уже окончательно проклят.

Аргумент казался довольно сильным, но отец Доменико был тоже изощрен в казуистике:

— Я монах, а не священник, и любые сведения, которые я вам могу сообщить, скорее всего, будут потакать злу, а не противодействовать ему. При таких обстоятельствах мне трудно сделать выбор.

— Тогда позвольте мне перейти к более деловому разговору. Я еще не знаю намерений Бэйнса, но я очень хорошо знаю, что сам не являюсь силой — только посредником. И мне не к чему откусывать больше, чем я могу проглотить.

— Сейчас вы просто лукавите! — с жаром воскликнул отец Доменико. — Хорошо зная, что ни я, ни кто-либо другой не способен расширить пределы ваших возможностей, вам придется оценить их, выполняя поручение мистера Бэйнса, каким бы оно ни оказалось. Во всяком случае, я не скажу вам ничего.

— Очень хорошо, — сказал Уэр, вставая. — Я буду немного щедрее вас, отче, и поделюсь кое-какой информацией. Советую вам строго придерживаться буквы Соглашения. Одно лишнее движение — и вы попались; и едва ли что-нибудь в этом мире доставит мне большее удовольствие. Надеюсь, я выразился достаточно ясно.

Отец Доменико не нашел достойного ответа; впрочем, отвечать и не требовалось.

7

Как и предполагал Уэр, Бэйнс забеспокоился, узнав о присутствии отца Доменико, и пожелал сразу прояснить этот вопрос. Однако, когда Уэр рассказал ему о миссии монаха и о Соглашении, в рамках которого она проводилась, Бэйнс немного успокоился.

— Да, всего лишь мелкая неприятность, — согласился он, — если нам действительно не смогут помешать. В некотором смысле наш доктор Гесс выполняет сходную миссию: он также всего лишь наблюдатель, и ваше мировоззрение ему столь же чуждо, как и этому, более святому, чем мы, человеку.

— Он ненамного святее нас, — усмехнулся Уэр. — Мне тоже известно кое-что, о чем он не знает. Его ждет в будущем большой сюрприз. Однако на некоторое время нам придется мириться с его присутствием, на какое именно, зависит от вас. Итак, что же вы хотите на этот раз, доктор Бэйнс?

— Две вещи. И одна зависит от другой. Во-первых, смерти Альберта Штокхаузена.

— Специалиста по антиматерии? Какая жалость. Он мне нравится, и, кроме того, кое-что в его работе представляет непосредственный интерес для меня.

— Вы отказываетесь?

— Нет, во всяком случае, пока. Но теперь я задам вам вопрос, который обещал задать в подобном случае. Какова ваша цель?

— У меня долгосрочные планы, доктор Уэр. В настоящий момент моя заинтересованность в смерти Штокхаузена носит чисто деловой характер. Он подбирается к тому направлению, которое полностью контролируется нашей компанией. Мы не хотим утратить монополию на это знание.

— И вы хотите удержать в секрете то, что основано на естественных законах? После провала Мак-Карти, казалось бы, любой разумный американец должен был понять это. Доктор Штокхаузен не занимается техническими деталями — ничем из того, что могла бы запатентовать ваша фирма.

— Да, законы природы нельзя запатентовать, — согласился Бейнс — И мы уже знаем, что такое открытие нельзя вечно хранить в тайне. Но чтобы воспользоваться им наилучшим образом, нам нужно еще лет пять. Никто, кроме Штокхаузена, не подошел к нему вплотную и, скорее всего, не подойдет в ближайшее время. Мы сами наткнулись на него случайно; у нас нет ученых такого уровня, как Штокхаузен.

— Понимаю. Пожалуй… ваш проект имеет и привлекательную сторону. Я думаю, вполне можно будет убедить отца Доменико, что именно это и есть ваша единственная цель. Конечно, я много раз занимался подобной работой, не вызывая усиленный интерес в Монте Альбано, но, если показать монаху наши грандиозные приготовления и сложные действия он, возможно, поверит и уберется восвояси.

— Это было бы неплохо, — согласился Бэйнс. — Весь вопрос в том, сможете ли вы ввести его в заблуждение.

— Попробовать стоит, работа действительно будет сложной — и дорогой.

— Почему? — спросил Джек Гинзберг, он так резко выпрямился в своем резном флорентийском кресле, что даже скрипнула шелковая обивка. — Не говорите нам, будто его смерть затронет тысячи людей. Насколько мне известно, никто не подал бы за него ни одного голоса.

— Перестань, Джек.

— Нет, подождите, это разумный вопрос, — возразил Уэр. — У доктора Штокхаузена большая семья, которую я должен принять во внимание. Кроме того, как я уже говорил, его компания иногда была мне приятна — не настолько, чтобы отказаться от вашего заказа, но достаточно, чтобы повысить цену.

— Однако это не главное затруднение. Дело в том, что доктор Штокхаузен, как и многие современные физики-теоретики, человек набожный, — к тому же его грехи немногочисленны и малозначительны, они едва ли способны привлечь внимание преисподней. Я проверю эти сведения еще раз, но, во всяком случае, так было ровно шесть месяцев назад, и я бы удивился, если бы с тех пор что-нибудь изменилось. Он не принадлежит ни к какой формальной конгрегации, тем не менее трудно будет послать к нему демонов — и он еще, может быть, защищен от прямого нападения.

— Надежно?

— Все зависит от того, какие силы в этом участвуют. Может быть, вам подойдет целое сражение, которое уничтожит половину Дюссельдорфа? Бомбовый удар, пожалуй, обойдется дешевле.

— Нет, нет. Не должно быть никаких лабораторных катастроф: это может привлечь излишний интерес к его работам. Все дело вот в чем: если Штокхаузен знает то, что знаем мы, он мог бы произвести грандиозный взрыв с помощью, скажем, эквивалента доски и пары кусков мела. Нет ли другого способа?

— Люди есть люди, всегда есть другой способ. В данном случае придется его соблазнить. Я знаю, по крайней мере, одно эффективное средство. Но он может избежать падения. И даже если не избежит — что наиболее вероятно, — дело займет несколько месяцев. Впрочем, это будет не так уж плохо, потому что поможет ввести в заблуждение отца Доменико.

— И сколько это будет стоить? — спросил Джек Гинзберг.

— Ну, скажем, около восьми миллионов. На сей раз только чистый гонорар, поскольку особых дополнительных расходов, вероятно, не будет. А если и будут, я возьму их на себя.

— Очень любезно, — ехидно заметил Джек. Уэр не обратил внимания на его сарказм.

Бэйнс сделал вид, будто обдумывает поставленные условия, но он был вполне доволен. Убийство доктора Штокхаузена являлось лишь повторным испытанием и не имело такого важного значения, как смерть губернатора Рогана, но зато затрагивало совсем другую социальную сферу. «Консолидейтед Варфэр Сервис» получала вполне реальную выгоду, и Бэйнсу не пришлось придумывать какой-то мотив, который мог вызвать у Уэра дополнительные — и преждевременные — вопросы; и, наконец, возражения, выдвинутые Уэром, хотя отчасти и неожиданные, полностью соответствовали тому, что волшебник говорил прежде, его стилю, его характеру, несмотря на всю очевидную сложность этого человека.

Вот и хорошо, Бэйнс любил таких интеллектуалов и хотел бы иметь их побольше в своей организации. Они все отличались своего рода фанатизмом и в самый решающий момент предоставляли удобный случай управлять ими. Уэр пока еще не обнаружил свое слабое место, но обнаружит, обязательно обнаружит.

— Согласен, — сказал Бэйнс после не более чем двух секунд притворного колебания. — Однако я хочу наполнить вам, доктор Уэр, что одним из моих условий является пребывание здесь доктора Гесса. Я хочу, чтобы вы позволили ему наблюдать за вашими действиями.

— О, с удовольствием, — ответил Уэр с улыбкой, которая немного встревожила Бэйнса; она казалась фальшивой, даже приторной, хотя Уэр достаточно владел собой, чтобы при желании скрыть эту фальшь.

— Я уверен, ему понравится. Вы все можете наблюдать, если хотите. Я, пожалуй, приглашу даже отца Доменико.

8

На следующее утро доктор Гесс прибыл точно в назначенное время, чтобы осмотреть рабочую комнату и оборудование. Приветствовав его деловым кивком («Чепуха, какая чепуха!» — пронеслось в голове у Гесса) Уэр подвел его к тяжелым парчовым шторам своего кабинета, за которыми оказалась массивная окованная медью дверь, очевидно, из кипарисового дерева. Огромный дверной молоток был украшен изображением лица, напоминавшего трагическую маску, только глаза имели кошачьи зрачки.

Гесс считал, что подготовился ко всему и ничто не способно его удивить, и все же он поразился, когда после прикосновений Уэра лицо на дверной ручке изменило выражение, несильно, но достаточно заметно. Очевидно, предвидя изумление Гесса, Уэр, не оборачиваясь, пояснил:

— Тут, пожалуй, нечего воровать, но если какой-нибудь предмет будет похищен, мне придется потратить много сил, чтобы заменить его новым, хотя вор не получит никакой выгоды. К тому же существует проблема осквернения — одно невежественное прикосновение может свести на нет труд многих месяцев. В этом отношении моя рабочая комната подобна микробиологической лаборатории. А Страж ее охраняет.

— Да, для вас нет магазина запасных частей, — согласился Гесс, приходя в себя.

— Нет, и не может быть даже теоретически. Чародей должен делать все сам — теперь это не так просто, как в средние века, когда изготовление своих инструментов было привычным делом для большинства образованных людей. Пойдемте.

Дверь открылась, словно кто-то тянул ее изнутри, медленно и бесшумно. Сначала Гесс лишь увидел красноватый полумрак, но Уэр нажал на выключатель, послышался шелест, напоминающий журчание воды, и комнату залил солнечный свет.

Гесс понял, почему Уэр выбрал именно это здание, а не какое-нибудь другое. Комната представляла собой грандиозный обеденный зал в сьенском стиле, в лучшие времена здесь, очевидно, пировало десятка три аристократов. Другого такого огромного зала не нашлось бы в Позитано, хотя сам дом не отличался большими размерами. Сквозь окна, расположенные под потолком вдоль всех четырех стен, лился солнечный свет. С карнизов свешивались монотонные занавеси из красного вельвета. Они-то и шелестели, раздвигаясь, когда Уэр нажал на выключатель.

В дальнем конце комнаты находилась другая дверь, широкая и также закрытая шторами; Гесс предположил, что она вела в кладовую или на кухню. Слева от нее стояла средних размеров современная электрическая печь, и рядом — наковальня с молотом, который выглядел, пожалуй, слишком тяжелым для Уэра. С другой стороны от печи стояло несколько маркированных лоханей, очевидно, служивших для закалки металла.

Справа от двери располагался черный химический стол, оснащенный водопроводными кранами и раковинами, а также трубами для светильного газа, вакуума и сжатого воздуха; Уэр, очевидно, устанавливал для них собственные насосы. Над столом на задней стене крепились полки с реактивами; справа на колышках в боковой стене сушилась стеклянная посуда и висели резиновые трубки.

У этой же стены ближе ко входу стояла кафедра, на которой лежала огромная книга в красном кожаном переплете с застежками. Обложку украшал какой-то тисненый золотой рисунок, но Гесс не мог его разобрать издали. По обе стороны от кафедры находились два подсвечника с толстыми свечами, уже явно долго использовавшимися, хотя на всех стенах висели электрические лампы с абажурами и еще одна, настольная, лампа стояла на письменном столе рядом с кафедрой. Тут лежала и другая книга, меньшего формата, но почти такая же толстая. Гесс узнал ее сразу: «Руководство по химии и физике», сорок седьмое издание, вещь столь же обычная в лабораториях, как пробирка. Здесь были и гусиные перья с роговыми чернильницами.

— Теперь вы можете видеть, что я подразумевал под изготовлением инструментов, — сказал Уэр. — Конечно, я разбиваю много посуды — как любой обычный химик. Но если мне, к примеру, нужен новый меч, — он показал на электрическую печь, — я должен выковать его сам. Я не могу купить его в лавке антиквариата. И это немалая работа. Как сказал один современный писатель, единственным приемлемым символом острого меча является острый меч.

— М-м, — произнес Гесс, продолжая оглядываться по сторонам. У левой стены напротив кафедры стоял длинный массивный стол. На нем были аккуратно разложены разные предметы размером от шести дюймов до трех примерно футов, плотно завернутые в красный шелк с какими-то надписями — Гесс не разобрал их. На стене возле стола висел шкафчик для мечей. Обстановку довершали несколько стульев; похоже, Уэр редко работал сидя. На паркетном полу в средней части комнаты еще оставались полустертые следы цветного мела — Уэр недовольно покосился на них.

— Завернутые инструменты уже приготовлены к работе, и я лучше не стану их разворачивать, — сказал волшебник, подходя к шкафчику с мечами. — Но у меня, конечно, есть запасные, и их я вам покажу.

Он открыл дверцу шкафчика, и Гесс увидел набор клинков, расположенных по размеру, — всего тринадцать. Некоторые из них были, несомненно, мечами; другие скорее напоминали сапожный инструмент.

— Порядок их изготовления тоже имеет значение, — продолжал Уэр, — потому что, как вы видите, большинство из них снабжено надписями, и важно, какой инструмент их делает. Таким образом, я начал с инструмента без надписи, вот этого, он называется боллин, или серп, и применяется чаще всего. Ритуалы бывают разные, но тот, который я использую, нужно начинать с девственной сталью. Она накаляется трижды и погружается в смесь сорочьей крови и сока травы, именуемой «фуароль»[80].

— «Primorium verum» советует использовать кровь крота и сок очного цвета, — заметил Гесс.

— О, вы кое-что читали. Я пробовал, но лезвие получается не очень хорошим.

— Я думаю, вы получили бы лучшее качество режущей кромки, если бы определили действующие компоненты и использовали их. Вспомните: дамасскую сталь закаливали, погружая ее в тело раба. Это действовало, но современные закаливающие составы гораздо эффективнее, и в вашем случае не потребовалось бы постоянно ловить множество животных.

— Аналогия не совсем удачная, — возразил Уэр. — Она имела бы смысл, если бы целью была только закалка и если бы вся операция совершалась лишь ради соблюдения правила Парацель-са: «Altenus поп sit qui suus esse petest» — делай сам то, что не можешь доверить другим. И той и другой цели я могу достичь и другим способом. Но в магии важную роль играют кровавые жертвоприношения — то, что можно назвать закалкой не только стали, но и самого мага.

— Понимаю. И видимо, это имеет символическое значение.

— В колдовстве все имеет символическое значение. Таким же образом, как вы, вероятно, читали, ковка и закалка должна совершаться в среду, в первом или восьмом часу дня, или в третьем или десятом часу ночи, при полной Луне. Здесь опять преследуется чисто практическая цель — ибо, уверяю вас, космические процессы оказывают воздействие на то, что происходит на Земле, — но также и психологические: подчинение каждого шага строгой дисциплине. Колдовские книги и другие руководства столь запутаны и противоречивы, что совершенно невозможно определить, какие действия существенны, а какие нет, и на исследование таких вопросов едва ли хватит жизни.

— Ладно, — сказал Гесс, — продолжайте.

— Затем изготовляется и насаживается роговая рукоять, опять особым образом и в определенный час, затем она обрабатывается также в определенный день и час. Кстати, вы упомянули другие закаливающие составы. Очевидно, при их использовании день и час также должны быть другими, и опять возникает вопрос: что существенно, а что нет? Далее надо произнести три заклинания, совершить три поклона и прочитать предохраняющий заговор. Затем инструмент окропляют, заворачивают и окуривают — не в современном смысле, я имею в виду, что его окуривают благовониями. Тогда он готов к употреблению. После применения его нужно очистить и заново освятить; в этом и состоит различие между завернутыми инструментами, которые лежат на столе, и теми, что висят здесь, в шкафу. Я не буду вдаваться в подробности подготовки остальных инструментов. После них я делаю перо, потом чернильницы и чернила — для очевидных целей, и для тех же самых целей резец. Остальные в том порядке, как они висят здесь (а не в том, в котором изготавливаются), это — нож с белой ручкой, он, подобно боллину, является почти универсальным инструментом… нож с черной ручкой, служит почти исключительно для прочерчивания круга… стилет, в основном, для изготовления деревянных ножей, используемых при дублении… волшебный, или поражающий жезл, — название говорит само за себя… ланцет — тоже все понятно… посох, сдерживающий инструмент, вроде пастушеского кнута… и, наконец, четыре меча, один для мастера, а остальные для его ассистентов, если они имеются.

Спросив у Уэра разрешения, Гесс наклонился, чтобы рассмотреть надписи на инструментах. Кое-что можно было без труда прочесть: например, слово «Михаил» на эфесе меча, предназначенного для мастера, а на его клинке — «Элохим Гибор» (от острия к рукоятке). Однако знаки, начертанные на рукоятке белого ножа, оказались менее понятными.

Гесс указал на нее и на другую, столь же загадочную надпись на ручке стилета, повторявшуюся и на ручке ланцета.

— Что означает эта надпись?

— Что означает? Она едва ли что-нибудь означает. Тут начертаны искаженные еврейские буквы, первоначально входившие в состав различных имен Бога. Я мог бы вам их назвать, но на самом деле эти буквы больше не имеют смысла — они просто должны быть здесь.

— Суеверие, — пробормотал Гесс, вспоминая свой разговор с Бэйнсом, когда они пытались истолковать замечание Уэра по поводу Рождества.

— Совершенно верно, в чистом виде. Это явление столь же фундаментальное в искусстве, как эволюция в биологии. Теперь, если вы подойдете сюда, я покажу другие вещи, способные вас заинтересовать.

Он направился через всю комнату по диагонали к химическому столу, но задержался, чтобы стереть подошвой своей туфли остатки меловых линий на полу.

— Я могу предложить новый перевод того афоризма Парацельса, — сказал он, — «Хороших слуг больше не бывает». Во всяком случае, умеющих пользоваться шваброй… Вероятно, большинство этих реактивов всем знакомо, но некоторые из них специфичны для искусства. Вот, например, очищенная вода, которая, как вы видите, нужна мне в больших количествах. Она обязательно должна быть из реки. Негашеная известь для дубления.

Некоторые специалисты, де Камп, к примеру, скажут вам, что «девственный пергамент» просто означает пергамент, на котором еще никогда не писали, но это не так. Все колдовские книги настаивают на использовании кожи животного мужского пола, которое никогда не спаривалось. В «Clavicula Solomonis»[81] также говорится о пергаменте из кожи новорожденных животных или из человеческой плаценты. Для дубления я должен растолочь соль после того, как над ней совершат обычные обряды. Свечи, которыми я пользуюсь, изготавливаются из первого воска, взятого в новом улье. Если мне нужны фигуры, я должен слепить их из глины, вырытой голыми руками, и размять ее также без помощи и инструментов. И так далее.

Я упоминал окропление, или опрыскивание, и окуривание. Опрыскивание должно совершаться с помощью кропила — пучка трав. Набор трав зависит от вида ритуала, и, как видите, у меня тут неплохой выбор: мята, майоран, розмарин, вербена, барвинок, шалфей, валериана, ясень, базилик, иссоп. Для окуривания чаще всего используют алоэ, сандал, сушеную кожуру мускатного ореха, стиракс, бензоин. Иногда бывает необходимо готовить зловоние, (например для окуривания плаценты), у меня есть соответствующая коллекция.

Уэр резко развернулся, едва не наступив Гессу на ногу, и зашагал к выходу. Гессу ничего не оставалось, как только последовать за ним.

— Все требует специальных приготовлений, — продолжал Уэр на ходу, — даже дрова, если я хочу сделать чернила для заключения соглашений. Но перечислять все это не имеет смысла; я уверен, вы поняли принцип.

Гесс почти бежал сзади, но он еще отставал от мага на несколько шагов, когда оконные занавеси снова закрылись и в комнате опять воцарился сумрак. Уэр остановился, поджидая Гесса, и как только тот прошел в дверь, сразу же затворил ее и направился к своему креслу. Гесс в недоумении обошел большой письменный стол и сел в одно из флорентийских кресел, предназначенных для гостей и клиентов.

— Весьма познавательно, — вежливо сказал он. — Благодарю вас.

— Да, пожалуйста, — Уэр положил локти на стол и, полуприкрыв глаза, приложил концы пальцев к губам. На его обритой макушке и бровях появились капельки пота, и он казался бледнее обычного. Вскоре Гесс заметил, что маг, кажется, старается восстановить контроль над своим дыханием. Гесс с любопытством наблюдал за ним, пытаясь понять, что происходит. Однако уже через несколько секунд Уэр поднял глаза и, слегка улыбнувшись, сам предложил объяснения.

— Извините меня. Во время обучения мы приучаемся к секретности. Я совершенно уверен, что она уже не нужна, с тех пор как исчезла инквизиция, но старые предрассудки преодолеть труднее всего. Надеюсь, вы не обиделись?

— Нисколько, — уверил его Гесс. — Но если вам нужно отдохнуть…

— Нет, я вполне смогу отдохнуть и побыть в одиночестве в ближайшие три дня, пока буду готовиться к выполнению заказа доктора Бэйнса. Так что если у вас еще есть вопросы, теперь самое время их задать.

— Видите ли… У меня пока нет технических вопросов. Но мне бы хотелось узнать ответ на вопрос, который вам задал Бэйнс во время вашей первой встречи — я думаю, нет смысла делать вид, будто я не слышал запись. Меня так же, как и его, интересуют ваши мотивы. Из всего увиденного и услышанного здесь я могу заключить, что вы затратили колоссальные усилия на овладение вашим искусством и что вы верите в него. Сейчас не имеет значения, верю ли я в него; вопрос в том, насколько я верю вам. Ваша лаборатория — отнюдь не мистификация, она, очевидно, не служит только для вымогательства. Судя по всему, вы здесь работаете над чем-то, по вашему мнению, весьма важным. Признаюсь, я приехал сюда, чтобы посмеяться — и даже попробовать разоблачить вас, — и я еще не могу поверить, что вы таким образом получите какой-то ощутимый результат. Но я не сомневаюсь в вашей вере.

— Благодарю вас. Продолжайте, — кивнул Уэр.

— У меня остался только один вопрос. Вам не нужны деньги, непохоже, чтобы вы коллекционировали произведения искусств или любили женщин, вы не собираетесь стать Президентом Мира — и тем не менее вы посвятили все свои силы тому, что связано с подобными вещами. Ради чего?

— Я мог бы обойти ваш вопрос, — ответил Уэр. — Например, я мог бы заметить, что при определенных обстоятельствах я способен продлить свою жизнь лет до семисот и, таким образом, пока не беспокоиться о возможных неприятностях после смерти. Я также мог бы напомнить вам — вы, несомненно, об этом читал, — что каждый маг надеется в конце концов обмануть ад, как некоторые уже и сделали, преспокойно заняв места в календаре в качестве настоящих святых.

— Но на самом деле, доктор Гесс, моя главная цель иная, и она, я думаю, стоит риска. Вам нетрудно будет понять ее, потому что ради этой же цели вы продали свою душу, или, если хотите несколько менее затасканное слово, вашу целостность доктору Бэйнсу — ради знания.

— Хмм. Но существуют более легкие пути.

— Едва ли вы сами в это верите. Вы полагаете, что могут быть более надежные пути, такие, как научный метод, но не считайте их более простыми. Я сам глубоко чту научный метод, но, к сожалению, он не дает мне то знание, которого я ищу. И хотя это тоже знание об устройстве Вселенной и ее законах, но ни одна точная наука не может мне его дать, потому что науки не признают тот факт, что некоторые силы природы являются личностями. И без общения с такими личностями я никогда не смогу узнать интересующие меня вещи.

— Этот вид исследования столь же дорог, как финансируемые правительствами опыты на ускорителях элементарных частиц, и едва ли мне удалось бы заставить какое-нибудь правительство финансировать его. Но люди вроде доктора Бэйнса могли бы мне помочь — так же, как они помогают вам.

— В конце концов, я могу заплатить драгоценностью, которую не купить ни за какие деньги. В отличие от Макбета, я знаю, что нельзя «пропустить жизнь мимо». Но даже если дойдет до этого, доктор Гесс, — а, возможно, так и будет — я возьму свое знание с собой, и такой цены мне будет достаточно. Иными словами, как вы и подозревали, я фанатик.

Неожиданно для самого себя Гесс пробормотал:

— Да. Да, конечно… я тоже.

9

Отец Доменико лежал без сна в кровати и смотрел на розовый потолок. Сегодня была та ночь, ради которой он сюда прибыл: Уэр провел три дня поста, очищения и молитвы — очевидно, представлявших собой богохульную пародию на известные образы Церкви, если не по содержанию, то, по крайней мере, по намерению, — и объявил, что готов действовать. По-видимому, он решил позволить Бэйнсу и двум его отвратительным подручным наблюдать за колдовством. Собирался ли он пригласить на церемонию и отца Доменико? Напрасный труд, конечно, но и большое облегчение для Уэра. На его месте отец Доменико, пожалуй, поступил бы именно так.

Но даже здесь, вдали от места действия, воспользовавшись всеми известными ему способами защиты, отец Доменико ощущал гнетущее молчание, напоминавшее затишье перед бурей. Такое чувство всегда предшествовало общению с одной из Небесных Сил, но никогда оно не казалось столь зловещим и не сопровождалось предчувствием беды. Только достаточно ли заметной была разница — ощутил бы он ее, если бы не знал о готовящемся злодеянии? Нет, такие проблемы лучше оставить епископу Беркли и логикам-позитивистам. Отец Доменико знал, что готовится страшное сверхъестественное убийство, и не мог ничего поделать, только дрожал в своей постели.

Где-то в другом конце палаццо послышался тихий серебряный звон часов. Десять часов вечера. Четвертый час Сатурна в день Сатурна, час наиболее благоприятный — как писал даже безобидный, жалкий Петер де Абано — для проявления ненависти, вражды и раздора. А отцу Доменико Соглашение запрещало даже молиться о предотвращении злодеяния.

Часы — старинный прибор с двумя стрелками, стоявший за дверью, — пробили один раз и умолкли; и Уэр раздвинул парчовые шторы.

До сих пор Бэйнс чувствовал себя глупо в белом льняном одеянии, которое ему пришлось надеть по настоянию Уэра, но он оживился, увидев Джека Гинзберга и доктора Гесса в таких же балахонах. Что касается Уэра, в своей белой одежде Левита с красной шелковой вышивкой на груди, белой обуви и бумажной короне с единственной буквой Е, он казался забавным или ужасным, в зависимости от того, как рассматривать происходящее. Его пояс шириной в три дюйма был сделан из какой-то мохнатой шкуры и окраской напоминал льва. За поясом торчал завернутый в красное предмет, похожий на скипетр — Бейнс предположил, что это жезл силы, о котором он узнал от Гесса.

— А теперь вы должны облачиться, — почти прошептал Уэр. — Доктор Бэйнс, на письменном столе найдете три одеяния. Возьмите сначала одно, потом другое и затем третье. Передайте два доктору Гессу и мистеру Гинзбергу. Оставшееся наденьте сами.

Бэйнс взялся за кучу платья, в его руках оказался стихарь.

— Возьмитесь за полы ваших одежд и поднимите их над головой. При слове «аминь» опустите их. Итак: Антон, Аматер, Эмитес, Теодониэл, Понкор, Пагор, Анитор, силою этих святых ангелических имен я облачаюсь, о Царь Царей, в Одежду Силы, дабы я мог совершать, вплоть до пределов их власти, все дела, которые я хочу совершить с помощью Тебя, Идеоданиах, Памор, Плайор, Царь Царей, чьи царство и власть пребудут во веки веков. Аминь.

Одежды с шелестом опустились, и Уэр открыл дверь.

Комната едва освещалась желтоватым светом свечей и, на первый взгляд, ничем не напоминала ту, которую Гесс описывал Бэйнсу. Однако, когда глаза привыкли к темноте, Бэйнс постепенно увидел знакомые очертания предметов. Углы комнаты скрывались в темноте, и обстановка незначительно изменилась: только кафедра и подсвечники — теперь их стало четыре вместо двух — были отодвинуты от стен.

Но колеблющиеся тени и слабый тошнотворный запах совсем не соответствовали тому представлению о комнате, которое составил Бэйнс по рассказу Гесса. Центральное место занимал не какой-то предмет обстановки, а рисунок, начерченный на полу чем-то вроде извести для побелки: две большие концентрические окружности, а между ними бесчисленное множество слов, написанных, насколько Бэйнс мог судить, еврейскими, греческими, этрусскими или даже вовсе не человеческими буквами. Кое-что было написано и по-латыни — очевидно, какие-то имена, незнакомые Бэйнсу; а за пределами внешней черты были выписаны астрологические знаки в зодиакальном порядке, только Сатурн оказался на севере.

В самом центре рисунка находился квадрат со стороной в два фута; у каждого угла располагались стилизованные кресты, мало похожие на христианские; снаружи от крестов — четыре шестиконечные звезды, касающиеся внутреннего круга. В центре каждой из звезд на востоке, западе и юге стояла греческая буква «тау», вероятно, также и на севере, но центр гексаграммы как раз напротив знака Сатурна скрывала некая темная пушистая масса.

Вне кругов в соответствии с основными направлениями компаса располагались четыре пентаграммы с надписями на лучах: ТЕ TRA JRMM MA TON, а в центрах пентаграмм стояли свечи. В трех футах от круга к северу был нарисован другой круг в треугольнике, весь исписанный внутри и снаружи. Бэйнс разглядел лишь буквы N1 СН EL в углах треугольника.

— Займите места, — прошептал Уэр, указывая на круг.

Он прошел к длинному столу, о котором говорил Гесс, и скрылся во мраке. Как было условлено, Бэйнс вступил в круг и встал в центре западной звезды, затем Гесс занял восточную и, наконец, Гинзберг нехотя побрел к южной. Пушистая масса на северной звезде беспокойно пошевелилась и вздохнула, заставив подскочить Джека Гинзберга. Бэйнс присмотрелся: возможно, это был всего лишь кот, что вполне соответствует традициям, но при такой освещенности он выглядел скорее как барсук. Во всяком случае, какое-то безобразно жирное существо.

Уэр появился снова с мечом в руке. Он вступил в круг, очертил его концом меча и прошел к центральному квадрату, где положил меч у носков своих туфель; затем достал из-за пояса жезл и снял с него красную шелковую ткань, повесив ее себе на плечо.

— С этого момента, — сказал он обычным голосом, — никто не должен двигаться.

Откуда-то из одежд он извлек небольшой тигель и поставил на жаровню возле своих ног перед лежащим мечом. Из тигеля поднялся маленький огонек голубого пламени. У эр бросил в него благовония и произнес:

— Голокауст, Голокауст, Голокауст[82].

Пламя слегка поднялось.

— Мы вызываем Мархозиаса, великого магистра Нисходящей Иерархии, — продолжал Уэр обычным голосом. — До своего падения он принадлежал к ангельскому чину Властей и через двенадцать столетий собирается возвратиться к Семи Престолам. Его добродетель в том, что он дает истинные ответы. Не двигайтесь!

Резким движением Уэр поднес конец жезла к пламени, и тотчас же послышалось протяжное скорбное завывание. Перекрикивая звериные вопли, Уэр крикнул:

— Я заклинаю тебя, великий Мархозиас, посланец Императора Люцифера и его возлюбленного сына Люцефуге Рофокале властью договора, который я заключил с тобой, и именами Адонай, Элгоим, Тагла, Матон, Альмузин, Ариос, Питона, Маготс, Сильфе, Табонс, Саламандре, Гномус, Терре, Целиус, Годенс, Аква, а также целого сонма высших существ, которые должны побудить тебя явиться помимо твоей воли, venite, venite[83] субмиритиллор Мархозиас.

Шум усилился, и из тигля начал выходить зеленый дым. В комнате запахло так, словно кто-то зажег оленьи рога или рыбьи пузыри. Но другого ответа не последовало. Уэр с бледным перекошенным лицом хрипло прокричал сквозь шум:

— Я заклинаю тебя, Мархозиас, силой договора и именами, явись немедленно! — Он снова опустил конец жезла в огонь. Комната огласилась чуткими воплями, но видение все еще не являлось.

— Теперь я заклинаю тебя, Люцифуге Рофокале, и повелеваю тебе как посланцу Царя и Императора Царей: приведи ко мне Мархозиаса, заставь его покинуть свое убежище, где бы оно ни находилось. И предостерегаю тебя…

Жезл снова погрузился в пламя. В тот же миг палаццо покачнулось, словно под ним содрогнулась земля.

— Остановись, — прохрипел Уэр.

Кто-то другой сказал:

— Перестань, я здесь. Чего ты хочешь от меня? Зачем нарушаешь мой покой? Оставь моего Отца и придержи свой жезл.

Никогда еще Бэйнс не слышал подобного голоса — казалось, слова исходили из тлеющего пепла.

— Если бы ты явился по первому моему зову, я не стал бы терзать тебя и не позвал бы твоего Отца, — сказал Уэр. — Помни: если ты не выполнишь моего приказа, я снова опущу жезл в огонь.

— Думай и смотри!

Палаццо снова содрогнулось. Потом из середины северо-западного треугольника медленно поднялось облако желтого дыма, заставив всех, даже Уэра, закашлять. Когда оно начало рассеиваться, за ним поднялась какая-то фигура. Бэйнс не мог поверить своим глазам, увидев нечто вроде волчицы, огромной и серой, с горящими зеленоватым светом глазами. От нее веяло холодом.

Облако продолжало рассеиваться. Волчица смотрела на Уэра и его гостей, медленно расправляя свои огромные, как у грифа, крылья. Ее змеиный хвост извивался, поблескивая чешуей.

Большой абиссинский кот, занимавший гексаграмму в северном секторе, сел и обернулся к чудовищу. Демоническая волчица оскалилась и изрыгнула пламя. Кот равнодушно смотрел на нее.

— Остановись во имя Печати, — потребовал Уэр. — Остановись и смени личину, иначе я ввергну тебя обратно туда, откуда ты пришел. Я приказываю тебе.

Волчица исчезла. На ее месте остался лишь скромного вида толстый человечек в весьма приличном галстуке — больше на нем ничего не было.

— Извините, босс, — проговорил он заискивающим голосом. — Я уж стараюсь, как могу, вы же знаете, в чем дело.

— Не пытайся улестить меня, глупое видение, — резко ответил Уэр. — Я требую, чтобы ты сменил личину. Не трать понапрасну время твоего Отца и мое! Смени личину!

Человечек высунул язык, который показался медно-зеленым. И уже в треугольнике стоял мужчина с черной бородой, облаченный в темно-зеленую мантию с горностаевой оторочкой; корона на голове сверкала так, что у Бэйнса заболели глаза. По комнате стал медленно распространяться запах сандала.

— Это лучше, — кивнул Уэр. — Теперь я повелеваю тебе твоими именами, которые я упоминал, и теми муками, которые тебе хорошо известны: обрати свой взор на смертного, чей образ я держу в своей руке, и когда я отпущу тебя, немедленно отправляйся к нему, так чтобы он не узнал о твоем присутствии, явись, словно из его собственной души, видением и познанием великой запредельной пустоты, скрывающейся за теми знаками, которые он зовет материей и энергией, как ты сам увидишь в его мыслях. И ты должен оставаться с ним и беспрестанно усиливать его отчаяние, покуда он не исполнится презрения к своей душе за ее жалкие стремления — и тогда истреби жизнь в его теле.

— Я не в силах сделать того, что ты требуешь, — ответила коронованная фигура глубоким и неожиданно глухим голосом.

— Отказ не принесет тебе пользы, — предостерег Уэр. — Ибо если ты тотчас же не отправишься и не исполнишь моего приказания, тогда я не отпущу тебя, но буду держать здесь до донца моей жизни и подвергать тебя ежедневным мукам, как позволил мне твой Отец.

— Твоя жизнь, даже если она продлится семьсот лет, для меня всего лишь день, — возразил демон. Когда он говорил, из его ноздрей сыпались искры — И муки, которыми ты грозишь, ничто по сравнению с тем, что я вытерпел с тех пор, как проклюнулось яйцо мироздания и наступил первый Вечер.

Вместо ответа Уэр вновь опустил жезл силы в пламя, которое, к удивлению Бэйнса, нисколько не опалило жезл. Но коронованная фигура скорчилась и отчаянно завопила. Уэр поднял жезл, правда, лишь на ширину ладони.

— Я пойду, куда ты прикажешь, — угрюмо согласился демон. Ненависть исходила из него подобно лаве.

— Если все не будет исполнено в точности, я снова вызову тебя, — заявил Уэр, — но если ты это исполнишь, то сохранится бессмертная сущность соблазненного тобой человека, который пока безупречен перед лицом Небес и потому представляет большую ценность.

— Но этого недостаточно, — возразил демон. — Ибо, как гласит договор, ты должен дать мне кое-что из твоих запасов.

— Ты поздно вспоминаешь о договоре, — заметил Уэр, — Но знай, маркиз, я поступлю с тобой честно. Вот.

Он достал из-за пазухи какой-то небольшой бесцветный предмет, который засиял от света свечи. Сначала Бэйнс принял его за бриллиант, но потом увидел, что это хрустальная вазочка, самая маленькая из всех, какие доводилось когда-либо видеть ему, закрытая крышкой и наполненная какой-то жидкостью. Уэр бросил ее кипевшему от злобы существу, которое — опять к удивлению Бэйнса, поскольку он уже успел забыть, что человек в короне сначала явился в виде зверя, — ловко поймало ее ртом и проглотило.

— Ты только дразнишь меня, — проворчало видение. — Когда ты попадешь ко мне в Ад, волшебник, я выпью тебя досуха, хотя ты и скуп на слезы.

— Твои угрозы мне не страшны. Я не предназначен тебе, даже если ты увидишь меня когда-нибудь в Аду, — возразил Уэр. — Довольно, неблагодарное чудовище. Прекрати пустую болтовню и делай свое дело. Я отпускаю тебя.

Коронованная фигура зарычала и внезапно обратилась опять в ту же волчицу, которой явилась сначала. Она изрыгнула пламя, которое, однако, не могло пересечь границу треугольника и вместо этого собралось в виде огромного шара вокруг самого демона. Тем не менее Бэйнс почувствовал жар. Уэр поднял жезл.

Пол внутри вписанного в треугольник круга исчез. Видение сложило свои медные крылья и камнем рухнуло в дыру, которая тут же с оглушительным грохотом сомкнулась.

Потом наступила тишина. Когда у Бэйнса перестало звенеть в ушах, он уловил отдаленный монотонный звук, как будто кто-то поставил на улице перед палаццо машину с невыключенным мотором. Но Бэйнс тут же понял, что это было: огромный кот мурлыкал; он наблюдал за всем происходившим лишь с серьезным интересом. Так же, как, по-видимому, и Гесса, Гинзберга трясло, и он с трудом остался на своем месте. Хотя Бэйнс никогда прежде не видел испуганного Джека, он едва ли мог упрекнуть своего помощника, потому что сам ощущал тошноту и головокружение, словно одно лишь созерцание Мархозиаса требовало не меньше усилий, чем многодневный подъем на гималайскую вершину.

— Все кончено, — объявил Уэр шепотом. Он выглядел сильно постаревшим. Взяв меч, он перечеркнул им диаграмму. — Теперь мы должны ждать. Я буду две недели жить в уединении. Потом мы побеседуем еще. Круг открыт. Можете выходить.

Отец Доменико услышал грохот, далекий и приглушенный, и понял, что колдовство свершилось — и по-прежнему не мог даже помолиться о душе несчастной жертвы (или «пациента», в чисто аристотелевой терминологии Уэра). Он сел, свесив ноги с постели и с трудом дыша застоявшимся, пахнувшим мускусом воздухом, потом встал, подошел к сумке и открыл ее.

Почему Бог так связал ему руки, почему он вообще допустил такой компромисс, как Соглашение? Оно предполагало, по крайней мере, ограничение Его власти, не допустимое, согласно догмату о Всемогуществе, которое грешно даже ставить под сомнение, или, еще хуже, некую двусмысленность в Его отношениях с Адом, не совместимую с известным ответом на Проблему Зла.

О последней возможности даже думать было невыносимо. Очевидно, из-за здешней атмосферы отец Доменико чувствовал, что его духовное и эмоциональное состояние не позволяет ему рассуждать на такие темы.

Однако он мог, по крайней мере, обдумать более частный, но весьма важный вопрос: свершилось ли сегодня то злодеяние, за которым его послали наблюдать? Имелись все основания предполагать, что именно оно и свершилось — а если так, то отец Доменико мог вернуться в монастырь и залечить свою душевную рану.

С другой стороны, возможно — и как ни ужасно было это предположение, оно все же оставляло некоторую надежду, — что отца Доменико направили в логово дьявола, чтобы дождаться чего-то еще худшего. Это объясняло одно странное обстоятельство: последнее злодеяние все же казалось вполне типичным для Уэра. И что еще важнее, таким образом объяснялось, по крайней мере отчасти, само существование Соглашения, как писал Толстой: «Бог правду видит, да не скоро скажет».

Впрочем, последний вопрос отец Доменико мог не только анализировать, но и попытаться решить с помощью Божьего руководства — даже здесь, даже теперь, хотя и не вызывая никакие Сущности. Последнее ограничение монаха не смущало: какой же маг не искусен в своем деле?

Роговая чернильница, гусиное перо, правило, три круга различных размеров, вырезанные из девственного картона — его не так просто получить, — а также завернутый в шелк штихель появились из сумки; отец Доменико разложил их на ночном столике, который вполне мог сойти за аналой. На картонных кругах он аккуратно нанес пастой различные шкалы: камеры А — шестнадцать атрибутов Бога от bonifas[84] до patientia[85]; камеры Т — тридцать атрибутов вещей от temporis[86] до negatio[87]; и камеры Е — девять вопросов от «есть ли» до «как велико». Он проколол центры всех трех кругов штихелем, скрепил их с помощью запонки и, наконец, окропил собранный инструмент Лулла святой водой из сумки. Затем он произнес:

— Я заклинаю тебя, о форма сего инструмента, властью Всемогущего Бога-Отца, силой Неба и звезд, а также стихий, камней и трав, и кроме того силой снежных бурь, грома и ветра, и, быть может, также силой книги «Ars magna», в которой ты изображен, чтобы ты обрел способность дать совершенный ответ на наш вопрос, без лжи, обмана и неправды, велением Господа, Творца Ангелов и Повелителя Времен. Дамахий, Люмех, Гадал, Панчиа, Велоаз, Меород, Мамидох, Балдах, Аперетон, Митратон; блаженные ангелы, будьте хранителями сего инструмента! Domine, Deus meus, in te sperunt… Conflitebor tibi, Domine, in toto corde meo… Quemadmodum desiderat cervus ad fontes aquarum… Amen.[88]

Сказав это, отец Доменико взял инструмент и стал поворачивать круги относительно друг друга. Практиковать великое искусство Лулла было совсем не просто: большинство комбинаций секторов казались тривиальными, и требовалось немало интуиции и опыта, чтобы осознать их значение, а также нужна была вера, чтобы увидеть их чудесное происхождение. Тем не менее, в отличие от других форм гадания, здесь не использовалась настоящая магия.

Отец Доменико вертел их нужное число раз и затем, держа за край самого большого, встряхнул прибор в направлении четырех сторон света.

После этой простой процедуры выпало сочетание:

Терпение / Становление / Реальность.

Именно такого ответа он боялся и одновременно ожидал с надеждой. И сдерживая волнение, отец Доменико понял, что иного ответа не могло быть в канун Рождества.

Он убрал инструмент в сумку и лег обратно в постель. В таком изнуренном и тревожном состоянии он не надеялся на сон… Однако едва песочные часы успели дважды перевернуться, как он оставил проявленный мир и в сновидении, подобно Папе-чародею Герберту, покинул Святую Палату[89], мчась по воздуху верхом на демоне.

10

Время, которое потребовалось Уэру для восстановления сил, оказалось не столь долгим, как он предсказывал. К двенадцатой ночи волшебник, по-видимому, чувствовал себя уже вполне сносно. Бэйнса уже начала раздражать бездеятельность, хотя признаки этого мог заметить только Джек Гинзберг.

Он напомнил шефу, что самоубийство доктора Штокхаузена в любом случае не могло произойти раньше, чем через два месяца, и предложил пока съездить в Рим и поработать.

Бэйнс отказался. Что бы ни было у него на уме, похоже, это имело в лучшем случае лишь косвенное отношение к интересам «Консолидейтед Варфэр Сервис»… Во всяком случае, его деловая активность ограничивалась небольшим количеством телефонных звонков.

И этот не то священник, не то монах, отец Доменико, явно не собирался уезжать. Очевидно, рождественское шоу не обмануло его. Ладно, пусть Уэр сам разбирается с ним. Во всяком случае, Джек старался не показываться на глаза святому отцу: его присутствие казалось Джеку чем-то вроде визита сумасшедшего родственника в решающий момент сватовства.

Впрочем, действительно ли он сумасшедший? Ведь если магия реальна — в чем Джеку пришлось убедиться воочию, — тогда и все мистические материи, в которые верил отец Доменико, от Моисея и каббалы до Нового завета, по логике, также должны быть реальными. После того как это пришло в голову Джеку, он не только содрогался при виде отца Доменико, но и не мог спать без кошмарных снов, в которых монах пристально смотрел на него.

Уэр не появлялся до назначенного им четырнадцатого дня, а затем изъявил желание побеседовать лишь с Джеком Гинзбергом.

Джек не на шутку встревожился. Встреча с Уэром привлекала его не намного больше, чем общение с вежливым и молчаливым босоногим монахом. Кроме того, никто не знал, как мог отнестись к беседе колдуна с Джеком Бэйнс, который в другое время не придал бы ей особого значения, но теперь пребывал в весьма странном состоянии духа.

После долгих раздумий Джек передал предложение шефу, мало надеясь на свои собственные способности в столь щекотливом деле.

— Иди, — только и ответил Бэйнс. Он продолжал производить на Джека впечатление человека, зацикленного на одной идее. Это также очень тревожило Джека, но, похоже, тут ничего уже нельзя было сделать. Стиснув зубы и одновременно придав лицу выражение учтивого внимания, Джек отправился в кабинет к Уэру.

Комнату заливал яркий, жизнерадостный солнечный свет. Обстановка больше соответствовала тому, что Джек привык считать реальностью. Пытаясь перехватить инициативу у Уэра, он еще не успев сесть, осведомился:

— Есть какие-нибудь новости?

— Нет, никаких, — ответил Уэр. — Садитесь, пожалуйста. Как я предупреждал в самом начале, доктор Штокхаузен — трудный пациент. Возможно, он вообще не поддастся искушению, и тогда потребуются более серьезные усилия. Но пока я полагаю, что он поддастся, и, следовательно, мне нужно будет подготовиться к следующему заказу доктора Бэйнса. Вот почему я хотел увидеть вас первым.

— Я не знаю, каким будет следующий заказ доктора Бэйнса, — возразил Джек. — И даже если бы знал, не стал бы сообщать вам.

— У вас, к сожалению, слишком прямолинейный ум, мистер Гинзберг. Я не собираюсь выуживать из вас какие-либо сведения. Мне уже известно, и этого на данный момент достаточно, что следующий заказ доктора Бэйнса будет неким грандиозным — быть может, даже уникальным — экспериментом в истории Искусства. О том же говорит и продолжающееся пребывание здесь отца Доменико. Но поскольку я берусь за такой проект, мне понадобятся ассистенты — а у меня не осталось учеников. Они все очень рано становятся честолюбивыми и либо совершают глупые технические ошибки, либо выходят из повиновения, и их приходится прогонять. Светские люди, даже весьма сочувствующие, также не подходят из-за своего рвения и невежества, но, если они достаточно умны, иногда бывает безопаснее воспользоваться их помощью. Иногда. Вот поэтому я позволил наблюдать за тем, что происходило в сочельник с вами и доктором Гессом (а не только за доктором Гессом, как просил доктор Бэйнс), и по той же причине уже теперь разговариваю с вами.

— Понятно, — кивнул Джек. — Значит, я должен чувствовать себя польщенным.

Уэр откинулся на спинку кресла и развел руками:

— Ничего подобного. Я вижу, что придется говорить напрямик. Меня вполне удовлетворили способности доктора Гесса, и я могу не беседовать с ним специально, достаточно будет дать ему инструкции. Но с вами мне повезло меньше. Меня удивляет ваша слабость.

— Я не маг, — сказал Джек, сохраняя выдержку. — И если между нами существует какая-то враждебность, следовало бы признать, что не я один тому причиной. Вы позволили себе оскорбления в мой адрес при первой же встрече только потому, что я подверг сомнению оправданность ваших претензий — как того требовала моя работа. Меня не так просто оскорбить, доктор Уэр, но мне легче общаться с теми людьми, которые соблюдают некоторую вежливость.

— Stercor[90], — произнес Уэр. Это ничего не говорило Джеку. — Вы думаете, что я говорю о способности к общению и прочей ерунде. Ничего подобного. Немного ненависти никогда не повредит Искусству, и преднамеренные оскорбления полезны в общении с демонами — лишь немногих бывает полезно улещать; и если человека можно взять лестью, он скорее собака, чем человек. Постарайтесь понять меня, мистер Гинзберг, я не говорю ни о вашей пустяковой враждебности, ни о вашем досадно нерасторопном уме; меня беспокоит ваша заячья храбрость. Во время последнего обряда был момент, когда я видел, что вы готовы покинуть свое место. Вы не почувствовали этого, но мне пришлось вас парализовать, чем я спас вам жизнь. Если бы вы сделали один шаг, то поставили бы под угрозу всех нас, и в таком случае мне пришлось бы бросить вас Мархозиасу, как старую кость. Это не спасло бы обряд, но помешало бы демону сожрать остальных, кроме Ахтоя.

— Кого!?

— Моего питомца Кота.

— О, почему же и не кота?

— Ахтой взят на время. Он принадлежит одному демону, моему покровителю. Не пытайтесь сменить тему, мистер Гинзберг. Если я собираюсь доверить вам важное дело, мне необходимо убедиться, что, когда надо будет стоять на месте, вы будете стоять на месте, независимо от каких-либо зрелищ или звуков, и когда я попрошу вас принять некоторое участие в ритуале, вы исполните все точно и аккуратно. Можете ли вы убедить меня в этом?

— Хорошо, — ответил Джек серьезно. — Я сделаю все, что смогу.

— Но зачем? Ради чего вы готовы пойти на такую жертву? Я не понимаю, что значит ваше «все», пока мне неясны ваши мотивы, кроме сохранения работы — или желания произвести на меня хорошее впечатление. Объясните мне, пожалуйста! Что-то здесь все-таки привлекает вас. Я заметил это с самого начала, но моя догадка оказалась ложной или, по крайней мере, не затрагивала главного. Итак, что же для вас главное? Сейчас настало время, когда вы должны признаться. Иначе я отстраню вас.

Колеблясь между привычной осторожностью и непривычной надеждой, Джек оставил флорентийское кресло и медленно подошел к окну, машинально поправляя галстук. С этой высоты виднелись расположенные у подножия скалы дома Позитано, сдаваемые в аренду, которые примыкали к узкой полосе пляжа, как во многих итальянских пригородах, кишевших свергнутыми королями и «пляжными мальчиками», надеявшимися подцепить какую-нибудь богатую американскую наследницу. Не считая мелких волн и немногих птиц вдалеке, картина оставалась неподвижной, но Джеку почему-то казалось, будто весь берег медленно и неумолимо сползает в море.

— Да, я люблю женщин, — проговорил он тихо. — И у меня есть определенный вкус, который очень непросто удовлетворить, даже за все деньги, которые я зарабатываю. Между прочим, мне постоянно приходится работать с засекреченными материалами — секреты государств и фирм. Это означает, что я не должен давать повод шантажировать меня.

— Поэтому вы отклонили мое предложение во время нашей первой беседы, — заметил Уэр. — Разумно, но в данном случае напрасно. Как вы уже поняли, меня не привлекают ни шпионаж, ни вымогательство — за них я получал бы лишь жалкие гроши.

— Да, но я не хочу всегда быть рядом с вами, — сказал Джек, повернувшись к столу. — И с моей стороны было бы глупостью приобрести новые вкусы, удовлетворение которых зависело бы только от вас.

— Сводничество — так это называется. Будем называть вещи своими именами. Тем не менее у вас есть еще что-то на уме. Иначе вы бы не стали так откровенничать.

— Да… есть. Я подумал об этом, когда вы согласились показать Гессу вашу лабораторию. — Приступ зависти, не менее острой оттого, что все уже прошло, заставил его умолкнуть. Сделав глубокий вдох, Джек проговорил: — Я хочу научиться Искусству.

— Ого. Это уже нечто противоположное.

— Вы сами сказали, что это возможно, — отчаянно заторопился Джек, сознавая, что терять уже нечего. — Я знаю, вы не хотите брать учеников, но я не собираюсь наносить вам удар в спину или отбивать клиентов. Искусство мне нужно только для моих особых целей. Я не могу заплатить вам целое состояние, но у меня есть деньги. Я мог бы читать в свободное время и примерно через год приехать за практическими инструкциями. Бэйнс дает мне годичный отпуск: он хочет, чтобы кто-нибудь из его людей знал Искусство, по крайней мере теорию, только он пока выбрал Гесса. Но Гесс слишком занят своей наукой, чтобы всерьез интересоваться магией.

— Вы терпеть не можете доктора Гесса, не так ли?

— У нас не было открытых столкновений. Во всяком случае, то, что я говорю, правда. Я мог бы быть гораздо лучшим экспертом для Бэйнса, чем Гесс.

— У вас есть чувство юмора, мистер Гинзберг?

— Конечно. Оно у всех есть.

— Ошибаетесь, — возразил Уэр. — Все только утверждают, будто оно у них есть. Я задал вам этот вопрос только потому, что первая вещь, которую нужно принести в дар Искусству, — это дар смеха, и некоторые люди более тяжело переживают его утрату, чем все остальные. У вас оно, похоже, незначительно, и вам придется перенести лишь легкую операцию, вроде удаления аппендикса.

— Непохоже, чтобы вы потеряли свое чувство юмора.

— Вы, как большинство людей, путаете юмор с остроумием. Эти две вещи различаются, как способность к творчеству и ученость. Но как я уже сказал, в вашем случае тут, очевидно, не будет большого затруднения. Однако могут возникнуть другие проблемы. Например, какой традиции вас обучать? Допустим, я мог бы сделать вас каббалистическим магом, что дало бы вам значительные знания белой магии. Что же касается черной, то я могу передать вам большую часть знаний, содержащихся в «Clanteula» и «Lemegefon», исключая весь христианский нарост. Как вы думаете, удовлетворит ли вас это?

— Возможно, если будет отвечать моим основным потребностям, — ответил Джек. — Мне неважно, с чего начинать. Сейчас я еврей только по крови, но не по культуре — и до Сочельника я был атеистом. Теперь я не знаю, кто я. Знаю только, что надо верить тому, что видишь.

— Только не в Искусстве, — возразил Уэр. — Будем пока считать, что вы tabula rasa[91]. Хорошо, мистер Гинзберг, я понял вас. Но прежде чем я приму решение, думаю, вам нужно еще раз пересмотреть ваши новые желания, которые можно удовлетворить лишь с помощью магии, моей или вашей. Вы, очевидно, думаете, как приятно было бы получать эти удовольствия свободно и не опасаясь последствий, но часто бывает — вспомните эпиграмму Оскара Уайльда, — что исполнившееся желание оказывается не наслаждением, а тяжким крестом.

— Я воспользуюсь возможностью.

— Не торопитесь. Вы еще не представляете себе риска. Например, может случиться так, что вас перестанут удовлетворять обычные женщины и вы станете зависеть от суккубов. Не знаю, насколько вам известна суть таких отношений. Вообще в Небесном Мятеже участвовали ангелы всех уровней Иерархии. И среди павших лишь те, кто принадлежал к низшим чинам, занимаются подобной деятельностью. В сравнении с ними Мархозиас — образец благородства. А те твари даже утратили свои имена, и в их злобе нет ничего великого, они — просто средоточие мелкой подлости и зловредности; таких духов призывают сиулманские коровницы, чтобы у соперниц раскололся ноготь на пальце или у неверного возлюбленного вскочил прыщ на носу.

— Этим они мало отличаются от обычных женщин, — заметил Джек, пожимая плечами. — Пока они слушаются, какое это имеет значение? Став магом, я, очевидно, мог бы контролировать их поведение.

— Да. И все же, стоит ли доверяться слепому желанию, когда вам доступен эксперимент? Во всяком случае, мистер Гинзберг, я не могу доверять вашему решению, пока оно основано на чистой фантазии. Если вы не подвергнете ее экспериментальной проверке, я буду вынужден отказать вам.

— Подождите минутку. А почему вы на этом так настаиваете? Какую цель вы преследуете?

— Как я уже говорил, возможно, вы понадобитесь мне в качестве ассистента при выполнении основного заказа мистера Бэйнса. Я хочу убедиться в вашей надежности, а для этого мне нужны гарантии.

Все, что говорил Уэр, как будто медленно закрывало перед Джеком какие-то двери. Но с другой стороны — открывало возможности…

— Что я должен делать? — спросил он.

11

Палаццо погрузилось в сон. Вдалеке те же мелодичные и равнодушные часы пробили одиннадцать, как сказал Уэр, самый благоприятный час для сладостных экспериментов. Джек нервозно ждал, когда бой часов прекратится или начнется что-то другое.

Он закончил все приготовления, хотя и сомневался в необходимости некоторых из них. Ведь если эта… женщина, которая придет к нему, должна полностью подчиняться его желаниям, зачем ему производить на нее впечатление?

Тем не менее он совершил особый ритуал: принял ванну (в течение часа), дважды побрился, подстриг ногти на руках и ногах, зачесал волосы назад тридцатью движениями расчески и умастил их западногерманским тоником, который, как указывалось на этикетке, содержал аллантоин, надел свою лучшую шелковую пижаму, смокинг (хотя не курил и не пил), широкий галстук и туфли из венецианской кожи, побрызгался одеколоном и посыпал постель тонким слоем талька. «Может быть, — подумал он, — все эти старания составляют часть удовольствия».

Бой часов прекратился. Почти тут же послышался тихий стук в дверь, потом второй и третий; промежутки были в несколько секунд. Сердце Джека запрыгало, как у мальчишки. Подтянув кушак куртки, он произнес, как его научили:

— Входи… входи… входи.

Затем он открыл дверь. Как и предупреждал Уэр, в темном коридоре никого не оказалось, но когда Джек закрыл дверь и обернулся, то обнаружил, что находится в комнате уже не один.

— Добрый вечер, — сказала она нежным голосом с легким акцентом, или просто чуть-чуть картавя. — Ты пригласил меня, и я пришла. Я тебе нравлюсь?

Это была не та девушка, которая принесла письмо Уэру много недель назад, хотя она напоминала Джеку о ком-то, кого он некогда знал, но забыл и теперь не мог вспомнить. Во всяком случае, внешность гостьи произвела на него сильное впечатление. Она была невысокого роста, на полголовы ниже Джека, стройная, на вид лет восемнадцати — и очень красивая, с голубыми глазами и невинным выражением лица, которое казалось особенно пикантным благодаря благородным чертам и нежной, подобной тончайшему пергаменту коже.

Она была полностью одета; в туфлях на высоком каблуке, полупрозрачных чулках-паутинках и изящном черном платье с короткими рукавами, сшитом, по-видимому, из искусственного шелка, которое облегало грудь, талию и бедра, словно наэлектролизованное, и затем переходило в юбку, имевшую форму перевернутого тюльпана. Тонкие серебряные браслеты украшали ее левое запястье и едва слышно звякнули, когда она подняла руку, чтобы поправить свою, подобную цветку хризантемы, прическу; в ушах висели маленькие серебряные сережки; на груди лежала крупная брошь из оникса в серебряной оправе, окруженного мелкими рубинами — единственное цветное украшение костюма; даже косметика в итальянском «белом стиле» настолько преувеличила ее бледность, что выглядела на ней почти театрально — почти, но не совсем.

— Да, — сказал Джек, наконец вспомнив о дыхании.

— О, ты очень быстро решаешь. Может, ты ошибаешься. — Внезапно она совершила пируэт, прошелестев раскрывшимся черным тюльпаном и кружевной пеной под его венчиком, и резко остановилась возле кровати.

— Невероятно, — пробормотал Джек, стараясь быть галантным. В девушке на вид не было ничего сверхъестественного. — Я думаю, ты просто превосходна. Кстати, как мне тебя звать?

— О, я не являюсь, когда меня зовут. Тебе придется приложить некоторые усилия. А если тебе надо какое-то имя, пусть будет Рита.

Она подняла свои юбки, показав белые бедра над чулками, и села на край кровати.

— Ты очень далеко, — сказала она, надув губы. — Может, ты думаешь, что я хороша только издали? Это было бы нечестно.

— О, нет, конечно.

— А откуда тебе знать? — Она положила ногу на ногу. — Ты должен подойти и посмотреть.

Часы пробили четыре, когда она поднялась, обнаженная и влажная, но как будто еще на высоких каблуках, и принялась собирать свою разбросанную на полу одежду. Джек наблюдал за этой небольшой пантомимой с легким головокружением, отчасти от изнеможения, отчасти от сознания триумфа. У него не оставалось сил даже на то, чтобы пошевелить пальцем ноги, но он уже столько раз удивлял самого себя, что еще не утратил надежды: ведь ничего подобного прежде не случалось, ничего!

— Тебе надо уходить? — лениво спросил он.

— Да, у меня есть еще другие дела.

— Другие дела? Но ты приятно провела время?

— Приятно? — Девушка повернулась к нему, пристегивая чулок к поясу. — Я твоя служанка и твоя ламия, но ты не должен дразнить меня.

— Не понимаю, — удивился Джек, пытаясь поднять голову от измятой влажной подушки.

— Тогда молчи. — Она продолжала одеваться.

— Но… Ты, кажется…

Она снова повернулась к нему:

— Я доставила тебе удовольствие. Можешь себя поздравить. И довольно. Тебе известно, кто я. Я не могу получать удовольствие. Это запрещено. Будь благодарен, и я приду к тебе еще. Но если ты будешь дразнить меня, я пришлю тебе старую каргу с ослиным хвостом.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ты не обидел меня. Ты получил удовольствие со мной, и этого достаточно. Теперь нужно испытать твою мужскую силу на смертной плоти. И я сделаю это сегодня на другом конце земли. Я покажу твое семя, прежде чем оно умрет в моей огненной утробе, — если оно вообще было живо.

— Что ты имеешь в виду? — почти прошептал он.

— Не бойся, я вернусь завтра. Но в следующую ночь я должна сменить обличье. — Платье облекло невероятно гибкое тело. — Теперь я становлюсь инкубом, и меня ждет женщина, похищенная у мужа. Если я успею прибыть к ней вовремя, ты станешь отцом ребенка, рожденного женщиной, которую ты даже никогда не видел. Не удивительно ли это? И ребенок будет страшен, обещаю тебе!

Она улыбнулась Джеку. С ужасом и отвращением он увидел, что у нее под веками больше нет глаз — лишь холодное мерцание тени. Теперь она была полностью одета, как в самом начале, и с серьезным видом сделала реверанс.

— Жди меня… если, конечно, ты желаешь, чтобы я завтра пришла…

Он не хотел отвечать, но слова сами вышли из его уст:

— Да, хочу… о Боже…

Положив руки на свое зарытое одеждой лоно, она усмехнулась и внезапно обратилась в ничто, подобно лопнувшему мыльному пузырю; и рассвет нового дня всей тяжестью обрушился на Джека, словно целая гряда гор Святого Иоанна Богослова.

12

Доктор Штокхаузен скончался в день Святого Валентина. В течение трех суток хирурги со всего мира пытались спасти его после того, как он отравился йодной настойкой, но они не смогли ничего сделать. Операция и содержание в больнице были бесплатными; однако он умер, не сделав завещания, и его небольшое состояние — гонорары за книги и остатки полученной десять лет назад Нобелевской премии — оказалось замороженным на неопределенный срок. В оставленных им записках никакая комиссия, ни научная, ни юридическая, не могла отделить математику от немыслимого бреда. Были собраны средства для оказания помощи его внукам и разведенной дочери, но последняя книга, которую он не успел закончить, оказалась в духе его записок, и издатели не смогли найти коллегу, способного завершить этот труд. Сообщалось также, что мозг Штокхаузена собирались передать музею Немецкой Академии в Мюнхене, но также лишь после решения вопроса о завещании, однако через три дня после похорон Уэр узнал, что мозг и рукопись исчезли.

— Мархозиас мог взять их, — предположил Уэр. — Я не приказывал ему это, потому что не хотел причинять родственникам Альберта дополнительные страдания, помимо тех, которые неизбежно связаны с выполнением заказа. С другой стороны, я и не запрещал ему делать подобные вещи. Во всяком случае, заказ выполнен.

— Очень хорошо, — улыбнулся Бэйнс. Он был в приподнятом настроении. Из трех других человек, находившихся в кабинете Уэра, поскольку волшебник сказал, что нет возможности помешать присутствию отца Доменико, ни один не высказывал особой радости, но, в конце концов, лишь реакция Бэйнса имела значение, лишь его эмоциям Уэр уделял серьезное внимание.

— И гораздо быстрее, чем вы предполагали. Я вполне удовлетворен, — продолжал доктор Бэйнс, — и теперь готов обсудить с вами мой главный заказ, если, конечно, расположение планет и тому подобное не препятствует такому разговору.

— Планеты не оказывают особого действия на простое обсуждение, — сказал Уэр. — Они влияют лишь на специальные приготовления и, конечно, на сам эксперимент. А я достаточно отдохнул и готов слушать. По правде говоря, меня уже мучает любопытство. Пожалуйста, говорите.

— Я хотел бы выпустить из Ада всех основных демонов, чтобы они находились в Мире в течение одной ночи, а на рассвете или в другое приемлемое время, вернулись бы обратно. Не нужно давать им специальных поручений. Я хочу посмотреть, что они сделают, если им предоставить полную свободу действий.

— Безумие! — воскликнул отец Доменико, крестясь. — Этот человек явно одержимый!

— На сей раз я готов согласиться с вами, отче, — признался Уэр. — Но с одной оговоркой по поводу одержимости. Насколько мы теперь знаем, она заложена в самом характере. Скажите, доктор Бэйнс, чего вы ожидаете достичь столь грандиозным экспериментом?

— Экспериментом! — воскликнул отец Доменико, его лицо стало белым, как у покойника.

— Если вы способны лишь исполнять роль эха, отче, мы бы предпочли, чтобы вы сохраняли молчание, по крайней мере, до тех пор, пока не выяснится, о чем мы говорим.

— Я буду говорить все, что считаю необходимым, — сердито ответил отец Доменико. — То, что вы называете экспериментом, может оказаться началом Армагеддона!

— В таком случае вам надо радоваться, а не бояться, поскольку вы убеждены в победе вашей стороны, — заметил Уэр. — Но на самом деле такого риска нет. Конечно, результаты могут быть вполне апокалиптическими, но для Армагеддона требуется предварительное пришествие Антихриста, а я уверяю вас, что не являюсь им… и не вижу, кто бы еще в мире мог претендовать на такую роль. Итак, доктор Бэйнс, какой же цели вы желаете достичь благодаря этому?

— Благодаря этому — никакой, — мечтательно проговорил Бэйнс, словно захваченный дивным видением. — Только само это — ради одного эстетического интереса. Произведение искусства, если хотите. Гигантская картина, для которой мир служит холстом…

— А людская кровь красками, — добавил отец Доменико.

Уэр поднял руку ладонью к монаху.

— Я считал, — сказал он Бэйнсу, — что вы уже занимались подобным искусством и фактически продавали свои полотна.

— Продажа позволяла мне продолжать мои занятия, — ответил Бэйнс, но ему уже перестала нравиться такая метафора, хотя он сам ее предложил. — Взгляните на это с другой точки зрения, доктор Уэр. Грубо говоря, есть только два основных типа людей, которые занимаются продажей оружия: к первому относятся те, кто не имеет совести и рассматривает бизнес как средство получения большой прибыли, чтобы использовать ее для чего-то другого, подобно Джеку, а также те, которые имеют совесть, но не могут устоять перед деньгами или знанием, подобно доктору Гессу.

Оба сотрудника Бэйнса беспокойно пошевелились, но решили не оспаривать свои портреты.

— Второй тип составляют люди вроде меня — те, кто действительно получает удовольствие от управляемого разрушения и хаоса. Нас едва ли можно назвать садистами — разве только в том смысле, что каждый настоящий художник садист, поскольку проявляет большой интерес к страданиям — не только к своим собственным, но и к чужим, — ради конечного результата.

— Да, знакомый тип, — криво усмехнулся Уэр. — Кажется, праведный Роберт Фрост сказал, что картина Уистиера стоит большого количества пожилых дам.

— И инженеры бывают такие же, — продолжал Бэйнс с воодушевлением; он не думал почти ни о чем другом с тех пор, как принял участие в колдовстве. — Эту категорию я знаю гораздо лучше, чем художников, и, уверяю вас, большинство из них не сделают ничего нового, пока не получат некий толчок от разрушения старого. Обычный грабитель с пистолетом гораздо менее опасен, чем инженер с куском динамита. Однако в моем случае, как и в случае с инженером, ключевым словом является «контроль» — ив оружейном бизнесе оно выходит из употребления благодаря ядерному оружию.

Он продолжал, вкратце передав те мысли, которые пришли к нему, когда он ожидал смерти губернатора Рогана:

— Теперь вы можете видеть, что меня тут интересует. Предлагаемая акция является не бесконтрольным массовым уничтожением, а серией отдельных мелких по своим последствиям действий, каждое из которых будет интересно само по себе своей оригинальностью и неожиданностью. И они не примут тотальный характер благодаря ограниченности времени — всего двенадцать часов или даже меньше.

Отец Доменико наклонился вперед, обращаясь к Уэру:

— Теперь даже вам должно быть понятно, что ни одно человеческое существо, сколь бы грешным и самоуверенным оно ни было, не способно породить столь чудовищный замысел без прямого вмешательства Преисподней!

— Напротив, — возразил Уэр. — Доктор Бэйнс совершенно прав, большинство увлеченных своим делом светских людей помышляют о том же, только в несколько меньших масштабах. Для вашего успокоения, отче, поскольку я некоторым образом причастен к делам Преисподней, я проведу тщательную проверку. Но уверяю вас, что доктор Бэйнс отнюдь не одержим. Тем не менее здесь еще остаются кое-какие загадки. Доктор Бэйнс, мне кажется, вы выбрали для своего холста слишком большую кисть и могли бы получить желаемый эффект даже без моей помощи. Почему бы вам, к примеру, не удовлетвориться предстоящей русско-китайской войной?

Бэйнс с трудом сглотнул:

— Значит, она действительно произойдет?

— Весьма вероятно. Может быть, она, конечно, и не произойдет, но я бы не стал ставить на это. Скорее всего, большой ядерной войны не будет — три водородных бомбы, одна китайская, две советских плюс около двадцати плутониевых, а потом примерно год обычных боевых действий. Очевидно, ни одна из других стран не станет вмешиваться. Вам это известно, доктор Бэйнс, и, я думаю, вы останетесь довольны. В конце концов, к чему-то подобному и направлены усилия вашей фирмы.

— Вы сегодня играете роль утешителя, — пробормотал отец Доменико.

— Честно говоря, мне это чертовски приятно слышать, — признался Бэйнс. — Не часто бывает, чтобы большие планы осуществлялись сами собой почти так, как предполагаешь. Но этого недостаточно для меня, доктор Уэр. Прежде всего, такая война начнется не только благодаря мне: многие люди прилагают усилия к ее осуществлению. Но то, что хочу я, произойдет лишь по моей инициативе.

— Не очень сильное возражение, — заметил Уэр. — Многие художники Возрождения не отказывались от помощников, даже подмастерьев.

— Дух времени изменился, если угодно абстрактный ответ. Настоящий же ответ состоит в том, что я отказываюсь от помощников. Более того, доктор Уэр, я хочу сам выбрать средство. Война больше не удовлетворяет меня. Она слишком грязна и слишком подвержена случайностям. И оправдывает слишком многое.

Уэр поднял вопросительно брови.

— Я имею в виду, что во время войны, особенно в Азии, люди ожидают худшего и дерутся с отчаянным безрассудством, привыкая к самым ужасным вещам. В мирное время, напротив, даже незначительное несчастье оказывается полной неожиданностью. Люди жалуются: «Почему такое случилось со мной?» — как будто никогда не слышали об Иове.

— Переписывание истории Иова — любимое занятие гуманистов, — согласился Уэр. — И к тому же сводится их излюбленная политическая платформа. Таким образом, доктор Бэйнс, вы хотите поразить людей самым чувствительным образом и в такой момент, когда они меньше всего этого ожидают, и правые, и виноватые. Правильно ли я вас понял?

Бэйнс с некоторой досадой почувствовал, что сказал слишком много, но уже ничего не мог поделать; во всяком случае, Уэр и сам был не святой.

— Да, правильно, — коротко ответил он.

— Благодарю вас. Теперь дело прояснилось. Еще один вопрос. Как вы предполагаете платить за все это?

Отец Доменико вскочил, задыхаясь от ужаса, словно астматик в предсмертной агонии:

— Вы — вы хотите сделать это?!

— Успокойтесь. Я так не говорил. Доктор Бэйнс, прошу вас.

— Я знаю, что за это нельзя заплатить деньгами, — ответил Бэйнс. — Но у меня есть и друтие средства. Данный эксперимент — если он удастся, — принесет мне такое удовлетворение, какого я не получал за все годы от «Консолидейтед Варфэр Сервис» и не ожидал получить в будущем. Я могу передать вам большую часть моих акций КВС. Не все, но… э-э… почти контрольный пакет. С таким капиталом вы сможете сделать многое.

— Этого едва ли достаточно, учитывая большой риск, — медленно проговорил Уэр. — С другой стороны, у меня нет особого желания разорять вас…

— Доктор Уэр, — металлическим тоном произнес отец Доменико. — Должен ли я заметить, что вы все же решились осуществить этот безумный замысел?

— Я так не говорил, — мягко заметил Уэр. — Если я решусь, мне, несомненно, понадобится ваша помощь…

— Никогда. Никогда!

— И всех остальных. Не деньги привлекает меня больше всего. Но без денег я никогда не смогу осуществить подобный эксперимент, и я уверен, что такой возможности больше не представится. Если мне удастся избежать неприятных последствий, я узнаю очень многое.

— Мне кажется, это будет хороший эксперимент, — сказал Гесс. Бэйнс с удивлением взглянул на него, но Гесс, казалось, говорил совершенно серьезно. — Мне он также очень интересен.

— Вы не узнаете ничего, — заявил отец Доменико, — кроме кратчайшего пути в Ад, и, может быть, даже попадете туда во плоти!

— Отрицательное Успение? — ухмыльнулся Уэр. — Однако тут вы искушаете мою гордость, отче. В Западной истории есть только два прецедента: Иоган Фауст и Дон Хуан Тенбрио. И ни один из них не был должным образом подготовлен и защищен. Теперь я непременно возьмусь за столь великий труд, если доктор Бэйнс будет удовлетворен тем, что получит.

— Разумеется, я буду удовлетворен, — голос Бэйнса дрожал от радости.

— Не торопитесь. Вы просили меня выпустить всех главных демонов из Ада. Но я даже не стану пытаться сделать это. Я могу вызвать лишь тех, с которыми у меня заключен договор, а также их подчиненных. Вопреки тому, что вы могли знать из романтических романов и пьес, трех высших духов вообще нельзя вызвать и с ними невозможно заключить договор; это Сатана, Вельзевул и Сатанаха. У каждого из них есть по два министра, и маг может заключить договор с одним из шести. Я управляю Люцифуге Рафокале, а он мной. Благодаря ему, я заключил договоры с восьмьюдесятью девятью другими духами, и не все они могут быть нам полезны в данном случае. Например, Вас-Саго, который мягок по натуре и силен только в кристалломантии, или Феникс, поэт и учитель. Соблюдая все предосторожности, мы могли бы ввести в игру около полусотни остальных, не больше. Честно говоря, я думаю, этого окажется более чем достаточно.

— Я охотно соглашусь с вами, — поспешно сказал Бэйнс. — Вы специалист. Значит, вы беретесь?

— Да.

Отец Доменико, который все еще продолжал стоять, метнулся к двери, но У эр протянул руку через стол, словно намереваясь схватить монаха за шиворот:

— Стойте! — крикнул волшебник. — Ваша миссия не закончена, отец Доменико, как вы и сами прекрасно знаете. Вам нужно наблюдать за действом. И что еще более важно, как вы сами сказали, его будет очень трудно удержать под контролем. Поэтому я требую, чтобы вы давали ответы, касающиеся приготовлений, присутствовали при колдовстве и в случае необходимости помогли мне и ассистентам прекратить его. Вы не можете отказаться: все это оговорено в условиях вашей миссии и косвенно содержится в Соглашении. Я не принуждаю вас, но хочу напомнить о вашем долге перед вашим Господом.

— Это… все… правда… — прошептал отец Доменико. Его лицо стало серым, как бесцветная промокашка, он схватился за спинку кресла и снова сел.

— Вот и превосходно. Я проинструктирую всех присутствующих, но начну с вас, несмотря на ваше горестное состояние…

— Я хочу спросить, — перебил отец Доменико. — После того как вы проинструктируете нас, примерно в течение месяца вы не будете с нами общаться. Я прошу разрешить мне в это время посетить моих коллег и, возможно, созвать совет всех белых магов.

— Чтобы помешать мне? — процедил сквозь зубы Уэр. — Вы не можете просить ничего подобного. Соглашение запрещает всякое вмешательство.

— Я слишком хорошо знаю это. Нет, не для того чтобы помешать. Но мы должны приготовиться на случай несчастья. Будет слишком поздно созывать их, когда вы поймете, что утратили контроль.

— Гмм… Возможно, это разумная предосторожность, во всяком случае, я не могу препятствовать. Отлично. Только не забудьте вернуться в нужное время. Кстати о времени: какой день вы бы предпочли? Может быть, Сочельник? Вероятно, нам понадобится много времени на приготовления.

— Это слишком хорошее время для любого вида контроля, — мрачно заметил отец Доменико. — Я не советую совмещать реальную Вальпургиеву Ночь с формальной. Разумней выбрать неблагоприятную ночь. Чем менее благоприятную, тем лучше.

— Отличная мысль, — согласился Уэр. — Хорошо. Тогда сообщайте вашим друзьям. Эксперимент состоится в Пасху.

Застонав, отец Доменико поспешно покинул комнату. Если бы Бэйнса в течение всей жизни не учили, что такое невозможно у служителей Бога, он принял бы стон отца Доменико за выражение ненависти.

13

Терону Уэру снилось, будто он совершает путешествие на Антарктический континент в эпоху его юрского расцвета, пятьдесят миллионов лет назад; но сновидение стало смешиваться с личными фантазиями Уэра — главным образом, связанными с одним его малозначительным врагом, которого он без труда уничтожил лет десять назад, и волшебник не испытал сожаления, когда сон прервался на рассвете.

Он проснулся в поту, хотя сон был не особенно тяжелым. Причину не пришлось искать далеко: Ахтой, куча жира и меха, спал на подушке, почти спихнув с нее голову Уэра. Уэр сел, вытер свою лысую макушку простыней и с досадой посмотрел на кота. Даже для абиссинца самой крупной породы, его питомец казался слишком грузным. Очевидно, человеческое мясо — не слишком здоровая диета, Уэр не был уверен в ее необходимости: о ней говорилось только у Элифаса Леви, который придавал значение таким деталям. Конечно, Феникс, которому принадлежал Ахтой, не ставил такого условия. С другой стороны, в подобных делах лучше перестраховаться; кроме того, с финансовой точки зрения эта диета не представляла серьезной, основным ее недостатком было то, что она портила фигуру кота.

Уэр встал и, не одеваясь, прошел в другой конец комнаты, к кафедре, на которой лежала его Великая Книга — не книга договоров, которая, конечно, находилась в рабочей комнате, а его книга нового знания. Она была раскрыта на разделе, озаглавленном «Квазары», однако, не считая короткого параграфа, суммирующего достоверную научную информацию о данном предмете, — в самом деле, очень короткого параграфа, — страницы оставались чистыми.

Ладно, это, как и все остальное, может подождать до завершения проекта Бэйнса. Поистине колоссальное количество новых сведений может появиться в Великой Книге, когда все эти деньги КВС будут в банке.

Благодаря уединению Уэра команда Бэйнса снова оказалась не у дел, и, похоже, всех их, не исключая даже самого Бэйнса, в той или иной степени потрясла грандиозность готовившегося действа. У него и доктора Гесса, вероятно, еще сохранились кое-какие сомнения в его возможности; по крайней мере, они были неспособны вообразить, на что это будет похоже, хотя хорошо помнили явление Мархозиаса. Но никакие сомнения не могли защитить Джека Гинзберга — особенно теперь, когда он каждое утро просыпался, ощущая у себя во рту вкус самого Ада. Конечно, Гинзберг сохранял верность идее, но период ожидания оказался для него слишком тяжелым. За Гинзбергом следовало присматривать. Впрочем, Уэр уже знал об этом заранее — ничего уже нельзя предотвратить, ибо так предписано.

Кот зевнул, потянулся, грациозно встал и застыл у края кровати, неподвижно глядя на сервант, словно созерцая склон Фудзиямы.

Наконец он спрыгнул на пол с глухим звуком и тут снова выгнул дугой спину, с явным наслаждением вытянул по очереди задние лапы и медленно пошел к Уэру, раскачивая своим пушистым брюхом из стороны в столону.

— Эйн, — сказал он женским голосом с придыханием.

— Подожди, — пробормотал Уэр, — я покормлю тебя, когда сам буду есть.

Потом он вспомнил, что с этого дня у него начинается девятидневный пост, после которого он заставит поститься Бэйнса и его людей.

— Отче небесный, восседающий над херувимами и серафимами, взирающий на землю и море, к тебе я простираю мои руки и ищу лишь твоей помощи. Того, в ком заключается исполнение всех дел, кто дает трудящимся плоды их трудов, кто возвеличивает гордых, кто истребляет жизнь, кто заключает в себе исполнение всех дел, кто дает плоды молящим, сохрани и защити меня в моем предприятии. Ты, кто живет и царствует во веки веков. Аминь! Перестань, Ахтой.

Уэр с трудом верил в то, что Ахтой действительно голоден. Может быть, коту требовалось постное мясо, вместо этого жирного детского, хотя новорожденных было гораздо проще достать.

Позвонив Гретхен, Уэр прошел в ванную и стал набирать воду. Он добавил в ванну немного святой воды, оставшейся после приготовления пергамента. Ахтой, который, подобно большинству абиссинских котов, любил движущуюся воду, прыгнул на край ванны и принялся ловить лапой пузырьки. Оттолкнув кота, Уэр погрузился в теплую воду и прочел тринадцатый псалом «Dominus illuminatio mea»[92] о смерти и воскресении. Выложенные кафелем стены усиливали звучание голоса. Закончив псалом, он добавил:

— Господи, который сотворил людей из ничего по своему образу и подобию, в том числе и меня, недостойного грешника, молю тебя, снизойди и благослови и освяти сию воду, дабы все мои заблуждения могли уйти от меня к Тебе, всемогущий и непостижимый, который вывел свой народ из страны Египетской и дал им пройти, не замочив ног, по дну Чермного моря, сотворив помазание мне, Отец всех грехов. Аминь.

Он опустился в воду с головой, но ненадолго, потому что святая вода, которую он вылил в ванну, еще сохранила остатки негашеной извести, использовавшейся для дубления ягнячьей кожи, и у волшебника защипало глаза. Он вынырнул, отдуваясь, как кит, и поспешно повторил: «Dixi insipiem in corde suo[93], — будь добр, не лезь сюда, Ахтой, — Ты, кто создал меня по образу и подобие своему, сотвори благословенье и освящение сей воды, дабы она стала благом для моей души и моего тела и помогла мне осуществить мой замысел. Аминь».

— Эйн?

Кто-то постучал в дверь. Уэр, все еще с зажмуренными глазами, на ощупь нашел ручку. У порога он встретился с Гретхен, которая ритуальными движениями отерла ему руки и лицо окропленной белой тканью и отступила в сторону, давая ему пройти в спальню. Теперь, открыв глаза, Уэр увидел, что на ней нет одежды, но это не произвело на него никакого впечатления: он хорошо знал, что она собой представляет, к тому же соблюдал обет безбрачия с тех пор, как впервые воспылал любовью к магии. Нагота ламии являлась лишь одним из элементов ритуала. Отстранив ее рукой, волшебник сделал три шага к кровати, где уже лежала его одежда, и произнес на все стороны явленного и неявленного мира:

— Астрохио, Асат, Бедримубал, Фелут, Анаботос, Серабилим, Серген, Гемен, Домос, тот, кто восседает над небесами, кто видит глубины, сделай, молю Тебя, так, чтобы задуманное мною могло бы использоваться твоею силой! Аминь.

Гретхен вошла, виляя своим гусиным задом, и Уэр приступил к ритуалу облачения.

— Эйн? — печально сказал Ахтой, но Уэр не слышал его. Triduum[94] благочестиво начался с воды и должен закончиться кровью, для чего требуется убиение агнца, собаки, курицы и кошки.

Последнее колдовство

По отношению к нечистой силе род человеческий может допускать две противоположные ошибки. В одном случае люди не верят в существование демонов, в другом — верят и питают к ним чрезмерный интерес. Сами демоны одинаково рады обоим заблуждениям и с удовольствием принимают и материалистов, и колдунов…

На самом деле перед нами стоит суровая дилемма. Когда люди не верят в наше существование, мы лишаемся приятных последствий терроризма и не создаем чародеев. С другой стороны, когда люди в нас верят, мы не можем делать их материалистами и скептиками. По крайней мере, пока… Если когда-нибудь нам удастся создать совершенный тип — волшебника-материалиста, человека, который не использует, но глубоко почитает то, что он неопределенно называет «Силами», при этом отрицая существование Духов, — тогда конец войны приблизится.

К. С. Льюис «Письма Баламута».

14

Несмотря на снегопад, путешествие на север к Монте Альбано показалось отцу Доменико сравнительно легким; большую часть пути он прошел быстрым шагом. Как ни странно, его беспокоило то, что обилие снега может вызвать весной разрушительные разливы, хотя это было не единственным несчастьем, которое готовила предстоящая весна.

После путешествия все остальное складывалось не столь удачно. Лишь около половины белых магов мира, которых пригласили на совет, смогли или пожелали явиться. Один из величайших, престарелый архивариус отец Бонфильоли, проделав путь от Кембриджа до Монте Альбано, просто не смог совершить восхождение на Гору. Теперь он находился в больнице у подножия Горы с инфарктом, и состояние его ухудшалось.

К счастью, отец Учелло смог прийти. Кроме него: отец Монтейт, почтенный повелитель большого сонма способных к созиданию (хотя и часто бесплодному) духов подлунной сферы; отец Бушер, общавшийся с неким разумом, жившим в недавнем прошлом, который не был ни смертным, ни Силой (их общение имело все признаки черной магии, и все же не являлось ею); отец Ванче, чье сознание населяли видения магии, которая не могла быть постигнута — и тем более не могла практиковаться, — по крайней мере, в течение ближайшего миллиона лет; отец Ансон, обладавший техническим складом ума и специализировавшийся на развенчании мрачных мыслей политиков; отец Сечани, устрашающий каббалист, который изъяснялся притчами и о котором говорили, что со времен Левиафана никто ни разу не понял его советов; отец Розенблюм, суровый, похожий на медведя человек, который немногословно предсказывал несчастья и никогда не ошибался; отец Ателинг, знаток колдовских книг с бельмом на глазу, который усматривал знамения в частях речи и читал всем нотации своим гнусавым голосом, пока настоятель не услал его в библиотеку до начала заседания Совета; а также менее значительные персоны и их ученики.

Эти маги и братья Ордена собрались в часовне монастыря, чтобы обсудить возможные действия. Согласие отсутствовало с самого начала. Отец Бушер твердо держался того мнения, что Уэру не будет позволено совершить подобное заклинание в Пасху, и, следовательно, требовались лишь минимальные предосторожности. Отец Доменико заметил, что предыдущее злодеяние Уэра — хотя, разумеется, меньшее по масштабам — произошло в канун Рождества Христова.

Затем возникла проблема, стоит ли пытаться призывать Небесных Князей и их рати. По мнению отца Ателинга, одно только уведомление этих Князей может спровоцировать действия, направленные против Уэра, и поскольку предсказания таких действий не существует, тем самым будет нарушено Соглашение. В конце концов отцы Ансон и Ванче перебили его, заявив, что Князья и так должны все знать о столь серьезном деле.

Ненадежность их допущения обнаружилась в ту же ночь, когда светлые ангелы были один за другим вызваны на Совет. Светлыми, устрашающими и загадочными они являлись всегда, но на сей раз их состояние духа оказалось совершенно непонятным для всех магов, присутствовавших в часовне. Аратрон, главнейший из ангелов, очевидно, совершенно не ведал о готовившемся высвобождении демонов и удалился с зевком, когда услышал о нем. Фалег, наиболее воинственный из духов, похоже, знал о планах Уэра, но не пожелал дать подробного ответа и также исчез. Офеил, наиболее деятельный и подвижный, казался поглощенным какими-то другими мыслями, как будто замысел Уэра не представлял для него никакого интереса; его ответы становились все более лаконичными, и наконец он начал проявлять признаки того, что отец Доменико, не колеблясь, назвал бы раздражением. И последним (хотя маги собрались переговорить со всеми семью Олимпийцами) вызвали духа воды Фула; он явился без головы, что помешало беседе и вызвало у присутствующих тревожный ропот.

— Это плохой знак, — сказал отец Ателинг, и впервые в его жизни все с ним согласились. Согласились также и на том, что все кроме отца Доменико должны остаться на Горе до рокового дня, чтобы принять те или иные меры, в зависимости от ситуации, хотя эффективность каких-либо возможных мер вызывала большие сомнения. Что бы ни творилось на Небесах, они, очевидно, уделяли мало внимания обращениям из Монте Альбано.

Отец Доменико отправился в обратный путь гораздо раньше, чем предполагал, и все его мысли были заняты тайной безголового видения. Свинцовые небеса не давали никакого ответа.

15

В предпоследнее утро Терону Уэру предстояло окончательно решить, каких демонов стоит вызывать, и для этого следовало посетить свою лабораторию, где хранилась книга договоров. Все остальные приготовления уже были сделаны. Накануне вечером Уэр совершил кровавое жертвоприношение и произвел существенные перестановки в рабочей комнате, освободив место на полу для Великого Круга, который потребовался Уэру впервые за последние двадцать лет, Малого Круга и Ворот. Кое-какие приготовления касались даже отца Доменико; он вернулся рано и, к удовлетворению Уэра, явно в подавленном состоянии — на случай, если бы требовалось просить Божественного вмешательства, но Уэр считал, что такое едва ли случится. И хотя ему никогда еще не приходилось совершать подобные губительные эксперименты, он ощущал эту работу кончиками пальцев, как музыкант хорошо отрепетированную сонату.

Однако он был очень удивлен и встревожен, обнаружив в своей лаборатории доктора Гесса — не только из-за возможности осквернения, но еще и потому, что Гесс каким-то образом сумел усмирить Хранителя двери. Этот человек оказался более опасным, чем предполагал Уэр.

— Вы хотите нас всех погубить? — предположил маг.

Гесс нехотя отвернулся от Круга, который он рассматривал, и простодушно взглянул на Уэра. В последнее время лицо его стало очень бледным, глаза ввалились; и не только из-за поста, который оказался тяжелым испытанием для его худого тела — подобному испытанию подвергался каждый неофит — но, очевидно, и из-за плохого сна.

— О нет, разумеется, примите мои извинения, доктор Уэр. Я просто не мог совладать со своим чрезмерным любопытством.

— Надеюсь, вы ни к чему не прикасались?

— Конечно, нет. Я очень серьезно отнесся к вашему предостережению, уверяю вас.

— Ну что ж… тогда, пожалуй, ничего страшного не случилось. Я могу понять ваш интерес и отчасти одобряю его. Сегодня днем я дам вам инструкции, и у вас будет вполне достаточно времени для осмотра. Я хочу, чтобы вы ознакомились со всеми деталями. Но сейчас мне необходимо выполнить кое-какую дополнительную работу, так что, если вы не возражаете…

— Конечно, — кивнул Гэсс и направился к двери. Когда он уже хотел взяться за дверную ручку, Уэр спросил:

— Кстати, доктор Гесс, каким образом вы обманули Стража?

Гесс не стал делать вид, будто озадачен вопросом:

— С помощью белого голубя и карманного зеркала, которое я позаимствовал у Джека.

— Гмм. Знаете, мне такое не приходило в голову. Чаще всего использование древних языческих методов оказывается пустой тратой времени. Давайте поговорим на эту тему позже. Вы могли бы научить меня кое-чему.

Гесс слегка поклонился и вышел. Тотчас же забыв про него, Уэр посмотрел на Большой Круг, затем, обойдя его по часовой стрелке, подошел к кафедре и раскрыл книгу договоров. Прикосновение к жестким пергаментным листам вселяло в него уверенность. На каждом листе был знак определенного демона; ниже шел написанный особыми чернилами, приготовленными из желчи, копры и гуммиарабика, текст соглашения Уэра с данным существом. Внизу стояли подпись Уэра его кровью и знак демона, начертанный его собственной рукой. Самую первую страницу, так же, как и обложку, занимали знаки и печать Люцифуге Рафокале.

Затем следовали еще восемьдесят девять листов. Судя по уверениям демонов, которым Уэр имел основания доверять, никакой другой маг не имел в своем распоряжении такого количества духов. Правда, через сорок лет все имена должны измениться, и Уэру придется возобновить каждый из договоров, и так будет продолжаться все пять столетий его жизни, которые он выторговал у Хагита в свои юные годы, еще будучи белым магом. Обладая такой книгой, Уэр вполне мог считать себя потенциально самым богатым из когда-либо живших смертных, хотя для любого другого человека она не представляла никакой ценности разве только как курьез. Среди этих духов, не считая Люцифуге Рофокале, было семнадцать адских архангелов и семьдесят два демона нисходящей Иерархии, некогда заключенных в медном сосуде царя Соломона, и каждый из них стоял во главе несметной рати младших духов и проклятых душ, число которых возрастало каждую минуту. (Ибо теперь почти все были прокляты; сделав это открытие, У эр понял, что скоро — вероятно, уже к концу 2000-го года от Рождества Христова — произойдет новый мятеж. Недаром среди мирян распространялись эсхатологические настроения. Все устремлялись в преисподнюю даже без помощи Антихриста. Дело дошло до того, что самому Христу приходилось тайком проникать в храм для совершения мессы, как на картине Иеронима Босха; число людей, которые не могли произнести имя Бога, а то и свои собственные имена, без предательского заклинания, переросло из потока в потоп; и, как ни странно, почти никто из них не рассчитывал на малейшую возможность счастья в этом мире. Они не ведали, что находятся на стороне победителей, или даже не подозревали о существовании двух сторон. Конечно, в такой мутной воде Уэру было очень удобно ловить рыбку).

Но, как он и предупреждал Бэйнса, не все духи, перечисленные в книге, подходили для эксперимента. Некоторые из них, вроде Мархозиаса, надеялись через некоторое время вернуться в Небесные Хоры. Тут они, конечно, заблуждались — Уэр в этом не сомневался. Единственная награда, которая им достанется, будет исходить от Императора Преисподней — награда, которую получают ненадежные друзья. В то же время их можно убедить и заставить совершить незначительное зло; оно едва ли стоило усилий, затрачиваемых на общение с ними. Один из демонов, о котором Уэр тоже напоминал Бэйнсу, Вассаго, даже назывался в «Малом Ключе» и еще где-то «добрым по натуре», — правдоподобным характеристикам не следовало доверять — и, действительно, иногда служил белым магам. Другие члены иерархии, такие, как Феникс, контролировали сферы, не имевшие отношения к заказу Бэйнса.

Уэр взял перо и принялся составлять список. В конце концов, он написал сорок восемь имен. Немного, по сравнению с общим числом падших, но Уэр решил, что и этого будет вполне достаточно. Он закрыл и застегнул книгу, задержался на некоторое время, чтобы дать нагоняй Хранителю двери, и вышел навстречу пасхальному утру.

Кажется, ни один день в жизни Бэйнса не тянулся так долго, как эта Пасха, несмотря на разнообразие, внесенное инструкциями Уэра; но, наконец, настала ночь, и волшебник объявил, что готов начать.

Великий Круг на паркете в лаборатории Уэра в общих чертах напоминал круг, использовавшийся им в канун Рождества, но отличался значительно большими размерами и множеством отдельных деталей. Линия самого круга состояла из полосок кожи принесенного в жертву козленка, еще сохранивших шерсть и прикрепленных к полу в кардинальных точках четырьмя гвоздями, которые, как пояснил Уэр, были извлечены из гроба младенца. В северо-восточном секторе перед словом «Беркаял» на полосках крови лежал труп летучей мыши, утонувшей в крови; в северо-западном, перед словом Амасарак — череп отцеубийцы; в юго-восточном, перед словом Асародель — козлиные рога; и в юго-западном, перед словом Арибекл, сидел кот Уэра, о рационе которого знали уже все присутствовавшие. (Бэйнс предположил, что главной целью инструкций Уэра было сообщить своим помощникам подобные жуткие подробности.)

Внутри круга куском красного железняка, был нарисован треугольник. Под его основанием располагалась фигура, состоявшая из перекрещивавшихся слогов «chi» и «rho», примыкавшая к линии с двумя крестами на концах. Возле боковых сторон треугольника стояли большие свечи из девственного воска, каждая в центре венка из вербы. Три круга для действующих — Уэра, Бэйнса и Гесса (Джеку Гинзбергу и отцу Доменико следовало стоять снаружи, на отдельных гексаграммах) — находились внутри треугольника и соединялись крестом; к северному кругу были пририсованы рога. Центр круга занимала новая жаровня с недавно освященным каменным углем, слева от рогатого круга, предназначенного, конечно, для Уэра, стояла кафедра с книгой договоров.

В дальнем конце комнаты перед завешенной дверью, ведущей на кухню, находился другой круг, такой же величины, как и первый, с алтарем в центре. Алтарь еще вечером оставался пустым, но теперь на нем лежало обнаженное тело девушки, которую Уэр называл Гретхен. Ее кожа была белой, как бумага, и Бэйнс решил, что девушка мертва. На пупке у нее лежал не то кусок смятой ткани, не то мацы, завернутый в фиолетовый полупрозрачный шелк. На теле ее были нарисованы красной и желтой, по-видимому, масляной краской различные знаки; некоторые из них могли быть астрологическими, другие больше походили на идеограммы и орнаментальные завитки. Поскольку их значение и даже происхождение оставались неизвестными, они лишь подчеркивали наготу. Дверь в комнату закрылась. Теперь все были на своих местах. Уэр зажег сначала свечи, затем огонь в жаровне. Задачей Бэйнса и Гесса было поддерживать его, время от времени добавляя один бренди, а другой камфору, и при этом не споткнуться о меч и не покинуть своего круга. Как и в прошлый раз, строжайше запрещалось разговаривать, особенно если кто-либо из духов обратится с вопросом или станет угрожать.

Уэр раскрыл книгу. На сей раз не было никаких предварительных жестов и знаков, он просто начал монотонно читать:

— Я заклинаю тебя и повелеваю тебе, Люцифуге Рафокале, всеми именами, которые властвуют над тобой, Сатан, Рантан, Паллантр, Луциас, Корикакоем, Супрцигреур, per sedem Boldarey et pergnufiam et diligentiam fuam habuisti ab eo hane nakati manamilam[95], так я повелеваю тебе, usor, lipapidatore, tentutore geminatore, soignatore, deveratore, consitore et seductore[96], где ты? Тот, кто внушает ненависть и умножает раздоры, я заклинаю тебя тем, кто создал тебя ради этого, исполнить мое желание! Я призываю тебя, Колризиана, Оффина, Альта, Нестера, Фуард, Менует, Люцифуге Рофокале, восстань, восстань, восстань!

Ничто не нарушило тишину, но внезапно в другом круге появилась смутная дымящаяся фигура восьми-девяти футов ростом. Бэйнс с трудом различал ее очертания — отчасти из-за того, что сквозь нее просвечивал алтарь. Он увидел человекоподобное существо с обритой головой, несущей три длинных загнутых рога, с глазами, как у лемура, разинутой пастью и выступающим подбородком. На нем было нечто вроде кожаной куртки медного цвета с изорванными манжетами и бахромчатыми полами. Из-под куртки торчали две кривые ноги с копытами и толстый волосатый хвост, который все время дергался из стороны в сторону.

— Ну что же, — проговорило существо удивительно приятным голосом, однако довольно невнятно, — уже много лун не виделся я со своим сыном. — Неожиданно оно захихикало, словно радуясь остроумной шутке.

— Я заклинаю тебя, говори яснее, — потребовал У эр. — И то, что я хочу, тебе хорошо известно.

— Известно может быть лишь то, что произнесено. — Для Бэйнса голос не стал более внятным, но Уэр удовлетворенно кивнул.

— Тогда я желаю, подобно вавилонянину, высвободившему демонов из-под печати царя Израиля, да пребудет с ним благословение, выпустить из пасти Ада в бренный мир всех тех духов царства Лжи, чьи имена я далее произнесу и чьи знаки укажу в моей книге, с тем условием, что они не причинят зла мне и тем, кто со мной, а также что они вернутся туда, откуда явились, на рассвете, согласно установленному правилу.

— Лишь с таким условием? — спросил демон. — И никаких приказаний? Никаких пожеланий? Не часто ты довольствуешься столь немногим.

— Никаких, — твердо ответил Уэр. — Они могут делать все, что захотят, в течение всей этой ночи и должны лишь не причинять вреда никому из стоящих здесь, в моих кругах, и повиноваться мне, когда я призову их жестом и договором.

Дух оглянулся через свое прозрачное плечо:

— Я вижу, у тебя неплохое кадило, — заметил он. — Ты сможешь окурить им многих великих властителей, и моим слугам и сатрапам вознаграждением послужат их дела. Такое интересное поручение ново для меня. Хорошо. Какой ты даешь залог, чтобы соблюсти форму?

Уэр сунул руку за пазуху. Бэйнс ожидал увидеть еще один сосуд слез, но вместо этого Уэр вытащил за хвост живую мышь и бросил ее перед собой так же, как и сосуд, хотя и немного поближе. Мышь юркнула прямо к демону, трижды обежала его, не пересекая границы круга и, запищав, скрылась в направлении задней двери. Бэйнс взглянул на Ахтоя, но кот даже не облизнулся.

— Ты искусен и предусмотрителен, сын мой. Можешь звать их, когда я удалюсь, и мои министры явятся к тебе. Пусть не останется ничего не совершенного, и многое будет совершено, прежде чем пропоет третий петух.

— Это хорошо. Получив твое обещание, я отпускаю тебя, Омгрома, Эпин, Сэйкок, Сатана, Дегони, Эпаригон, Галлиганон, Зогоген, Ферстигон, Люцифуге Рофокале, изыди, изыди!

— Увидимся на рассвете, — первый министр Люцифера затрепетал, словно пламя, и… исчез.

Гесс тут же добавил в жаровню камфоры. Внезапно очнувшись, как от оцепенения, Бэйнс побрызгал на жаровню бренди — над углями взметнулось пламя. Уэр, не оборачиваясь, взял в левую руку кусок красного железняка, а правой положил наконечник жезла на раскаленные угли. Языки голубого пламени почти моментально поднялись чуть не до самой рукоятки жезла, словно он тоже был смочен бренди.

Держа пылающий жезл перед собой, как лозоискатель волшебный прут, Уэр покинул пределы своего круга и торжественно направился к алтарю. Пока он шел, со всех сторон слышался грохот, как будто над лысой макушкой волшебника собиралась буря, но, не обращая на это внимания, Уэр приблизился к locus spiritus[97] и вступил в него.

Воцарилась тишина. Уэр отчетливо произнес:

— Я Терон Уэр, мастер среди мастеров, карцист среди карцистов, ныне осмеливаюсь открыть книгу и вскрыть печати, которые воспрещалось вскрывать до того, как будут сломаны Семь Печатей перед Семью Престолами. Я видел Сатану, как молнию, низвергшуюся с Небес. Я попирал своей пятой драконов Преисподней. Я повелевал ангелами и демонами, и осмеливаюсь и приказываю, чтобы все было исполнено, как я хочу, и чтобы от начала до конца, от альфы и до омеги, никто не причинил вреда нам, пребывающим здесь, в этом храме Искусства Искусств. Аглан, Тетраграм, Вайхеон, Стимуламатон, Эзфарес, Ретграграмматон, Олиарм, Ирион, Эситион, эксистион, эриона онера оразим мозм сотер Эмануел Саваогр Адонай, fe adoro, et fe increo[98]. Аминь.

Он сделал еще шаг вперед и коснулся пылающим концом жезла шелкового свертка на животе лежавшей на алтаре девушки. Сразу начала подниматься тонкая струйка серо-голубого дыма, как от благовония.

Уэр отступил к Великому Кругу. Когда он пересек его границу, жезл потух, но тишину нарушило тихое шипение, словно кто-то зажег петарду. И действительно, вскоре начался настоящий фейерверк. Бэйнс завороженно смотрел, как из свертка вырвался целый фонтан разноцветных искр. Дыма стало больше, и в комнате появился туман. Теперь, похоже, горело само тело, кожа слезла подобно кожуре апельсина. Бэйнс услышал, как за его спиной Джек Гинзберг пытался сдержать рвоту, но сам не мог понять почему. Тело — чем бы оно ни было прежде — теперь представляло собой нечто вроде куклы из папье-маше, наполненной чем-то вроде бенгальского огня. В комнате уже стоял довольно сильный запах пороха, вытеснивший аромат сандала и камфоры. Бэйнсу это, пожалуй, нравилось: не из-за того, что он многие годы имел дело с черным порохом и привык к нему, просто обилие менее «деловых» запахов начало немного раздражать торговца оружием.

Постепенно вся комната утонула в клубах дыма. Виднелись лишь несколько неподвижных, как статуи, фигур, каждая из которых освещалась лишь с одной стороны одним из двух источников света. Гесс коротко кашлянул; потом тишину нарушал лишь шум погребального костра. Искры продолжали взлетать кверху, и порой они как будто на миг составляли неведомые письмена.

Наконец, со стороны одной из статуй послышался приглушенный голос Уэра:

— Баал, великий царь и повелитель на Востоке, из чина Ангелов, повинуйся мне!

Некая форма возникла вдалеке. Бэйнс был почти уверен, что она находилась за алтарем, за занавешенными дверями, даже вообще за пределами палаццо, и все-таки он мог ее видеть. Она стала приближаться и расти; наконец, он увидел нечто вроде человека в изящном плаще и белоснежном льняном белье, однако с двумя дополнительными головами — жабьей слева и кошачьей справа. Существо беззвучно росло, пока не оказалось уже явно в комнате, затем столь же молчаливо проплыло мимо людей и удалилось.

— Агарес, принц на Востоке, из чина Сил, повинуйся мне!

Снова далекое прозрачное и бесшумное видение. Оно приближалось очень медленно, принимая вид благопристойного старичка с ястребом на руке. Медлительность духа объяснялась тем, что он ехал верхом на идущем иноходью крокодиле. Глаза демона были закрыты, губы постоянно шевелились. Он также проскакал мимо и удалился.

— Гамигин, маркиз и президент в Картагре, повинуйся мне!

На сей раз появилось нечто вроде небольшой лошади или осла, скромное, и оно тянуло за собой десять обнаженных людей, закованных в цепи.

— Валефор, могущественный принц, повинуйся мне!

Явился лев с черной гривой и тремя головами. Две дополнительные — человеческие: одна в охотничьей шапке, другая с вороватой улыбкой мошенника. Он пронесся стремительно, однако даже не вызвав ни малейшего движения воздуха.

— Барбатос, великий граф и министр Сатанахии, повинуйся мне!

В этот раз появилась не одна фигура, а целых четыре — в виде четырех королей в коронах. За ними следовали три отряда солдат с опущенными головами в стальных шлемах, скрывавших их лица. Когда все воинство скрылось, осталась загадкой, кто из них демон и появлялся ли он вообще.

— Паймон, великий царь из чина Властей, повинуйся мне!

Внезапно послышались громкие трубные звуки, и комната наполнилась пляшущими существами с пузырями, изогнутыми подобно трубам, которые, вероятно, играли роль музыкальных инструментов. Однако производимая ими музыка больше всего напоминала хрюканье стада свиней, которых гонят на бойню. Среди толпы визжавших и пляшущих существ выделялась фигура человека на одногорбом верблюде, также вопившего нечто нечленораздельное громким хриплым голосом. Животное, на котором он ехал, хмуро жевало жвачку, закрыв глаза, словно от боли.

— Ситри! — прокричал Уэр. Некоторое время была только тьма и тишина, нарушаемая лишь слабым шипением, в котором теперь как будто слышались детские голоса.

— Jesus secreta lebenter detegit femonarum, las ridens ludificansque ut se luxarise nudent[99], великий князь, повинуйся мне!

Это изящное и легкое существо оказалось не менее чудовищным, чем остальные: оно имело сияющее человеческое тело, снабженное крыльями, а также удивительно маленькую голову леопарда. И все же оно было красивым; глядя на него, Бэйнс испытывал весьма противоречивые чувства. Когда оно скрылось, Уэр, по-видимому, поднес к губам какое-то кольцо.

— Леражи, могущественный маркиз Элигор, Зенар, великие принцы, повинуйтесь мне!

Призванные вместе, они и появились сразу все трое: первый — лучник в зеленой одежде с колчаном и натянутым луком; с наконечника стрелы капал яд; второй — всадник со скипетром и копьем с флагом; третий — воин в полном вооружении и одетый в красное. По сравнению с их предшественником они совсем не казались ужасными, и ничто в их внешности не говорило о сфере их деятельности, однако Бэйнс смотрел на них с не менее тревожным чувством.

— Айнорос, могущественный граф и князь, повинуйся мне!

У Бейнса появилось ощущение тошноты еще прежде, чем существо появилось, от одних издаваемых им звуков; и то же почувствовали все остальные, включая Уэра. Однако внешность Айно-роса сказалась не столько тошнотворной, сколько гротескной; при других обстоятельствах она могла быть забавной. Он имел тело ангела со львиной головой, перепончатые гусиные лапки и короткий олений хвост.

— Смени личину, смени личину! — закричал Уэр, опуская свой жезл в пламя жаровни. Гость быстро принял облик ангела с головы до пят, однако ощущение чего-то безобразного и непристойного сохранилось.

— Хаборим, сильный принц, повинуйся мне!

Еще одно человекоподобное существо из трехглавой породы — хотя внешнее сходство, скорее всего, носило чисто случайный характер — одна голова человечья с двумя звездами на лбу, другая змеиная и третья кошачья. Проходя мимо, демон потряс горящей головней в правой руке.

— Набериус, доблестный маркиз, повинуйся мне!

Сначала Бэйнсу показалось, что зов остался без ответа. Потом он заметил какое-то движение на полу. Около большого круга носился взад-вперед черный петух с пустыми кровоточащими глазницами. Уэр погрозил ему жезлом, и петух, хрипло кукарекнув, исчез.

— Глазиалаболас, могущественный президент, повинуйся мне!

Этот дух выглядел просто как человек с крыльями. Но когда он улыбнулся, стало видно, что у него собачьи зубы и в углах рта появилась пена. Он миновал комнату беззвучно.

В наступившей тишине Бэйнс услышал, как Уэр переворачивает страницу книги договоров, и вспомнил, что надо добавить бренди в жаровню. Тело на алтаре, по-видимому, давно сгорело; Бэйнс не мог сообразить, сколько времени прошло с тех пор, как он видел последнюю искру. Однако густая серая дымка не рассеялась.

— Буне, сильный принц, повинуйся мне!

Это существо оказалось самым удивительным. Оно приближалось на галеоне, который, достигнув комнаты, стал погружаться прямо в пол. На палубе лежал свернувшийся дракон, также имевший три головы — собаки, грифа и человека. Вокруг сновали темные фигуры, смутно напоминавшие человеческие. Корабль продолжал опускаться, пока не скрылся из вида.

Бэйнс почувствовал, что дрожит, не столько от страха, который уже почти прошел, сколько от эмоционального переутомления и, возможно, оттого, что долго простоял, не сходя с места. Он непроизвольно вздохнул.

— Тихо, — вполголоса проговорил Уэр. — Сейчас ни в коем случае никому нельзя терять бдительности. Мы еще управились только с половиной, и среди остальных духов многие сильнее тех, кто уже был. Я предупреждал вас, что Искусство требует физической силы и бесстрашия.

Он перевернул еще одну страницу:

— Астарот, великий хранитель сокровищ, великий и могущественный принц, повинуйся мне!

Даже Бэйнс слышал об этом демоне, хотя и не помнил где, и ожидал его материализации с живым любопытством. Однако явившаяся фигура не представляла собой ничего особенно значительного. Человекообразное существо, красивое и безобразное одновременно, сидело верхом на драконе, держа в правой руке гадюку. Бэйнс вспомнил, что духи изначально не имеют материального тела и необязательно должны иметь всегда одинаковое обличье. Согласно описанию, известному Бэйнсу, Астарот представлял собой лысую чернокожую женщину верхом на осле. Проезжая мимо, тварь улыбнулась Бэйнсу, и ее зловонное дыхание едва не свалило его с ног.

— Асмодей, сильный и могущественный царь, владеющий силой Амаймона, ангел случая, повинуйся мне! — Уэр поклонился, широким жестом сняв шляпу. При этом он, как заметил Бэйнс, соблюдал особую осторожность, чтобы не выронить магнетит.

Царь Асмодей также восседал на драконе и также имел три головы: бычью, человеческую и баранью; все три изрыгали пламя. Перепончатыми лапами демон сжимал копье и флаг. У него были, кроме того, перепончатые ноги и змеиный хвост. Зрелище весьма устрашающее, и все же Бэйнс начал замечать определенную узость фантазии этих инфернальных актеров. Однако ему тут же пришло в голову, что монотонность могла быть намеренной. Возможно, духи хотели, чтобы он утомился и утратил бдительность. «Эта тварь запросто прикончит меня, стоит мне только на секунду закрыть глаза», — напомнил он самому себе.

— Фурфур, великий граф, повинуйся мне!

Этот ангел явился в виде большого оленя и пересек комнату одним прыжком. Его хвост пылал, словно комета.

— Хальпас, великий принц, повинуйся мне!

Появился всего лишь лесной голубь, который тоже быстро исчез. Теперь Уэр называл имена так быстро, что едва успевал переворачивать страницы. Очевидно, он чувствовал усталость своих помощников, а может быть, утомился и сам. Демоны мелькали один за другим, словно в каком-то кошмарном параде: Райм, граф из чина Тронов, человек с вороньей головой; Сенар, русалка, увенчанная герцогской короной; Сагурак, львиноголовый воин на бледном коне; Бифронс, великий граф, в образе гигантской блохи; Заган, бык с крыльями грифона; Андрас, восседающий на черном волке, ангел с головой ворона и с широким мечом; Андреальфус, павлин в сопровождении незримого птичьего хора; Амдусциас, единорог в окружении многочисленных музыкантов; Данталиан, великий принц, в облике человека, но имевший множество лиц, как мужских, так и женских, и державший в правой руке книгу; и, наконец, тот великий царь, который был создан первым после Люцифера и первым пал в битве с Михаилом, прежде принадлежавший чину Сил — сам Белиал, прекрасный и зловещий. Он явился на огненной колеснице — в таком виде его почитали вавилоняне.

— Великие духи, — сказал Уэр, — вы без задержки отвечали мне и явились передо мной по моей просьбе. Поэтому я теперь разрешаю вам удалиться, не причиняя вреда никому из присутствующих здесь. Уходите, говорю я, но будьте готовы вернуться, когда я должным образом призову вас вашими именами и печатями. До той поры вы свободны. Аминь.

Он плотно прикрыл жаровню крышкой, на которой была выгравирована Третья Печать Соломона. Мрак в комнате начал рассеиваться.

— Все в порядке, — сказал Уэр довольно прозаическим тоном.

Как ни странно, он выглядел менее утомленным, чем после заклинания Мархозиаса.

— Дело закончено или, скорее, начато. Мистер Гинзберг, вы можете благополучно покинуть круг и включить свет.

Когда Гинзберг сделал это, Уэр задул свечи. При свете электричества казалось, будто наступил унылый рассвет, хотя на самом деле прошло лишь немного времени после полуночи. На алтаре не осталось ничего, кроме небольшой кучки серого пепла.

— Мы действительно должны оставаться здесь? — спросил Бэйнс, чувствуя себя разбитым. — Мне кажется, нам было бы гораздо удобнее в вашем кабинете — и легче было бы узнать, что происходит.

— Да, мы должны остаться здесь, — ответил Уэр. — Вот почему я просил вас, мистер Бэйнс, принести ваш транзисторный приемник, чтобы следить за событиями в мире и временем. Потому что в течение ближайших восьми часов эта комната будет единственным безопасным местом на всей земле.

16

Беспорядок, царивший в лаборатории, вызвал у Бэйнса странную ассоциацию с комнатой в студенческом общежитии после завершающей ночи «Недели Ада». Гесс спал на длинном столе, на котором прежде лежали освященные инструменты Уэра. Джек Гинзберг лежал на полу возле главной двери и спал тревожным сном, бормоча и обливаясь потом. Терон Уэр, еще раз напомнив всем, что ни к чему здесь нельзя прикасаться, подмел алтарь и улегся спать на нем, не снимая одежды. Спал он, похоже, довольно крепко.

Бодрствовали лишь Бэйнс и отец Доменико. Монах, обойдя всю комнату, нашел за занавесом одно достаточно низкое окно и теперь смотрел на погруженный во тьму мир, повернувшись спиной ко всем и заложив руки за спину.

Бэйнс сидел на полу возле электрической печи, прислонившись к стене и прижав к уху радиоприемник. Ему было очень неудобно, но он опытным путем установил, что в этом месте самый лучший прием, — правда, он не заходил ни в один из кругов.

Но даже здесь качество звука оставляло желать лучшего. Он то усиливался, то совсем затихал даже на таких мощных станциях, как «Радио Люксембург», и часто прерывался помехами, за которыми — через промежутки от нескольких секунд до многих минут — следовали мощные раскаты грома. К тому же большую часть времени эфир занимали музыка да реклама.

И пока что новости, которые удавалось услышать, вызывали у него лишь разочарование. Произошла крупная железнодорожная катастрофа в Колорадо, грузовое судно попало в сильный шторм и затонуло в Северном море; в Гватемале прорвало небольшую плотину и грязная вода затопила городок; в Коринфе отмечено землетрясение — обычные вещи, такое случается практически каждый день.

Кроме того, китайцы произвели еще одно испытание термоядерного оружия; еще один инцидент на израильско-иорданской границе; чернокожие из какого-то племени совершили налет на правительственную больницу в Родезии; бедняки предприняли еще один поход на Вашингтон; Советский Союз сообщил, что уже невозможно вернуть на землю трех собак и обезьяну, запущенных на орбиту неделю назад; США завоевали еще один кровавый дюйм вьетнамской земли, и премьер Ки вступил на него; и так далее в том же духе.

Подобные заурядные события служат лишь очередным доказательством того, что и так известно каждому разумному человеку: нигде на Земле нет безопасного места, ни в этой комнате, ни за ее пределами — и, вероятно, никогда не было. Стоило ли тратить столько времени, сил и денег и высвобождать целый сонм демонов, если результат равнялся прочтению одной утренней газеты? Конечно, могли произойти кое-какие интересные злодеяния, носившие приятный характер, но многие газеты и другие издания зарабатывают на них целые состояния и в обычные дни; во всяком случае, эта идиотская машина позволяла услышать лишь жалкие обрывки таких сообщений.

Возможно, следовало подождать несколько дней или даже недель, пока не будут собраны все материалы — и тогда, несомненно, события нынешней ночи предстанут во всей их грандиозности. Оставалось надеяться лишь на это. В конце концов, по первым наброскам трудно увидеть завершенное произведение искусства. Тем не менее Бэйнса очень огорчало, что он лишен того радостного волнения, с которым художник ощущает постепенное рождение картины на холсте. Не может ли что-нибудь сделать тут Уэр? Скорее всего, нет, иначе он бы уже сделал это: несомненно, он понимал цель заказа, так же, как и его суть. Кроме того, будить его, пожалуй, опасно: ему понадобится еще много сил для завершающей стадии эксперимента, когда демоны начнут возвращаться.

С горечью, но и со смирением Бэйнс сознавал, что не ему досталась здесь роль художника. Он был только меценатом, который мог наблюдать, как готовятся краски и делаются эскизы, а также владеть готовой картиной — но не работать кистью.

Но что это? «Би-би-би» передавало:

«Третья пожарная команда направлена для борьбы с пожаром в галерею Тэйта. Эксперты считают, что уже нет надежды спасти большую коллекцию картин Блэйка, которая включает большинство его иллюстраций к «Аду» и «Чистилищу» Данте. По-видимому, также погибли почти все наиболее известные картины Тернера, в том числе и акварели, изображавшие пожар в здании Парламента. Столь интенсивный и стремительный характер возгорания наводит на мысль о возможном поджоге».

Бэйнс резко выпрямился, чувствуя растущую надежду, хотя все его суставы болезненно протестовали. Похоже, что это было символическое преступление, преступление со значением. Он с волнением вспомнил Хаборима, демона с горящим факелом. Если бы таких преступлений оказалось побольше…

Прием все более ухудшался, мучительные попытки уловить смысл утомляли Бэйнса. «Радио Люксембург», похоже, вышло из эфира или было забито атмосферными помехами. Бэйнсу удалось поймать «Радио Милана» как раз в тот момент, когда передавали, что теперь будут транслировать все одиннадцать симфоний Густава Малера — совершенно невероятная затея для любой станции, тем более для итальянской. Может быть, демоны решили таким образом пошутить? Так или иначе, в течение, по крайней мере, ближайших суток «Радио Милана» не будет передавать новостей.

Бэйнс продолжал настраивать транзистор. Странным образом появилось необычайное количество передач на языках, которые он не понимал и даже не мог узнать, хотя сносно изъяснялся на семнадцати и бегло говорил на некоторых — в зависимости от потребностей бизнеса. Но теперь словно кто-то установил антенну на Вавилонской башне.

На короткое время прорвалась английская речь. Но это лишь «Голос Америки» обличал агрессивные замыслы китайцев, взорвавших еще одну водородную бомбу. Бэйнс хорошо знал, что такое происходило достаточно часто. Затем снова началось разноязыкое бормотанье, изредка прерываемое резкими звуками, которые в равной степени могли сойти и за пакистанский джаз, и за китайскую оперу.

Еще один обрывок передачи на английском языке:

«…с помощью цианида! Да, друзья, одна доза излечивает все недуги! Масса приятно хрустящих кристаллов…» Его сменил большой хор мальчиков, исполнявший хорал «Аллилуйя» с довольно странными словами: «Бизон, бизон! Раттус, раттус! Кардиналис, кардиналис!».

Потом опять сплошная тарабарщина — на сей раз без помех и временами напоминавшая что-то знакомое.

В комнате стояло отвратительное зловоние из смеси запахов бренди, камфоры, угля, вербены, пороха, мяса, духов, пота, сандала, сгоревших свечей, мускуса и паленых волос. У Бэйнса разболелась голова, он чувствовал себя словно в утробе стервятника. Ему хотелось сделать пару глотков из спрятанной под стихарем бутылки бренди, но он не знал, сколько еще потребуется этого напитка, когда Уэр продолжит колдовство.

Между тем отец Доменико, стоявший в другом конце комнаты, наконец разжал руки. Отвернувшись от маленького окошка, он сделал несколько шагов по направлению к Бэйнсу. Но даже столь незначительное движение, по-видимому, потревожило Джека Гинзберга, который стал метаться и бормотать, потом застыл в довольно неудобной позе и захрапел. Отец Доменико искоса взглянул на него и, остановившись не доходя до Великого Круга, поманил к себе Бэйнса.

— Вы меня? — спросил Бэйнс.

Отец Доменико нетерпеливо кивнул. Бэйнс отложил в сторону перегревшийся приемник — с меньшей неохотой, чем мог себе представить лишь час назад — и тяжело поднялся сначала на колени, а затем на ноги.

Когда он заковылял к монаху, какой-то пушистый предмет пронесся перед ним и едва не сбил с ног — это был кот Уэра. Ахтой мчался к алтарю и, совершив прыжок, показавшийся невероятным для столь тучного животного, устроился на крестце своего спящего хозяина. Потом он посмотрел своими зелеными глазами на Бэйнса и заснул — или так только казалось.

Отец Доменико повторил свой жест и отвернулся к окну. Бэйнс побрел к нему, мечтая избавиться от своих ботинок, так как ноги его как будто уже превратились в неподвижную, роговеющую массу.

— В чем дело? — шепотом спросил он.

— Взгляните туда, мистер Бэйнс.

С недоумением и раздражением Бэйнс посмотрел туда, куда показывал ему незваный Вергилий. Сначала он не мог ничего различить, так как оконные стекла запотели и были занесены снегом снаружи. Потом он обнаружил, что ночь не так уж темна, и смог разглядеть даже мечущиеся по небу облака. Окно, как и в кабинете Уэра, выходило на склоны утеса и берег моря, которое скрывалось где-то за снежной вьюгой — так же, как и город. Однако он все же казался немного освещенным. Все небо было исчерчено непрерывными тускло светившимися полосами, напоминавшими оставленные самолетами инверсионные следы — только полосы не рассеивались и флуоресцировали.

— Ну и что? — спросил Бэйнс.

— Вы ничего не видите?

— Я вижу следы метеоров или что-то подобное. В общем, какое-то необычное атмосферное свечение, может быть, отсвет пожара.

— И это все?

— Все, — огрызнулся Бэйнс. — Вы хотите меня запугать и заставить разбудить доктора Уэра, чтобы он отозвал их всех обратно? Ничего не выйдет. Мы будем ждать до самого конца.

— Ладно, — сказал отец Доменико, вновь занимая свою наблюдательную позицию. Бэйнс возвратился в свой угол и, взяв приемник, услышал:

«…Как установлено, то, что считалось китайским экспериментом, на самом деле оказалось взрывом боеголовки ракеты, нацеленной на Тайвань. Западные столицы, чрезвычайно встревоженные гибелью от напалма вдовы Президента Соединенных Штатов в переполненной нью-йоркской дискотеке, срочно приводят свои вооруженные силы в состояние полной боеготовности, и, вероятно, вскоре в целях безопасности будет отключено электричество. Пока этого не произошло, мы будем постоянно держать вас в курсе основных событий. Даем наши позывные. О-уу. Ииг. А, попался, свиненыш… дурачить меня… О-уу…»

Бэйнс яростно искал волну, но завывания становились все отвратительнее. Справа от него спавший на столе Гесс перевернулся на спину и вдруг резко сел, опустив длинные ноги в носках на пол.

— Господи, — пробормотал он хриплым голосом. — Я слышал это, или мне приснилось?

— Можешь не сомневаться, — усмехнулся Бэйнс. Он тоже был встревожен. — Слезай и садись здесь. Дело обостряется и принимает неожиданный оборот.

— Может быть, тогда лучше все остановить?

— Нет. Садись, черт побери. Я не думаю, что мы можем это остановить, а если бы и могли, я не хочу доставлять удовольствие нашему приятелю.

— Ты предпочитаешь Третью мировую войну? — спросил Гесс, послушно садясь.

— Я не думаю, что идет к тому. Во всяком случае, мы заключили контракт, и Уэр либо контролирует ситуацию, либо будет контролировать ее. Давай подождем и посмотрим.

— Хорошо, — согласился Гесс. Он принялся растирать пальцы. Бэйнс еще раз попытался включить приемник, но ничего не услышал, кроме смеси «Мессии» Малера и «Славьте Всевышнего».

Джек Гинзберг завывал в своем полусне. Через некоторое время Гесс равнодушно проговорил:

— Бэйнс?

— Что?

— Как ты думаешь, что это означает?

— Ну, может быть, действительно Третью мировую войну, а может быть, и нет. Откуда мне знать?

— Я не о том хотел спросить… не о самих событиях, а об их значении. Ты должен иметь представление. Ведь ради этого ты заключал контракт.

— О, гмм. Отец Доменико говорил, что дело может обернуться Армагеддоном. Уэр так не думал, но он, похоже, мог ошибаться. Во всяком случае, я понятия не имею. Я уже давно не мыслю такими терминами.

— Я тоже, — сказал Гесс, сплетая и расплетая пальцы и рассматривая их. — Я еще пытаюсь объяснить себе все в старых терминах, которые помогают понять Вселенную. Это непросто. Но ты помнишь, я говорил тебе, что интересуюсь историей науки? Я старался понять, почему на протяжении такого долгого периода не существовало никакой науки и почему она после возрождения снова приходила в упадок. Теперь, кажется, я знаю ответ. Похоже, человеческий разум проходит своего рода цикл, обусловленный страхом. Он способен воспринять лишь ограниченное количество знаний, а потом впадает в панику и начинает изобретать доводы, чтобы все бросить и вернуться в темный век… каждый раз под каким-то изобретенным мистическим предлогом.

— В твоих словах мало смысла, — заявил Бэйнс. Он все еще пытался слушать радио.

— Не ожидал, что ты согласишься. Но так случается примерно каждую тысячу лет. Сначала люди довольны своими богами, хотя и боятся их. Потом мир становится все более светским, а боги все менее уместными. Храмы запустевают, люди начинают чувствовать себя виноватыми, но не очень. И вдруг, достигнув наивысшей секуляризации, на какую способны, они швыряют свои деревянные башмаки в машины, поклоняются Сатане или Великой Материи, они возвращаются к эллинистической культуре или принимают христианство. In hoc signo vinces[100] — я выбрал только случайные примеры, но это происходит, Бэйнс, это происходит регулярно каждую тысячу лет. Последний раз такая паника началась накануне 1000-го года от Р. X., когда все ожидали Второе Пришествие Христа и понимали, что не готовы встретиться с Ним. Вот в чем главная причина трагедии средневековья. А теперь приближается следующее тысячелетие, и люди напуганы нашей секуляризацией, нашим ядерным и биологическим оружием, нашей медициной; и они снова начинают поклоняться абсурду. Именно этим ты и занялся, а я тебе помогал. Некоторые люди сейчас поклоняются летающим тарелкам, потому что не смеют встретить Христа. Ты обратился к черной магии. В чем же разница?

— Я скажу тебе, в чем, — ответил Бэйнс. — Никто за все время на самом деле не видел ни одной тарелки, и причина того, что в них верят, совершенно ничтожна и, вполне возможно, объясняется твоей теорией — даже без Юнга и последователей. Но ведь мы с тобой видели демона, Адольф.

— Ты так думаешь? Я не отрицаю. Вполне возможно. Но Бэйнс, уверен ли ты на сто процентов? Откуда ты знаешь то, что считаешь известным? Мы стоим на пороге Третьей мировой войны, которую сами подготовили. Не может ли все это оказаться галлюцинацией, которую мы сами вызвали, чтобы избавиться от чувства вины? Что, если на самом деле ничего этого нет и мы такие же жертвы эсхатологической паники, как те, что принадлежат к формальным религиозным организациям? Такое объяснение кажется мне более вероятным, чем какие-то средневековые суеверия. О демонах: я не отрицаю увиденного, Бэйнс, я хочу только спросить тебя, чего оно стоит?

— Я скажу тебе то, что знаю, — спокойно ответил Бэйнс. — Хотя и не могу сказать, откуда — это меня не волнует. Во-первых, кое-что произошло, и вполне реально. Во-вторых, и ты, и я, и Уэр — все, кто хотел, чтобы это произошло, получили то, что хотели. В-третьих, мы не рассчитали последствий нашего эксперимента, но, какими бы они ни были, они принадлежат нам. Мы заключили сделку ради них. Демоны, тарелки, радиоактивные осадки — какая разница? Все это лишь неизвестные величины в уравнении, параметры, которые мы можем выбрать сами по своему вкусу. Почему электроны радуют тебя больше, чем демоны? Ладно, тем лучше для тебя. Но меня интересует другое, Адольф, меня интересует результат. Мне наплевать на средства. Я задумал это дело, я осуществил его, и я плачу за него — и неважно, как оно будет названо или описано, я создал его, и оно мое. Понятно? Оно мое. Все остальное, что с ним связано, лишь пустяковые технические детали, с которыми я поручаю разбираться людям вроде тебя и Уэра — меня они не интересуют.

— Похоже, что мы все рехнулись, — мрачно проговорил Гесс.

В этот момент маленькое окно внезапно осветилось ярким белым светом, фигура отца Доменико стала темным силуэтом.

— Возможно, ты и прав, — сказал Бэйнс — Теперь пришел черед Рима.

Отец Доменико в слезах отвернулся от снова потемневшего окна и медленно направился к алтарю. Переборов отвращение, он взял Терона Уэра за плечо и потряс его. Кот зашипел и отпрыгнул в сторону.

— Проснитесь, Терон Уэр, — потребовал отец Доменико официальным тоном. — Заклинаю вас, проснитесь. Ваш эксперимент уже окончательно вышел из-под контроля, и значит, условия Соглашения удовлетворены. Уэр! Уэр! Да проснитесь же, наконец!

17

Бэйнс взглянул на часы: было три часа ночи.

Уэр очнулся, вскочил и, не говоря ни слова, бросился к окну. В этот момент то, что было когда-то Римом, обрушилось на дом. На таком расстоянии ударная волна уже ослабла, и толчок оказался не сильным, но окно, в которое смотрел отец Доменико, разбилось, осыпав комнату миллионами стеклянных осколков. Стекла посыпались также из завешенных шторами окон под потолком. Комната наполнилась звоном — словно в ней зазвучал небесный оркестр.

Насколько мог видеть Бэйнс, никто из присутствующих не пострадал. Впрочем, даже серьезная рана едва ли имела значение теперь, когда ветры уже несли Смерть.

Уэр внешне остался невозмутимым. Он только кивнул, повернулся к Великому Кругу и наклонился, чтобы поднять свою бумажную шляпу с неровными полями. Нет, конечно, он был взволнован — у него побелели губы. Он подозвал всех к себе.

Бэйнс направился к Джеку Гинзбергу, чтобы, если потребуется, растолкать его. Но Джек уже стоял, дрожа и ошеломленно озираясь. Казалось, он совершенно не понимал, где находится. Бэйнсу пришлось втолкнуть своего особого помощника в его круг.

— И стой здесь, — добавил Бэйнс таким голосом, который, казалось, мог поцарапать алмаз. Но Джек словно ничего и не слышал.

Бэйнс поспешно вступил в свой круг, проверив, на месте ли бутылка с бренди. Все уже были на своих местах, даже кот, который занял свой пост сразу же после того, как спрыгнул со спины Уэра.

Колдун развел огонь в жаровне и начал заклинание. Он еще не успел произнести и двух фраз, когда Бэйнс впервые с замиранием сердца понял, что это последняя попытка — и что они еще могут быть спасены.

Уэр пытался спасти ситуацию, действуя в своей обычной мрачной манере и единственным путем, которым могла воспользоваться его фатально гордая душа. Он говорил:

— Я призываю и заклинаю тебя, Люцифуге Рафокале, и, пользуясь поддержкой Силы и Высшей Власти, я без колебаний повелеваю тебе именами: Баралеменсис, Балдахиенсис, Паумахие, Аполореседес, а также именами могущественных князей: Генио, Лиахиде, министров Адского престола, главных князей престола Апологии в девятой сфере: я заклинаю тебя и приказываю тебе, Люцифуге Рофокале, именем Того, чьи желания исполняются без промедления, священными и славными именами: Адонай, Эл, Элохим, Элохе, Зебаот, Элион, Эщерце, Иах, Тетраграмматон, чтобы ты и твои приближенные тотчас явились передо мной, несмотря на предыдущее приказание, в какой бы части мира вы ни находились, и без промедления! Я заклинаю тебя именем Того, кому повинуются все твари, тем Именем, Тетраграмматон, Иегова, которым одолеваются все стихии, сотрясается воздух, чернеет море, порождается огонь, движется земля и все властители небесные, земные и адские, содрогаются и становятся кроткими, приди! Адонай, царь царей повелевает тебе!

Ответа не последовало, если не считать раската грома.

— Теперь я призываю и заклинаю тебя, Люцифуге Рофокале, явиться перед этим кругом именем Он… именем И, которые слышал и произносил Адам… именем Иот, которое Иаков знал от ангела в ночь своей борьбы и был освобожден от рук своего брата… Именем Агла, которое услышал Лот и был спасен вместе со своей семьей… именем Анехексетон, которое произнес Аарон и обрел мудрость… Именем Шенес Аматна, которое назвал Иошуа, и Солнце остановило свой ход… Именем Эммануел, которым три ребенка были спасены от пылающей печи… Именем Альфа-Омега, которое изрек Даниил и сокрушил Бела и дракона… Именем Зебаот, которое назвал Моисей, и все воды земли Египетской обратились в кровь… Именем Хагиос, Печатью Адоная, прочими именами: Иетрос, Атенорос, Параклетус… страшным Судным Днем… стеклянным морем перед лицом Всевышнего Властителя… Четырьмя животными перед престолом… всеми этими могущественными и священными словами, приди, и приди без промедления. Приди, приди! Аденай, царь царей повелевает тебе!

Наконец послышался… — и это был смех. Смех Того, что неспособно радоваться и смеется лишь потому, что в силу своей природы должно устрашать. Смех усилился, и Оно появилось.

Оно не стояло в Малом Круге и не вышло из Ворот, но вместо этого сидело на алтаре и беспечно болтало ногами с раздвоенными копытами. У него была козлиная голова с огромными рогами, корона, пылавшая, как факел, обычные человеческие глаза, звезда Давида на лбу, а также козлиные ноги. Туловище походило на человеческое, только очень волосатое и с черными крыльями, напоминавшими вороньи, которые росли из лопаток. Оно имело женские груди и огромный, стоявший торчком фаллос, который оно то и дело ласкало своими сложенными в молитвенном жесте ладонями. На мохнатых руках сквозь шерсть просвечивала татуировка: на одной — solve[101], на другой — cocyula[102]. У эр медленно опустился на одно колено.

— Adoramus te[103], Пут Сатанахиа, — сказал он, положив жезл на пол перед собой, — и еще раз… ave[104], ave.

— Ave, но почему ты приветствуешь меня? — проговорило чудовище низким голосом, одновременно загадочным и манерным, как у актеров-гомосексуалистов. — Ведь ты меня не звал.

— Нет, Бафомет, хозяин и гость. Я даже не пытался. Во всех книгах говорится, что тебя нельзя позвать и ты не являешься никогда.

— Ты звал Бога, он не явился. Меня невозможно обмануть.

Уэр опустил голову:

— Я совершил ошибку.

— Вот как? Однако всему предшествует начало. В конце концов, ты, вероятно, мог бы увидеть Бога. Но пока что вместо этого ты увидел меня. И всему есть также и конец. Я должен принести тебе благодарность. Хоть ты и червь, но благодаря тебе начался Армагеддон. Да будет сказано так во всех писаниях. Войди же подобно остальным, в Вечное Пламя.

— Нет! — закричал Уэр. — О Господи, нет! Еще не пришло время! Ты нарушаешь Закон! Ты же Антихрист…

— Мы обойдемся без Антихриста. В нем нет необходимости. Люди и так уже предались мне.

— Но… хозяин и гость… Закон…

— Мы обойдемся и без Закона. Разве ты не слышал? Те скрижали уже разбиты.

Уэр и отец Доменико затаили дыхание, но если Уэр собрался продолжать дискуссию, его опередили. Стоявший справа от Бэйнса доктор Гесс неожиданно выкрикнул:

— Я не вижу тебя, Козел!

— Замолчите, — крикнул Уэр, почти отвернувшись от видения.

— Я не вижу тебя, — упорно повторил Гесс. — Ты просто глупая зоологическая смесь. Тебя не существует, Козел. Убирайся! Кыш!

Уэр повернулся в своем круге карциста и, подняв двумя руками магический меч, замахнулся им на Гесса, однако в последний момент, очевидно, побоялся покинуть свой круг.

— Как любезно с твоей стороны, — усмехнулся дух, — что ты обратился ко мне вопреки правилам. Мы, конечно, оба понимаем, что правила существуют для того, чтобы их нарушать. Но твоя форма обращения не совсем удовлетворяет меня. Давай продолжим беседу, и я научу тебя хорошим манерам.

Гесс не ответил. Вместо этого он завыл по-волчьи и, опустив голову, бросился к алтарю. Козел Саббата разинул огромную пасть и проглотил Гесса, словно муху.

— Благодарю за жертву. Может, еще кого-нибудь? Тогда мне пора.

— Остановись, безумный и непокорный! — раздался справа от Бэйнса голос отца Доменико. В руках у монаха был какой-то лоскут. — Узри свое заблуждение, если ты решил не покоряться! Узри же Звезду Соломона, которая явилась перед тобой!

— Забавный монашек, я никогда не был в той бутылке!

— Умолкни и не двигайся, падшая звезда! Узри в моем лице экзорциста именем Октинимоес, коего среди неправды укрепил Господь Бог и сделал бесстрашным. Именем Господа Батала, поразившего Абрана и Абетра, обрушившегося на Берора!

Козел Саббата смотрел сверху вниз на отца Доменико почти ласково. Побагровев, отец Доменико извлек из-под своего одеяния распятие и направил его на алтарь, как меч.

— Изыди в Преисподнюю, нечистый! Во имя Господа нашего, Иисуса Христа!

Распятие из слоновой кости внезапно разорвалось, осыпав одежду отца Доменико пылью. Он с ужасом смотрел на свои пустые руки.

— Слишком поздно, маг. Даже самые усердные старания твоих белых собратьев ни к чему не привели. И у Небесных владык тоже ничего не вышло. Поэтому мы свободно распространились по миру и никогда не вернемся обратно.

Огромная голова повернулась к Терону Уэру:

— Ты же — мой возлюбленный сын, и я тобой доволен. Я ухожу, чтобы присоединиться к моим братьям и завершить нашу работу. Но я вернусь за тобой. Я вернусь за всеми вами. Война уже завершена.

— Это невозможно! — воскликнул отец Доменико, несмотря на то, что его душила пыль от рассыпавшегося распятия. — Сказано, что в этой войне вы непременно будете побеждены и закованы в цепи!

— Конечно. Но о чем это говорит? В любой войне каждая из противоборствующих сторон утверждает, что победит именно она. И первой может оказаться лишь одна из них. Решающее значение имеет последняя битва, а не пропаганда. Вы совершили ошибку — и, ох, как вы поплатитесь!

— Одну минуту… пожалуйста, — пробормотал отец Доменико. — Будьте любезны… Я вижу, что мы ошиблись… Не могли бы вы сказать, в чем мы ошиблись?

Козел усмехнулся, произнес два слова и исчез.

Начинался рассвет, багровый, тревожный, безрадостный и бесконечный. Город, который был виден из окна Уэра, в потоках холодной лавы медленно сползал к морю, но море исчезло. Отец Доменико еще несколько часов назад уверял, что оно отступило и больше уже не вернется, разве только как цунами после Коринфского землетрясения. Опустошение распространялось повсюду вне ритуальных кругов. Внутри них последние маги ждали, когда новые Властители придут за ними.

Очевидно, ждать осталось недолго. В их умах и сердцах эхом отзывались те три последние слова. Мир без конца. Конец без мира.

Бог умер.

ДЕНЬ ПОСЛЕ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЯ

(роман)

Часть I

Узнав такое, можно ли простить?

Т. С. Элиот «Дерево гнева».

Горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!

Откровение, 8:3.

1

Падение Бога поставило Уэра в весьма незавидное положение, хотя и едва ли одного его. Но он сам послужил тому причиной — если столь глобальное событие вообще может иметь какую-нибудь причину, кроме первой. И как черный маг он слишком хорошо знал победителя, чтобы ожидать от него благодарности.

С другой стороны, также не имело никакого смысла утверждать, что он напустил на мир сорок восемь демонов высокого ранга только по заказу клиента. Ад был несгораемой Александрийской библиотекой таких уловок — и, кроме того, если бы даже У эр имел идеальное оправдание, все равно нигде уже не осталось правосудия. Судья умер.

— Когда же он, черт возьми, вернется? — раздраженно спросил Бэйнс, клиент. — Скорее бы уж покончить с этим. Ожидание хуже всего.

Отец Доменико отвернулся от окна, которое было разбито ударной волной после взрыва термоядерной бомбы в Риме. До сих пор монах смотрел на оплавившиеся дома и лавки бывшего Позитано, который теперь оказался на дне отступившего моря. Если море вернется, это будет рекордное по силе цунами, возможно, даже достигнет стоящего на утесе палаццо Уэра.

— Вы не понимаете, что говорите, мистер Бэйнс, — сказал белый маг. — Теперь ничто не может быть закончено. Мы на пороге вечности.

— Вы знаете, что я имею в виду, — проворчал Бэйнс.

— Разумеется, но на вашем месте я был бы благодарен за передышку… Однако странно, что он не возвращается. Может быть, ему все-таки что-то помешало — или кто-то.

— Он сказал, что Бог умер.

— Да. Но ведь он — отец лжи. Как вы полагаете, доктор Уэр?

Уэр не ответил. Особа, о которой они говорили, являлась, конечно, не самим Сатаной, но его помощником, который откликнулся на зов Уэра — князем по имени Пту Сатанахиа, или Бафомет, Козел Саббата. Что касается вопроса, то Уэр просто не знал, как на него ответить. Было унылое утро дня после Армагеддона, а Козел обещал явиться за всеми четырьмя людьми, оставшимися в лаборатории черного мага, ровно на рассвете — словно подчиняясь условию, которое поставил Уэр выпускаемым им демонам; однако Бафомет не возвращался.

Бэйнс окинул взглядом разоренную лабораторию:

— Я не понял, что он сделал с Гессом?

— Проглотил, — ответил Уэр. — Вы же видели. Не надо было выходить из круга.

— Но он действительно съел его? Или это было… э-э… символически? Неужели Гесс теперь действительно в Аду?

Уэр не имел ни малейшего желания вмешиваться в дискуссию, которую сразу понял как последнюю жалкую попытку Бэйнса найти рациональный выход из роковой ситуации; однако отец Доменико сказал:

— Существо, называвшее себя Баламутом, сообщило Льюису, что демоны пожирают души. Но едва ли это конец. Вероятно, вскоре нам представится возможность узнать о подобных вещах гораздо больше, чем мы бы хотели.

Он рассеянно стряхнул с себя остатки пыли от распятия. Уэр взглянул на монаха с ироническим изумлением: его Бог умер, его Христос рассеялся, как миф, его душа, очевидно, также проклята, как души Уэра и Бэйнса, — и тем не менее он все еще интересуется полусхоластической болтовней. Впрочем, Уэр всегда считал, что белая магия привлекала людей только с невысоким интеллектом, не говоря уже о вдохновении.

Но куда же делся Козел?

— Интересно, куда делся мистер Гинзберг? — спросил отец Доменико, словно пародируя мысленный вопрос черного мага. Уэр снова пожал плечами. В последнее время он совсем забыл про секретаря Бэйнса. Правда, Гинзберг изъявлял желание стать учеником, но он хотел обучиться Ars magica в основном для того, чтобы иметь достаточное количество любовниц, и даже при нормальных обстоятельствах его опыт с помощницей Уэра Гретхен, которая на самом деле была суккубом, очевидно, умерил энтузиазм Гинзберга. Во всяком случае, какой прок от такого ученика теперь?

Похоже, Бэйнс, как и Уэр, не ожидал такого вопроса.

— Джек? — переспросил он. — Я послал его укладывать наши вещи.

— Укладывать вещи? — удивился Уэр. — Вы полагаете, что сможете уйти отсюда?

— Я полагаю, что это весьма маловероятно, — спокойно ответил Бэйнс, — но если возможность представится, я не хочу оказаться неподготовленным.

— И куда же вы полагаете направиться, чтобы скрыться от Козла?

Ответа, конечно, не требовалось. Уэр вдруг почувствовал под ногами дрожание паркетного пола. Когда оно усилилось, к нему присоединился слабый, но довольно угрожающий шум в воздухе.

Отец Доменико поспешно бросился к окну, Бэйнс сделал то же. Уэр неохотно последовал за ними.

У горизонта была видна стена вспененной воды, приближавшейся со сверхъестественной медлительностью. Это возвращалась вода Тирренского моря, ушедшая вчера после коринфского землетрясения, которое, вероятно, произошло также не без участия демонов; впрочем, последнее обстоятельство едва ли имело теперь какое-то значение. В любом случае, нарушенное равновесие неумолимо восстанавливалось.

Козел по непонятной причине задерживался… зато цунами не заставило себя ждать.

То, что некогда было комнатой Джека Гинзберга в палаццо, теперь выглядело скорее как кабинет доктора Калигари. Все оконные рамы, все углы, все стены занимали ненормальное положение; куда бы ни встал Джек, всюду он ощущал себя так, словно попал в какой-то четырехмерный куб — впрочем, грани этого гиперкуба покрылись трещинами, не поддающимися никакому геометрическому описанию. Оконные стекла отсутствовали, с потолка капало; пол покрылся осыпавшейся штукатуркой, битым стеклом и прочим мусором; в туалете беспрерывно шла вода, словно собираясь затопить весь мир. Кровать с сатиновыми простынями была засыпана известкой, и когда он достал из шкафа свои прекрасные костюмы, тщательно выбранные из «Плэйбоя», с них посыпалась пыль, как из грибов-дождевиков.

Одежду пришлось разложить на кровати, хотя она казалась лишь не намного чище, чем остальные доступные плоские поверхности. Он обтер чемодан носовым платком, который затем выбросил в окно, и принялся укладывать вещи, стараясь как можно лучше их встряхивать.

Впрочем, однообразная работа помогла немного успокоиться. Нелегко размышлять об этом безысходном положении, искать другие точки зрения. Неизвестно даже, кого винить. В конце концов, о страстном влечении Бэйнса к разрушительной деятельности Джек знал уже давно и сам помогал шефу, не считая его безумцем. Такое влечение вообще довольно широко распространено: дайте инженеру кусок динамита, и он во имя прогресса сравняет горы с землей или покроет полстраны бетоном, исключительно ради своего удовольствия. Бэйнс принадлежал к числу таких маньяков, только имел еще много денег, и, в отличие от остальных, он всегда честно признавал, что любит шум и разрушение. И вообще руководство крупных фирм, по крайней мере, в Штатах, состоит сплошь из людей, которые любят свой бизнес и не интересуются больше ничем, кроме кроссвордов или рисунков из цифр.

А Уэр? Что он сделал? Погубил себя своим же искусством, — очевидно, таков единственный способ превратить жизнь в произведение искусства. В отличие от этого идиота Гесса, он знал, как защититься от некоторых неприятных последствий своего фанатизма, хотя, в конце концов, также оказался лишь слепым самоубийцей. Уэр пока жив, а Гесс умер — если его душа не продолжает жить в Аду, — но различие между ними непринципиально. Они принадлежат к одному типу. Уэр не напрашивался на заказ к Бэйнсу; он только надеялся использовать этот заказ, чтобы умножить свои знания; так же, как Гесс использовал Бэйнса; так Бэйнс использовал Гесса и Уэра, чтобы удовлетворить свои деловые и эстетические потребности; как Уэр и Бэйнс использовали организаторские способности Джека и его увлечение сексом; и сам Джек уже устал использовать их всех.

Они стали вещами друг для друга, иначе и быть не могло в мире, где царят вещи. (Исключение, пожалуй, составляет отец Доменико, чье желание уберечь всех от совершения чего-либо, главным образом, путем выкручивания рук — типичная ограниченная позиция мистиков, которая представляет собой вопиющий анахронизм в современном мире и заведомо неэффективна). И на самом деле едва ли кто-нибудь из них, даже отец Доменико, совершил ошибку. Просто их предали. Все их планы косвенным образом зависели от существования Бога — даже Джеку, который прибыл в Позитано как атеист, пришлось-таки в Него уверовать — ив последний решающий момент оказалось, что Его больше нет. И если кто-то и совершил ошибку, то это, конечно, Гесс.

Джек закрыл чемодан. Послышался какой-то шорох, потом другой, более слабый звук — нечто среднее между тихим покашливанием и кошачьим чиханием. Джек застыл, боясь пошевелиться: он очень хорошо знал, что означает этот звук. Но игнорировать его не имело смысла, и Джек наконец обернулся.

Как прежде, на пороге стояла девушка, и, как прежде, она выглядела иначе, чем при всех предыдущих встречах. На Джека всегда сильное впечатление производило то, что во всех своих обличьях она сохраняла некоторые общие черты, и все же каждый раз напоминала ему кого-то другого, очень знакомого — он ни разу не смог догадаться, кого именно. Она всегда одновременно играла роли любовницы, рабыни и незнакомки. Уэр иронично называл ее «Гретхен», «Гретой» или «Ритой», и ее можно было вызвать словом «Казотта», но на самом деле она не имела ни имени, ни даже пола, и по очереди служила то суккубом для Джека, то инкубом для какой-то ведьмы на другом конце света. Казалось, такое положение вещей могло бы возмутить Джека, который отличался большой щепетильностью в подобных делах. На самом деле, оно возмущало его… незначительно.

— Ты не радуешься мне, как прежде, — сказала она.

Джек не ответил. На сей раз ему опять явилась стройная блондинка, выше его ростом, с длинными распущенными волосами. На ней были черное шелковое сари с золотой оторочкой, которое оставляло одну грудь обнаженной, и золотые сандалии, но никаких драгоценностей. Среди всего этого мусора она выглядела удивительно свежей и чистой, словно только что вышла из ванны, прекрасная, чарующая, ужасная и неотразимая.

— Я думал, ты можешь приходить только ночью, — пробормотал он наконец.

— О, те старые правила больше не имеют значения, — ответила она и, словно чтобы доказать свои слова, переступила порог даже без приглашения, тем более троекратного. — И ты уходишь. Мы должны еще раз совершить таинство, прежде чем ты уйдешь, и ты должен в последний раз одарить меня своим семенем. Оно не очень-то сильное, и моя клиентка пока что разочарована. Иди же, коснись меня, войди в меня. Я знаю, ты этого хочешь.

— В такой обстановке? Ты, наверно, сошла с ума.

— Я не могу сойти с ума: у меня нет ничего кроме разума, кем бы я тебе ни казалась. Но я не могу быть ужасно любезной, как ты видел и увидишь опять.

Она взялась за чемодан, который остался незапертым, сняла его с кровати и положила на пол. Похоже, это ей не стоило ни малейших усилий, хотя чемодан казался тяжеловатым даже Джеку. Потом она подняла руку — и вместе с ней открытую заостренную грудь, одним движением распахнула и сбросила сари и легла, обнаженная, на засыпанную известкой кровать, словно живое воплощение сладострастия.

Джек просунул палец под воротник своей рубашки, хотя тот оказался расстегнутым. Не хотеть ее было невозможно, и в то же время Джеку отчаянно хотелось бежать; к тому же Бэйнс ждал его, и у Джека всегда хватало здравого смысла не развлекаться в рабочее время.

— Я думал, ты вместе со своими приятелями поднимаешь Ад, — сказал он сухо.

Девушка внезапно нахмурилась, как в тот момент после их первой ночи, когда она решила, будто он дразнит ее. Ее ногти, словно независимые существа, медленно впивались в ее плоский живот.

— Ты думаешь, что спал с падшим серафимом? — проговорила она. — Я не принадлежу к Чинам, которые ведут войну; я делаю только то, что омерзительно даже проклятым. — Потом, столь же неожиданно, она весело рассмеялась: — И к тому же я поднимаю не Ад, а Дьявола, потому что Ад я нахожу в себе. Знаешь ту историю Боккаччо?

Джек знал ее. Он знал все истории подобного рода: и его Дьявол, несомненно, поднялся. Пока он еще стоял в нерешительности, послышался отдаленный грохот, почти неуловимый, но почему-то казавшийся необычайно мощным. Девушка повернула голову к окну, также прислушиваясь; потом она снова раздвинула колени и раскинула руки.

— По-моему, тебе лучше поторопиться, — сказала она.

С отчаянным стоном он повалился на колени и уткнулся лицом в ее лоно. Ее гладкие стройные бедра закрыли его уши, но, как он ни прижимался к прохладному податливому телу, шум возвращавшегося моря возрастал.

Так и вверху.

Haeresis est maxima opera maleficarum non credere[105].

Генрих Инститор и Якоб Шпренген. «Молот ведьм».

Неприятель, кем бы он ни был, очевидно, давно уже готовился поразить командный центр «Стратегической Воздушной Команды» под Денвером. В первые двадцать минут войны враг обрушил сюда целую серию ракет с разделяющимися водородными боеголовками. Город, конечно, просто испарился, и обширное плато, на котором он стоял, теперь представляло собой лишь изборожденный глубокими лощинами остекленевший радиоактивный гранит. Но Центр был хорошо укреплен и располагался более чем в миле от поверхности. Все, кто в нем находился, испытали шок и временно оглохли; некоторые получили переломы и более мелкие травмы, одного контузило; но, в целом, руководители Центра могли бы доложить, что «потери минимальны», если бы было, кому докладывать.

По вопросу об идентификации противника возникли некоторые разногласия. Генерал Д.Уиллис Мак-Найт, знавший о «Желтой опасности» с детства, когда читал «Америкэн Уикли» в Чикаго, оказывал предпочтение китайцам. Из двух его главных специалистов один, уроженец Праги, доктор Джеймс Шатвье, крестный отец селеновой бомбы, почти с тех же пор видел у себя под кроватью русских.

— О чем тут спорить? — говорил Джоан Белг. Как бывший питомец Кооперации РЭНД, он полагал, что все возможно, но не хотел тратить время на бессмысленные спекуляции. — Мы всегда можем запросить компьютер: у нас, очевидно, уже достаточно данных. Но не думаю, что это имеет большое значение с тех пор, как мы разделали и русских, и китайцев.

— Нам уже давно известно, что первыми начали китайцы, — заявил генерал Мак-Найт, вытирая пыль с очков носовым платком. Это был невысокого роста худощавый выпускник Военно-Воздушной Академии, — из того класса, который уже не пользовался шпаргалками на экзаменах, — почти лысый в свои сорок восемь лет; без очков он удивительно напоминал рака. — Они сбросили тридцать мегатонн на Формозу, якобы в качестве эксперимента.

— Смотря что считать началом, — возразил Белг. — Такое уже было: ранг двадцать один, уровень четыре — локальная ядерная война. Только китайцев с китайцами.

— Но мы были связаны с ними договором, не так ли? — заметил Шатвье. — Президент Энью сказал в ООН: «Я — формозец».

— Это не имеет никакого значения, — сказал Белг с раздражением. Он считал, и не собирался скрывать свое мнение, что Шатвье хотя и выдающийся физик, но во всех остальных делах — совершенный олух. Во всяком случае, Белг встречал лучшие головы в кондитерской своего отца. — Эскалация конфликта приняла почти экзистенциальный характер примерно в течение последних восемнадцати часов. Вопрос В том, насколько далеко он зашел. Вполне возможно, что мы имеем лишь уровень шесть, центральную войну — может быть, даже не более чем Ранг тридцать четыре, вынужденная обезоруживающая атака.

— Вы считаете уничтожение Денвера вынужденным? — спросил генерал.

— Возможно. Они могли бы разделаться с Денвером одной боеголовкой, но вместо этого выпустили по нему целую обойму. Значит, они целили в нас, а не в город. Наш ответный удар не мог быть превентивным, поэтому он был рангом ниже, что, как я надеюсь, они заметили.

— Они снесли Вашингтон, — вставил Шатвье, сложив толстые ладони. Когда-то он был худым, но после того, как стал консультантом правительственного уровня, потом разработчиком концепции массированного ответного удара и, наконец, популярной личностью, к его распухшему от мозгов лбу добавилось основательное брюшко, так что теперь он выглядел как карикатура на германского филолога прошлого столетия. Белг сам имел склонность к полноте, однако, боязнь мочекаменной болезни удерживала его на умеренной диете.

— Удар по Вашингтону, скорее всего, не был направлен против гражданского населения, — сказал Белг. — Правительство противника, естественно, становится целью номер один. Однако, генерал, все произошло так быстро, что едва ли кто из правительства имел шансы достичь убежищ. Теперь вы вполне можете стать президентом того, что еще осталось от Соединенных Штатов, и значит, вы можете вести новую политику.

— Верно, — согласился Мак-Найт. — Верно, верно.

— В таком случае, как только восстановится связь с внешним миром, мы должны выяснить некоторые факты. В частности, достигла ли эскалация максимального уровня: если да, то планета будет необитаемой. В живых останутся лишь те, кто, как мы, находится в укрепленных убежищах, и единственная политика, которая нам понадобится, будет заниматься расчетом количества консервированных бобов.

— По-моему, это слишком пессимистично, — возразил Шатвье, наконец поднявшись с кресла, в которое его усадили после неудачного падения. Оно было не очень удобным, но компьютерный зал, где они все находились в момент нанесения удара, не предназначался для комфортного отдыха. Шатвье заложил большие пальцы за лацканы своего лишенного знаков отличий пиджака и нахмурился.

— Земля — большая планета, и если мы не сможем заселить ее, наши потомки сделают это.

— Через пять тысяч лет?

— Вы предполагаете, что использовались углеродные бомбы. Такое грязное оружие уже устарело. Вот почему я так настаивал на селеновой цепи распада; все изотопы селена обладают высокой токсичностью, но у них очень короткое время полураспада. Селеновая бомба — самое гуманное оружие.

Шатвье физически не мог ходить, но он начал кое-как переступать с места на место, в очередной раз излагая одну из своих популярных журнальных статей. Белг принялся забавляться своими пальцами с нарочитым безразличием.

— Мне иногда приходит в голову, — продолжал Шатвье, — что открытие ядерного оружия предопределено свыше. Заметьте: естественный отбор перестал играть существенную роль для человечества, с тех пор как оно установило контроль над окружающим миром и начало заботиться о жизни своих слабых представителей, что дало возможность сохраняться дефектным генам. Поскольку естественный отбор прекратился, осталась единственная форма давления на вид — мутации. Искусственная радиоактивность, в том числе, конечно, и радиоактивные осадки могут явиться ниспосланным свыше путем восстановления эволюции человека… скажем, в направлении некоего высшего существа, которое мы даже не способны себе представить, или даже к некоему унитарному разуму, который будет единым с Богом, как предсказывает Тейяр де Шарден… — В этот момент генерал заметил, чем занимается Белг.

— Факты — вот, что нам нужно, — сказал он. — Тут я согласен с вами, Белг. Но большая часть наших коммуникаций вышла из строя, и, возможно, компьютер тоже получил повреждения. — Он кивнул в сторону инженеров, которые суетились вокруг РАКДОМАКа. — Я, конечно, распорядился, чтобы им занялись.

— Вижу, но нам еще нужно выяснить наиболее важные вопросы. Продолжаются ли еще боевые действия? Если они закончились или, по крайней мере, приостановились, достаточно ли разумен противник, чтобы не возобновить их? И далее, каковы масштабы внешних разрушений? Для этого нам понадобятся визуальные данные — вероятно, некоторые спутники еще на орбите, но нам не помешали бы и съемки с более близкого расстояния, если сохранилось какое-нибудь местное телевидение.

— И если вы теперь Президент, генерал, готовы ли вы вести переговоры с сохранившимся противником в Советском Союзе и Народной Республике?

— В компьютере должны быть запрограммированы возможные варианты действий в зависимости от той или иной ситуации, — ответил Мак-Найт. — Если машина будет пригодна только для игр, зачем тогда она нам? Или вы опять вводили меня в заблуждение?

— Разумеется, я не вводил вас в заблуждение. Меня не привлекают такие игры, где ставкой служит моя жизнь. Конечно, у нас есть альтернативные проекты, я сам разрабатывал большинство из них, хотя и не занимался программированием. Но никакая программа не способна учесть все факторы. Это дело руководителя. Программирование на машине возможных вариантов известных сражений, — к примеру, Ватерлоо без геморроя Наполеона или без героизма британских сквайров, — показало, что «предсказанные результаты» могут существенно расходиться с историческими. Компьютеры рациональны, люди нет. Вспомните Энью. Вот почему я задал вам свой вопрос, на который, кстати, вы еще не ответили.

Мак-Найт подобрался и снова надел очки:

— Я готов вести переговоры, — сказал он. — Со всеми. Даже с чинками.

2

Рима больше не существовало, как и Милана. А также Лондона, Парижа, Берлина, Бонна, Тель-Авива, Каира, Эр-Рияда, Стокгольма и многих менее известных городов. Кроме того, согласно данным, полученным со спутников, удлиненные сигарообразные облака радиоактивности вследствие вращения Земли перемещались главным образом в восточном направлении, поражая и союзников и противников. Подобные же облака, сея смерть, двигались из Европейской части СССР на Сибирь и Китай; из Китая — на Японию, Корею и Тайвань. После гибели Токио радиоактивные осадки выпали лишь над частью Тихого океана (очевидно, заразив его обитателей). Гавайи каким-то образом уцелели. Избежала прямого радиоактивного заражения и часть западного побережья Соединенных Штатов.

Это было просто удачей, потому что Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Портленд, Сиэтл, Спокан — все пострадали так же, как и Денвер, Сент-Луис, Миннеаполис, Чикаго, Нью-Орлеан, Кливленд, Детройт и Даллас. При таких обстоятельствах едва ли не серьезное значение имело то, что Питтсбург, Филадельфия, Нью-Йорк, Сиракузы, Бостон, Торонто, Балтимор, Вашингтон получили прямые попадания, поскольку даже без этих бомб восточная треть континентальных Соединенных Штатов осталась бы совершенно необитаемой в течение по крайней мере пятнадцати лет. В настоящий момент, во всяком случае, там бушевало огромное пламя, и в тех местах, где прежде были города, выявлялись лишь области повышений радиации. Северо-запад находился примерно в таком же состоянии, хотя на Западном побережье вообще упало гораздо меньше ракет. Конечно, небо над всем миром заволокло черным дымом, потому что леса Европы и северной Азии тоже пылали. За этой пеленой смерть продолжала свою неумолимую работу.

Такие данные удалось получить, конечно, лишь благодаря компьютерному анализу. Хотя на спутниках имелись телекамеры, они даже в ясный день не позволяли установить, осталась ли на Земле хотя бы разумная жизнь. Над Африкой, Южной Америкой, Австралией и американским юго-западом небо было чище, но эти регионы не представляли стратегического интереса — как и прежде.

Наземные телекамеры сохранились в основном лишь в тех районах, где, по-видимому, ничего не происходило, хотя улицы городов опустели и немногие попавшие в объектив люди выглядели напуганными. Картины, полученные вблизи мест, подвергшихся бомбардировке, оказались фрагментарными, искаженными различными помехами и малопонятными — бессвязная последовательность образов, как в ранних сюрреалистических фильмах, где невозможно определить, что здесь пытался изобразить режиссер, некую историю или лишь психическое состояние.

Одинокий телеграфный столб, совершенно обгоревший; целый ряд таких столбов, вырванных из земли, но все еще соединенных проводами. Пустыня битого кирпича; посреди стоит железобетонная труба, почти невредимая, только поверхность немного попорчена жаром и песком, который нес ураганный ветер. Здания, все покосившиеся в одну сторону — очевидно, также от ветра. Остатки завода: несколько бывших зданий без крыш, без стен — одни кривые каркасы. Сгоревшие автомобили ровными рядами на стоянке, газохранилище, разбитое и сгоревшее несколько часов назад.

Стена железобетонного здания, без окон, потрескавшаяся и немного покосившаяся под действием ударной волны. Когда-то здание было выкрашено в серый или другой темный цвет, но теперь краска облупилась; только в одном месте, где у стены стоял человек, она сохранилась — тень, которую уже никто не отбрасывает.

Тому испарившемуся человеку повезло. Здесь же стоял другой, оказавшийся в более прохладной зоне: очевидно, он посмотрел на вспышку, и его глаза превратились в темные впадины: он стоял, согнув ноги и немного отставив руки от туловища, напоминая пингвина; вместо кожи его обнаженное тело покрывала обуглившаяся корка, из трещин сочились кровь и гной.

Грязная оборванная толпа, мчавшаяся по дороге, заваленной камнями, завывая от ужаса, — хотя камера передавала только изображение: впереди всех — безволосая женщина с охваченной пламенем детской коляской. Человек, которому как будто срезало кожу на спине падавшими стеклами, терпеливо работал деревянной лопатой для снега возле огромной кучи битого кирпича. Судя по всему, здесь стоял большой дом…

Были и другие.

Шатвье произнес длинную фразу по-чешски. Тем не менее ее содержание казалось достаточно ясным. Белг пожал плечами и отвернулся от экрана.

— Довольно жутко, — сказал он. — Однако в целом разрушений меньше, чем можно было ожидать. Очевидно, мы имеем Ранг тридцать четыре — не выше. С другой стороны, похоже, основные военные объекты сохранились. Возможно, тут и есть какой-нибудь стратегический смысл, но я, признаться, его не вижу. Генерал?

— Абсурд, — отозвался Мак-Найт. — Явный абсурд. Никто не разгромлен полностью. И тем не менее боевые действия как будто закончились.

— У меня сложилось такое же впечатление, — согласился Белг. — Кажется, какого-то фактора не достает. Мы можем поставить задачу компьютеру найти аномалию. К счастью, она должна быть крупной, но, поскольку я не могу сказать машине, какого рода аномалию она должна искать, поиск займет много времени.

— Сколько? — спросил Мак-Найт, проводя пальцем за воротом рубашки. — Если чинки начнут опять…

— Примерно через час посла того, как я сформулирую вопрос и Чиф Хэй его запрограммирует; это займет, э-э, скажем, два часа минимум. Но я не думаю, что нам стоит беспокоиться о китайцах: согласно нашим данным, та первая тайваньская бомба — наибольшая из всех, которые они взрывали, и, похоже, более крупной у них нет. Что касается остальных, то, как вы сейчас сами сказали, все каким-то образом остановилось. Нам очень важно знать, почему.

— Ладно, тогда приступайте.

Вместо двух часов программирование растянулось на четыре. Потом компьютер работал в течение девяноста минут, не выдавая никакого ответа. Чиф Хэй предусмотрительно запретил машине давать ответ «Данные недостаточны», поскольку новые данные приходили со все возрастающей скоростью, по мере того как восстанавливались внешние коммуникации; в результате компьютер резюмировал проблему каждые три-четыре секунды.

Мак-Найт использовал это время для того, чтобы отдать распоряжения о проведении ремонтных работ и оценке имеющихся ресурсов, а затем приступил к поискам — также через компьютер, но с использованием лишь двух процентов его мощности — кого-нибудь из высших руководителей, умудрившихся остаться в живых. Белг подозревал, что Мак-Найт действительно хотел их найти. Он мог быть генералом, но для него было бы затруднительно занять пост президента, даже при столь резко сократившемся населении и упростившихся экономических и внешнеполитических проблемах. Приказать младшим офицерам, чтобы они приказали сержантам, чтобы те приказали рядовым заменить разбитые флуоресцентные лампы, — это он мог и сам. Но если бы понадобилось привести в полную боевую готовность и запустить ракеты или ввести в стране военное положение — тут он предпочел бы действовать по приказу свыше.

Сам же Белг скорее надеялся, что Мак-Найту не удастся найти персону более высокого ранга. Под руководством Мак-Найта Соединенные Штаты едва ли достигли бы впечатляющих результатов, но, с другой стороны, по-видимому, исключалась и возможность тирании. Кроме того, Мак-Найт очень зависел от своих гражданских советников, что сулило неплохие возможности. Оставалось только как-то избавиться от Шатвье.

Наконец зазвенел звонок компьютера, который стал печатать итоги. Белг начал читать с напряженным вниманием, а после первой страницы — с крайним изумлением. Когда вся бумажная лента вышла из принтера, он оторвал ее и бросил на стол, сказав Чифу Хэю:

— Задай вопрос еще раз.

Хэй вернулся к клавиатуре. Ему хватило десяти минут, чтобы переписать программу. Через две с половиной секунды после того, как он кончил, машина зазвенела, и длинные тонкие металлические пластинки забарабанили по бумаге. Процесс распечатывания всегда напоминал Белгу игру на пианино наоборот, где ноты превращаются в удары по клавишам. Только здесь получались, конечно, не удары по клавишам, а строчки печатного текста. Почти сразу стало ясно, что результат совершенно идентичен предыдущему. Между тем за спиной у Белга уже стоял Шатвье:

— Ну-ка, посмотрим, — сказал чех.

— Пока нечего смотреть.

— Почему же нечего? Идет распечатка, не так ли? И еще одна копия у вас на столе. Необходимо немедленно поставить в известность генерала.

Он взял длинную гармошку бумаги и начал читать. Белг никак не мог этому воспрепятствовать:

— Машина печатает абсурд, и я не хотел бы отвлекать генерала такой чепухой. Вероятно, после бомбардировки что-то испортилось.

Хэй отвернулся от пульта.

— Я ввел тестовую программу сразу после налета, доктор Белг. Компьютер работал нормально.

— Да. Но теперь не работает. Введи еще раз тестовую программу, найди неисправность и сообщи нам, сколько времени потребуется на ремонт. Если окажется, что нельзя доверять компьютеру, мы вообще останемся не у дел.

Хэй взялся за работу. Шатвье закончил чтение:

— Почему это абсурд? — спросил он.

— Совершенно невозможно — вот все, что я могу сказать. Прошло слишком мало времени. Если бы у вас было инженерное образование, вы бы поняли это сами. К тому же тут нет никакого смысла, ни военного, ни политического.

— Предоставим сделать вывод генералу.

Взяв ленту в охапку, Шатвье с торжествующим видом понес ее в кабинет к генералу, словно мальчишка, старающийся наябедничать директору школы о проступке своих товарищей. Белг пришел в ярость не только из-за бессмысленной траты времени; Шатвье вполне мог сказать Мак-Найту, что Белг не хотел докладывать о результатах анализа; но пока машина не исправлена, Белгу оставалось лишь следовать за Шатвье, чтобы объяснить свое поведение. Какого черта он научил чеха читать распечатки? Впрочем, их тесно связывала общая работа, и иного пути не было. Мак-Найт поначалу с большой подозрительностью относился к обоим. Шатвье прибыл из страны с коммунистическим режимом, и он долго объяснял, что его предок был французом, и его фамилия — лишь транслитерация французского. А Белга служба безопасности перепутала с неким Иоганом Готфридом Юльгом, забытым литератором XIX века, который перевел Арджи Борджи Хан «Садхи Кур», а также «Сказки» и другие произведения русского фольклора, так что Белгу тоже пришлось испытать унижение и признать, что его имя на самом деле еврейский вариант немецкого слова, означающего «бурдюк». Под надзором Мак-Найта оба все еще подозрительнх гражданских специалиста должны были либо сотрудничать, ибо занять не слишком высоко оплачиваемые университетские осты Белг догадывался, что Шатвье такое положение вещей нравится не больше, чем ему самому, но его меньше всего интересовало, что нравится или не нравится Шатвье, черт бы его побрал.

Полученный ответ не представлял собой шедевра анализа. Машина просто распознала аномалии в одном из последних сообщений. Ее интерпретация заставила Белга сделать вывод о неисправности; в отличие от Шатвье, он имел большой опыт работы с компьютерами в РЭНДе и знал, что если им не дать как следует прогреться или неправильно очистить от предыдущей программы, они могут выдавать совершенно параноидные фантазии.

В переводе с фортрана ответ гласил следующее: Соединенные Штаты подверглись не только ракетному удару, но и вторжению противника. Такое заключение было сделано на основании того, что спутник обнаружил в Мертвой Долине неизвестный объект (который еще вчера там отсутствовал), не являющийся естественным, и по своим размерам, форме и мощности напоминающий огромную крепость.

— Что уже не лезет ни в какие ворота, — добавил Белг после того, как дискуссия в кабинете Мак-Найта о возможности политической подоплеки загадочного феномена закончилась безрезультатно. — В случае воздушного десанта им пришлось бы доставать все материалы здесь. Если бы они приплыли морем, потребовалась бы перевозка грузов в глубь материка. В обоих случаях их действия не могли остаться незамеченными. И со стратегической точки зрения это чистое безумие: постройки типа крепости утратили свое значение с изобретением артиллерии, а самолеты сделали их бессмысленными. Расположение такого объекта в Мертвой Долине означает, что он господствует над весьма незначительной территорией и должен испытывать большие проблемы со снабжением — с самого начала он оказывается в естественной ловушке. И, наконец, каким образом он вырос за ночь? Я хочу спросить вас, генерал, могли бы мы построить нечто подобное за такое короткое время, даже в мирных условиях и в самом благоприятном месте? Я думаю, не могли бы. А если не могли бы мы, значит, не мог бы никто.

Мак-Найт снял трубку и быстро переговорил с кем-то. Поскольку телефон имел глушитель, Белг не слышал, что говорит генерал, но догадался, куда он звонит.

— Чиф Хэй говорит, что машина в полном порядке и результат анализа идентичен предыдущим, — сообщил Мак-Найт. — Теперь, очевидно, дело за рекогносцировкой (он произнес слово правильно, а на фоне его калифорнийского акцента прозвучало это довольно искусственно). Есть ли такой объект в Мертвой Долине или нет? Поскольку спутник смог обнаружить его, он должен иметь гигантские размеры. Не менее двадцати трех миль — даже город Сан-Антонио останется незамеченным, если не знаешь, на что смотришь.

Белг знал, что тут Мак-Найт говорит как специалист. До того как его назначили командующим стратегическим центром в Денвере, почти вся его служба была связана с различными аспектами воздушной разведки: даже подростком он участвовал в поисково-спасательных операциях Гражданского Воздушного Патруля, которые в то время особенно часто проводились во время пожаров и селей в районе Лос-Анжелеса.

— Я не сомневаюсь, что спутник обнаружил нечто, — сказал Белг. — Но он «видит», вероятно, лишь область высокой радиации, возможно, также готового излучения, а не оптический объект, тем более конструкцию. Мне кажется, речь идет об одной из разделяющихся боеголовок, которая сбилась с курса или была нацелена неточно с самого начала.

— Вполне вероятно, — согласился Мак-Найт. — Но к чему гадать? Очевидно, первым делом надо послать туда пикирующий бомбардировщик и получить фотографии и пентаграммы с малого расстояния. Примитивность сооружения, на что вы обратили внимание, похоже, указывает на китайцев, а у них нет радаров для малой высоты. С другой стороны, если самолет будет обстрелян, мы также получим кое-какие данные о противнике.

Белг вздохнул про себя. Пытаться сбить Мак-Найта с его навязчивой идеи — напрасный труд. Но, может быть, в данном случае она не принесет вреда; во всяком случае, предложение весьма разумное.

— Хорошо, — сказал он. — Один самолет — небольшая ставка. У нас еще останется, что проигрывать.

3

Самолет никто не атаковал, однако не все прошло гладко. Ни фотограф, ни механик, занятые своими приборами, почти не увидели цели, и пилот по той же причине видел не многим больше.

— Адская качка, — сообщил он на опросе после полета, происходившем за тысячу миль от Мертвой Долины, под Денвером. — А в районе объекта сильный восходящий поток, как было в Нью-Йорке, только похуже.

Но штурман, выполнив свою работу, от нечего делать посмотрел в иллюминатор и впал в шоковое состояние. Это был смуглый молодой парень из Чикаго, который выглядел так, будто его взяли в армию прямо из мафиозной семьи, но теперь он не мог сказать ничего кроме одной фразы, которая никак не шла дальше первого слога: «Дис… Дис…» Позднее он оправился от шока и смог рассказать об увиденном. Но пока что от него было мало толку.

Однако фотографии оказались достаточно четкими, кроме инфракрасных, которые не дали практически никакой информации. Сооружение имело форму правильного кольца, окруженного рвом, который — что казалось немыслимым в Мертвой Долине — был наполнен, хотя и черной, но, по-видимому, настоящей водой. От воды шел пар, тут же рассеиваясь в совершенно сухом воздухе. Сама конструкция представляла собой широкую стену, окружавшую участок земли добрых пятнадцати миль диаметром. Стена регулярно прерывалась башнями и другими постройками, — некоторые из них напоминали мечети. Все это ярко сияло, словно состояло из раскаленного докрасна железа, и спектрограф показал, что именно так оно и есть.

За стеной, как в лунном кратере, шли ряды террас. Первую, расположенную на уровне земли, усеивали небольшие прямоугольные предметы, которые, судя по данным спектографа, также состояли из раскаленного железа. Следующую террасу окаймляло нечто вроде еще одного рва, кроваво-красного и широкого, как река. За ней — что казалось еще более странным — начиналось кольцо густого леса такой же ширины, как река, переходившего далее в кольцо песков.

В лунном кратере здесь начинались бы предгорья центрального пика. Но на снимках вместо этого в центре сооружения зияла колоссальная черная дыра. Река прорезала с одной стороны лес и песчаную пустыню и огромным водопадом низвергалась прямо в дыру; здесь тьма смешивалась с туманом, и видимость сводилась к нулю.

— Что вы там говорили о постройке крепости за одну ночь, Белг? — мрачно усмехнулся генерал. — Никакая человеческая сила не способна сделать это!

— Никакая человеческая сила тут не действовала, — глухо проговорил Шатвье. Он обернулся к адъютанту, который принес фотографии, совсем молодому полковнику с коротко остриженными светло-русыми волосами, белым лицом и дрожавшими руками:

— Есть какие-нибудь крупные планы?

— Да, доктор. На самолете установлена автоматическая камера, которая снимала непрерывно. Вот один из лучших снимков.

Снимок, действительно, был превосходный. Нечто вроде высоких ворот замка в лучшем средневековом стиле. На стенах толпятся сотни темных фигур, три из которых, стоящие над самими воротами, смотрят вверх на самолет и видны с поразительной ясностью. Это гигантские обнаженные женщины с растрепанными, толстыми, как веревки, волосами и вытаращенными в безумной ярости глазами.

— Я так я думал, — кивнул Шатвье.

— Вы знаете их? — удивленно спросил Белг.

— Нет, но я знаю их имена: Алекто, Мегера и Тисифона.

— Хорошо, что среди нас есть, по крайней мере, один человек с европейским образованием. Я полагаю, наш расстроенный друг, штурман, — католик. Или был им. Во всяком случае, он совершенно прав: это Дис, крепость, окружающая Нижний Ад. А отсюда, очевидно, следует, что остальная часть Земли теперь является Верхним Адом, не только в переносном, но и в буквальном смысле.

— Очень интересно, — язвительно заметил Белг. — Неплохо будет, если хотя бы один из нас не потеряет головы. Меньше всего нам теперь нужно впадать в предрассудки.

— Если увеличить фотографию, я думаю, будет видно, что на головах у этих женщин на самом деле не волосы, а живые змеи. Не так ли, полковник?

— Э-э… доктор… похоже на то.

— Конечно. Это Фурии, которые стерегут врата Диса. Они — хранительницы Медузы Горгоны, которой, слава Богу, нет на снимке. Ров — не что иное, как Стикс: на первой внутренней террасе находятся горящие гробницы Ересиархов, а на следующей мы имеем реку Флегетон, Лес Самоубийц и Проклятый Песок — на него должен постоянно падать огненный дождь, но, я думаю, он не виден при солнечном свете. Мы также не можем видеть того, что расположено внизу, но вероятно, и там все точно соответствует описанию Данте. Толпа на башне над подъемным мостом состоит из демонов, не так ли, полковник?

— Сэр, мы не можем сказать, кем они являются. Мы предполагали, что они пришельцы с Марса или еще откуда-нибудь. Но у них у всех различная внешность.

Белг почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Я отказываюсь верить в эту галиматью, — заявил он. — Шатвье просто интерпретировал факты, основываясь на своем бессмысленном «образовании». Даже марсиане кажутся меньшим абсурдом.

— Что известно об этом Данте? — осведомился Мак-Найт.

— Итальянский поэт тринадцатого века…

— Начала четырнадцатого, — поправил Шатвье. — И не просто поэт. У него было видение Ада и Небес, благодаря чему он создал величайшую из когда-либо написанных поэм — «Божественную Комедию». Все, что мы видели на этих снимках, точно соответствует ее восьмой и девятой песням.

— Белг, постарайтесь найти экземпляр этой книги и заложите в компьютер, — распорядился Мак-Найт. — Сначала мы должны установить, действительно ли соответствие так точно. А потом уже можно будет думать о его значении.

— Компьютер, наверно, уже содержит ее в своей памяти, — сказал Белг. — Вся библиотека Конгресса и наша записаны на микрофильмах, — для самих книг у нас здесь не хватило места. Достаточно будет сказать Чифу Хэю, чтобы он включил в решаемую проблему новую информацию. Но я по-прежнему считаю это абсурдом.

— Нам нужно мнение компьютера, — заявил генерал. — Ваше, как оказалось, не так уж надежно.

— И еще одно, — добавил Шатвье, быть может, с несколько меньшим самодовольством, чем ожидал Белг. — Пусть Чиф Хэй включит в проблему все, что имеется в библиотеке о демонологии. Возможно, это нам понадобится.

Пожав плечами, Белг покинул кабинет: в компании сумасшедших… нормальным не останешься.

Всего несколько секунд потребовалось компьютеру, чтобы дать ответ:

«Древние тексты и произведения художественной литературы, привлеченные к решению проблемы, противоречат друг другу. Однако новые фактические данные точно соответствует некоторым из них, и приблизительно — большинству. Предположение о том, что сооружение в Мертвой Долине создано русскими, китайцами или какими-нибудь другими людьми, имеет наименьший уровень вероятности и может быть исключено из рассмотрения. Межпланетная гипотеза немного более вероятна. Вторжению с Венеры соответствуют некоторые фактические данные, такие, как огромная жара и наличие аномальных форм жизни, однако данная гипотеза не совместима с большинством архитектурных и других исторических деталей, а также с указанным уровнем технологии. Вероятность того, что сооружение в Мертвой Долине есть город Дис и что его внутренняя область является Нижним Адом, равна 0,9 при уровне значимости в 5 процентов, и, таким образом, эта гипотеза должна быть принята. Отсюда первое следствие: вероятность того, что только что закончившаяся война представляла собой Армагеддон, равна 0,9 при том же уровне значимости. Второе следствие — вероятность того, что силы Бога потерпели поражение в этой войне и что поверхность земли слилась с Верхним Адом, равна 0,999 при том же уровне значимости.»

— Ну что ж, это значительно проясняет ситуацию, — сказал Мак-Найт.

— Но, черт возьми! — такого просто не может быть! — воскликнул Белг в отчаянии. — Ладно, допустим, компьютер работает нормально, но ведь у него нет разума. Теперь он выдает только естественные следствия введенных в него средневековых суеверий.

Мак-Найт уставил свои рачьи глаза на Белга:

— Вы видели снимки. Они получены не из компьютера, не так ли? И не из старинных книг. Я думаю, нам лучше не лезть на рожон и решить, что делать дальше. Мы еще должны думать о Соединенных Штатах. Доктор Шатвье, у вас есть предложения? Это был плохой знак. Мак-Найт использовал почтительное обращение к одному из них только для того, чтобы показать свое нерасположение к другому, — хотя Белг и так уже не сомневался в своей опале.

— Я все еще в большом сомнении, — скромно начал Шатвье. — Прежде всего, если произошел Армагеддон, нас всех должны были призвать на суд; и в пророчестве явно ничего не говорится о победивших демонах, разбивающих лагерь на поверхности Земли. Если компьютер во всем прав, тогда либо Бог умер, как сказал Ницше, либо, как иногда острят, Он жив, но не хочет вмешиваться. В любом случае, я думаю, нам лучше не привлекать к себе внимание. Мы ничего не можем сделать со сверхъестественными силами; и если Он еще жив, битва, возможно, еще не кончилась. Здесь, я надеюсь, мы в относительной безопасности, и нам не стоит лезть в самое пекло.

— Вот тут вы заблуждаетесь, — энергично возразил Белг. — Представим на минуту, что эта фантазия отражает истинное положение вещей, — иными словами, что демоны оказались реальными и находятся в Мертвой Долине.

— Я не знаю, что можно считать «реальным» в данном контексте, — заметил Шатвье. — Их, конечно, можно видеть, но они, определенно, не принадлежат к тому же порядку реальности…

— Этот вопрос мы не можем сейчас обсуждать, — перебил Белг. Он очень хорошо знал, что вопрос, который поднял Шатвье, достаточно серьезен, Белг и сам был радикальным позитивистом. Но такие разговоры могли лишь сбить с толку Мак-Найта, а дело требовало сохранения определенности независимо от того, имело ли оно само какую-либо определенность или нет. — Видите ли, если демоны реальны, тогда они занимают пространство — время в реальной Вселенной. А это означает, что они существуют в некой энергетической системе Вселенной. Пусть они гуляют по раскаленному докрасна железу и живут с удобством в Мертвой Долине; это не более сверхъестественно, чем обитание бактерий в кипящих водах вулканических источников. Тут речь идет всего лишь о приспособлении. Но тогда мы можем узнать, что представляет собой энергетическая система демонов. Мы можем проанализировать ее работу, а после этого — атаковать их.

— Может быть, — кивнул Мак-Найт.

— Прошу прощения, — сказал Шатвье. — Но я думаю, мы должны действовать чрезвычайно осторожно. Тот, кто не воспитан в этой традиции, не представляет себе всех возможных опасностей. Я сам уже плохо помню…

— К черту ваше воспитание, — огрызнулся Белг. Но он и сам мог кое-что припомнить: безграничное гетто вдоль Ностранд Авеню; бородатые хасиды в меховых шапках и длинных одеяниях, гуляющие парами под облетающими вязами Гранд Сентрал Паркуэй; страх перед бандами подростков в темных тоннелях; бесконечные казуистические споры о мифах Талмуда и Мидрашима в душной шуле; женщины с двойными блюдами, спешившие подкормить своих нерадивых школяров; запах кошера[106], почти зловоние, по сравнению со всеми остальными американскими запахами; мать, грезившая тем, что Ханксли по милости Божьей также суждено стать святым человеком; и когда вместо этого он открыл для себя радости и печали земного мира, убежав от меховых шапок, запаха фаршированной рыбы и изнуренных любящих женщин, — страх перед гневом завистливого Бога. Но все это было много лет назад, и больше уже не вернется: он не допустит.

— О чем вы говорите? — осведомился Мак-Найт. — Будем ли мы что-нибудь делать или нет и, если будем, что именно? Переходите к делу.

— С моей точки зрения, — сказал Шатвье, — если вся демонология действительно имеет место или, иными словами, истинна, тогда истинны и христианские мифы, хотя не все точно соответствует предсказанию. А отсюда следует, что существует такая вещь, как бессмертная душа, или, может быть, следует сказать, что мы имеем бессмертную душу и должны принять ее к сведению, прежде чем совершать поспешные действия.

Похоже, забрезжил какой-то свет. Белг почувствовал большое облегчение. Христианские мифы не имели к нему отношения, по крайней мере, прямого. И если они рассматривались лишь как правила некой игры, он ничего не имел против.

— Но в таком случае, — возразил он, — я не думаю, что у нас есть возможность остаться посередине. Правила игры требуют, чтобы мы встали на ту или иную сторону.

— Вот это правильно, черт побери, — оживился Мак-Найт. — И, в конце концов, наше дело правое. Не мы начали войну, а чинки.

— Именно так, — подтвердил Белг. — Нас вынудили к самообороне. И я полагаю, сейчас не время думать о том, что с нами произойдет в загробной жизни, о которой мы не имеем сведений, — пока мы еще живем здесь, рано считать, будто все кончено. Может быть, эта война и метафизическая. Но мы по-прежнему живем в некой физической Вселенной. Рациональная Вселенная расширилась, но не исчезла. Так давайте узнаем о ней больше.

— Хорошо, — сказал Мак-Найт. — Но как? Я спрашиваю и не могу добиться от вас ничего, кроме философских рассуждений. Какие действия вы предлагаете?

— У нас еще остались ракеты?

— Вероятно, около дюжины пяти- и десятимегатонных и, конечно, старушка Момби.

— Белг, вы сошли с ума, неужели вы хотите предложить?..

— Подождите минутку, дайте мне подумать…

«Старушка Момби» представляла собой комплексный носитель с пятью стомегатонными боеголовками, каждая из которых могла сделать непригодной для жизни даже Луну. Такое оружие в настоящей ситуации конечно, не требовалось. Лучше придержать ее в резерве.

— Я думаю, мы должны провести одну небольшую акцию в Мертвой Долине. Вреда от этого будет, скорее всего, немного, а то и вовсе никакого, но мы получим кое-какую информацию. Когда облако поднимется, можно будет определить радиологические, химические и прочие характеристики объекта, а остальное уже дело компьютера. Эти демоны вторглись в реальный мир, и если мы можем их видеть и фотографировать, значит, теперь они обладают некоторыми из его свойств. Посмотрим, как они поведут себя, когда их припечет посильнее, чем раскаленным железом. Даже если они только немного вспотеют, мы сможем проанализировать и это!

— А что если они определят, откуда запущена ракета? — спросил Шатвье, но по выражению его лица Белг понял, что у чеха уже не осталось других аргументов.

— Тогда, наверное, нам конец. Но взгляните на их крепость. Едва ли они имели дело с настоящими боевыми действиями за последние шесть веков. Конечно, они обладают различными сверхъестественными силами, но им еще много предстоит узнать о естественных! Может быть, они еще до сих пор не встречали достойного противника, — и если Армагеддон еще не закончился, небольшое выступление на стороне нашего Создателя нам не помешает. Если Он еще с нами и всерьез заинтересован в победе, бездействие с нашей стороны принесет нам неприятности в дальнейшем, разумеется, если Он, в конце концов, победит. А если Его больше нет с нами, тогда мы должны, как говорится, помочь себе сами.

— Приступайте, — сказал генерал.

Белг кивнул и вышел из кабинета, отправившись на поиски Чифа Хэя. Он чувствовал, что в основном сумел восстановить свой престиж.

4

Позитано смыло гигантской волной, однако остатки палаццо Уэра все еще стояли на вершине утеса, словно древнеримские развалины.

В бывшей трапезной обвалился потолок, и розовая штукатурка разбила посуду У эра и засыпала диаграммы, оставшиеся после последнего обряда. Сверху еще продолжали сыпаться черепки и прочий мусор, поднимая облака едкой пыли навстречу теплому апрельскому радиоактивному дождю.

Уэр сидел на остатках алтаря среди разрушенных стен. Он испытывал очень сложные чувства, которые не мог бы объяснить даже самому себе. После стольких лет обучения суровой, не допускающей эмоций ритуальной магии казалось странным, что он способен вообще иметь какие-то чувства, кроме жажды знания. Теперь ему приходилось вновь познавать забытые ощущения, потому что его книга знаний, ради которой он продал душу, оказалась погребенной под тоннами грязи.

В некотором смысле он теперь стал свободным. После того как шок от удара цунами прошел и падали лишь отдельные куски штукатурки, Уэр, выбравшись из груды мусора, сразу направился к двери и вышел на лестницу, которая вела вниз в спальню. Но уже ниже третьей ступени всю лестницу заполняла вязкая грязь, морщившаяся и оседавшая по мере того, как из нее выходила вода. Книга Уэра осталась где-то внизу, и ей предстояло через много веков превратиться в окаменелость. «Ну и что, — думал он, — жизнь еще не кончилась. Разве нельзя начать все сначала?» Теперь вновь, все, что оказалось ложным, стерто, все мертвые знаки могут быть отвергнуты или возрождены. Немногим людям дано пройти через такое очищающее испытание, как полный крах всех замыслов.

Но потом он понял, что это тоже иллюзия. Он не освободился от прошлого, которое неумолимо диктовало свою волю. В любой момент мог явиться Козел Саббата. Уэр закрыл дверь на лестницу и, задумчиво дуя в белые усы, вернулся в лабораторию.

Отец Доменико уже устал — нельзя сказать определенно, что он потерял терпение — и от ожидания, и от бесплодных дискуссий о том, когда они придут и придут ли вообще, и он решил попытаться дойти до Монте Альбано и посмотреть, что осталось от школы белых магов. Бэйнс по-прежнему сидел в лаборатории, пытаясь узнать какие-нибудь новости с помощью маленького транзисторного приемника, который он так жадно слушал вчера, когда начали приходить сообщения о первых драматических последствиях Черной Пасхи, устроенной по его заказу Уэром. Однако теперь Бэйнс мог слышать лишь атмосферные помехи и изредка отдаленные голоса, говорившие на неведомых языках.

Здесь же находился и Гинзберг, как обычно, аккуратно одетый и потому выглядевший наименее пострадавшим из всех троих. Когда вошел Уэр, Бэйнс сунул приемник своему секретарю и направился к магу, проклиная попадавший под ноги мусор.

— Нашли что-нибудь?

— Кажется, я не лишился памяти, — ответил Уэр. — Несомненно, я еще способен заниматься магией, если достану из-под этого мусора свои инструменты. Другое дело, могу ли я работать. Условия резко изменились, и я даже не представляю себе, в какой степени.

— Ну, вы могли бы, по крайней мере, вызвать какого-нибудь демона и попытаться получить от него информацию. Похоже, больше спрашивать не у кого.

— Я вижу, мне придется говорить прямо. В настоящий момент я совершенно лишен возможности совершать магические действия, доктор Бэйнс. Очевидно, вы опять упускаете суть проблемы. Условия, на которых я вызывал демонов, утратили силу — я больше не могу ничего сделать для них; они теперь, очевидно, сами владеют большей частью мира. Если я попытаюсь вызвать их в такой ситуации, вероятно, ни один из них не ответит — и это, возможно, даже будет к лучшему, потому что я уже не в силах их контролировать. Они состоят почти из одной ненависти ко всем не-Павшим и всем, кто еще может быть спасен; но больше всего они ненавидят бесполезные орудия.

— Мне кажется, даже теперь мы все не так уже бесполезны, — сказал Бэйнс. — Вы говорите, что демоны овладели большей частью мира, но также очевидно, что они пока не овладеют им всем. Иначе Козел вернулся бы, как обещал, и мы были бы в Аду.

— Ад состоит из многих кругов. Вероятно, мы уже находимся на пороге первого — в Преддверии Бесполезности.

— Мы были бы гораздо глубже, если бы демоны контролировали ситуацию или если бы суд над нами уже закончился.

— Тут вы, несомненно, правы, — согласился Уэр, немного удивленный. — Но, в конце концов, им некуда торопиться. В прошлом мы могли бы спастись, покаявшись в последнюю минуту. Но теперь Бога нет и обращаться не к кому. Они заберут нас, когда захотят.

— Здесь я склонен согласиться с отцом Доменико. Мы не знаем этого наверняка: нам просто сказал Козел. Я признаю, что другие факты как будто говорят о том же; но все-таки он мог и наврать.

Уэр задумался. Дело тут, конечно, не во внешних обстоятельствах; они, несомненно, ужасны: ни один человек не способен справиться с ними, — и все-таки не выходят за пределы человеческого воображения. Это более или менее предсказуемые последствия Третьей мировой войны, которую Бэйнс сам активно подготавливал, до того как стал проявлять интерес к черной магии. С теологической точки зрения тут также нет ничего необычного: новая, но не существенно измененная версия Проблемы Зла, древнего вопроса о том, почему добрый и милосердный Господь допускает столько страданий невинных. Значения параметров немного изменились, но фундаментальное уравнение осталось прежним.

Тем не менее торговец оружием совершенно прав — так же, как и отец Доменико, — в том, что у них пока нет достоверной информации по самому важному вопросу.

— Мне бы не хотелось питать на этот счет какие-то иллюзии, — медленно проговорил Уэр. — Но с другой стороны, как известно, разочарование в Боге — тяжелейший грех. Что вы имеете в виду конкретно?

— Конкретного — пока ничего. Но допустим на минуту, что демоны еще не получили полную свободу действий — я, конечно, понятия не имею, чем она может быть ограничена — и что, следовательно, битва еще не завершена. В таком случае они могли бы воспользоваться чьей-нибудь помощью. Суда по тому, как много им уже удалось, в конце концов, они, скорее всего, победят, — и по своему опыту я знаю, что лучше всего оказаться на стороне победителей.

— Легкомысленно считать, будто триумф зла может принести кому-то выгоду. Зло просто бессмысленно, если ему не противостоит добро. Вы намереваетесь совершить последний шаг от Бога — это даже хуже, чем манихейство, это уже чистый сатанизм. Я общался с демонами, но никогда не поклонялся им и не хочу теперь начинать. Кроме того…

Внезапно из радиоприемника послышался резкий пронзительный звук, затем последовала немецкая речь. Уэр слышал голос достаточно хорошо, чтобы уловить сильный швейцарский акцент, но недостаточно хорошо, чтобы понять смысл. Он и Бэйнс сделали шаг к Гинзбергу, который слушал с напряженным вниманием и сделал им знак не двигаться.

Речь была прервана еще одним пронзительным звуком, после чего возобновились щелчки, треск и шум, словно от водопада.

— Это было «Радио Цюрих», — сказал Гинзберг. — В Штатах произошел взрыв водородной бомбы, в Мертвой Долине. То ли возобновилась война, то ли какая-то боеголовка взорвалась с запозданием.

— Хмм, — пробормотал Бэйнс. — Лучше уж второе, чем первое… хотя, если подумать, тут могут быть некоторые основания для оптимизма. Но пусть выскажется доктор Уэр, вы не закончили?

— Я хотел добавить лишь одно: в данной ситуации практически невозможно оказать помощь демонам. Они подняли оружие против всех, живущих на Земле, и мы не в состоянии помочь им перенести их войну на Небеса, если от Неба вообще что-нибудь осталось. Кое-кто из школы отца Доменико, вероятно, сумел бы проникнуть в аристотелевы сферы, — в чем я сомневаюсь, — но у меня это точно не получится.

— Последний взрыв наводит на мысль, что кто-то еще сражается, — заметил Бэйнс. — Если, конечно, это не какой-нибудь случайный взрыв. Мне кажется, что там действует Стратегическая Воздушная команда, вероятно, они обнаружили настоящего врага. У них есть под Денвером лучший в мире центр машинной обработки данных, и, кроме того, у Мак-Найта первоклассные помощники, в том числе и сам Джеймс Шатвье, и человек из РЭНДа, которого я пытался переманить к себе.

— Я пока не понимаю, причем здесь мы.

— Мы с Мак-Найтом хорошо знаем друг друга. Ом помог мне получить кое-какие заказы в министерстве обороны, и я собирался сделать его президентом «Консолидейтед Варфэр Сервис», о чем ему хорошо известно. Он прекрасно разбирается в своей области воздушной разведки, но иногда бывает чересчур прямолинеен. Если он бомбит демонов, я, вероятно, мог бы убедить его прекратить это.

— Возможно, — проговорил Уэр. — Но как вы доберетесь туда?

— «Радио Цюрих» еще действует. Значит, скорее всего, действует и их аэропорт. Джек может вести самолет, если понадобится, но, вероятно, в этом не будет необходимости: у нас есть большой офис в Цюрихе — фактически наша главная штаб-квартира, и я имею доступ к двум счетам в швейцарском банке, моему собственному и компании.

Мне лучше воспользоваться этими деньгами, пока какой-нибудь ловкач не сообразит занять хранилище с двадцатью тысячами ящиков консервированных бобов для своей семьи.

«Пожалуй, его план не лишен достоинств», — подумал маг. По крайней мере, можно будет избавиться, хотя бы временно, от Бэйнса, общество которого уже начало утомлять Уэра, а также от Джека Гинзберга, вызывавшего у Уэра отвращение. Тогда, конечно, рядом с ним не окажется ни одной живой души, если Козел все-таки явится сюда: однако это волновало Уэра меньше всего; за многие годы он прекрасно усвоил, что в момент решающей схватки каждый человек остается в одиночестве, особенно маг.

Может, в глубине души он уже думал, что в конце концов сделает последний шаг к сатанизму, но, по крайней мере пока успешно подавлял подобные мысли. Сам он еще ничего не решил, только согласился с тем, чтобы Бэйнс и Гинзберг отправились к человеку, которого он не знал, и посоветовали ему не совершать действий, не имевших уже никакого значения…

После их ухода он, очевидно, сможет все как следует обдумать. У него оставалась еще крохотная надежда, несомненно, тщетная; но теперь он хотел уделить ей больше внимания. Если действовать правильно, можно еще смешаться со множеством тех ангелов, которые не участвовали в мятеже, но и не остались верными Богу и о которых сказано, что «пропасть Ада их не принимает, иначе возгордилась бы вина»[107].

5

Отец Доменико ощутил пробуждение надежды, когда, к своему удивлению, обнаружил, что Монте Альбано нисколько не пострадало. Как прежде, высились стены, возведенные в XI веке И затем перестроенные после землетрясения аббатом Джорджио, который впоследствии стал Папой Иоганном Двенадцатым; и как прежде, попасть в монастырь можно было лишь на муле, на поиски которого отец Доменико затратил больше времени, чем на весь путь от Позитано. Однако в конце концов ему это удалось, и он вновь оказался в прохладных стенах библиотеки со своими собратьями, белыми монахами.

Здесь находились почти все те маги, которые встретились зимой, чтобы попытаться воспрепятствовать осуществлению намерений Терона Уэра и его клиента: отец Ампаро, отец Умберто (настоятель) и все остальные монахи ордена, а также отец Учелло, отец Бушер, отец Ванче, отец Ансон, отец Селани и отец Ателинг. По-видимому, гости продолжали оставаться в монастыре после зимнего собрания. Отец Розенблюм скончался; его место занял бывший ученик отца Доменико Джоаннес, который, несмотря на свои семнадцать лет, выглядел теперь уже совершенно взрослым. Конечно, они очень нуждались в помощи, и отец Доменико без ложной скромности мог сказать, что Джоаннес хорошо обучен.

После торжественной и радостной церемонии встречи выяснилось, что дискуссия — как можно было ожидать, — продолжалась уже несколько часов и представляла собой лишь другую версию дискуссии, проходившей в Позитано: каким образом Монте Альбано уцелело в мировой катастрофе и что это означает? Но к такому варианту дискуссии отец Доменико присоединился с гораздо большей охотой.

И, очевидно, он мог придать ей некое новое направление; поскольку их Видящий, монах-отшельник отец Учелло, в значительной степени утратил свой дар из-за близости такого большого количества умов; белые монахи имели лишь самое общее представление о том, что происходило в палаццо Уэра, а дополнительные мирские новости не отличались достоверностью. Отец Доменико вкратце рассказал о последнем заклинании; однако его коллеги уже в достаточной степени представляли себе всю серьезность ситуации, и рассказ сопровождался лишь незначительным количеством возгласов ужаса.

— Всего, — заключил он, — в результате этой церемонии было выпущено из Преисподней сорок восемь демонов, и У эр приказал им вернуться на рассвете. Когда стало очевидно, что дело совершенно вышло из-под контроля, я на основании Соглашения потребовал от Уэра вызвать их раньше назначенного срока; он согласился и попытался вызвать Люцифуге Рофокале; но на зов явился сам Пут Сатанахиа. Когда я попытался изгнать это отвратительное чудовище, распятие взорвалось в моей руке, и тогда монстр объявил нам, что Бог умер и силы Ада одержали окончательную победу. Козел обещал вернуться на рассвете за всеми нами — за всеми, кроме второго помощника Бэйнса, доктора Гесса, которого Бафомет проглотил, когда тот поддался панике и покинул круг. Однако Козел не вернулся, и я покинул палаццо и поспешил в Монте Альбано.

— Помните ли вы имена и титулы всех сорока восьми? — спросил отец Ателинг, голос которого дрожал от дурных предчувствий больше обычного.

— Думаю, что да, то есть мог бы вспомнить; ведь я видел их всех своими глазами, а такое зрелище нелегко изглаживается из памяти. Во всяком случае, если бы я пропустил некоторых, — что маловероятно, — их можно было бы выявить под гипнозом. Но позвольте спросить, отец Ателинг, какое это имеет значение?

— Просто всегда полезно знать природу и количество сил врага.

— Но не после того, как он уже опустошил страну, — возразил отец Ансон. — Если битва и война уже проиграны, нам придется бороться со всеми — не только с семьюдесятью двумя князьями, но и с остальными падшими ангелами. Это будет ближе к семи с половиной миллионам, чем к сорока восьми.

— Семь миллионов, четыреста пятнадцать тысяч, девятьсот двадцать шесть, — уточнил отец Ателинг.

— Как ни прячутся безумцы, подобные крабьим клешням опасные люди, стоящие на мостах, — неожиданно произнес нараспев отец Селани. Как всегда, смысл его изречений мог открыться лишь после длительных мифологических и фольклорных изысканий. Бесполезно было также просить его дать разъяснения; такие фразы просто приходили к нему, и он понимал их не больше, чем слушатели. «Если Бог и в самом деле умер, — мелькнуло в голове отца Доменико, — кто же внушает их теперь?» Но он отбросил эту мысль как совершенно бесполезную.

— Огромные силы зла сосредоточились сейчас на другом конце света, — сообщил отец Учелло. — Я чувствую сильное угнетение — не такое, как обычно исходило от Нью-Йорка или Москвы, — но как будто собрались сразу много демонов. Извините, братья, я не в силах сказать более определенно.

— Мы знаем, что вы делаете все, что в ваших силах, — мягко сказал настоятель.

— Я тоже чувствую их, — заявил отец Монтейн, который, хотя и не был видящим, однако имел некоторый опыт общения с мятежными духами. — Но даже если нам не придется бороться со столь огромным количеством, как я всей душой надеюсь, мне кажется, что и сорок восемь — слишком большое для нас число. Расторжение Соглашения не оставляет нам даже выбора.

Отец Доменико заметил, что Джоаннес пытается привлечь внимание настоятеля, однако слишком робко, чтобы произвести какое-нибудь впечатление. Отец Умберто еще не привык воспринимать Джоаннеса всерьез. Поймав взгляд юноши, отец Доменико слегка кивнул.

— Я никогда не понимал смысла Соглашения, — сказал ободренный бывший ученик. — Я не понимал, почему Господь пошел на такой компромисс. Даже в случае с Иовом Он не вступал в сделку с Сатаной, но лишь позволил ему бесконтрольно действовать некоторое время. И я ни разу не встречал в Писаниях упоминания о Соглашении. Каковы же его условия?

Отец Доменико нашел вопрос Джоаннеса достаточно серьезным, хотя и не совсем уместным, однако воцарившаяся неловкая тишина свидетельствовала, что остальные не разделяли такого мнения. Наконец молчание нарушил отец Монтейн, чье поразительное терпение стало притчей во языцех.

— Я, конечно, недостаточно сведущ в Канонических Писаниях, не говоря уже о духовных соглашениях, — начал он явно с чрезмерной скромностью, — но, насколько мне известно, Соглашение — не более чем особый случай принципа свободы воли. Ответственность человека за совершенные поступки возможна благодаря тому, что, даже имея дело с нечистой силой, он, во-первых, не может быть подвергнут искушению, которому не в силах противостоять, и, во-вторых, он не может попасть на Небеса, не подвергнувшись предельно сильному искушению. В случае Трансцендентальной или ритуальной магии Соглашение является разграничительной линией. Где найти его точные условия, я не знаю; сомневаюсь, что они вообще когда-либо записывались. Вспомним, как долго пытались понять радугу — то же Соглашение. Когда появилось объяснение, оно ничего не объяснило, только показало, что каждый человек видит свою собственную радугу, а явление, появляющееся на небе, — всего лишь оптическая иллюзия, но отнюдь не теоморфизм. Природа Соглашения такова, что его условия меняются в каждом индивидуальном случае, и если вы не способны определить, где она пробегает, — разграничительная линия, — тогда горе вам, но ничего тут не поделаешь.

«Господи, — подумал отец Доменико, — всю жизнь я был поклонником Роджера Бэкона, и ни разу мне не приходило в голову, почему он в своей «Перспективе» сосредоточил внимание на радуге. Будет ли у меня еще время прочитать об этом? Хорошо, что мы никогда не пытались сделать Монтейна настоятелем: мы потеряли бы его, как отца Умберто…»

— Кроме того, возможно, оно еще существует, — добавил отец Бушер. — Как уже указал отец Доменико самому Терону Уэру, мы слышали о якобы имевшей место смерти Господа лишь из уст самого ненадежного свидетеля. К тому же это утверждение содержит множество несообразностей. Когда произошла предполагаемая смерть Бога?

Если еще во времена Ницше, почему Его ангелы и вестники света явно ничего об этом не ведали? Неразумно предполагать, будто они сохраняли видимость существования Небес, когда битва была уже проиграна; это противоречило бы самому устройству Небес. Абсолютная и бессрочная монархия должна тут же рухнуть после смерти монарха, и тем не менее мы не наблюдали никаких признаков ее крушения вплоть до кануна последнего Рождества.

— Но ведь тогда мы увидели такие знаки… — заметил отец Ванче.

— Верно, но тут возникает другой вопрос: что стало с Антихристом? Объяснение Барфомета, будто Антихрист оказался ненужным победителям, не выдерживает критики. Он должен был появиться до битвы, и, если бы Бог умер лишь недавно, Он позаботился бы о совершении пророчества, ибо тогда еще существовал.

— От Матфея, глава одиннадцатая, стих четырнадцатый, — изрек Отец Селани, на сей раз достаточно вразумительно. Слова, которые он им напомнил, относились к Иоанну Крестителю: «И если хотите принять, он есть, имя которому должно прийти».

— Да, — сказал отец Доменико, — я допускаю, что Антихрист мог явиться незаметно. Мы представляли себе, что люди будут собираться под его знамена открыто, но искушение могло оказаться более изощренным и, вероятно, более опасным, если бы он проник к нам, скажем, под видом некоего популярного философа, подобно тому позитивисту в Соединенных Штатах. Однако такое предположение, кажется, оставляет еще меньше места для свободы воли, чем Соглашение.

Наступила тишина. Потом слово взял настоятель:

— Таким образом, отсюда следует, что Господь, конечно, жив, а эксперимент Терона Уэра и Третья мировая война не имеют отношения к Армагеддону. Вместо этого нам, быть может, явлено некое Земное Чистилище, благодаря которому мы обретем Благодать или даже Рай Земной. Смеем ли мы так думать?

— Мы не смеем думать иначе, — заявил отец Ванче. — Вопрос только в том, как нам действовать. Хотя в Новом Завете нет прямых указаний на настоящую ситуацию, все же кажется, что учение Церкви к ней вполне применимо.

— Оставим наше традиционное монастырское уединение, — призвал отец Доменико. — Это теперь единственный путь; сойдем с нашей горы в мир, от которого мы удалились, когда Шарлемань был лишь мелким князьком, и будем трудиться и свидетельствовать. И если даже мы окажемся без помощи Христа, все равно будем делать это во имя Его. Теперь у нас нет ничего кроме надежды.

— По правде говоря, — задумчиво проговорил отец Бушер, — перемена не так уж велика. По-моему, ничего другого мы никогда и не имели.

Часть II

В Средний Ад

И если вначале у тебя было мало, то впоследствии будет весьма много… При готовься не искать.

Книга Иова, 878

6

Оставшись наконец в одиночестве, Терон Уэр подумал, что, в конце концов, неплохо было бы немного поколдовать. Возможная трудность состояла в том, что любая магия без исключения требовала контроля над демонами, как он сам объяснил Бэйнсу во время первого визита. И все же возможность поэкспериментировать привлекала Уэра, потому что он хотел получить информацию, в частности о том, способен ли он еще к такому контролю…

Кроме того, его очень интересовало, остались ли еще какие-нибудь демоны в Аду. Если да, то отсюда можно будет заключить — хотя и не с полной уверенностью, — что лишь сорок восемь из них сейчас терроризируют мир. Тогда не удастся воспользоваться Зеркалом Соломона, ибо дух Зеркала — ангел Анаэл. Скорее всего, он не отзовется, поскольку Уэр не принадлежал к числу белых магов и воздерживался от общения с какими-либо ангелами с тех пор, как обратился к практике черного Искусства; к тому же три белых голубка будут совершенно неуместны среди такого развала.

Кого же тогда? Среди демонов-князей, которых он решил не вызывать при выполнении заказа Бэйнса, были такие, которых он отверг из-за их низкой способности к разрушению — теперь они могли бы пригодиться, если окажется, что контроль над остальными утрачен; даже в Аду существовали различные степени зла, так же как и различные степени наказания. Один из тех демонов — Феникс, поэт и учитель, с которым Уэр не раз имел дело в прошлом и которому принадлежал питомец Уэра Ахтой. Но когда начался шум, кот, конечно, исчез, и его исчезновение разозлило демона. Хотя в книгах некоторые демоны иногда характеризуются как «мягкие», «добродушные по натуре», — это весьма относительные термины, не имеющие привычного для людей значения; все демоны одержимы ненавистью, и не стоит их раздражать даже в мелочах.

К тому же Уэр понимал, что в таких условиях серьезная магия едва ли вообще возможна: большинство из его инструментов оказались погребены, а остальные столь осквернены, что он не мог бы их очистить в ближайшее время. Несомненно, следовало заглянуть в книгу. Уэр подошел к кафедре, на которой она лежала, смахнул с нее пыль и черепки рукавом, отстегнул застежки и начал беспокойно перелистывать страницы. Здесь, на листах, подписанных его собственной кровью, заключалась половина его жизни, другая половина осталась внизу, под тоннами окаменевшей грязи.

Он почти сразу же нашел нужное имя: Вассаго, могущественный князь, принадлежавший к чину Сил. В «Лемегетоне» Рабби Соломон писал, что Вассаго «открывает дела прошлые, настоящие и будущие, а также отыскивает скрытое или утерянное». Именно то, что нужно. К его имени также часто взывали во время ритуалов кристалломантии, которая не требовала длительных приготовлений мага, начертания предохранительных диаграмм и специальных приборов, кроме хрустального шара; и даже последний он мог заменить лужицей освященной воды, пятьдесят литров которой, к счастью, еще сохранились в неповрежденном металлическом баке, встроенном в стену за рабочим столом Уэра.

Кроме того, лишь Вассаго соответствовали в книге Уэра два столь различавшихся знака, что, не увидав их обоих рядом, трудно было предположить их принадлежность к одному существу. Однако топологически они обнаруживали тесное родство. Уэр долго и пристально рассматривал печати; когда-то он знал их значения, но теперь, кажется, забыл.

А, наконец, он вспомнил. Левая фигура представляла собой обычный инфернальный знак Вассаго, а с помощью правой его как будто могли вызывать белые маги. Уэр никогда ею не пользовался, не возникало необходимости, поскольку инфернальная печать действовала превосходно и он всегда сомневался в эффективности второго знака, так как белая магия по своему определению исключала возможность общения с демонами. Однако теперь стоило попробовать. В случае успеха появился бы дополнительный фактор безопасности.

Но во что налить воду? Все загрязнено. Наконец он решил просто устроить небольшую лужу прямо на рабочем столе. Не одно десятилетие прошло с тех пор, как он занимался опейрологией[108], которую презирал как спасительное средство слабых колдунов; но, насколько он помнил, для нее требовался лишь глиняный сосуд, и даже подходила обычная лесная лужа в достаточно темном месте. Ну что же, за работу.

Оперевшись локтями о стол и соединив кисти рук за ушами, Уэр неподвижно смотрел вниз на маленькую лужицу; его лохматая голова — тонзура его уже заросла — закрывала воду от света хмурого неба. Он смотрел уже так долго после первого заклинания, что чувствовал себя на грани самогипноза. Но вот, кажется, в миниатюрной черной бездне возникло некое движение, словно пузырек или солнечный зайчик, порожденный несуществующим солнцем. Да, появилась маленькая искра, и она начала расти.

— Эка, два, три, чатур, панча, шас, санта, ашта, нава, даша, экадаша[109], — происнес Уэр. — Per vita nostra ipse num surtat nobis dicatus[110], Вассаго!

Искра продолжала расти, пока не достигла размеров десятилировой монеты, затем стала приобретать определенные черты. Несмотря на столь незначительные размеры, видение казалось не маленьким, а, скорее, очень далеким, как будто Уэр увидел отражение Луны.

Оно было столь же прекрасным, сколь и жутким. Сияющее лицо напоминало человеческий череп, но удлиненный, почти треугольный и лишенный скул. Огромные глаза располагались в том месте, где у человека обычно начинались волосы. Лицо также имело нос с необычайно длинной переносицей и маленький розовый рот, как у ребенка; цветом и гладкостью оно напоминало нэцкэ из слоновой кости. Тела Уэр не видел, но и не ожидал увидеть. Он знал, что перед ним лишь видение, а не полное воплощение.

Розовые уста зашевелились, и чистый тонкий голос, напоминающий мальчишеское сопрано, тихо зазвучал где-то под черепной коробкой Уэра:

— Кто призывает Вассаго, отрывая его от созерцания проклятых? Берегись!

— Ты знаешь меня, демон Преисподней, — подумал Уэр. — Ибо между нами заключен договор и в мою книгу внесено твое инфернальное имя. Этим именем, а также этой печатью я заклинаю тебя: ты должен ответить на мои вопросы, и ответы твои должны быть истинны.

— Говори и получишь ответ.

— Пребываешь ли ты еще в Аду, или вы уже распространились по Земле?

— Некоторые бродят туда и обратно, мы же обитаем здесь. Но мы на Земле, хотя и не повсюду.

— Каким образом?

— Хотя мы не в силах оставить нижний Ад, но пребываем с вами, ибо Преисподняя поднялась и город Дис ныне стоит на Земле.

Уэр не пытался скрыть потрясения, демон все равно мог читать его мысли.

— Где же он расположен?

— Там, где стоял от века, в Долине Смерти.

Уэр сразу заподозрил, что за аллегорической фразой скрыт буквальный смысл. Однако расспрашивать о географических подробностях не имело смысла: демоны уделяют мало внимания политической географии Земли, если не участвуют в раздувании территориальных конфликтов, что, очевидно, не входило в функции Вассаго. Но стоит ли все-таки понимать его слова буквально? Пожалуй, они вполне в духе демонов. Ничто не мешает нечистой силе использовать писание в своих целях.

— Находится ли та долина в ведении Римлюна?

— Нет.

— Тогда какие персоны ведают тем краем, где она лежит? Открой мне их имена, великий князь, я повелеваю тебе.

— Они из свиты Астарота и зовут их Саргатанас и Небирос.

— Но кто из них находится в том месте, где теперь стоит Дис?

— Там правит Небирос.

Речь шла о демонах, ведавших послеколумбовой Америкой. Согласно «Trimorium verum», обитель Небироса лежала на Западе. Несомненно: Мертвая Долина. И как сказано в «Гран Гримуар», Небирос — фельдмаршал Ада, «который ходит повсюду, взирая на бесчисленные муки». Появление крепости Дис в области влияния столь великого полководца скорее всего свидетельствовало о том, что война еще не закончена. Уэр, однако, не стал спрашивать этого князька, действительно ли умер Бог, ибо при одном упоминании Святого Имени демон мог оскорбиться и исчезнуть. Впрочем, Уэр получил уже большую часть необходимой информации:

— Ты можешь быть свободен.

Сияющее лицо потухло и исчезло, словно лопнувший мыльный пузырь. Перед глазами Уэра осталась лишь пленка грязи, покрытая трещинами всюду, кроме центральной части, где только что светилось лицо демона: вода испарилась полностью. Выпрямив онемевшую спину, Уэр стал обдумывать полученные сведения.

Нисходящая Иерархия представляла собой своеобразную военную организацию. Конечно, сведения о ней в различных источниках несколько расходились. И неудивительно, ибо отношения, существующие в мире демонов, почти, а может быть, и вовсе невозможно описать при помощи земных аналогий. Теперь Уэр находился в области Худгина, наместника Преисподней в Италии, и до Черной Пасхи никогда не испытывал потребности вызывать Астарота или кого-либо из его подчиненных. В «Trimorium verum» Астарот был назван Великим Принцем Ада; Вейрус писал о нем как о Великом Хранителе Сокровищ; в то же время «Гран Гриму-ар» не упоминал о нем вовсе, приписывая его функции Небиросу. Однако казалось несомненным: если область Астарота в некотором смысле и находилась в Америке, его влияние могло распространяться и на весь мир. В сравнении с ним Хетгин представлял собой значительно менее значимую фигуру.

Поскольку война еще не закончилась, Уэр, очевидно, мог бы найти способ быть полезным — тут Бэйнс также оказался прав… Но каким образом?

Вероятно, следует отправиться в Дис и там все узнать. Идея не слишком соблазнительная, но другого выхода, похоже, нет. Там теперь сосредоточились силы демонов, которые вели войну, и если Бейтсу действительно удастся добраться до стратегического центра в Денвере, Уэр вполне мог бы устроить нечто вроде мирного договора.

Какой смысл сидеть здесь, в разрушенной Италии, когда все высшие духи на другом конце света?

Но как туда попасть? Уэр, в отличие от Бэйнса, не имел в своем распоряжении самолета, хотя по богатству он не уступал фабриканту оружия — правда, большую часть своих денег получил именно от него. Но едва ли теперь какая-нибудь авиакомпания станет продавать билеты. Морской путь займет слишком много времени.

А нельзя ли перенестись туда с помощью Астарота? Конечно, Уэр знал, что опасность очень велика: последним магом, летавшим верхом на демоне, был Герберт в X веке; он прибег к такому способу лишь затем, чтобы спасти свою жизнь от некой организации — предшественницы Великой Инквизиции. Все кончилось удачно, и впоследствии он даже умудрился стать Папой Сильвестром Вторым.

Уэр считал Герберта великим человеком, хотя и сомневался в том, что магические способности средневекового колдуна превосходили его собственные; во всяком случае, теперь ему не хотелось проверять справедливость своего мнения. И стоило ли прибегать к столь радикальным мерам, когда той же цели и, вероятно, с большим успехом, могла послужить трансвекция? Уэр никогда не летал на шабаш, но теорию знал во всех подробностях. К тому же в его металлических ларцах с колдовскими зельями содержались все необходимые компоненты волшебной мази, и для ее приготовления не требовалось ни специального времени, ни особого ритуала. Правда, он опасался возможных затруднений с аэронавигацией, но если многим тысячам невежественных женщин с первой же попытки удавалось летать на расщепленной палке, ручной прялке, метле и даже лопате, значит, будет летать и Терон Уэр.

Однако сначала он достал из одного ларца синтетический рубин, имевший форму и размеры открытого спичечного коробка, а из другого — резец. На рубине он начертал печать и знаки, соответствовавшие дню Марса, то есть вторнику, и часу Марса, то есть 6, 13, 20 и 3.

Этот предмет он будет теперь носить в правом кармане рубашки как амулет. Хотя Уэр предпочитал не пользоваться услугами Астарота, он знал, что, путешествуя в тех краях, неплохо иметь при себе знаки их хозяина. Будучи в некотором смысле пуристом, Уэр оставался недоволен своим искусственным рубином. Конечно, серьезных причин для беспокойства тут не было. Астарот считался солнечным духом, и древние, в том числе Альберт Великий, верили, что рубин зарождается в Земле под действием Солнца, — но поскольку на самом деле это не так, сохранение рубина в ритуале являлось лишь очередным примером одного из основных принципов магии — суеверия, то есть вытеснения вещи ее знаком. Поэтому искусственное происхождение рубина не снижало его эффективности. К тому же природа упорно отказывалась производить натуральные рубины таких размеров и формы.

Похоже, заниматься магией стало легче, чем десять веков назад, когда Герберт летал на своем демоне-орле.

7

Однако, как вскоре обнаружил Уэр, трансвекция также таила в себе немало опасностей. Атлантику он пересек без малейшего инцидента менее чем за три часа, — впрочем, он догадывался, что полет лишь частично проходил в реальном времени, — и как будто мог рассчитывать достичь цели еще до рассвета. Свеча, прикрепленная воском к торчавшему впереди пучку прутьев и тростника (ибо вопреки популярным изображениям Вальпургиевой ночи, лишь безумцы отваживаются летать на помеле с прутьями назад), горела так ровно, словно и не двигалась, и освещала путь впереди. Если бы Уэра заметили с проплывавших внизу кораблей, его бы скорее всего, приняли за необычайно яркий метеор. Приблизившись к восточному побережью Соединенных Штатов, он подумал, что его, вероятно, могли бы засечь радары: если всего два дня назад кто-то запустил ракету, значит, вполне могли сохраниться скрытые радиолокационные станции. В прежние времена полет Уэра, пожалуй, вызвал бы очередную дискуссию о летающих тарелках. Но был ли он виден вообще? Уэр не знал. Во всяком случае, морское побережье скрывалось за плотной завесой дыма.

Оказавшись над землей, он снизил скорость и немного опустился, чтобы сориентироваться. Но прошло, как ему показалось, всего несколько минут, и он вдруг почувствовал, что стремительно теряет высоту. Причиной тому явился звон одинокого колокола, созывавшего оставшихся прихожан к полуночной мессе. Падая, Уэр вспомнил о существовавшем в некоторых районах Германии XVII века обычае звонить в церковные колокола всю ночь для защиты от ведьм, пролетавших над селением по пути к Брокену[111]; но это воспоминание немного запоздало: помело совершенно утратило свою силу.

Он упал в покрытой густым лесом гористой местности, весьма напоминавшей Гарц — на самом деле, она, очевидно, находилась где-то в западной Пенсильвании. Во второй половине апреля в Позитано уже стояла довольно теплая погода, но здесь ночь оказалась необычайно холодной, особенно для худощавого человека, тело которого покрыто лишь тонким слоем мази. Уэр сразу же сильно продрог, поскольку звон колокола свел на нет как трансвективные, так и защитные свойства волшебной мази. Он поспешно отвязал от помела узелок с одеждой; однако ее оказалось недостаточно, ведь он брал ее, имея в виду Мертвую Долину. К тому же появились и другие неприятные ощущения: сонливость, головокружение, учащение пульса, чередующееся с остановками сердца. Среди прочих компонентов волшебная мазь содержала мандрагору и беладонну, и теперь, когда магическое действие кончилось, неизбежно стали проявляться их побочные эффекты. Следовало смыть мазь в первом же водоеме, каким бы холодным он ни оказался.

И не только из-за ее одурманивающего действия. Она, кроме того, содержала некоторые специфические компоненты, обладавшие весьма характерным запахом, усиливавшимся благодаря теплу тела. И в стране эймов вполне могли встретиться люди, даже не обязательно старые, которые поймут, что означает этот запах. Во всяком случае, не отмывшись, обращаться к кому-либо за помощью было опасно.

Прежде чем одеться, он тщательно обтерся полотенцем, в которое заворачивал одежду, и сжег его вместе со свечой и прутьями от помела. Затем, проверив, на месте ли рубиновый талисман, Уэр пустился в путь, используя палку от помела в качестве посоха.

Ночной мрак и лесистая неровная местность могли вызвать затруднения даже у опытного путешественника. Уэр обычно вел малоподвижную жизнь и к тому же приближался к своему пятидесятилетию. С другой стороны, он имел достаточно крепкое сложение и привык к аскетизму, не пил и не курил. Кроме того, давнее увлечение астрономией и постоянная астрологическая практика, связанная с его искусством, позволяла ему двигаться в северном направлении даже при небольшом количестве звезд, видневшихся среди облаков.

Перед самым рассветом он наткнулся на ручей с каменистым дном и услышал шум близкого водопада. Пройдя вверх по течению, Уэр обнаружил небольшую плотину из бревен. Он быстро разделся и вымылся под ней, повторяя шепотом все три молитвы, которые, согласно «Trimorium Verum», полагалось произносить во время очистительного обряда перед трехдневным постом; вода была не теплой и не освященной, но, несомненно, чистой, и потому тоже годилась.

Омовение в ледяной воде оказалось даже не столь тяжелым испытанием, как последующее обсыхание на воздухе, но он стоически перенес и то, и другое, сознавая, как важно избавиться от всех остатков мази, а также и то, что надевать одежду также может быть опасно. Пока он стоял, стуча зубами, из-за деревьев на востоке стали появляться первые слабые проблески света.

Тем временем с противоположной стороны, ниже по течению ручья, начали выступать из темноты большие серые прямоугольники, и вскоре Уэр увидел окруженные лесом здания крупной фермы. И, словно возвещая конец ночи колдовства, вдали пропел петух.

Однако, когда стало еще светлее, Уэр понял, что здесь его не ждет помощь. Под коньком крыши ближайшего большого амбара он заметил диаграмму в виде стилизованного цветка с глазом в центре.

Как потрудился выяснить Джек Гинзберг задолго до встречи с магом, Уэр родился и вырос в Штатах и до сих пор сохранил гражданство. И, как явствовало из его имени, он происходил из семьи методистов, но тем не менее ведьмин знак узнал сразу. И тут же у него возникла идея.

Он не был ведьмаком и всего десять секунд назад не имел намерения налагать заклятье на эту процветающую с виду ферму. Но ему не хотелось упускать возможность получить новые сведения.

Достав из кармана рубашки свой рубин и повернув его печатью и знаками наружу, Уэр тихим голосом произнес:

— Томатос, Бенессер, Флеантер.

При благоприятных обстоятельствах после таких слов из «Графа Гибали» мага окружали тридцать три различных существа, но поскольку обстоятельства не были благоприятными, Уэр не удивился, когда ничего не произошло. Прежде всего, конечно, из-за несовершенного очищения; к тому же он использовал совсем не тот талисман — инфернальные духи, связанные с этим ритуалом, являлись не демонами, а саламандрами, или огненными элементами. Там не менее Уэр добавил:

— Литан, Изер, Оснас.

Поднялся ветер и со всех сторон послышался шум, который казался шелестом листьев, но мог быть и звуком многих голосов, повторявших: «Нантер, Нантер, Нантер, Нантер…», — и затем, указывая на амбар: — Уузур, Итар.

В результате должно было последовать строго локализованное, но весьма разрушительное землетрясение, однако ничего подобного не произошло, хотя Уэр не сомневался в том, что огненные духи ему ответили. Очевидно, заклинание не действовало из-за ведьминого глаза — еще одно подтверждение тому, что силы зла каким-то образом ограничены. Хорошая новость, но в то же время Уэр испытывал и разочарование: если бы ему удалось землетрясение, он мог бы с помощью слов «Сутрам, Убарсинес» заставить духов перенести его в любое место. На всякий случай он произнес эти слова, но безрезультатно.

Ни в «Графе де Габали», ни в более позднем «Черном Петухе» не упоминалось о возможности отмены в таком ритуале, тем не менее, Уэр, чтобы окончательно убедиться, добавил: «Рабиам». В случае удачи он снова оказался бы дома и мог бы, по крайней мере, начать все сначала с новой порцией мази и новым помелом; но ничего не вышло. Оставалось только одно: пойти на ферму и попытаться уговорить фермера, чтобы тот дал ему еды и отвез на ближайшую железнодорожную станцию. К сожалению, Уэр не мог сказать этому человеку, будто только что спас его от демонических сил, поскольку эймы не верили в существование такой вещи, как белая магия, и, в конце концов, они тут не ошибались, какие бы иллюзии на сей счет ни питали отец Доменико и его друзья.

Уэр сразу определил, в каком из домов жил фермер. Постройка выглядела такой же добротной и чистой, как и все остальные, но Уэра удивила странная тишина: в такое время на фермах все уже встают и принимаются за домашние дела. Он подошел ближе, опасаясь собак, но тишину по-прежнему ничего не нарушало.

Осторожность оказалась излишней. То, что он увидел внутри, более всего напоминало последнюю сцену «Белого дьявола» Уэбстера. С холодным любопытством Уэр осмотрел место недавнего побоища. Довольно большая семья: родители, один старик, четыре дочери, три сына и, конечно, собака. И предыдущей ночью они внезапно принялись истреблять друг друга; в ход пошло все: зубы, ногти, кочерга, кнут, цепи от велосипеда, кухонный нож, топор и приклад гладкоствольного мушкета, вероятно, сохранившегося со времен бурской войны. Несомненный случай массовой одержимости: вероятно, все началось с женщин, как обычно бывает в таких случаях. Пожалуй, они предпочли бы локализованное землетрясение. Но от такой напасти их не мог защитить никакой ведьмин глаз.

И, вероятно, вообще ничто, поскольку, как оказалось, в своей простой традиционной религиозности они выбрали не ту сторону. Подобно большинству людей, они родились жертвами. Если бы они чуть-чуть вникли в Проблему Зла, им стало бы ясно, что их Бог никогда не вел с ними честную игру, как, собственно, Он сам же и объявил во всеуслышание в истории с Иовом; и их примитивная невежественная демонология никогда не признавала существование двух сторон в Великой Игре и тем более не давала даже отдаленного представления об игроках.

Размышляя о том, что делать дальше, и стараясь не наступать на тела, Уэр осмотрел кухню, затем прошел в сарай, где находился погреб. Там лежало всего два яйца — очевидно, вчерашний день оказался неурожайным. Но он нашел несколько кусков бекона, вчерашний каравай хлеба, около фунта масла и глиняный кувшин молока. Более чем достаточно. Он развел огонь в печи, приготовил себе яичницу с беконом и попытался съесть как можно больше, поскольку не представлял, когда ему удастся поесть в следующий раз. Но он уже решил, что положение не столь безнадежно, чтобы прибегать к помощи Астарота. Вместо этого он будет идти на запад, пока не появится возможность похитить машину (на ферме, как и следовало ожидать, ни одной машины не оказалось: эймы по-прежнему ограничивались лошадьми).

Когда Уэр, сунув в карманы брюк по сэндвичу, вышел навстречу яркому солнцу, из хлева послышалось протяжное мычание. «Извините, друзья, — подумал он, — сегодня некому вас подоить».

8

Бэйнс знал структуру Стратегической Воздушной Команды и дорогу к ней гораздо лучше, чем мог бы позволить департамент Обороны даже гражданским лицам, имевшим особый доступ, хотя кое-кто из департамента нисколько бы не удивился этому. Самолет, на котором прилетели Бэйнс и Джек Гинзберг, не делал попытки сесть в аэропортах Денвера или Военно-Воздушной Академии США в Колорадо-Спрингс — оба, как догадывался Бэйнс, больше не существовали. И он велел пилоту приземлиться в Лимоне, небольшом городке, который являлся самой восточной вершиной почти равностороннего треугольника, образованного этими тремя точками. Здесь скрывался выход подземной скоростной линии, идущей в самое сердце СВК и ставшей теперь единственным средством связи с внешним миром.

Бэйнс и его секретарь побывали здесь лишь однажды, и с тех пор охрана полностью сменилась. И, несмотря на предъявленные удостоверения, подписанные генералом Мак-Найтом, их подвергли длительному допросу и тщательному обыску на предмет скрытого оружия или взрывчатки; затем у них взяли отпечатки пальцев, сфотографировали рисунки сосудов сетчатки и только после беседы по видеотелефону с самим Мак-Найтом их наконец пропустили в приемную.

Зато сама поездка заняла совсем мало времени. Транспортная линия представляла собой совершенно прямую трубу, располагавшуюся под поверхностью Земли и почти полностью лишенную воздуха: ее вакуум примерно соответствовал атмосфере Луны. Из приемной Бэйнса и Гинзберга провели в металлическую капсулу, лишенную даже иллюминаторов. Здесь охранники пристегнули их к сиденьям для безопасности, так как первоначальное ускорение капсулы с помощью кольцевых электромагнитов составляло более, чем пять миль в час за секунду. И хотя почти такое же ускорение можно было испытать в трамвае сороковых годов, это все-таки довольно значительная встряска, если ничего не видно снаружи и не за что держаться. Потом капсула просто свободно падала до средней точки своего пути, где достигала скорости около двадцати восьми футов в секунду, после чего начинала замедляться — поскольку двигалась уже вверх — под действием сил тяжести, трения и давления почти несущественного количества газов в трубе. Благодаря точному расчету, капсула замедлялась у станции СВК, и небольшого толчка устройства мощностью в пятнадцать лошадиных сил оказывалось вполне достаточно, чтобы совместить ее люки с люками станции.

— Когда катаешься на такой штуке, трудно поверить в существование демонов, — заметил Джек Гинзберг. Покинув кипевший нечистой силой дом в Позитано, обнаружив в Цюрихе, что деньги еще не утратили свою силу, и приняв в самолете обильный ужин, он заметно воспрянул духом.

— Кажется, Уэр говорил, что обладание мирскими знаниями — и даже желание их — такое же зло, как черная магия, — отозвался Бэйнс — Ну вот мы и приехали.

Однако в катакомбах СВК, снабженных даже терморегуляторами, Бэйнс и сам чувствовал себя увереннее. Тут не было ухмыляющегося Козла, и Бэйнс с радостью встретился со своим старым другом Мак-Найтом, увиделся с Белгом и имел честь пожать руку Джеймсу Шатвье. Здесь, внизу, по крайней мере, казалось, что все контролируется. Мак-Найт и его советники не только знали реальную ситуацию, но уже почти освоились с ней. Лишь Белг сначала выразил некоторый скепсис и, похоже, немало удивился, услышав от самого Бейнса независимое подтверждение выводов компьютера. Новые сведения тут же ввели в машину, и, как выяснилось, они вполне соответствовали первоначальной гипотезе, и Белг, кажется, наконец, с ней согласился. Хотя все это ему явно не нравилось. Но кому могло понравиться такое?

Затем они удобно устроились в кабинете Мак-Найта с тремя стаканами «Джека Дэниелса» (Джек Гинзберг не пил, так же, как и Шатвье), и никто не прерывал их беседу, кроме сотрудницы Чифа Хэя. И хотя она оказалась хорошенькой блондинкой и, как все женщины из вспомогательного персонала, носила мини-юбку, Гинзберг как будто и не заметил ее. Возможно, он еще находился в шоке после своего недавнего общения с суккубом. Бейнсу показалось, что девушка весьма напоминала Грету Уэра и потому вполне могла бы заинтересовать Джека; впрочем, военнопромышленнику почти все женщины казались одинаковыми.

— Насколько я понимаю, эта бомба вам ничего не дала, — сказал он.

— О, я далеко не уверен, — возразил Мак-Найт. — Конечно, их город не был разрушен и даже заметно поврежден, но взрыв явно застал их врасплох. Целый час после него они целым роем летали над целью. Как будто в пещере с летучими мышами сверкнула фотовспышка. И у нас, конечно, есть снимки.

— А есть подтверждения тому, что вы, э-э, уничтожили кого-нибудь из них?

— Мы видели, как они возвращались в свой город, — несмотря на очень неудачную форму тела, они летают прекрасно, — но нам не удалось подсчитать, сколько их поднялось. Падавших мы не заметили, но некоторые из них могли просто испариться.

— Маловероятно. Тела их, конечно, могли испариться, но демоны принимают их на время. Это все равно, что подбить управляемый по радио самолет: машина разбивается, а центр управления полетом остается невредимым где-то в другом месте и может послать против вас новый самолет, когда захочет.

— Извините, доктор Бэйнс, но ваша аналогия не совсем точна, — заметил Белг. — Как мы знаем, бомба заставила их не только метаться. Скоростная киносъемка грибовидного облака показала, что многие у них пытались изменить свою форму. Одна тварь, за которой нам удалось проследить, совершила тридцать две трансформации за минуту. Все эти превращения кажутся совершенно невероятными И не вписываются ни в какую физическую теорию, однако они показывают, во-первых, что твари попали в неблагоприятные для них условия, и, во-вторых, что для них желательна — а может быть, и необходима — та или иная физическая форма. Это уже кое-что. Я думаю, если бы мы продержали их всех подольше в области с еще большей температурой, они уже не смогли бы выкрутиться. В конце концов, они лишились бы последней формы.

— Последней формы, может быть, — кивнул Бэйнс — Но дух все равно останется. Не знаю, почему они так цепляются за физическую форму, возможно, из каких-то тактических соображений, например, чтобы было удобнее вести войну. Но вы не можете такими средствами уничтожить дух, как не можете уничтожить мысль, зажигая кусок бумаги, на которой она записана.

Бэйнсу стало не по себе, когда он понял, что воспользовался аргументом, услышанным им еще в детстве во время проповеди против атеизма. Даже тогда он счел ее слишком наивной. Однако теперь он повидал демонов, и гораздо ближе, чем кто-нибудь из присутствовавших.

— Вопрос, по-видимому, остается открытым, — задумчиво проговорил Шатвье. — Я отнюдь не скептик, уверяю вас, доктор Бэйнс, но, насколько мне известно, ни один дух еще не подвергался столь жестокому испытанию. В эпицентре термоядерного взрыва даже ядра водорода с трудом сохраняют свою целостность.

— Атомные ядра остаются материей и к ним применимы законы сохранения. Демоны же не являются ни материей, ни энергией: они нечто иное.

— Мы не знаем, являются ли они энергией или нет, — возразил Шатвье. — Они также могут быть полями, подобно электромагнитным и гравитационным. Как вы помните, мы пока не имеем общей теории поля; даже Эйнштейн отрекся от своего варианта в последние годы жизни, и квантовая механика, несмотря на ее успехи, довольно неуклюже обходит эту проблему. Почему бы, э-э, духам не быть некими фундаментальными полями[112]? И одной из характеристик таких полей можно, пожалуй, считать стопроцентную отрицательную энтропию.

— Не может быть объектов с одной лишь отрицательной энтропией, — возмутился Белг. — В такой системе происходило бы постоянное увеличение порядка, а значит, она двигалась бы из будущего в прошлое, и мы никогда бы о ней не узнали. Вы должны учесть постоянную Планка. Стабильное состояние может быть только в этом случае…

Он быстро набросал формулу в блокноте, оторвал листок и положил его на стол. На листке значилось следующее:

Н/х/ — Ну/х/ — С +

Вошла девушка с новыми результатами компьютерного анализа, и на сей раз, очевидно, Джек Гинзберг проявил интерес к ее ногам. Бэйнс обычно не имел ничего против этого и даже находил полезным, что его наиболее ценный сотрудник имеет небольшую, но ярко выраженную слабость, — но теперь он даже почти обрадовался: содержание беседы начало от него ускользать.

— Что это означает? — спросил он.

— Вечную жизнь, разумеется, — слегка покровительственным тоном ответил Шатвье. — Жизнь есть отрицательная энтропия. Стабильная отрицательная энтропия есть вечная жизнь.

— Пока нам недоступна гравитационная часть спектра, — сказал Белг с мрачным удовлетворением, — но электромагнитная целиком в наших руках и, владея этим ключом, мы сможем проникнуть в тайную замкнутую систему, как железнодорожная шпала проходит в автомобильную покрышку.

— Если вы сможете убить демона, — медленно проговорил Бэйнс, — тогда…

— Да, именно, — любезно кивнул Белг. — Ангелы, демоны, обычные бессмертные души, — как бы их ни называли, мы доберемся до них. Может быть, не сразу, но в скором времени.

— Возможно, это будет высшим человеческим достижением, — с мечтательным, почти блаженным видом проговорил Шатвье. — Теологи называют осуждение на вечные муки второй смертью. Вскоре, вероятно, мы будем в состоянии дать человеку третью смерть… блаженство полного небытия… освобождение от Колеса!

Скучающий взор Мак-Найта блуждал по потолку. Очевидно, генерал слышал подобные речи не в первый раз, и они его больше не впечатляли. Бэйнса эта тема очень заинтересовала, однако он сознавал, что пора спускаться на землю, и сказал:

— Слова немногого стоят. У вас есть какой-нибудь конкретный план?

— Есть, можете не сомневаться, — ответил Мак-Найт, внезапно оживляясь. — Я попросил Чифа Хэя произвести учет всех оставшихся в живых сил, и, поверьте, их оказалось немало. Я сам удивился. Мы атакуем их крепость и для этого извлечем на свет Божий такие вещи, какие не видали еще ни американцы, ни кто-нибудь другой, в том числе и эта шайка демонов. Я не знаю, почему они сидят там, — может, потому, что уже считают себя победителями. Но тут они глубоко заблуждаются. Никто не может победить Соединенные Штаты, сколько бы их враги ни старались.

Довольно странно было слышать такое заявление от человека, который прежде постоянно твердил, что Соединенные Штаты «потеряли» Китай, «сдали» Корею, «покинули» Вьетнам и вообще заполнены доморощенными коммунистами. Но Бэйнс слишком хорошо знал людей типа Мак-Найта, чтобы высказывать свое недоумение вслух. Их аргументы не основываются на рассудке и не могут быть опровергнуты разумом. Вместо этого он сказал:

— Генерал, честно говоря, я бы не советовал. Мне известны те виды оружия, о которых вы говорите, и они, конечно, весьма эффективны. Некоторые из них разработаны и произведены нашей компанией, так что не в моих интересах принижать их достоинства. Но я глубоко сомневаюсь, что какие-нибудь из них будут полезны в настоящих обстоятельствах.

— Разумеется, это еще предстоит выяснить, — ответил Мак-Найт.

— Стоит ли? Мы можем оказаться в гораздо худшем положении, чем теперь. Именно на это я и хотел обратить ваше внимание, когда направился сюда. Демоны уже примерно на девяносто процентов овладели миром. Но, как видите, они больше ничего против нас не предпринимают.

И тому есть причина: они ведут войну с другим Противником, и, возможно, нам лучше было бы встать на их сторону.

Мак-Найт откинулся на спинку кресла с видом политика, которому на пресс-конференции задали неожиданный и очень неприятный вопрос.

— Правильно ли я вас понял, доктор Бэйнс? Вы полагаете, что вторжение в Соединенные Штаты является благом? И что нам не следует противопоставлять оккупантам всю нашу мощь, а вместо этого мы должны оказывать им всяческую помощь?

— Я не предлагаю оказывать им помощь, — сказал Бэйнс с досадой. — Просто считаю, что нам лучше пока подождать и посмотреть, как будут разворачиваться события, только и всего.

— Меньше всего я мог бы вас заподозрить в симпатиях к коммунистам, тем более китайцам, — сухо сказал генерал. — И потому ваши слова будут оставлены без последствий. Атака же начнется, как запланировано.

Бэйнс благоразумно промолчал. Благодаря общению с Тероном Уэром он теперь знал, что как ангелы, падшие и не падшие, так и бессмертные человеческие души являются частицами неделимой природы их Создателя. Если эти люди способны разрушить такую Частицу, они могут подобным образом разрушить и Целое. А за успешным штурмом Диса неизбежно последует успешная война против Неба, и если Бог еще не умер, он скоро умрет.

Во всяком случае, это была бы самая интересная гражданская война из всех, которые доводилось снабжать оружием Бэйнсу.

9

Вооруженные Силы Соединенных Штатов. Управление Стратегической Воздушной Команды.

Денвер, Колорадо.

Дата: 1 мая.

Меморандум: № 1.

Назначение: всем боевым подразделениям.

Тема: генеральный оперативный приказ.

1. Настоящий меморандум отменяет все предыдущие директивы, касающиеся данных обстоятельств.

2. Соединенные Штаты подверглись вторжению, и все боевые соединения должны быть готовы к изгнанию неприятеля с территории нашего государства.

3. Противник использует некоторые новые тактические средства, о которых должны знать все подразделения. Поэтому все офицеры должны прочесть полный текст меморандума всем своим подчиненным, после чего поместить его на видном месте. Необходимо провести проверку знакомства личного состава подразделений с содержанием меморандума.

4. Вражеские войска оснащены индивидуальными боевыми средствами, которые в соответствии с древней восточной традицией имеют весьма причудливый вид и предназначены для психологического воздействия. Ожидается, что американский солдат просто посмеется над столь примитивной выдумкой. Однако весь личный состав должен иметь в виду, что эти так называемые «демонические костюмы» являются чрезвычайно опасным оружием. Для борьбы с ними необходим высокий уровень стрелкового искусства.

5. Неизвестное количество солдат противника, вероятно, до 100 процентов, способны к свободному полету, как в «прыгающих костюмах», находящихся на вооружении США. Потому наземные силы должны быть готовы к возможному нападению с воздуха индивидуальных вооруженных единиц противника, так же как к обычному воздушному полету.

6. Предполагается, что противник будет применять различные взрывчатые и химические средства, способные вызвать необычные эффекты. Всему личному составу необходимо знать, что эти эффекты могут быть как реальными, так и иллюзорными.

7. После прочтения настоящего меморандума все офицеры должны зачитать своим личным составам те параграфы воинского устава, где говорится о наказании за трусость в бою.

Приказ Главнокомандующего

Д.Уиллис Мак-Найт. Генерал армии ВС США.

После разрушения Рима, а с ним и Ватикана, — увы, и этой величайшей библиотеки и сокровищницы всего христианского мира! — Папский престол переместился в Венецию, которая пока не пострадала, и теперь располагался в Сала дель Коллегио великолепного Палаццо Дукале, единственном помещении, избежавшем большого пожара 1577 года; под его потолком, расписанным Веронезе, дожи обычно принимали послов других городов-государств. Дворец служил уже только для туристов с тех пор, как Наполеон принудил к отречению Людовико Манина — ровно через одиннадцать столетий после избрания первого дожа.

Теперь тут, конечно, не было туристов. Город, душный от жары и зловоний, от нечистот в каналах, безжизненно лежал под адриатическим солнцем — забытый музей. Никто не появлялся на узких улочках и тесных ristoranti, кроме местных жителей, лишенных средств к существованию и собиравшихся небольшими унылыми группами, изредка переругиваясь на своем особенном диалекте. У многих уже проявлялись признаки лучевой болезни: у них клочьями выпадали волосы и повсюду на тротуарах лежала их блевотина, игнорируемая всеми, кроме мух.

Царившее в городе запустение — по крайней мере, по сравнению с обычной в это время года толчеей — оказалось отчасти благоприятным для отца Доменико. Вместо того чтобы ютиться в третьесортном отеле с беспрерывно подъезжающими и отъезжающими шумными группами немцев и американцев, он без малейших затруднений нашел себе апартаменты во дворце самого Патриарха. Такая роскошь не очень подходила монаху, но он явился для встречи с Папой как посланец древнего и по-прежнему почитаемого ордена; и патриарх, исповедовав отца Доменико и узнав о характере его миссии, счел уместным поселить его пока в своей резиденции.

Но никто не мог сказать, как долго ему придется ждать. Папа погиб вместе с Римом; и теперь остатки Коллегии Кардиналов — тех, кто сумел добраться до Венеции, — заперлись в Сала дель Кольсинью де Диечи, пытаясь избрать нового. Ходили слухи, будто в кабинете Великого Инквизитора, находившемся за соседней дверью, поселился некий особый гость, однако Патриарх, по-видимому, знал об этом не больше, чем простой обыватель. Между тем он дал отцу Доменико особое разрешение проводить мессы и исповедовать прихожан в небольших церквушках по берегам Большого Канала, а также проповедовать там и даже на улицах. Формально отец Доменико, будучи монахом, а не священником, не имел на это права, однако Патриарх, как и многие теперь, испытывал недостаток в людях.

По пути на север из Монте Альбано отец Доменико гораздо чаще встречался со страданиями и откровенной демонической злобой, чем на улицах этого безобразно прекрасного города; однако здесь также было трудно и даже, может быть, опасно совершать богослужение, а тем более проповедовать надежду. Венецианцы проявляли по отношению к Церкви лишь формальную лояльность, по крайней мере, после заключения их второго договора с мусульманами в середине XV столетия. Высшей добродетелью у них считалась честность в деловых отношениях, и, поскольку в то же время для уха венецианца не было слаще музыки, чем возмущенный крик ближнего, который обнаружил, что его надули, они толком не знали, о чем надо говорить на исповеди. Многие из них — пожалуй, даже большинство — по-видимому, рассматривали происходившее крушение человеческой цивилизации как заговор с целью переманить их туристов в какой-нибудь другой город, — может быть, Стамбул, который они все еще называли Константинополем.

Очевидно, они уже ни на что не надеялись. И, конечно, не только они. Во время своего путешествия отец Доменико всюду видел ужас и страдания, обезумевшие люди понимали только одно: все, чему учила Церковь в течение почти двух тысяч лет, оказалось обманом. Мог ли он сказать им, зная реальную ситуацию, что их бедствия не столь велики, как он предполагал? Мог ли он поведать им о тех еле заметных, но чудесным образом умножающихся признаках отступления демонической силы, если сам с трудом верил в них, тщетно пытаясь отделить надежду от иллюзии?

И все же надежда не умерла. Одним ненастным днем, когда отец Доменико пытался проповедовать угрюмой компании молодых головорезов перед небольшой церквушкой Санта Мариа де Мираколи, его аудитория внезапно пришла в возбуждение после нескольких отдаленных свистков. Такие свистки, как хорошо знал отец Доменико, до недавнего времени служили условным сигналом юных волков Венеции, означавшим появление английской учительницы или группы шведских девушек. Такой добычи теперь не было, тем не менее за несколько секунд сквер опустел.

Изумленный и, конечно, встревоженный отец Доменико последовал за ними и вскоре обнаружил, что улицы, как в былое время, заполнены народом, на сей раз устремившимся к площади Св. Марка. Кто-то пустил слух, будто над палаццо Дукале появилась струйка белого дыма. Это казалось маловероятным, поскольку во дворце во избежание очередного пожара давно уже разобрали все камины и негде было сжечь избирательные бюллетени: тем не менее, слух об избрании нового Папы, подобно пламени, охватил весь город. К тому времени, когда отец Доменико достиг большой площади перед базиликой (поскольку, в конце концов, и он отправился посмотреть нового Папу), там едва оставалось место даже для голубя.

Великое событие, если оно действительно случилось, могло быть возвещено лишь в венецианском стиле: с вершины колоссальной лестницы Антонио Раццо, поскольку галерея с арками на первом этаже не имела балкона, где мог бы появиться Папа. Отец Доменико стал протискиваться во внутренний двор поближе к лестнице, говоря сначала: «prego, prego»[113], потом: «scusate»[114], — не достигнув особого эффекта, — и, наконец, принялся энергично работать локтями и коленями.

Над тревожно гудевшей толпой внезапно загудели трубы — и в ту же минуту отца Доменико прижали к парапету фонтана, давно лишившегося монет, бросаемых туристами. К счастью, место оказалось совсем неплохим: отсюда отец Доменико вполне мог обозревать лестницу и площадку между двумя огромными статуями, Марса и Нептуна. Большие двери уже раскрылись, и кардиналы в своих красных лентах выстроились по обе стороны портика, между ними и немного впереди стояли два пажа, и один из них держал красную подушку, на которой покоилось нечто высокое и сверкающее.

К звуку фанфар добавился мощный набат: Ла Троттьера, колокол, некогда призвавший членов Великого Совета седлать коней и скакать по деревянным мостам ко дворцу; величавое созвучье труб и колокола заставило умолкнуть толпу. Однако отличия от римского обычая бросались в глаза, и некоторые из них казались очень странными. Что там лежало на подушке? Явно не тиара, может быть, золотая Корона дожей?

Музыка с колокольным звоном прекратилась. В наступившей тишине, нарушаемой лишь курлыканьем голубей, один из кардиналов объявил на латыни:

— У нас есть Папа, Sumnus Antistitum Antistes[115]! И по его воле он назван Ювенембер LXIX!

Паж выступил вперед и прокричал на местном наречии:

— Вот ваш Папа; и мы уверены, что он вам понравится.

Из темноты дверного проема на ярко освещенную площадку между статуями вышел, склонив голову для принятия золотой короны, особый гость Великого Инквизитора — благообразного вида старичок с белым, как молоко, лицом, державший на руке ястреба. Отец Доменико сразу узнал его, потому что это был вызванный Тероном Уэром из Преисподней в день Черной Пасхи демон Агарес.

Толпа взревела, и вновь зазвучали трубы и колокол Ла Проттьера, к которому теперь присоединились все колокола города, а также многочисленные барабаны и пушечные залпы. Задыхаясь от ужаса, отец Доменико бросился прочь.

Празднества продолжались всю неделю и включали критские танцы с быками и ночные фейерверки. Тем временем отец Доменико молился. Смысл происшедшего не вызывал у него сомнений. Явился Антихрист, хотя и с опозданием, а, следовательно, Бог еще не умер. Отец Доменико не мог больше ничего сделать в Италии; ему следовало теперь отправиться в Дис, в саму пасть Преисподней и, бросив вызов Сатане, потребовать у него признания существования Господа. Если потребуется — как ни страшила такая мысль отца Доменико — ему придется подвергнуться искушению и быть избранным, уже не земной коллегией, наместником Христа, чьей задачей будет сокрушение сего Ада Земного.

Но как туда добраться? Вокруг лишь вода и никаких надежных транспортных средств. Может быть, воспользоваться белой магией? Однако отец Доменико не мог вспомнить ни одного подходящего ритуала, во всяком случае, для этого нужно было возвращаться в Монте Альбано; к тому же он догадывался, что никакая магия тут не поможет.

В столь затруднительной ситуации он стал припоминать кое-какие старинные легенды о святых. Некоторые из них будто бы в духовном порыве поднимались в воздух и переносились на большие расстояния. Конечно, он не был святым, но, если ему, действительно, предстояло исполнить столь великую миссию, пожалуй, он мог рассчитывать на подобную помощь свыше. Отец Доменико постарался отбросить мысли как о самых возвышенных чудесах, так и о судьбе Симона Волхва[116] — пройти по такому лезвию бритвы оказалось почти невозможным даже для опытного монаха.

Тем не менее, расправив плечи, отец Доменико решительно шагнул к воде.

10

Даже после явной неудачи авиации во Вьетнаме генерал Мак-Найт продолжал верить в ее превосходство над другими видами вооружений. Однако он не был столь наивен, чтобы отказаться от наземных сил, прекрасно зная элементарное правило, гласившее, что позиции противника необходимо не только опустошать, но и занять, иначе окончательная победа невозможна. Накануне того дня — или, скорее, ночи, — когда планировалось начать операцию, три бронированных дивизиона пересекли Панамиптскую горную цепь, и два других рассредоточились среди гор Прэйнвайн, Фьюнерал и Бэлк, которые, кроме того, покрылись ракетными установками. Разумеется, Мак-Найт предпочел бы командовать гораздо более многочисленными силами, но большего страна уже не могла дать.

Согласно плану, операция состояла из трех частей. Помня о том, что первая пробная бомба заставила тысячи солдат противника буквально взлететь на воздух, причем на весьма подозрительное в тактическом отношении время, он решил начать с серийной бомбардировки Диса, используя при этом максимальное количество ядерного оружия, которое не создавало бы угрозу радиационного поражения его собственным людям. Конечно, такой удар не мог принести вреда городу или демонам — в чем генерал по-прежнему сильно сомневался, — но основной задачей на этой фазе являлась дезорганизация противника и подавление способности к трансформации.

Во второй фазе предполагалось воспользоваться очевидным, с точки зрения Мак-Найта, просчетом демонов: с удивительным пренебрежением к законам стратегии они построили свою крепость в самой низкой точке долины, расположенной на сто восемьдесят футов ниже уровня моря. Сразу же после ядерной бомбардировки в ход пойдет обычное оружие: артиллерия, ракеты, авиация. В том числе и фосфорные бомбы, которые, возможно, так же окажутся безвредными для демонов, но зато создадут мощную дымовую завесу и, вероятно, лишат противника видимости. Наступающие же войска смогут ориентироваться с помощью радара и, кроме того, постоянно будут видеть основную цель с помощью инфракрасных телескопов и прицелов, поскольку даже в нормальных условиях она состояла из раскаленного докрасна железа. Под прикрытием этой бомбардировки, согласно плану Мак-Найта, в бой затем вступали бронированные машины, оснащенные лазерными установками. По теории генерала, которая не поддерживалась его гражданскими советниками и не подтверждалась данными компьютера, термоядерный взрыв не мог уничтожить железные стены, потому что его тепловая энергия была слишком рассеянной. Но четыре, пять или дюжина лазерных лучей, сконцентрированных в одной точке, пронзят крепость демонов, как рапира кусок сыра. Этот основной удар следовало нанести по воротам. Конечно, демоны защищали их лучше, чем остальные участки стены, но основное количество защитников будут еще беспорядочно метаться в дыму, и вообще, когда стараешься пробить стену, здравый смысл подсказывает, что надо начинать оттуда, где она уже имеет отверстие.

Если брешь в укреплении противника действительно удастся пробить, ее можно будет расширить с помощью подземных торпед Гесса, которые будут запущены в самом начале первой фазы. Они еще никогда не использовались в настоящих боевых действиях и считались особо секретным оружием, хотя из-за обилия шпионов и предателей, которыми, по мнению Мак-Найта, Америка буквально кишела, он сомневался в сохранности таких секретов (если даже Бэйнс…). Другой секрет представлял собой одновременно продукт химии и ядерной физики, именуемый TDX, нестабильная субстанция, состоящая из «гравитационно-поляризованных» атомов. Мак-Найт очень смутно представлял себе, что стоит за этим жаргонным выражением, но знал, как эта штука действует: TDX обладает способностью взрываться в одной плоскости в отличие от любого христианского взрыва.

После сокрушения ворот наступит третья фаза: общее и по возможности упорядоченное отступление.

Командование операцией будет осуществляться из командно-наблюдательного пункта. Пункт СВК будет находиться под Денвером — безопасно и удобно. Весь комплекс, оснащенный множеством телеэкранов, весьма походил на уже не существующий Центр Космических Исследований в Хьюстоне, который действительно создавался по образу и подобию СВК, так как, с точки зрения управления, космические полеты и современные боевые действия мало отличались друг от друга. На задней стене этого подземного зала располагался большой общий экран, а за ним нечто вроде кабины диспетчера, где Мак-Найт и его гости могли обозревать всю картину в целом, а также ее отдельно детали, подаваемые на каждый из малых экранов.

Мак-Найт не заходил в кабину, пока не завершилась ядерная бомбардировка, зная, что вызываемая ею сильная ионизация не позволяет принимать передачи некабельного телевидения. (Радиоактивные осадки обладали таким же эффектом, но почти все они миновали Денвер. Восточное побережье и так лишилось всех видов жизни, а рыбы и европейцы должны были позаботиться о себе сами.) Когда он наконец приступил к наблюдению, уже началась обычная бомбардировка. Вместе с ним в кабинете находились Бойне, Белг, Чиф Хэй, Шатвье; Джек Гинзберг не проявил особого интереса к боевым действиям, и Бэйнс, не нуждаясь пока в помощнике, позволил ему спуститься вниз, где Джек, скорее всего, стал ухаживать за миловидной сотрудницей Чифа Хэя.

Когда они заняли свои места, картина на главном экране начала проясняться, хотя оставались еще значительные помехи. По данным метеослужбы, на всем юго-западе была ясная лунная ночь, однако радиоактивное облако, беспрерывно пронизываемое молниями, теперь накрыло южную треть Калифорнии и два других штата восточнее. Боевые соединения, занимавшие позиции на противоположных склонах гор, не могли перемещаться из-за мощных восходящих потоков воздуха; температура там сразу достигла шестидесяти градусов и продолжала подниматься. Связь с частями, расположенными на склонах, обращенных к долине, полностью прекратилась. Первые ракеты и снаряды, выпущенные в сторону Диса, взрывались в воздухе, едва поднявшись над вершинами гор. Никакая термопара не могла бы определить температуру в градусах в районе самой цели. Судя по спектрограммам, полученным с воздуха, температура сначала достигла двух с половиной миллионов электрон-вольт — число столь же недоступное человеческому воображению, как расстояние между звездами в милях.

Однако долина охлаждалась с удивительной быстротой, и, когда восстановилась видимость, стало понятно почему. Более двухсот квадратных миль земли превратились в огромное гладкое блюдо, которое еще оставалось раскаленным добела, но действовало подобно рефлектору, отражая тепло в атмосферу — на экране был виден столб раскаленного воздуха; в его центре, как в фокусе зеркала телескопа, виднелось круглое черное пятно.

Мак-Найт подался вперед, вцепившись в поручни кресла мертвой хваткой, и потребовал крупный план. Неужели дело сделано? Значит, Белг не ошибался, когда говорил о возможном пределе числа трансформаций, которые способны перетерпеть эти демоны. Ведь в Мертвой Долине взорвалось такое количество ядерных боеприпасов, которого хватило бы для уничтожения нескольких стран…

Но когда земля потемнела, крепость продолжала стоять, пока не стала снова раскаленным красным кольцом. Внутри ничего не было видно кроме массы взрывов — началась наконец обычная бомбардировка, причем с большой точностью; но стены — стены, стены, стены стояли, как ни в чем не бывало!

— Отмените атаку, генерал, — мрачно проговорил Белг. — Неважно, что показывает спектроскоп, если бы эти стены действительно состояли из железа… — он запнулся и с трудом сглотнул — Наверно, они только символически железные, в каком-нибудь алхимическом смысле. Иначе все их атомы не только разлетелись бы во все стороны, но и потеряли бы все свои электроны. Вы только загубите людей.

— Бомбардировка продолжается, — твердо заявил Мак-Найт. — И мы еще не получили сведений о состоянии живой силы и организации противника. Пока что мы не видели там ничего живого, и лазерные дивизионы еще не вступали в действие, не говоря уже о торпедах Гесса.

— Ни черта они не дадут, — жестко сказал Бэйнс. — Я знаю, на что способны торпеды Гесса. Не забывайте: они созданы моим ученым, которого, между прочим, захватил Пут Сатанахиа в нынешнюю Пасху, и, значит, демоны уже знают об этом оружии, если не знали прежде. Бессмысленно ожидать что-нибудь от торпед после всего, что было сброшено на город: они будут как щелчок динозавру.

— В американской традиции, — ответил Мак-Найт, — идти тяжелым путем, когда другого пути нет. Четвертая фаза — последняя мера, и хороший полководец должен оставаться гибким до последнего момента. Как сказал Клаузевиц, большинство сражений проиграно генералами, у которых не хватило смелости придерживаться собственного плана.

Бэйнс, проштудировавший всю основную военную и политическую литературу на пяти языках и кое-что на нескольких других, — поскольку того требовал его бизнес, — хорошо знал, что Клаузевиц никогда не говорил такую чушь и что Мак-Найт просто прикрывал выдуманной цитатой надежду, которая действительно была последним резервом. Но даже если бы Бэйнсу с помощью макиавеллиевой хитрости и удалось в чем-то убедить генерала, было бы все равно уже поздно — судя по тому, что происходило на экране. Пока они разговаривали, бронированные дивизионы устремились в долину, их электродизельные моторы тарахтели и фыркали, под их гусеницами трескалась остекленевшая земля, и за ними оставались глубокие, тускло сияющие следы. Глядя на маленький экран, Бэйис сначала даже подумал, что, возможно, ошибается; он хорошо знал этих чудовищ — они играли немалую роль в его бизнесе и пользовались большим спросом на протяжении десятилетий. Неужели им что-то могло противостоять?

Однако некоторые из них уже застревали; по мере того как они продвигались вглубь долины, где над их приземистыми башнями со свистом пролетали мелкие ракеты, раскаленное стекло под их гусеницами оказывалось все более вязким и действовало как клей. Бронированные монстры теряли управление и крутились на месте; затем ведущий бронетранспортер с лазерной установкой застыл на месте и, подобно «Титанику», начал погружаться в расплавленное стекло. Ужасные крики заживо поджаривавшихся членов экипажа были слышны в наблюдательной кабине, пока Мак-Найт не отключил звук.

Остальные монстры двигались дальше (они не получили другого приказа), и три или четыре машины с лазерными установками приблизились к воротам крепости. Вслед за бронемашинами со склонов гор хлынула пехота. У нее также не было приказа отступать. Даже в своих асбестовых костюмах и шлемах солдаты теряли сознание и падали друг на друга, роняя свое тщательно смазанное оружие в песок. Баки их огнеметов трескались, и вязкий газолин вытекал на горячие камни. Сам воздух долины вытягивал всю влагу из легких людей через малейшие щели в их костюмах.

Бэйнс не принадлежал к числу тех, кого легко испугать, но и он никогда не видел настоящую битву, кроме фрагментов хроники вьетнамской войны, которые показывались по американскому телевидению. Однако это продвижение отлично обученных и экипированных людей навстречу неминуемой смерти — людей, которые не только не имели понятия, за что они умирают, но и были специально введены в заблуждение, — казалось столь же бессмысленным в военном отношении, как осада Севастополя или битва на Марне. Несмотря на несомненную грандиозность зрелища, оно не представляло интеллектуального интереса.

Четыре уцелевшие машины с лазерными установками остановились перед воротами, по две с каждой стороны, давая возможность тяжелой гаубице стрелять между ними. Четыре ярко-красных луча, толщиной с карандаш, пересеклись в одной точке едва видимого створа ворот. Если бы цель состояла из настоящего железа, через несколько секунд она превратилась бы в сноп искр; однако в действительности, как мог видеть Бэйнс, там даже не повысилась температура. Лучи погасли и тут же снова включились.

На стенах появилось множество неясных темных фигур. Они активно передвигались, но их действия, похоже, не были направлены против машин; у Бэйнса появилось ощущение, постепенно переходящее в уверенность, что демоны пляшут.

Лазерное лучи снова мигнули. Мак-Найт пробормотал:

— Если они не успеют…

Еще прежде, чем он закончил фразу, перед воротами произошел гигантский взрыв — первая торпеда Гесса. Один из бронетранспортеров просто исчез, второй, стоявший рядом с ним, медленно поднялся в воздух и столь же медленно опустился, рассыпаясь на мелкие части. Еще один на самом краю воронки медленно опрокинулся в нее. Четвертый на некоторое время застыл, словно контуженый, затем медленно поехал назад.

Вторая торпеда взорвалась под самыми воротами и так же следующая. Ворота остались невредимыми, но после четвертого такого же взрыва под ними показался свет; воронка увеличивалась.

— Остановить бронемашины! — закричал Мак-Найт, включив внутренний телефон и возбужденно стукнув кулаком по ручке кресла. — Пехоте ускорить темп! Мы пройдем снизу!

Еще одна торпеда Гесса попала в ту же щель. Бейнс смотрел с восхищением и даже с гордостью: действительно, эти штуки отлично действуют, жаль, Гесс не мог досмотреть… впрочем, может быть, он все видит изнутри. Щель стала достаточно широкой — под ней теперь проехала бы небольшая машина; очередная торпеда расширила ее еще больше.

— Воздушный десант! Начать высадку через десять минут!

Но почему изобретение Гесса подействовало, а ядерное оружие нет? Может быть, Дис просто опустился, когда земля под ним испарилась, и демоны не способны защитить то, что имеет чисто земную природу? Еще взрыв. Сколько же у них всего торпед? «Консолидэйтед Варфэр Сервис» поставил всего десять образцов, и они не могли успеть произвести больше. По-видимому, Мак-Найт решил применить все десять.

Так и оказалось в действительности, только девятая разорвалась, не достигнув цели — прямо посреди колонны наступавших войск. Гесс всегда откровенно признавал, что его машины не вполне надежны и дефект заключается скорее в самом принципе, чем в технологии. Однако щель под воротами Диса теперь стала такой же большой, как вход в туннель Линкольна в Нью-Джерси. И пехота стремительно приближалась к ней.

И в этот момент огромные ворота начали медленно открываться внутрь. Мак-Найт открыл рот в изумлении. Бэйнс также почувствовал, как у него отвисает челюсть. Неужели они решили сдаться, прежде чем начнется штурм? Или ворота все время готовы были открыться после первого вежливого стука, и для этого не стоило прилагать такие колоссальные усилия и гробить столько людей?

Когда первые отряды пехотинцев начали спускаться в воронку, за воротами, теперь уже полностью раскрывшимися, на фоне бушевавшего внутри пламени появились три огромные фигуры обнаженных женщин со змеями вместо волос, тех самых, которых Мак-Найт и его люди видели на первых аэрофотоснимках. Они несли нечто вроде головы огромной статуи существа, напоминавшего их самих. Солдаты в асбестовых костюмах, уже перебравшиеся по дальнему склону воронки, не могли идти скорее, чем шли, но они застывали подобно жителям Помпеи и падали и, падая, они разбивались. Через минуту воронка заполнилась обломками скульптур.

Наверху самолет с первой командой десантников внезапно покрылся сотнями мелких черных точек. Через несколько секунд продолжал двигаться лишь один фюзеляж; легионы Вельзевула, Повелителя Мух, отняли у людей крылья. Ниже уже выпрыгнувшие парашютисты лишались сначала своего боевого снаряжения, потом одежды, волос и ногтей — обрабатывавшие их существа со звериными головами в большинстве своем даже не имели крыльев. Тела, лишенные всех покровов, падали прямо в пасть Преисподней.

Все же надо признать, что осада Диса в целом шла в соответствии с планом, кроме четвертой фазы, которая началась без приказа и проходила без должного порядка. Однако, как ни странно, демоны не стали развивать свой успех; ни один из них даже не покинул крепость, и даже летая по воздуху, они не пресекали ее границ.

Но побоище и без того было ужасно. Вооружение в обозримом будущем армии Соединенных Штатов представлялось маловероятным. И в самом конце битвы на главном экране наблюдательного пункта на фоне пылающего и победоносного города появилось огромное лицо. Бэйнс знал его очень хорошо и ожидал увидеть вновь после Черной Пасхи в Позитано.

Это была увеличенная короной козлиная голова демона по имени Пут Сатанахиа.

Лицо Мак-Найта — впервые, насколько помнил Бэйнс, — исказилось от ужаса; и несколько генералов, сидевших перед экранами в командном пункте, лишились чувств. Потом Мак-Найт вскочил и закричал:

— Чинк! Я же говорил! Эй, восстановите видимость! Восстановите видимость! Уберите его с экрана! — неожиданно он повернулся к Бэйнсу: — А ты — предатель! Твое оружие подвело нас! Ты продал нас всех! Ты с самого начала был за них! Понимаешь, в чьи руки попадет страна из-за тебя! Понимаешь?! Понимаешь?!

Его вопли вызывали у Бэйнса лишь раздражение, однако он нашел в себе силы вопросительно поднять бровь. Мак-Найт дрожащим пальцем показал на экран:

— Я предам тебя военному суду! Неужели никто кроме меня не видит? Это же коварный доктор Фу Манчу[117]!

Козел Саббата не обратил никакого внимания на генерала, вместо этого он посмотрел прямо в глаза Бэйнсу, несомненно, видя его, и произнес:

— А вот и ты, возлюбленный сын мой. Иди же ко мне. Наш Отец внизу ожидает тебя.

Бэйнс не имел никакого желания следовать этому зову, однако обнаружил, что поднимается из кресла.

Брызгая слюной и протягивая руки, словно пытаясь вцепиться в горло далекому демону, Мак-Найт бросился из кабины и, пробив ее стеклянную стену, вместе с осколками рухнул на пол.

Часть III

Сокрушение Небес

Подобно картине, где черная краска занимает должное место, Вселенная прекрасна, несмотря на присутствие грешников, хотя, взятые сами по себе, их пороки отвратительны.

Св. Августии «О Граде Господнем, XI, 23».

Так этот Фауст, опасная ловушка для столь многих, не помышляя и не ведая того, начал освобождать меня из тенет, в которые я попал.

Исповедь. V. 13.

11

Оказавшись во власти Пута Сатанахии, Бэйнс не имел возможности экспериментировать, тем не менее он обнаружил, что еще обладает какой-то свободой. Например, Великий Князь ничего не сказал о необходимости присутствия Джека Гинзберга, однако, когда Бэйнс, отчасти из зависти, отчасти просто нуждаясь в человеческом обществе, решил попытаться взять Джека с собой, он не встретил со стороны демона никаких препятствий. И сам Гинзберг, похоже, не расстроился, когда его подняли с постели, в которой он лежал с белокурой красоткой; вероятно, суккуб в Позитано, как и следовало ожидать, лишил его способности получать удовольствие с обычной женщиной. Впрочем, и без этой потусторонней связи Джек, подобно Дон Жуану, испытывал разочарование после каждой новой победы.

Однако такое объяснение по сути ничего не объясняло; Бэйнс часто думал о том же и раньше, поскольку, как уже отмечалось, он предпочитал, чтобы его сотрудники имели некоторые слабости, на которых при случае можно сыграть. Психолог фирмы говорил, что бывает, по крайней мэре, три типа Дон Жуанов: описанный Фрейдом — пытающигся скрыть от самого себя зачатки гомосексуальности; описанный Ленау — романтик, ищущий Идеальную Женщину, к которым приходит Дьявол в виде отвращения к самому себе; и описанный Да Понте — человек, не способный сознавать неотвратимость грядущего и потому не знающий ни любви, ни раскаяния даже на пороге Преисподней. Но, пожалуй, для Бэйнса не имело особого значения, к какому типу принадлежал Джек: они все вели себя одинаково.

Джек выразил решительный протест, когда узнал, что путешествие в Дис придется совершить пешком, но в данном случае выбора не было. Бэйнс тоже не понимал, почему нужно обязательно идти пешком. Может быть, Козел Саббата хотел подчеркнуть тот факт, что осада Диса — последняя судорога земной технологии? Или он хотел, чтобы Бэйнс, вольно или невольно, совершил некое паломничество? Впрочем, в обоих случаях результат получался один и тот же, и значение имел только он.

Что касаются Джека, то он как будто все еще побаивался своего босса или питал какую-то надежду. Возможно, она и действительно существовала, только Бэйнс не поставил бы на нее и гроша.

Терон Уэр увидел большое грибовидное облако, когда еще находился во Флэчстафе, куда добрался частично автостопом, частично на грузовом поезде. Поднимавшееся облако, мощные вспышки света за горами на западе и повторяющиеся толчки словно от землетрясения, не оставили у него ни малейших сомнений относительно происходящего, и поскольку облако из-за устойчивого западного ветра неумолимо двигалось к нему, это означало для него, как, очевидно, и для многих тысяч других людей, довольно скорую смерть, если каким-то чудом ему не удастся найти свободное убежище или такое, обитатели которого не пристрелят его тотчас, как только увидят.

И зачем вообще идти? Судя по начавшейся бомбежке, миссия Бэйнса в Денвере провалилась, и теперь идет открытая война между людьми и демонами. И ожидать, будто Терон Уэр способен тут что-то изменить, было бы крайне наивно. Скорее всего, к тому времени, когда закончится бомбардировка, независимо от того, как она подействует на демонов — если вообще подействует, — все более чем сто квадратных миль Национального заповедника Мертвая Долина будут смертельно опасны для незащищенного человека.

Однако Терон Уэр не мог считать себя незащищенным. Он преодолел огромное расстояние традиционным методом, и, следовательно, черная магия еще действовала; кроме того, он прошел почти такое же расстояние благодаря целому ряду благоприятных обстоятельств, которые он никак не мог приписать чистой случайности; и, наконец, лежавший у него в кармане рубиновый талисман продолжал излучать тепло, как ни один нормальный камень, натуральный или синтетический. Конечно, старинная пословица «Нечистый заботится о своих», подобно всем прочим пословицам, верна лишь отчасти. Тем не менее на протяжении всего путешествия У эра не покидало ощущение, будто он выполняет некую миссию, значение которой на самом деле никогда не знал. Очевидно, оно должно было выясниться в конце; пока же У эр действовал сообразно воле Нечистого и не мог погибнуть, пока она не исполнена.

С удовольствием он остался бы во Флэчстафе и осмотрел знаменитую обсерваторию, где Персивал Пауэлл составил карты иллюзорных каналов Марса, где Томбаф открыл Плутон, — интересно, какое положение заняли эти планеты теперь, когда их боги столкнулись лбами? Такие занятия в данных обстоятельствах, конечно, не представлялись возможными. Уэру предстояло еще пересечь Большой Каньон и Лэйк Мид; затем он намеревался обогнуть с севера Спринг Маунтенс и выйти к зимнему курортному местечку Мертвой Долины Бэдуотеру, где надеялся выяснить точное местонахождение Нижнего Ада.

Пройден большой путь, но нужно пройти еще немало, и теперь, очевидно, не удастся воспользоваться попутной машиной: едва ли кто-нибудь захочет ехать в ту сторону. Ну что же, значит, как он и предполагал на той несчастной ферме в Пенсильвании, придется похитить машину; и, скорее всего, это будет совсем не трудно.

Отец Доменико также совершил большое путешествие, и, как он имел все основания полагать, также не без вмешательства некой сверхъестественной силы. Теперь он стоял в сумерках почти на самой вершине Пика Телескоп высотой в одиннадцать тысяч футов и смотрел на восток в сторону долины самой смерти, где зловеще пылал город Дис. Долину прорезало русло реки Амаргоса, но сама река исчезла еще до того, как здесь побывали цивилизованные люди; теперь годовое количество осадков здесь не превышало двух дюймов.

И отец Доменико также сознавал, что находится под защитой сверхъестественной силы. По своей максимальной температуре — +54° Цельсия — долина занимала второе место в мире. Но хотя теперь воздух был гораздо жарче, отец Доменико ощущал лишь приятное тепло, словно только вышел из бани. Спускаясь с горы, он с ужасом обнаружил, что остекленевшие склоны усеяны сотнями застывших в странных позах серых существ, которые издали лишь смутно напоминали людей. Подойдя ближе, он увидел, что это павшие воины. Отец Доменико попытался им помочь, но безуспешно. Тела под асбестовыми костюмами уже превратились в съежившиеся мумии. Что же тут произошло? Мистическое состояние, в котором он сюда перенесся, все еще не позволяло ему вникнуть в дела земные.

Но, в любом случае, следовало поспешить. Когда отец Доменико спустился в долину, он увидел три фигуры, приближавшиеся к нему вдоль бывшего речного русла, ставшего дорогой. Насколько он мог видеть, они, подобно ему, не имели никаких земных средств защиты, однако не напоминали и демонов. Недоумевая, он побрел им навстречу; когда они встретились, он узнал их и удивился своей недогадливости. Эта встреча, как теперь ему стало совершенно ясно, была предопределена.

— Как вы сюда попали? — сразу спросил Бэйнс. Трудно было определить, кому он задает вопрос, и, поскольку отец Доменико раздумывал, стоит ли рассказывать о левитации, и если да, то как, Терон Уэр сказал:

— Такие тривиальные вопросы не имеют значения в данных обстоятельствах, доктор Бэйнс. Мы здесь — вот что главное, и, насколько я понимаю, все находимся под некой магической защитой. Отсюда возникает вопрос: чего от нас ожидают те, кто оказывает нам покровительство? Святой отец, могу я спросить о ваших намерениях?

— Ничто не мешает вам спрашивать, — ответил отец Доменико. — Но вы не тот человек, которому я бы дал ответ.

— Ну а я скажу вам, каковы мои намерения, — заявил Бэйнс. — Мои намерения — забраться в самое глубокое убежище Денвера и переждать там, пока все это развеется, если такое вообще возможно. Одно из важнейших правил военного бизнеса — держаться подальше от поля боя. Но мои намерения не имеют ничего общего с тем, что происходит на самом деле. Козел Саббата приказал мне прийти сюда — и вот я здесь.

— Вот как? — заинтересовался Уэр. — Он, наконец, пришел за вами?

— Нет, это я должен идти к нему. Он появился на телеэкране в Денвере и приказал мне. О Джеке даже речи не было, я сам взял его с собой, и демон не возражал.

— Вот уж спасибо, — беззлобно проворчал Джек. — Чего я не переношу, так это пешеходных прогулок, особенно вертикальных.

— А из вас двоих кто-нибудь видел его? — спросил Бэйнс.

Отец Доменико упорно продолжал хранить молчание, но Уэр сказал:

— Пута Сатанахию? Я не видел. И сомневаюсь, что увижу теперь. Судя по всему, я нахожусь под защитой другого духа, хотя и подчиненного Козлу, — такая неразбериха характерна для демонов, но в данном случае, мне кажется, не обошлось без прямого вмешательства Сатаны.

— Козел приказал мне прийти сюда именем «Нашего Великого Отца внизу», — заметил Бэйнс — Если он интересуется мной, то вами тем более. Но каковы были ваши намерения?

— Сначала я думал, что могу попытаться сыграть роль посредника или, по крайней мере, ходатая в мирных переговорах — так же, как вы в Денвере. Но теперь уже поздно, и я так же, как и вы, понятия не имею, почему здесь нахожусь. Могу сказать только одно: какой бы ни была причина, надеяться тут не на что.

— Пока мы живы, живет и надежда, — неожиданно заявил отец Доменико.

Черный маг показал на ужасный город, к которому они помимо своей воли все это время шли.

— Мы видим Дис, значит, мы уже миновали обитель бесполезных. Все грехи Леонарда, грехи невоздержанности, остались позади, следовательно, позади и врата, на которых начертано: «Забудь надежду всяк, сюда входящий».

— Мы живы, — возразил отец Доменико, — и я решительно отрекаюсь от тех грехов.

— Вы не можете этого сделать, — голос Уэра начал постепенно повышаться. — Послушайте, святой отец, ситуация, в которую мы попали, весьма загадочна, и будущее наше неопределенно. Неужели мы не можем обменяться той небольшой информацией, которую имеем? Одно то, что мы находимся здесь все вместе, очевидно, символично и неизбежно, и вы как карцист белой магии должны знать это лучше всех. Если рассмотреть круги Верхнего Ада по порядку: Гиизберг — почти типичный пример одержимого похотью; я продал душу ради неограниченного знания, что, в конечном счете, всего лишь разновидность алчности; достаточно взглянуть на сие поле брани — и вы убедитесь, что доктор Бэйнс главным образом орудие гнева.

— Вы пропустили Четвертый Круг, — заметил отец Доменико, — с очевидной дидактической целью, но напрасно вы думаете, что я извлек мораль из ваших самонадеянных слов.

— Будто бы? Разве не было главной задачей белой магии отыскание сокровищ? А монашеская жизнь, избегающая соблазнов, дел и обязанностей мира ради блага собственной души, разве не великолепный образец скупости? Столь вопиющий грех не может умалить даже канонизация. Мне вполне достоверно известно, что все первые святые отправились прямо в ад и даже из простых монахов такой участи избежали лишь немногие вроде Матье Парижского и Роджера Вензоверского, которые также занимались полезной мирской деятельностью.

— И что бы там ни думали ваши полоумные друзья в Монте Альбано, на самом деле нет никакого высшего разрешения белой магии, потому что нет такой вещи, как белая магия. Она вся черная, черная, черная, как пиковый туз, и вы погубили свою бессмертную душу, занимаясь магией, даже не ради собственного блага, а по поручению других: что же это, как не расточительство, наряду со скупостью? Вспомните, наконец, еще одно, святой отец: почему в последнюю минуту Черной Пасхи у вас в руках взорвалось распятие? Не потому ли, что вы попытались воспользоваться им в личных целях? Разве оно не символизирует подчинение Высшей Воле? Вы же пытались использовать его — символ смирения перед лицом смерти — ради спасения своей собственной ничтожной жизни. Да, отец Доменико, я думаю, настало время нам всем быть откровенными друг с другом, потому что вы такой же, как и мы!

— Что верно, то верно, — пробормотал Бэйнс, слабо усмехаясь.

Пройдя несколько шагов в полном молчании, отец Доменико проговорил:

— Боюсь, вы правы. Я шел сюда в надежде заставить демонов признать существование Бога и полагал, что пользуюсь поддержкой Господа. Если вы не самый хитроумный казуист, каких я когда-либо знал даже по книгам, тогда у меня нет права на подобные мысли, а значит, подлинная причина моего здесь присутствия не менее таинственна, чем в вашем случае. И я не могу сказать, что теперь понимаю больше.

— Таким образом, мы все прибываем в неведении, — подвел итог Уэр. — И что касается вашего первоначального намерения, святой отец, то оно предлагает такую цель, которая, надо сказать, совершенно противоречит интересам демонов. Но я полагаю, нам не придется долго ждать разгадки, джентльмены. Похоже, мы уже пришли.

Все четверо подняли головы. Колоссальный барбикан Диса высился над ними.

— Несомненно одно, — прошептал отец Доменико. — К этому путешествию мы готовились все нашу жизнь.

12

Их не поддерживала никакая Беатриче, и не вел никакой Виргилий; но, когда они приблизились к стенам крепости, поднялась решетка, и ворота медленно и бесшумно раскрылись. Путников не дразнили демоны, и фурии не пытались запугать, и ангел не пересек Стикса, чтобы расчистить для них путь — они прошли свободно и беспрепятственно.

За воротами они обнаружили, что город совершенно переменился. Нижний Ад, царство вековечных мук, в котором все человеческое оружие не смогло повредить даже малой ветки Леса Самоубийц, исчез без следа. В некотором смысле, его, вероятно, тут и не было вовсе, и он пребывал там же, где и всегда, в Вечности, продолжая принимать души умерших. Но для четырех пришельцев он просто пропал.

На его месте стоял чистый, аккуратный город, напоминавший иллюстрацию из какого-то утопического романа; точнее, он представлял собой нечто среднее между городом будущего из старого фильма «Будущее» и полностью автоматизированной фабрикой — и, подобно фабрике, он гудел и рокотал. Демоны чудовищного звероподобного вида также исчезли. Теперь город, по-видимому, населяли в основном человеческие существа, хотя их внешность едва ли можно было назвать нормальной. Несмотря на свою несомненную красоту, эти мужчины и женщины производили своим видом тягостное впечатление, потому что не имели никаких различий, кроме половых, — словно все принадлежали к одному клану, выведенному по образцу статуй на фронтонах общественных зданий или иллюстраций Гюстава Доре к «Божественной Комедии». Оба пола носили одинаковые плащи из какого-то серого материала, который больше всего напоминал папье-маше. Каждый человек имел на груди вышитый блестящими нитками номер.

Вторую, относительно малочисленную группу составляли существа в униформе, отдаленно напоминавшей военную. Они главным образом стояли на перекрестках и еще больше напоминали изваяния; их общее лицо имело вполне благообразный, но суровый вид, как у идеального отца. У большинства здешних обитателей выражение лица вообще отсутствовало; впрочем, сама невыразительность их лиц, вероятно, могла бы считаться выражением скуки, ни один из них, очевидно, не имел никакого занятия. Вся деятельность города, которая как будто заключалась исключительно в создании непрерывного мощного шума, происходила за слепыми фасадами домов и, по-видимому, не требовала участия живой рабочей силы. Никто не разговаривал. По дороге путники наблюдали множество откровенно эротических сцен, большей частью массовых, и Джек сначала смотрел на них с живым интересом; но вскоре стало ясно, что и они однообразны и безрадостны. Ни дети, ни животные не встречались.

Несомненно, после такой трансформации уже нельзя было руководствоваться описаниями Данте, так же, как и теми аэрофотоснимками, которые видел Бэйнс. Четыре человека интуитивно продолжали двигаться к источнику шума. Однако через некоторое время они обнаружили, что к ним молча присоединились четверо демонов-надсмотрщиков, которые теперь не то провожали, не то вели их под конвоем. Мрачно-двусмысленный эскорт усиливал впечатление, будто путники попали на экскурсию в фантастический «завтрашний мир», описанный в XIX веке; она должна была включать просмотр завода, где производились воздушные шары, детских яслей, гигантского телеграфного центра, дворца народного творчества — однако ограничилась лишь посещением исправительного заведения для антиобщественных элементов.

Все это как будто представляло собой картину будущего мира под властью демонов, которые пытались придать ей максимально привлекательный вид, причем, судя по всему, они воплотили в своей цитадели лишь принципы постиндустриального общества, к которым так долго стремились сами люди. Святой Августин, Гете и Мильтон замечали, что Дьявол, постоянно ища зла, всегда творил благо; но здесь наблюдалось прямо противоположное: плод благих намерений демонов. Многие из самых прибыльных идей компания Бэйнса получила — через посредство «Мамаронек Ризеч Инетитьют» — от наделенных живым воображением авторов научной фантастики, и потому именно Бэйнс первый высказал эту мысль.

— Я всегда догадывался, что жизнь в таком мире — сущий ад, — прокричал он. — Теперь точно знаю.

Никто не ответил ему, — скорее всего, никто просто не слышал. Но лишь настоящему Аду нет конца. Через некоторое — хотя и трудно сказать какое — время путники прошли между дорическими колоннами и под золотым архитравом высокого чертога, именуемого Пандемониум, и перед ними раскрылись бронзовые двери. Внутри слышался лишь приглушенный гул: в огромном зале, способном вместить тысячную аудиторию, находились только четверо людей, четверо демонов-солдат и одна как будто удаленная, но в то же время нестерпимо яркая звезда: не тот второстепенный член Триумвира, Пут Сатанахиа, Козел Сабббата, который в утро Черной Пасхи проглотил Гесса и обещал вернуться за остальными, но Первый Падший Ангел, Ложь, не знающая границ, воплощение первозданного Мятежа, Вечный Враг, Само Великое Ничто, Сатан Мекратриг.

Здесь, конечно, уже не светило солнце Мертвой Долины, и искусственное освещение сверхсовременного города тоже отсутствовало. Однако совершенной тьмы не было. Высоко на стенах горели несколько факелов, которые равномерно освещали сводчатый потолок, напоминавший искусственное небо планетария и создававший впечатление того момента между сумерками и полной темнотой, когда лишь Люцифер достаточно ярок, чтобы быть видимым. К этому свету они и направились, и, по мере того как они шли, он рос.

Но не от существа исходил свет, оно лишь освещалось им. Павший херувим едва ли сильно отличался от того огромного, жестоко обезображенного ангела, которого видел Данте и вообразил Мильтон: три лица, желтое, красное и черное; нетопырьи крылья, косматая шкура и чудовищный рост — около пятисот ярдов от головы до копыт. Крыльев, как и глаз, было шесть, однако они не бились беспрерывно, вызывая три ветра, которые замораживали Коцит; и из шести глаз также не лились слезы. Вместо того на каждом из лиц, являвших собой Невежество Сима, Ненависть Иафета и Бессилие Хама, застыло выражение полного и предельного отчаяния.

Паломники видели это, однако все их внимание сосредоточилось на свете: ужасная, увенчанная короной голова Червя была окружена нимбом.

13

Демоны-стражники не последовали за ними, и огромная фигура не двигалась и хранила молчание, но в этой оглушительной тишине паломники сами почувствовали потребность говорить. Они переглянулись почти робко, словно школьники, которых представляли какому-нибудь королю или президенту; каждому хотелось привлечь внимание к себе, но никому не хотелось первому пробить лед. Однако, хотя ни один из них не произнес ни слова, между ними каким-то образом возникло соглашение, что первым должен говорить отец Доменико.

Глядя вверх, но не прямо в ужасное лицо, белый монах начал:

— Отец Лжи, я полагал, что моя миссия — прийти сюда и заставить тебя сказать правду. Я явился благодаря чуду или вере и по пути видел много знаков того, что власть Ада на Земле не абсолютна. И также тот Козел, твой князь, не пришел за мной и моими… коллегами, несмотря на его угрозы и обещания. И еще я видел избрание твоего демона Папой, что означает явление Антихриста, в котором, как сказал Пут Сатанахиа, победившим демонам нет нужды. Отсюда я заключил, что Бог вовсе не умер и кто-то должен явиться в твой город и возвестить вечную славу Всевышнего.

Я стою перед тобой без оружия — мое распятие распалось у меня в руках в утро Черной Пасхи, — но все равно, я заклинаю тебя и требую, чтобы ты вернулся в свои пределы.

Ответа не последовало. Наступила долгая пауза. Потом заговорил Терон Уэр:

— Учитель, я думаю, ты хорошо меня знаешь: я — последний черный маг в мире и самый сильный из тех, кто когда-либо занимался этим высоким искусством. Я также видел знаки, подобные тем, о которых говорил отец Доменико, но я сделал из них другие выводы. Мне кажется, что последнее столкновение с Михаилом и его воинством не могло завершиться, — несмотря на то огромное преимущество, которого ты уже добился. А если так, тогда, быть может, ты совершил ошибку, начав войну против людей, или они ошиблись, начав войну против тебя, когда главное дело остается под вопросом. Пока ты еще позволяешь нам заниматься магией, мы, вероятно, могли бы оказать тебе некоторую помощь. И я пришел сюда, чтобы узнать, какой может быть эта помощь, и сделать все, что в моих силах.

Никакого ответа.

Следующим был Бэйнс:

— Я пришел, потому что мне приказали. Но, раз уж я здесь, выскажу и свою точку зрения на это дело: она мало отличается от предыдущего мнения. Я пытался убедить генералов не нападать на город, но у меня ничего не вышло. Теперь они поняли свою ошибку, я уверен, они заметили, что вы не стали уничтожать все их силы, хотя имели возможность, — и, может быть, теперь мне удастся больше. По крайне мере, я могу попробовать, если вам это понадобится.

Едва ли нам удастся помочь вам в войне против Небес, если мы не смогли ничего сделать с этой вашей крепостью. Кроме того, я предпочитаю сохранять нейтралитет. Но, договорившись с нашими генералами, вы избавились бы от лишних хлопот, пока у вас есть дела посерьезней. А если вам этого мало, прощу не винить меня. Я пришел сюда не по своей воле.

Вновь наступила жуткая тишина, наконец даже Джек Гинзберг вынужден был заговорить:

— Если вы ждете меня, мне нечего предложить, — сказал он. — Я, конечно, благодарю за оказанные в прошлом любезности, но я не понимаю, что происходит, и не хотел бы впутываться в это дело. Я только выполнял свои обязанности; что же касается моих личных дел, я бы предпочел, чтобы мне позволили заниматься ими самому.

Теперь, наконец, огромные крылья пошевелились: и все три лица заговорили. Голоса не было слышно, и слова сами появлялись в ушах слушателей.

О, маловерные, — промолвил Червь,

Вы, чье ничтожное тщеславье

Лелеяло надежду даже в сих глубинах

Лишить Нас золотого Трона — хоть для Нас он

Лишь бремя тяжкое. Алхимией своею

Ты мнил, монах, возвысить славу

Небесного Владыки; но к тому ли

Сквозь вековечный стон и пламя шли вы,

С тех пор, как пали ангелы? Скажите

О том хоть прозой, хоть стихами.

Нас не обманете; тем лишь скорее

Увидим Мы, как мечетесь на грани

Меж Преисподнею и Небесами.

Подобно мореходу, что крушенье терпит

Средь волн кипучих всех своих надежд,

Но не предаст души своей, так не уступим

И Мы в сей страшной битве. Но тому ли

Постичь значенье и причину

Всего, что мы здесь совершили!

О ночь безмолвная, утешь Меня! И сохрани

То Полубожество Мое еще немного,

Покуда не угаснет на рассвете Божества!

Поистине, о маловеры, говорю вам:

Господь наш умер или мертв для нас.

Но, скрытый в глубине непостижимой,

Его остался принцип; и, как звездочет,

Безмерностью небесной зачарован,

Вперяет взор в звезду двойную, так и мы теперь.

О Первопричина! Утратила ее отныне

Вся тварь. Лишь Бог суть независим, Зло же

Само не может жить, и злодеянья

Нуждаются в Священном Свете, ибо смысл их

В нем заключен; Добро всегда свободно,

Тогда как Зло помимо своей воли

Обречено превозносить Добро — так путь нелегкий,

Страданий полон, путника вернет к вершине.

И потому вы, грешники, великой

Гармонии участниками стали,

Как ни низки все ваши устремленья.

Ты, черный маг, и ты, торговец смертью,

Замыслили, предшественников превзойдя,

Помимо Иуды, коего Я Сам терзаю,

Весь мир низвергнуть в Бездну Ночи,

Желая оживить картины,

Что созданы эстетом извращенным Джойсом[118].

И грянула Вселенская война, в которой

Победу одержали силы Преисподней.

Возликовали Мы, но ненадолго,

Освобожденные от Мук, прореченных навеки,

Все наши сонмы духов мерзких,

Что прежде были Ангелами Света.

Но пали и доселе пребывали

Средь ужасов во мраке Преисподней,

Теперь увидели, что мир людей гораздо хуже,

Чем даже в сказочные дни правленья ведьм.

Весьма все новостью такой смутились,

Однако после скорого совета взялись они творить

И проповедовать повсюду Зло, вовсю стараясь

И следуя в том правилам давно известным.

Но вскоре то пустое место,

Где полагается быть Вечному Добру, настало время

Заполнить чем-то; хоть и мертв Всевышний,

Его престол остался. И поскольку

Внизу, как наверху: последний станет первым.

И Тот, кто у ессеев назван

Стоящим за пределами всего,

Возглавить ныне должен, — несмотря на отвращенье,

Добра все силы во Вселенной беспредельной.

Но с вашим злодеянием в сравненьи

Что не покажется добром? А то,

Чего хотим и не хотим Мы,

Теперь значенья не имеет.

В Аду кромешном обрекли нас

Пребыть вовеки, но на Землю

Однажды получив возможность

Ступить, Мы претерпели измененье.

Но как Отцу Греха еще порочней стать?

И вот Мы — Божество, но сделались ли Богом?

Возможно. Известно нам не все, и Иегова

Отнюдь не мертв, но лишь сокрылся или

Сам сократил, как говорит Зогар, свою же Бесконечность,

И, энекуриец, ожидает Великого исхода с безразличьем

Великим; но Мы знаем, во Вселенной,

Им созданной, извечно все стремится

К Нему, и возвещая ныне

Его Самоубийство, мы должны добавить,

Что цель сего ясна Нам совершенно,

Ибо Престол Свой завещал Он

Кому же, как не Человеку,

Который упустил однажды

Свою возможность. И теперь,

Как пожелали Мы вначале, стал Богом Сатана,

И гневом в своей агонии Он превзойдет Иегову,

Обрушившегося на Израиль!

Но царство наше не навеки,

Хоть и покажется вам вечным;

Не в силах пить Я эту чашу, возьми ее, о Человек!

Тебе и лишь тебе она предназначалась

Самим Творцом Вселенной изначально,

Ужасен сей Армагеддон, но род ваш

Еще страшней ждет испытанье,

Ибо из праха предстоит вам

Восстать. Но двери я захлопнул.

И в день неблизкий, но грядущий

Явлюсь опять, и в ваши длани

Я ключ пылающий вложу.

Пока ж — о, участь злая Мекратрига! —

Последнее тягчайшее проклятье

Нести Мне предстоит. И понимаю,

Что не хотел я этой Власти.

И вот: всего достигнув, все Я потерял.

(Большой зал Пандемониума исчезает, и вместе с ним крепость Дис; четыре человека стоят посреди улицы на окраине небольшого городка Бэдуотера. В пустыне раннее утро и еще прохладно. Все следы недавней битвы также исчезли.

Четверо переглядываются с растущим недоумением, словно видят друг друга впервые. Потом каждый из них начинает говорить, но не может закончить фразы.)

Отец Доменико: Я думаю…

Бэйнс: Я уверен…

Уэр: Я надеюсь…

(Они оглядываются и обнаруживают исчезновение поля боя. После всего, что произошло, это даже не удивляет их.)

Гинзберг: Я… люблю…

ПОВЕСТИ

Век лета

Часть I

Третье Возрождение

1

Ко всем радостям, которые мир дарил Джону Мартелсу, доктору наук, члену Королевского академического Фарадеевского общества, и т. д., и т. п., примешивалась лишь одна ложка дегтя: неисправность телескопа.

С одной стороны Мартелс, тридцати лет, неженатый, ничего особенного из себя не представлял, с другой — он пользовался преимуществами того, что его британские соотечественники язвительно называли утечкой мозгов, переманивания лучших английских умов в Соединенные Штаты за счет большей оплаты, меньших налогов и явного отсутствия какой бы то ни было классовой системы. И у него не было причин сожалеть об этом, не говоря уже о чувстве вины. Родители его умерли, и он считал, что больше ничего не должен Соединенному Королевству.

Конечно, преимущества жизни в Штатах не были столь безоблачными, как ему обещали, но он ничего иного и не ожидал. Взять, например, явное отсутствие классовой системы: весь мир знал, что черные, мексиканцы, и вообще, бедняки подвергались в Штатах жестокой дискриминации, и что политическое противостояние любого рода истэблишменту становилось все более опасным. Но, с его точки зрения, это была классовая система и_н_о_г_о рода.

На Мартелсе, родившемся в рабочей семье в неописуемо уродливом городе Донкастере, с самого начала лежало проклятие мидлендского диалекта, который отсек его от «хорошего» британского общества столь же решительно и бесповоротно, как если бы он был пакистанским иммигрантом-нелегалом. Родители не имели средств, чтобы отдать его в «публичную» школу, которая помогла бы поправить его жуткую речь и дала знание классических языков, все еще необходимых во времена его юности для поступления в Оксфорд или Кембридж.

Вместо этого он усердным трудом прокладывал свой путь в одном из новых политехнических университетов из красного кирпича. Хотя в итоге он окончил курс с наивысшим баллом по астрофизике, акцент его по-прежнему оставался столь жесток, что позволял ему появиться в любом баре Британии лишь со стороны, открытой для простой публики, о холлах же и салонах не приходилось и мечтать.

В Штатах, напротив, к акцентам относились как к чисто местной особенности, а об образовании человека судили не по его произношению, а по грамматике, лексикону и уровню знаний. По правде говоря, Мартелса беспокоило положение негров, мексиканцев и бедняков, но не сильно, поскольку он не принадлежал ни к одной из этих категорий.

Что касается политической деятельности, она для Мартелса, как для иностранца, была абсолютно закрыта. Осмелься он поднять плакат, неважно с какой надписью, он лишился бы паспорта или гражданства.

Ситуация с деньгами развивалась весьма похожим образом. Хотя здесь можно было заработать куда больше, чем в Англии, в таких местах, как Нью-Йорк, деньги уплывали чуть ли не быстрее, чем приходили; но Мартелс жил не в Нью-Йорке. После недолгого чтения пользовавшихся довольно неплохим успехом лекций по радиоастрономии в обсерватории Джодрелл Бэнкс ему предложили место директора исследовательского отдела в новом, но уже быстро растущем университете на Среднем Западе, где платили намного больше, и где, к тому же, негры, мексиканцы и бедняки практически отсутствовали. Он не мог совсем забыть об их положении, но по крайней мере чувствовал себя спокойнее, не видя их перед глазами. Для планерного спорта это место оказалось не столь хорошо, как Чилтерн Хиллс, но нельзя же иметь все сразу.

И важнейший стимул: Сокетский университет только что завершил строительство радиотелескопа совершенно новой конструкции, сочетание антенной решетки площадью в квадратную милю и подвижной параболической антенны, размещенной в необычной, похожей на чашу, выемке ледникового происхождения. По сравнению с этим телескопом все его предшественники казались столь же примитивными, как оптическая машина, украденная Галилеем у Ганса Липпершея. Такое сочетание позволило сделать зеркало антенны заметно меньшим, чем в Джодрелл Бэнкс, но зато потребовало установки в фокусной точке каркасной волноводной конструкции почти такого же размера, как трубчатая рама шестидесятипятидюймового оптического телескопа-рефлектора. Чтобы запустить эту штуку в работу требовалось невероятное количество энергии, намного большее, чем для ее вращения, но, по крайней мере в теории, она должна была проникнуть достаточно далеко в глубины вселенной и нащупать радиоэквивалент температуры, не превышающей температуры загривка Мартелса.

С первого же взгляда Мартелс пришел от телескопа в восторг, как отец, только что купивший сыну новую электрическую железную дорогу. Одна лишь мысль о том, какие великие события можно было бы регистрировать с помощью этого прибора, доставляла удовольствие. Проблема заключалась лишь в одном: пока что не удавалось заставить аппарат принимать что-либо, кроме местной радиостанции, передающей рок-н-роллы.

В безошибочности теории и правильности конструкции Мартелс нисколько не сомневался. Схемы Мартелс проверил сам, тщательно и неоднократно. Оставалось лишь одно: дефект монтажа, наверняка, что-нибудь совсем простое, вроде смещенной фермы в волноводе, искажавшей поле или передачу сигнала.

В пользу университета из красного кирпича можно было сказать по крайней мере одно: он не давал знания греческого и не улучшал английский, но прежде чем выпустить ученого-физика требовал от него сносных инженерных знаний. Прогрев усилитель, настроив его и повернув ручку коэффициента усиления до упора, что должно было перенести университетский городок в сердце Урса Мажор номер два, скопления галактик на расстоянии полумилллиарда световых лет, Мартелс пересек параболическую алюминиевую решетку антенны и начал взбираться по волноводу, держа в руке детектор поля, слишком большой, к сожалению, чтобы уместиться в кармане.

Добравшись до края волновода, он уселся передохнуть, свесил ноги и заглянул внутрь трубы. Он намеревался теперь спускаться туда по узкой винтовой лестнице, замеряя интенсивность поля и время от времени выкрикивая показания прибора стоявшим внизу техникам.

Политехнический университет требовал, чтобы его ученые-физики были также и инженерами, но он не удосужился сделать их еще и верхолазами. Мартелс даже не надел каску. Поставив обутую в кроссовку ногу под, казалось бы, совершенно надежным углом между двумя балками, он поскользнулся и упал вниз головой внутрь трубы.

Он не успел даже вскрикнуть или услышать тревожные возгласы техников, так как потерял сознание задолго до того, как достиг дна.

На самом деле, дна он вообще не достиг.

Можно было бы объяснить, четко и всеобъемлюще, что вместо этого произошло с Мартелсом, но для этого потребовалось бы несколько страниц выражений на метаязыке, изобретенном доктором Тором Вальдом, шведским физиком-теоретиком, которому, к сожалению, не суждено было родиться до 2060 года. Достаточно сказать, что благодаря халтурной работе неизвестного сварщика совершенно новый радиотелескоп Сокетского университета действительно обладал беспрецедентной дальностью действия — но в направлении, которое его создатели не только не закладывали в конструкцию, но даже и представить себе не могли.

2

— Почти меня своим вниманием, бессмертный Квант.

Выплывая из мрака, Мартелс попытался открыть глаза и обнаружил, что не может этого сделать. Тем не менее, через мгновение он осознал, что видит. Увиденное оказалось для него настолько необычным, что он попытался закрыть глаза, и обнаружил, что и этого сделать не может. Видимо, он был полностью парализован; он не мог даже перевести взгляд.

Он подумал было, что сломал при падении шею. Но это не могло помешать ему управлять глазными мышцами, не так ли? Или веками?

К тому же он находился не в больнице, уж в этом-то, по крайней мере, он не сомневался. Перед ним расстилался обширный сумрачный полуразвалившийся зал. Откуда-то сверху проникал солнечный свет, но то, сквозь что он проходил, пропускало его плохо.

У Мартелса возникло ощущение затхлости, но обоняния он, похоже, тоже лишился. Голос, который он услышал, плюс несколько слабых неясных отголосков дали ему знать, что он, во всяком случае, может слышать. Он попробовал открыть рот — безрезультатно.

Ему ничего не оставалось, кроме как внимать тому немногому, что он видел и слышал, и попытаться уловить смысл во всем этом. На чем он сидел или лежал? Тепло вокруг или холодно? Нет, эти чувства тоже его оставили. Но зато у него ничего не болело — хотя означало ли это, что он лишился и ощущения боли тоже, или находился под воздействием лекарств, или его вылечили, догадаться было невозможно. Он также не чувствовал ни голода, ни жажды — причина опять же была неясна.

На полу зала, в пределах поля зрения Мартелса, в беспорядке располагались исключительно странные предметы. То, что они находились на различном расстоянии, позволило ему сделать вывод, что он может хотя бы фокусировать свой взгляд. Некоторые предметы казались еще более запущенными, чем сам зал. В ряде случаев состояние предметов было невозможно оценить, так как они казались скульптурами или какими-то иными произведениями искусства; что они представляли, если они вообще что-то представляли, Мартелс не мог понять, в его время изобразительное искусство вышло из моды. Другие же предметы были просто машинами, и хотя назначение ни одной из них он не мог даже представить, ржавчину он заметил сразу. Эти вещи не использовались давным-давно.

Впрочем, ч_т_о_-_т_о еще работало. Он слышал слабое гудение, похожее на электрический фон частотой пятьдесят герц. Оно, казалось, звучало где-то сзади, совсем рядом, будто какой-то невидимый парикмахер работал над его затылком или шеей массажным приспособлением, рассчитанным на комариную голову.

Мартелс решил, что это здание, во всяком случае, то помещение, где он находился, не должно быть очень большим. Если стена, в которую упирался его взгляд, была боковой — конечно, он не мог определить это с уверенностью — а недавние отзвуки голоса не вводили в заблуждение, зал не мог быть намного больше, чем одна из центральных галерей пинакотеки Альте, скажем, зал Рубенса…

Подобное сравнение прекрасно подходило к этому месту. Мартелс находился в своего рода музее, неухоженном и редко посещаемом, судя по толстому слою пыли на полу, хранившему очень мало следов и совсем нетронутому возле экспонатов (если это были экспонаты). Он с недоумением отметил, что это следы босых ног.

Затем снова раздался тот же голос, на этот раз с довольно резкой жалобной нотой. Голос произнес:

— Бессмертный Квант, ответь мне, молю тебя покорно.

И с тройным потрясением Мартелс услышал свой собственный ответ:

— Тебе позволено отвлечь мое внимание, назойливый туземец.

Потрясение было тройным, поскольку, во-первых, он не собирался формулировать ответ или произносить его. Во-вторых, голос, произнесший эти слова, совершенно точно ему не принадлежал, он был более низким и неестественно громким, но почти без резонанса. В-третьих, этого языка Мартелс никогда раньше не слышал, но, вроде бы, понимал его прекрасно.

«К тому же, меня не зовут и никогда не звали Квантом. У меня даже нет второго инициала.»

Но он не успел задуматься над этим, так как в поле зрения, раболепно согнувшись, что почему-то показалось Мартелсу противным, бочком вошло нечто, что с натяжкой можно было назвать человеком. Он был гол, и кожа его имела темно-коричневый цвет, наполовину от природы, решил Мартелс, наполовину от сильного загара. Нагота позволяла видеть, что он очень чист, с короткими руками, длинными ногами, узким тазом. Черные волосы вились, как у негра, но черты лица были европейскими, не считая азиатского разреза глаз, напомнив Мартелсу скорее африканских бушменов — небольшой рост усиливал это впечатление. Лицо его, в отличие от позы, хотя и выражало уважение и даже почтение, отнюдь не было испуганным.

— Ну, что тебе нужно от меня, туземец? — сказал новый голос Мартелса.

— Бессмертный Квант, мне нужен обряд для защиты наших церемоний посвящения от Птиц. Они постигли прежний, так как в этом году многие из наших новых юношей лишились из-за них глаз, а некоторые даже жизни. Предки говорят, что такой обряд был известен в Третьем Возрождении, и он лучше нашего, но они не знают подробностей.

— Да, он существует, — произнес другой голос Мартелса. — И он послужит вам, пожалуй, от двух до пяти лет. Но в конце концов, птицы постигнут и его. Кончится тем, что вам придется отказаться от этих церемоний.

— Сделать это означало бы отказаться от жизни после смерти!

— Это несомненно, но так ли уж велика будет потеря? Юноши нужны вам здесь и сейчас, чтобы охотиться, производить потомство и сражаться с Птицами. Мне не дано знаний о загробной жизни, но откуда в вас уверенность, что она приятна? Какие радости могут остаться для всех этих теснящихся душ?

Непонятно почему, Мартелс чувствовал, что Квант произносит слово «птицы» с большой буквы, но этого совсем не ощущалось в речи просителя, на лице которого теперь появилось выражение сдерживаемого ужаса. Он также заметил, что Квант разговаривал с предполагаемым дикарем, как с равным по уровню знаний, и обнаженный человек отвечал ему так же. Но что толку в этой информации? Коль на то пошло, что делает Мартелс, человек, видимо, чудом уцелевший при серьезном несчастном случае, в каком-то разваливающемся музее, беспомощно подслушивая бессмысленный разговор с голым «туземцем», задающим вопросы наподобие средневекового студента, обращающегося к святому Фоме Аквинскому?

— Не знаю, бессмертный Квант, — говорил тем временем проситель. — Но без этих церемоний у нас не будет новых поколений предков, и память о загробной жизни быстро затухнет. Кто тогда будет давать нам советы кроме нас самих?

— В самом деле, кто?

Судя по легкому налету иронии в голосе, Квант хотел, чтобы вопрос прозвучал риторически, но Мартелсу, наконец, все это надоело. Собрав всю силу воли, он с трудом произнес:

— Может мне кто-нибудь объяснить, что здесь происходит, черт возьми?

Слова вырвались наружу, на этот раз звучал его собственный голос, хотя физического ощущения речи не возникло. И он снова говорил на том же незнакомом языке.

Эхо улеглось, на мгновение наступила полная тишина, и Мартелс ощутил потрясение, которое совершенно точно не было его собственным. Затем проситель в изумлении открыл рот и бросился бежать.

На этот раз глаза Мартелса, хоть и не по его воле, следовали за бегущим человеком, пока тот не скрылся в низком сводчатом залитом солнцем проеме, за которым виднелось что-то вроде густого зеленого леса или джунглей. Таким образом, его догадка о размере и форме зала подтвердилась, и теперь он знал, что зал находится на уровне земли. Затем его взор вернулся на стену и заброшенные непонятные предметы.

— Кто ты? — спросил голос Кванта. — И как ты проник в мой мозг?

— Т_в_о_й мозг?

— Это мой мозг, и я его законный владелец — драгоценная личность великой мудрости, специально сохраненная и оберегаемая для жизни после смерти. Я заключен сюда с конца Третьего Возрождения, музей, который ты видишь, относится именно к этой эпохе. Люди Четвертого Возрождения считают меня почти богом, и правильно делают. — В последней фразе, без сомнения, прозвучала угроза. — Повторяю, кто ты, и как сюда попал?

— Меня зовут Джон Мартелс, и я не имею ни малейшего представления, как я здесь очутился. И ничего из увиденного или услышанного я не понимаю. Я находился в паре секунд от верной смерти, и вдруг я тут. Вот все, что я знаю.

— Предупреждаю, говори правду, — мрачно сказал Квант. — Иначе я тебя вышвырну, и через две-три секунды ты умрешь — или отправишься в загробную жизнь, что одно и то же.

Нужно быть осторожным, вдруг подумал Мартелс. Несмотря на то, что они оба находились в одном мозгу, это создание, очевидно, не могло читать мысли Мартелса, и он, возможно, мог получить некоторое преимущество, скрыв кое-что из той скудной информации, которой располагал. В конце концов, у него не было никакой гарантии, что Квант не «вышвырнет» его в любом случае, после того как любопытство «полубога» будет удовлетворено. И с отчаянием, почти не наигранным, Мартелс сказал:

— Я не знаю, что тебя интересует.

— Давно ты тут прячешься?

— Не знаю.

— Что ты помнишь самое раннее?

— Эту стену перед собой.

— Как долго? — неумолимо настаивал Квант.

— Не знаю. Мне в голову не пришло считать дни. Ничего не происходило, пока не заговорил твой проситель.

— И что ты слышал из моих мыслей за это время?

— Ничего, что я мог бы понять, — сказал Мартелс, очень стараясь, чтобы после «ничего» не возникло паузы. Странно было разговаривать с собой, будто личность раздвоилась, еще более странным казалось то, что ни одно сознание не могло читать мысли другого — и почему-то крайне важно, чтобы обратное предположение Кванта не было поставлено под сомнение.

— Неудивительно. Хотя в твоих я чувствую какую-то аномалию. У тебя сознание молодого человека, но в нем присутствует некая аура, позволяющая сделать парадоксальное предположение, что оно даже старше моего. Из какого ты Возрождения?

— Прошу прощения, но этот вопрос для меня совершенно лишен смысла.

— Тогда, в каком году ты родился? — спросил Квант, явно удивленный.

— В тысяча девятьсот пятьдесят пятом.

— По какому стилю датировки?

— Стилю? Этого я тоже не понимаю. Мы считаем от рождества Христа. Насколько можно быть уверенным, он родился примерно через семнадцать тысяч лет после того, как человечество изобрело письменность.

Последовало довольно долгое молчание. Интересно, подумал Мартелс, над чем задумался Квант? И кстати, о чем думает он сам; во всяком случае ни о чем полезном. Он оказался чужой личностью в чьем-то мозгу, и этот кто-то нес всякую чушь — некто, чьим пленником он был, и кто сам был пленником, хотя одновременно и претендовал на роль бога, и Мартелс был свидетелем, что с ним советовались, как с богом…

— Понятно, — вдруг сказал Квант. — Без центрального компьютера не могу сказать точно, но вряд ли здесь нужна точность. По вашей системе сейчас примерно двадцатипятитысячный год.

Этого последнего удара Мартелс перенести не смог. Его вновь обретенное сознание, еще болезненно трепещущее от своего неожиданного избавления от смерти, заваленное непонятными фактами, а теперь ощутившее новую угрозу смерти, саму природу которой он не мог постичь, закружилось и вновь провалилось в яму.

И в тот же самый момент на него набросились с холодной безмолвной свирепостью. Квант д_е_й_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_о собрался вышвырнуть его.

Мартелс раньше и представить себе не мог, что кто-то может вышвырнуть человека из его собственного сознания — а ведь это даже не было его собственное сознание, он был здесь непрошенным гостем. Казалось, не было никакой возможности сопротивляться, не за что даже уцепиться — даже если бы он находился в своем мозгу, он не лучше любого другого человека своего времени знал бы в какой части этого мозга обитает душа. Квант же, несомненно, знал и вытеснял Мартелса оттуда с безжалостностью самонаводящейся ракеты; и это ужасное вытесняющее давление было чисто эмоциональным, без малейшего словесного намека, который мог бы помочь Мартелсу сопротивляться.

Тронутый тлением зал заколыхался и исчез. И вновь Мартелс лишился зрения и слуха. Чисто инстинктивно он зарылся… во что-то… и держался изо всех сил, как вошь, которую шакал пытается стряхнуть со своей шкуры.

Ужасная тряска все продолжалась и продолжалась. И наконец осталась лишь мысль, одна спасительная мысль:

«Я это я. Я это я. Я это я.»

А затем, постепенно, каким-то чудом, натиск стал ослабевать. Как и раньше, первым вернулся слух, слабые неясные отголоски музея, а затем зрение, та же часть стены и пола и те же неровные памятники чему-то давно прошедшему в еще более далеком будущем Мартелса.

— Похоже, я пока не могу от тебя отделаться, — сказал Квант. В его усиленном голосе, казалось, звучало нечто среднее между ледяной яростью и столь же ледяным изумлением. — Ну что ж, придется нам с тобой продолжить общение. Все какое-то разнообразие, не только же быть оракулом для туземцев. Но когда-нибудь, Мартелс-из-прошлого, когда-нибудь я застигну тебя врасплох — и ты узнаешь величайшую вещь, которой не знаю я: как выглядит загробная жизнь. Придет время, Мартелс… придет время…

Как раз вовремя Мартелс сообразил, что эти повторяющиеся слова были гипнотической прелюдией к новому нападению. Зарывшись в то неведомое, что спасло ему жизнь перед этим, ту неизвестную часть этого объединенного сознания, которая принадлежала ему одному, он сказал с такой же холодностью:

— Возможно. Ты можешь многому меня научить, если захочешь, а я послушаю. А может и я смогу научить тебя чему-то. Но мне кажется, что я также могу доставить тебе крайние неудобства, Квант; ты только что продемонстрировал мне два возможных подхода к этому. Так что, пожалуй, тебе лучше вести себя прилично и помнить, что кем бы ты ни был в глазах туземцев, для меня ты далеко не бог.

Вместо ответа Квант просто не дал Мартелсу сказать ничего больше. Понемногу солнце село и очертания предметов в зале слились с темнотой, но Мартелсу даже не было позволено закрыть не принадлежащие ему глаза.

3

Мартелс все еще был жив, чему следовало радоваться, но победа оказалась не столь уж славной. Квант не мог выкинуть его — пока — но Мартелс по-прежнему не управлял своими глазами, вернее их глазами, не считая той малости, что мог менять глубину зрения; похоже, что Квант сам не мог закрыть глаза, либо не удосуживался сделать это. Они всегда, не считая случаев, когда в музей приходил редкий проситель, пялились все на ту же проклятую стену и на те же корявые штуковины перед ней.

Более того, Квант никогда не спал, и поэтому не спал и Мартелс. Какой бы механизм ни поддерживал работу мозга в его недоступной взгляду оболочке, он делал сон ненужным, и это, наверное, было к счастью, поскольку Мартелс не чувствовал уверенности, что сможет устоять против нападения Кванта, будучи в это время без сознания.

Этот аспект их совместного существования был лишь одним из многих, не понятных Мартелсу. Видимо, какой-то питающий насос — то постоянное гудение позади головы — непрерывно подавал кислород и сахар и уносил молочную кислоту, предотвращая утомление. Но Мартелс смутно помнил, что сон нужен не только для этого: сны, например, необходимы для очистки мозга, являющегося аналогом компьютера, от программ предыдущего дня. Возможно, в результате простой эволюции эта необходимость у людей отпала, хотя двадцать пять тысяч лет казались слишком коротким сроком для такой сильной перемены.

Каков бы ни был ответ, он не мог спасти от скуки, которой Квант, как будто, совершенно не был подвержен. Очевидно он располагал обширными внутренними ресурсами, накопленными за многие века, с помощью которых развлекал себя на протяжении бесконечных дней и ночей; как бы то ни было, Мартелс доступа к ним не имел. Мартелс, как мог, скрывал этот факт, так как ему казалось все более важным поддерживать впечатление Кванта, что Мартелс может читать некоторые из его мыслей; несмотря на свое явное могущество и накопленные знания Квант, похоже, не подозревал, до какой степени непроницаем барьер между их сознаниями.

Квант также не позволял Мартелсу говорить, за исключением случаев, когда они были одни, да и тогда, практически, тоже. Он, по-видимому, был абсолютно нелюбопытен, или поглощен своими мыслями, или то и другое вместе; а между визитами просителей проходили месяцы. То немногое новое, что Мартелсу удалось выяснить в промежутках между редкими появлениями коричневых дикарей, в основном носило отрицательный характер и не имело практической пользы.

Он был беспомощен, и беспомощен абсолютно. Очень часто он ловил себя на мысли, что ему почти хочется, чтобы этот безумный кошмар закончился смертельным ударом его незащищенной головы об антенну радиотелескопа, наподобие того жуткого рассказа, который Амброуз Бирс написал о происшествии на мосту Аул-Крик.

Но временами появлялись просители, и во время этих визитов Мартелс слушал и кое-что узнавал. Еще более редко на Кванта находили неожиданные резкие приступы болтливости, которые давали гораздо больше информации, хотя и разочаровывающей. Во время одного из таких приступов Мартелсу вдруг было разрешено задать вопрос:

— Что за дело привело сюда того первого просителя, которого я видел того, что хотел узнать обряд защиты? Ты действительно собирался дать ему какой-нибудь вздор?

— Собирался. И это не был бы вздор, — сказал Квант. — Это был бы совершенно конструктивный комплекс схем и танцев. В свое время он вернется за ним.

— Но как все это может действовать?

— Между любыми двумя событиями во вселенной, которые топологически идентичны, существует естественное притяжение или отталкивание, что может быть выражено в схематической форме. Эта взаимосвязь динамична, и поэтому подвержена воздействию; возникает ли притяжение или же отталкивание, зависит целиком от действий. В этом назначение танцев.

— Но это же магия — просто суеверие!

— Напротив, — возразил Квант. — Это закон природы, успешно применявшийся на практике в течение многих веков, прежде чем были сформулированы лежащие за ним принципы. Туземцы отлично это понимают, хотя не смогли бы описать это в тех же терминах, что я. Это просто практическая часть их жизни. Неужели ты думаешь, что они продолжали бы обращаться ко мне, если бы мои советы не давали пользы? Они варвары, но отнюдь не безумцы.

А в другом подобном случае Мартелс спросил:

— Похоже, ты разделяешь веру туземцев, что после смерти действительно есть жизнь. Почему?

— Тому есть свидетельства; туземцы имеют регулярную и надежную связь со своими недавними предками. Хотя у меня в этой области нет личного опыта, но существует также и серьезное теоретическое обоснование этому.

— И в чем же оно заключается? — спросил Мартелс.

— Это тот же принцип, что позволяет нам обоим находится в одном и том же мозгу. Личность является полустабильным электромагнитным полем; чтобы сохранить свою целостность, ей требуется дополнительный вычислительный аппарат мозга, а также источник энергии в виде тела или той оболочки, в которой живем мы, чтобы поддерживать ее в состоянии отрицательной энтропии. После того, как это поле высвобождается в результате смерти, оно полностью теряет способность к расчетам и становится подверженным естественной потере энтропии. Следовательно, медленно, но неизбежно оно распадается.

— Но почему у тебя нет в этой области личного опыта? Я думал, что первоначально…

— Это открытие, — произнес Квант голосом, вдруг ставшим отстраненным — сделано сравнительно недавно. Такая связь возможна лишь по прямой наследственной линии, а мои доноры — кто бы они ни были — рассеялись за многие века до того, как стало известно о самой подобной возможности.

— Кстати, сколько тебе лет? — поинтересовался Мартелс. Но Квант больше не проронил ни слова.

Однако, этот разговор все же дал Мартелсу чуть большее понимание характеров туземцев, а вместе с другими отрывочными сведениями, и смутное представление об истории. Различные ссылки на «Возрождения» позволили ему догадаться, что со времени его эпохи цивилизация четырежды уничтожалась и возникала вновь, каждый раз сильно изменившейся и все менее жизнеспособной. Второе Возрождение, судя по всему, было уничтожено всемирным обледенением; и Третье Возрождение неизбежно приняло форму жестко организованной высокоэнергетической культуры на базе небольшой популяции.

Однако теперь вся Земля за исключением полюсов находилась на пике тропической фазы. Некоторые технические достижения Третьего Возрождения еще были представлены здесь в музее, в котором Мартелс был двойным пленником, кое-что по-прежнему в целости, а многое не настолько пришло в упадок, чтобы не подлежало ремонту в умелых руках. Но туземцы Четвертого Возрождения не имели необходимости в этих машинах. Они уже не только не понимали их назначения, но и не считали нужным понимать или сохранять их. То, что еда сравнительно просто добывалась собирательством или охотой, сделало машины ненужными для них — а то, каким представало в их преданиях Третье Возрождение, вдобавок еще вызывало к машинам неприязнь. Безмятежная экономика, свойственная жителям джунглей, вполне устраивала их.

Но имелась и еще одна причина. Их взгляды кардинально изменились, что могло быть связано лишь с открытием реального существования духов предков. Образ жизни стал мистическим, обрядовым и в глубоком смысле аскетичным то есть, ориентированным на смерть, вернее, на загробную жизнь. Это также объясняло двойственность их отношения к Кванту. Они уважали глубину его знаний, даже благоговели перед ней, и обращались к нему время от времени за разрешением проблем, выходящих далеко за пределы их понимания настолько далеко, что перевешивали их яростное чувство индивидуальности; однако о поклонении Кванту не могло быть и речи. Они могли чувствовать лишь жалость по отношению к личности, не имеющей связи со своими предками, даже не разу ни испытавшей такого контакта, и явно обреченной на отсутствие собственной загробной жизни.

Конечно, кое-кому из них приходило в голову, что даже очень прочная мозговая оболочка не сможет устоять против какой-нибудь действительно сильной катастрофы, например, рождения вулкана прямо под музеем; но Квант находился там всегда, насколько свидетельствовали предания, практически вечно, а их собственные жизни были коротки. Смерть Кванта не лежала в пределах ближайшего будущего, о котором они привыкли думать.

Однако большая часть разговоров Кванта несла куда меньше информации. Казалось, он почти все время находится в состоянии дзен-буддиста, познавшего суть вещей и в то же время презирающего ее. Многие из его ответов просителям состояли из одиночных отрывочных фраз, не имевших, на первый взгляд, ни малейшей связи с заданным вопросом. Иногда же он отвечал чем-то вроде притчи, большая длина которой не делала ее ни на йоту более понятной. Например:

— Бессмертный Квант, некоторые предки говорят, что нам следует расчистить часть джунглей и начать сеять. Другие говорят, что мы должны по-прежнему довольствоваться тем, что собираем. Как нам разрешить это противоречие?

— Когда Квант был человеком, двенадцать учеников собрались на краю скалы, чтобы послушать его речь. Он спросил у них, что они хотят услышать от него такого, чего не могут услышать из собственных уст. Все заговорили сразу, так что отдельных ответов нельзя было разобрать. Квант сказал: «Для одного тела у вас слишком много голов», и столкнул одиннадцать из них со скалы.

К стыду Мартелса, в подобных ситуациях туземцы, похоже, всегда сразу понимали, что имеет в виду Квант, и уходили, удовлетворенные ответом. В данном конкретном случае, впрочем, Мартелсу удалось выдвинуть догадку:

— Наверно, в этих условиях невозможно оживить сельское хозяйство?

— Нет, — сказал Квант. — Но о каких именно условиях ты говоришь?

— Ни о каких, я ничего о них не знаю. Вообще-то, сельское хозяйство в лесных сообществах в мое время было довольно обычным делом. Мне почему-то показалось, что ты это имел в виду.

Квант больше ничего не сказал, но Мартелс ощутил, хотя и смутно, его беспокойство. Еще один иллюзорный кирпич в здание убежденности Кванта, что он не полностью может хранить свои мысли в тайне от Мартелса.

Конечно, Квант по содержанию и фразеологии большинства вопросов Мартелса почти сразу сделал вывод, что Мартелс представляет из себя довольно примитивного ученого, и более того, что Мартелс не в состоянии достаточно глубоко проникнуть внутрь запаса научных знаний самого Кванта. Казалось, Квант иногда испытывал какое-то извращенное удовольствие, отвечая на вопросы Мартелса в этой области с явной прямотой, и в то же время пользуясь самыми бесполезными терминами:

— Квант, ты все повторяешь, что никогда не умрешь. Исключая, конечно, несчастные случаи. Но ведь источник энергии для этой мозговой оболочки должен иметь период полураспада, и каким бы долгим он ни был, к_о_г_д_а_-_н_и_б_у_д_ь его выход упадет ниже минимально необходимого уровня.

— Это не радиоактивный источник, и у него нет периода полураспада. Он происходит из Пустоты, дающей начало — в терминах сферической тригонометрии — внутренней вселенной.

— Я не понимаю этих терминов. Или ты подразумеваешь, что она служит источником непрерывного творения мира? Разве доказано, что творение еще продолжается?

Эта фраза, в свою очередь, оказалась непонятной Кванту, и впервые он проявил достаточно любопытства, чтобы выслушать объяснения Мартелса по поводу теории «стабильного состояния» Фреда Хойла.

— Нет, это чушь, — сказал Квант, выслушав. — Творение одновременно уникально и циклично. Источник внутренней вселенной находится где-то в другом месте и необъясним, иначе, как в терминах всеобщей взаимности психологии единого волнового цикла.

— Единого волнового цикла? Он что, только один?

— Только один, хотя имеет тысячу аспектов.

— И он мыслит? — изумился Мартелс.

— Нет, он не мыслит. Но он обладает волей и ведет себя соответственным образом. Пойми его волю, и ты станешь его повелителем.

— Но тогда откуда берется эта энергия?

— Первоначально из медитации. Впоследствии она не исчезает.

— Нет, я имею в виду, как эта машина…

Молчание.

Мартелс узнавал все больше, но это знание, на первый взгляд, ничего ему не давало. Затем, в один из годов, какой-то проситель задал еще один вопрос про Птиц; и когда Мартелс потом со всей невинностью полюбопытствовал: — Между прочим, что такое эти Птицы? — ненависть и отчаяние, молнией ударившие из сознания Кванта в его собственное, в одно мгновение дали Мартелсу знать, что он, наконец, коснулся чего-то необычайно важного…

Если бы он только знал, как это использовать.

4

Глубина этих эмоций Кванта, к которым примешивались и другие, которые Мартелс не мог определить, была столь очевидной, что Мартелс и не ждал никакого ответа. Но после паузы, превышавшей обычную немногим больше чем вдвое, Квант сказал:

— Птицы это гибель человечества — а со временем и наша с тобой, мой незванный и нежеланный гость. Ты думаешь, эволюция стояла на месте в течение более чем двадцати трех тысяч лет — даже если не брать в расчет резкое всемирное повышение радиоактивности, предшествовавшее Первому Возрождению?

— Нет, конечно нет, Квант. Туземцы, несомненно, являются генетическим сочетанием, неизвестным в мое время, и естественно, я также предполагал и наличие мутаций.

— У тебя поверхностный взгляд, — сказал Квант с холодным презрением. — У них есть много признаков эволюционного прогресса и изменений, которых ты просто не мог заметить. Один простой пример: в начале Четвертого Возрождения, когда джунгли покрыли почти всю планету, человек все еще был зверем, который должен сознательно соблюдать принципы правильного питания, а туземцы того времени знаниями не обладали. В результате, как бы много они не ели — а даже в те времена нехватки не было, в том числе и белках они умирали кучами от типичного заболевания жителей джунглей, название которого ничего тебе не скажет, но которое можно описать как «злокачественное недоедание».

— Оно было хорошо известно и в мое время, и не только среди обитателей джунглей. Мы называли его общим истощением, но имелась и масса местных названий: квашиоркор, суха…

— Ни одно из этих слов, конечно, не сохранилось. Во всяком случае, вскоре после этого произошла сильная мутация, сделавшая правильное питание передающимся по наследству инстинктом — как всегда было у диких зверей, и по-видимому, было свойственно человеку, когда он был диким зверем. Видимо, этот инстинкт понемногу угас по мере развития цивилизации.

Другое изменение, столь же радикальное и, возможно, имеющее то же происхождение, произошло после того, как в самом конце Третьего Возрождения была сформулирована всеобщая взаимность. Тогда обнаружилось, что человеческий мозг обладает значительной гипнотической и проецирующей силой, которую можно применять без каких-либо предварительных гипнотических ритуалов. Теория показала, как это можно сделать легко, но возможно, эта сила была скрыта всегда, а возможно, явилась результатом мутации — никто не знает, а теперь этот вопрос не представляет никакого интереса.

Во мне эти силы огромны — поскольку меня специально выращивали с целью их совершенствования, наряду со многими другими — но их действие у туземцев совершенно противоположно, в этой сфере их общение с предками делает их особенно п_о_д_а_т_л_и_в_ы_м_и к такому гипнозу, а не людьми, могущими им пользоваться. Они стали скорее пациентами, нежели активными деятелями.

Фауна тоже изменилась — и особенно птицы. Птицы всегда тщательно следовали ритуалам, и в атмосфере всеобщей формальности и взаимности, свойственной Четвертому Возрождению, они опасно развились. Теперь они разумны — чувствующие, умные, с самомнением — и обладают развитой постпримитивной культурой. Они не без основания считают человека своим главным соперником и ставят своей первейшей целью его уничтожение.

И это им удастся. Их основной стимул — выживание здесь и сейчас; туземцев же, напротив, слишком интересует сама смерть, чтобы эффективно противостоять Птицам, несмотря на то, что интеллектуально те уступают человеку по крайней мере на порядок.

— Мне трудно в это поверить, — сказал Мартелс. — В мое время были люди, находившиеся на этой стадии, с подобного рода культурой — эскимосы, австралийские аборигены, южноафриканские бушмены. Никто из них не был так агрессивен, как, по твоим словам, эти Птицы, но и в противном случае у них не было бы ни малейшего шанса противостоять прагматичным интеллектуалам того периода. По сути, когда я покинул свой мир, они находились на грани вымирания.

— Нынешний туземец не интеллектуал и не прагматик, — презрительно бросил Квант. — Он не пользуется машинами, кроме простейших охотничьих орудий, его единственной серьезной защитой являются ритуал и взаимность, в которых Птицы от природы сильны и становятся все сильнее. Когда они станут сильны еще и интеллектуально, конец не заставит себя ждать.

И наш конец тоже. У меня есть веские причины, теоретические и технические, считать, что когда численность людского населения упадет ниже определенного уровня, энергия, поддерживающая нашу мозговую оболочку, начнет уменьшаться, а потом сама оболочка разрушится. Даже если она не разрушится сразу, Птицы, если они победят — что несомненно — будут иметь в своем распоряжении тысячи лет, чтобы дождаться этого. Тогда они раздерут мозг на кусочки, и конец нам обоим.

В голосе Кванта, казалось, звучало некоторое печальное, но жестокое удовлетворение при этой мысли. Мартелс осторожно осведомился:

— Но почему? Насколько я понимаю, ты не представляешь для них абсолютно никакой угрозы. Даже туземцы советуются с тобой очень редко, и никогда речь не идет об эффективном оружии. Почему бы Птицам вообще не остаться к тебе равнодушными?

— Потому что, — медленно произнес Квант, — они символисты… и ненавидят и боятся меня больше чем кого-либо во вселенной. Я для них главный символ былого могущества человека.

— Почему?

— Как ты об этом не догадался? Я был правящим Высшим Автархом в конце Третьего Возрождения. Меня взрастили для этого и вверили сохранение всех знаний Третьего Возрождения, что бы ни случилось. Не имея доступа к компьютеру, я не в состоянии в полной мере выполнять свой долг… но тем не менее, именно этому долгу я обязан своим нынешним бессмертным заточением. И мне суждена гибель — как и тебе — под клювами Птиц.

— И ты не можешь это предотвратить? Например, внушением заставить туземцев предпринять какие-то конкретные действия против Птиц? Или твое воздействие слишком ограничено?

— Я могу всецело управлять любым туземцем, если захочу, — сказал Квант. — Я заставлю следующего сделать что-нибудь, чтобы рассеять твои сомнения на этот счет. Но туземцы, которые приходят ко мне за советом, далеко не самые важные фигуры в культуре Четвертого Возрождения, и даже будь они великими героями и вождями — каковых вообще не существует в этой культуре — я не мог бы изменить общих тенденций, какие бы изменения я ни внес в образ мыслей отдельных людей. Времена таковы, каковы они есть, и конец близок.

— Сколько осталось до конца?

— Лет пять, вряд ли больше.

Вдруг Мартелс ощутил собственную ярость.

— Из-за тебя мне стыдно, что я человек, — прорычал он. — В мое время люди дрались, сопротивлялись! А тут, твои туземцы, считающиеся разумными, и все же отказывающиеся принять самые очевидные меры для своей защиты! И ты, несомненно самый умный и изобретательный мозг во всей истории человечества, способный руководить и помогать всем остальным, пассивно ждущий, пока тебя разорвет на куски какая-то стая Птиц!

Страсть Мартелса разгоралась, и вдруг им овладел один образ из ранней юности. В чахлом садике на задворках дома в Донкастере он нашел птенца малиновки, выпавшего из гнезда раньше, чем научился сносно летать, и явно покалеченного — видимо одной из многочисленных здешних голодных кошек. В надежде помочь птенцу, Мартелс подобрал его, но тот умер в его руках — а когда он положил птенца обратно, руки его кишели крошечными черными клещами, похожими на тысячи движущихся крупинок черного перца. И именно п_т_и_ц_а_м предстояло занять место человека? Никогда, во имя божье!

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем говоришь, — сказал Квант своим отстраненным голосом. — Теперь помолчи.

Благодаря своей хитрости, Мартелс гораздо лучше Кванта представлял всю глубину своего неведения. Но в отличие от Кванта пассивность не была ему свойственна; всю свою жизнь он сражался с обстоятельствами и не собирался прекратить сейчас. Квант был неизмеримо выше его во всех отношениях, но Мартелс не собирался следовать за Квантом, как не следовал ни за кем и ранее.

Он не намеревался говорить об этом, даже если бы Квант и позволил ему говорить дальше. Он, главным образом, хотел не только выбраться к чертовой матери из мозга Кванта, — что Квант, без сомнения, только приветствовал бы — но и попасть обратно в свой родной век; и лишь человеческая техника могла бы ему помочь сделать что-то в этом направлении. Проклятая неисправность радиотелескопа забросила его сюда, а ведь этот аппарат был творением рук человека; несомненно, к теперешнему времени должен иметься какой-то более простой способ добиться обратного эффекта.

Квант оказался неспособным избавиться от мешающего ему Мартелса даже в нынешней эре, не говоря уже о том, чтобы отправить Мартелса обратно; и даже если бы он знал такой способ, этот способ конечно же оказался бы более сложным, чем примитивная задача вышвырнуть Мартелса в печальное сумрачное царство загробной жизни — Квант попробовал сделать это и не справился.

Нет, срочно требовалась помощь людей, и ее следовало искать у туземцев. Они, ясное дело, не были сильны в науке, но их, разумеется, следовало предпочесть Птицам, а кроме того, они располагали возможностями, которых не имел Квант. Большинство из этих возможностей — например, их контакт с предками — казались загадочными и сомнительными, но именно поэтому лежали вне обширных знаний Кванта и м_о_г_л_и помочь решить главную проблему.

И они не были дикарями в прямом смысле этого слова. Это Мартелс уже понял по тем немногим просителям, которых видел. Если эти туземцы не являлись лучшими представителями людей Четвертого Возрождения, то каковы же лучшие? Это нужно было выяснить, не обращая внимания на мнение Кванта на этот счет. Квант никогда не видел их в повседневной жизни, все его знания об их привычках, поведении и возможностях основывались на рассказах людей, что само по себе ненадежно, которых он сам не считал типичными, и умозаключениях. К тому же сам Квант не принадлежал к Четвертому Возрождению; он просто мог оказаться неспособным к его пониманию.

Более того, со своей точки зрения, основывавшейся на туманном прошлом, Мартелс считал, что замечал в просителях нечто, ускользавшее от Кванта. Их интеллект был по-прежнему развит в той области, на которую Квант не обращал внимания, но которая могла оказаться чрезвычайно важной для Мартелса. Даже тот коричневый человек, что в первый момент показался Мартелсу самым настоящим дикарем, позже проявил почти сверхъестественный дар, или по меньшей мере, часть каких-то знаний, показывавших владение целой научной областью, о существовании которой современники Мартелса даже не подозревали. Это можно использовать. Это н_у_ж_н_о использовать.

Но как? Предположим, Мартелс полностью распоряжался бы тем мозгом, что выступал под именем Кванта; как мог бы он задать просителям достаточно много вопросов, чтобы выяснить все необходимое, сразу не вызвав подозрений? Ведь просители привыкли, что вопросы задают они. И даже если бы ему это удалось, и он успешно притворился самим Квантом, что мог бы он сказать туземцам, чтобы вызвать какие-то действия против Птиц, не говоря уже о конкретных советах на этот счет?

В лучшем случае, он вызвал бы лишь замешательство и уход просителя. На самом деле, ему нужно было выбраться отсюда в мир в каком-то теле, но это просто исключалось. У него оставалась лишь одна возможность: каким-то образом сменить эпоху и затем надеяться, что другая эпоха найдет способ его освободить.

В такой постановке все предприятие выглядело чрезвычайно глупо. Но иного пути он не видел.

Он вынужденно вел прежнюю жизнь, ожидая благоприятного случая, слушая, задавая Кванту вопросы, когда тот разрешал, и иногда получая ответы. Изредка он узнавал новый факт, что-то для него значивший, но чаще нет. И еще он начал чувствовать, что отсутствие сна и всех чувств, кроме зрения и слуха, все больше и больше влияет на его рассудок, несмотря на некоторый доступ его личности к огромным мыслительным способностям мозга Кванта. Но даже эти способности были в чем-то ограничены, в чем, он не мог понять: Квант уже несколько раз упомянул, что лишен связи с компьютером, который позволил бы ему функционировать еще лучше. Находился ли этот компьютер в том же музее, и причиной отсутствия связи был просто неисправный кабель, который Квант не мог починить? Или Квант вспоминал о далеком прошлом, о конце Третьего Возрождения? Мартелс спросил, но ответа не последовало.

А тем временем Мартелсу большую часть времени приходилось пялиться в ту же точку на дальней стене и слушать те же отголоски.

Медленно тянулся век лета. Прошел еще год. Просителей становилось все меньше и меньше. Даже Квант, несмотря на свои внутренние резервы, испытывал какой-то умственный упадок: погрузившись, по сути, в некие сомнамбулические грезы, сильно отличавшиеся от его прежнего состояния непрерывного размышления. Мартелс не больше, чем прежде, мог проникнуть в его мысли, но их т_о_н_а_л_ь_н_о_с_т_ь изменилась; раньше возникало впечатление праздных, почти сибаритских, но беспрерывных раздумий и размышлений, теперь же на них накладывалась некая монотонность, наподобие скучного повторяющегося сна, обрывающегося в одном и том же месте, и от которого невозможно пробудиться.

Мартелса самого посещали такие сны; он знал, что они служат сигналом скорого пробуждения, возможно, более позднего, чем намечалось; они являлись внутренним эквивалентом такого храпа, от которого пробуждаются. Квант же, напротив, как будто все глубже и глубже погружался в них, тем самым лишая вечно бодрствующего Мартелса даже прежних загадочных бесед.

Да, жизнь в двадцать пятом тысячелетии шла скучно. Нынешняя тоска достигала невообразимой глубины, и становилась все сильнее. Мартелс понял, что его ждет, когда однажды к Кванту явился проситель, а тот не ответил, и похоже, даже не заметил его.

Мартелс не смог воспользоваться случаем. Он совсем отвык соображать быстро. Но когда, месяцев шесть спустя, появился следующий проситель — в середине тех пяти лет, которые по предсказанию Кванта должны были окончиться триумфом Птиц — Мартелс был наготове:

— Бессмертный Квант, молю о твоем благосклонном внимании.

Ответа от Кванта не последовало. Монотонность его грез не нарушилась. Мартелс мягко произнес:

— Тебе позволено отвлечь мое внимание.

Квант по-прежнему не вмешивался. Туземец боком осторожно вошел в поле зрения.

— Бессмертный Квант, я Амра из племени Совиного Щита. Впервые на памяти многих поколений появились признаки, что вулкан к западу от нашей территории вновь пробуждается от сна. Проснется ли он в своей полной ярости? И если да, что нам делать?

Какими бы сведениями о геологии той местности, откуда пришел Амра, ни располагал Квант, Мартелсу они, как обычно, были недоступны. Но все равно, простой здравый смысл подсказывал, что независимо от конкретной ситуации не стоит околачиваться возле любого давно молчавшего вулкана, который проявляет новые признаки активности. Он сказал:

— Со временем он извергнется. Я не могу предсказать, насколько сильным будет первое извержение, но желательно сменить территорию как можно скорее.

— Бессмертный Квант, должно быть, не знает нынешней ситуации в нашем бедном племени. Мы не можем переселиться. Не можешь ли ты дать нам какой-нибудь ритуал умиротворения?

— Вулкан умиротворить невозможно, — сказал Мартелс, хотя и с гораздо меньшей внутренней убежденностью, чем он чувствовал бы раньше. — И верно, также, что я давным-давно не получал известий из ваших мест. Объясни, почему вы не можете переселиться.

Он решил, что очень неплохо уловил стиль речи Кванта, и вправду, туземец пока что не выказывал никаких признаков подозрительности. Амра терпеливо начал рассказывать:

— К северу находится территория племени Зар-Пицха, которую я пересек по пути к твоему храму. Естественно, мы не можем туда вторгнуться. К югу вечные льды и дьяволы Терминуса. Ну а к востоку, понятно, все Птицы и Птицы.

Вот она, та самая возможность, которую ждал Мартелс.

— Тогда, туземец Амра, вы должны вступить в союз с племенем Зар-Пицха и с помощью оружия, которое я вам дам, начать войну против Птиц!

Лицо Амры выразило откровенный ужас, затем разгладилось и стало непроницаемым. Он сказал:

— Бессмертному Кванту доставляет удовольствие насмешка над нашим отчаянным положением. Мы не вернемся больше.

Амра сухо поклонился и исчез из поля зрения. Когда эхо его шагов полностью стихло под сводами зала, Мартелс обнаружил, что Квант интересно, как долго он слушал? — перехватил контроль над голосовым устройством и расхохотался отдаленным, холодным, убийственным смехом.

Но бывший Верховный Автарх Третьего Возрождения сказал лишь:

— Видишь?

Вижу, угрюмо подумал Мартелс.

5

Однако, Мартелс узнал кое-что новое, и теперь, когда Квант снова уделил ему внимание — надолго ли — Мартелс мог попытаться что-то из него выудить. Он сказал:

— Я решил, что стоит попробовать. Меня учили ничего не принимать на веру, не убедившись лично.

— Меня тоже. Но я не принимаю этого в качестве оправдания. Эти просители моя последняя связь с человечеством, не считая тебя — а ты хуже, чем анахронизм, ты живая окаменелость — и я не позволю тебе больше кого-нибудь из них спугнуть.

— Принимаю комплимент, иного я и не ждал, — ответил Мартелс. — Я сам сожалею, что спугнул его. Но у меня возникло несколько вопросов. Из его рассказа о вулкане и упоминания «вечных льдов» я делаю вывод, что его племя находится возле Антарктики, в месте, которое мы называли Огненной Землей.

— Совершенно верно.

— Но что он имел в виду, говоря о «дьяволах Терминуса»?

— Там есть небольшая колония людей, живущих в южных полярных горах, сказал Квант с оттенком ненависти в голосе. — Эти люди, если они еще существуют, сохранились от Третьего Возрождения и должны были обслуживать и охранять компьютер, предназначенный для помощи мне в выполнении моей задачи. Туземцы тех мест называют их дьяволами, потому что те, как им и было велено, строго изолировались от остального мира. Но как я тебе говорил, у меня больше нет доступа к этому компьютеру, и у меня нет способа узнать, выродились ли люди Терминуса и позволили компьютеру сломаться, или умышленно отключили меня от него.

Итак, лесной культурой и разваливающимся музеем все не кончалось!

— Почему бы тебе не выяснить? — предложил Мартелс.

— И как мне, по-твоему, это сделать?

— Подчинить себе следующего просителя и заставить его сходить туда и посмотреть.

— Во-первых, на этом пути мне придется пересечь страну Птиц. Во-вторых, я не могу позволить, чтобы этот мозг замолчал на такой долгий срок, который потребуется для подобного путешествия; к тому времени, как я вернусь — если вернусь — просители бы напрочь забыли обо мне.

— Чушь, — бросил Мартелс, намеренно добавив презрительную нотку. Потеря контакта с компьютером делает тебя в значительной мере неполноценным, ты мне не раз это говорил. Восстановление контакта, если оно вообще возможно, должно было стать твоей первоочередной задачей. И если бы ты мог это сделать, то давно сделал бы. Нынешнее же безвыходное положение наводит на мысль, что твоя гипнотическая сила не может изменить даже путь ползущего насекомого, не говоря уже о человеке!

К удивлению и разочарованию Мартелса Квант не вспылил.

— Так оно и есть, — сказал он, вызвав еще большее удивление, — если подо мной понимать довольно хрупкое биомагнитное поле, являющееся моей личностью, душой, эго, назови как хочешь. В противном случае, захват других живых тел душами только что умерших был бы обычным делом. Но ведь наоборот, ходят лишь отдельные непроверенные слухи о нескольких подобных захватах. Эта сила является свойством мозга, самого органа — и в самой большой степени, данного мозга. Для ее использования нужны одновременно и физический субстрат и источник энергии. Как я обещал, при следующей возможности я ее тебе продемонстрирую, и не потому, что мне хочется рассеять твои сомнения, они меня не интересуют ни в малейшей степени, а чтобы прекратить твои неуклюжие попытки экспериментировать, которые меня раздражают. Конечно, я не покажу тебе, к_а_к пользоваться этой силой. А теперь помолчи.

Наступило вынужденное молчание; но Квант уже и так сказал немало, чему Мартелс, в который раз, был рад. В конце концов, может быть Квант тоже иногда тяготился одиночеством или скукой. А может быть просто, избавленный от необходимости дышать, он мог развивать мысль сколь угодно долго, не осознавая этого.

Теперь у Мартелса появился новый план — каким-то образом добраться до Терминуса. Несомненно, даже остатки Третьего Возрождения, имеющие в своем распоряжении энергию и технические знания, могли больше помочь в решении его конкретной проблемы, чем все туземцы Четвертого Возрождения.

Последнее замечание Кванта для перестраховки следовало понимать так, что Квант уже заподозрил наличие такого плана у Мартелса. Квант, конечно, в любом случае не стал бы учить Мартелса пользоваться гипнотической силой, просто для того, чтобы удержать его от попыток дальнейшей агитации туземцев на действия против Птиц; но Мартелс только что просто и ясно дал понять, что на месте Кванта он попытался бы достичь Терминуса; куда более слабый интеллект, чем у Кванта, догадался бы, чего следует опасаться. А будучи в прошлом Автархом, он намного лучше Мартелса знал, что никогда не следует недооценивать противника. Даже во времена Мартелса фундаментальным в теории игр считалось предположение, что следующий ход противника скорее всего будет наилучшим.

Тут Мартелс ничего не мог сделать, только скрывать свои замыслы от соседа по мозгу и продумать план как можно лучше; перетасовать свои карты, оценить положение, подготовить запасные варианты и надеяться на получение дополнительной информации. В этом свете, например, расположение музейных экспонатов в пределах его поля зрения приобретало новый смысл: вдруг стало важно оценить их размеры и форму, стояли ли они на подставках или упали, были в целости или разобраны, и точное расстояние между ними. Те, что не были видны, не имели значения, кроме наиболее крупных, находящихся между мозговой оболочкой и входом в зал, и их расположение он, как мог, восстановил по памяти.

А в остальном, он, как всегда, мог только ждать следующего просителя, но на этот раз время не играло роли. Чем дольше придется ждать, тем больше у него будет времени, чтобы обдумать все возможности срыва своего плана, и как поступить в каждом таком случае, какие другие шансы останутся у него, если план провалится окончательно и бесповоротно, что предпринять дальше, если все удастся сразу, и какое будущее ждет его тогда. Он никогда раньше не интересовался стратегией и тактикой, но если в нем и спал хоть какой-то скрытый талант генерала, то сейчас наступило самое время развить его как можно скорее.

Так случилось, что следующий проситель появился лишь спустя шесть месяцев — насколько Мартелс мог судить, поскольку вести мысленный календарь однообразных дней не представлялось возможным, а при отсутствии в этом летнем веке времен года он не сомневался, что терял счет и месяцам. В общем, проситель явился вовремя, поскольку Мартелс уже почти достиг той точки, когда не мог ни улучшить, ни развить свой план, и начал подозревать, что его серьезный замысел превращается из плана действий в пустые фантазии.

Квант мигом насторожился, что совсем не удивило Мартелса. Последовал обычный ритуал приветствия и ответа на него. Затем, когда посетитель возник в поле зрения и представился как Тлам из племени Ястребиного Гнезда, глаза его остекленели, он будто окаменел, и больше не проронил ни слова. Одновременно, Мартелс ощутил странную легкость, отсутствие давления, почти пустоту, будто Кванта вообще здесь больше не было. Мартелс попробовал заговорить, и убедился, что может.

— Квант, это делаешь ты?

— Да, — ответил туземец. Голос звучал, как жуткая пародия на голос Кванта с примесью собственного голоса посетителя. Мартелсу показалось удивительно странным слышать голос Кванта без обычной трубной громкости. Смотри дальше.

Туземец повернулся и начал бесцельно бродить среди экспонатов, иногда бессмысленно жестикулируя то перед одним, то перед другим. Мартелс обнаружил, что может следить за ним глазами и спросил:

— Он осознает происходящее?

— Нет, — ответил туземец, исполняя нелепо торжественный пируэт. — Я мог бы сделать так, чтобы он осознавал, но предпочитаю его не тревожить. Я верну его на то же место, откуда мы начали, и когда все закончится, он не заметит разрыва во времени.

— Тогда, как я понимаю, это проекция сознания, а не гипноз.

— Совершенно верно. Однако не делай торопливых выводов. Ты в любом случае бессилен, но если ты сделаешь хоть малейшую попытку воспользоваться своим нынешним положением, я мгновенно окажусь в мозгу рядом с тобой — а затем уделю немалую часть своего внимания, чтобы сделать твою жизнь более несчастной, чем когда-либо раньше.

Мартелс сильно сомневался, что Квант сможет превзойти несчастья детства в Донкастере, но его куда больше заинтересовало, что утверждение Кванта и его угроза противоречили друг другу. Однако он промолчал. Блуждания захваченного туземца уже оставили больше следов в пыли, чем предшествующие посетители за все бессчетные десятилетия, и Мартелс торопливо включал их вместе с ростом и длиной шага туземца в размерную рамку своей мысленной схемы. Казалось совершенно очевидным, что Квант и понятия не имеет, как много новой информации он дает Мартелсу своим довольно хвастливым представлением.

— Ну, — сказал Мартелс, — это не отличается от воздействия гипноза, хорошо известного в мое время, разве что тут отсутствовала предварительная подготовка. Я мог бы подумать, что ты все еще, так сказать, проживаешь здесь, а «проекция» состоит лишь в использовании какой-то микроволновой передачи направленного действия для подавления собственных мозговых волн этого бедняги.

— Такое, конечно, вполне возможно, но примитивно и разрушительно, сказал туземец. — Сейчас я продемонстрирую тебе разницу.

Квант вернул туземца точно в первоначальное положение. И без малейшей подготовки или перехода Мартелс понял, что смотрит на мозговую оболочку снаружи.

Как он и подозревал, она оказалась прозрачной, и находящийся внутри нее мозг не превышал по размеру мозг дельфина, но Мартелс много месяцев готовился к тому, чтобы не терять ни секунды на разглядывание того, что перед ним предстанет. Сохраняя свое новое тело недвижным, а лицо безучастным, как будто в потрясении, он начал переводить взгляд, ища трубку, или несколько трубок, которые должны были идти к питающему насосу. Вот она: одна трубка, выглядевшая очень прочной. Ну что ж, это он тоже ожидал.

Отпрыгнув на один шаг назад и на три шага вправо, он схватил с пола металлический предмет, похожий на дубинку, который он давно приглядел, и метнул его прямо в то место, где трубка соединялась с оболочкой.

Мускулы жителя джунглей, верный глаз и прекрасная реакция охотника сработали гораздо точнее и быстрее, чем мог ожидать Квант. Тяжелый снаряд ничего не повредил, но при ударе в сознании Мартелса вспыхнул отголосок боли.

Два прыжка по направлению ко входу, резкий наклон к полу и один прыжок обратно к оболочке. Высоко замахиваясь новым, еще более тяжелым предметом, он почувствовал, как Квант отчаянно пытается выдернуть его сознание обратно, но новое орудие — некогда бывшее то ли поручнем автобуса, то ли шатуном, то ли конечностью какой-то статуи, кто знает уже опустилось со всей силой, которую Мартелсу удалось извлечь из рук и спины Тлама. Оно ударило по верхней части мозговой оболочки с треском, похожим на пистолетный выстрел.

На оболочке не осталось и царапины, но даже малейшие признаки встревоженного могучего сознания Кванта пропали. Тлам/Мартелс уже отчаянно несся ко входу — а Тлам оказался способным мчаться, как олень. Они вместе вырвались на яркий солнечный свет, и Мартелс сразу же ослабил свой контроль над телом. В явном и вполне понятном ужасе Тлам нырнул в джунгли, петляя и кружа по таким тропинкам, которых Мартелс даже не заметил бы, и несмотря на растущую усталость, остановился, лишь когда наступила ночь.

Мартелсу эта гонка доставила столько же удовольствия, как единственная его поездка на поезде через ущелье Бреннер. Впервые за долгое время он ощущал сырость, вдыхал запах зелени, плесени и гнили и неясные цветочные ароматы, чувствовал жар на коже, удары босых ног о покрытую травой землю и сокращение собственных мышц. Он наслаждался даже ударами веток, лиан и колючек, хлеставших их на бегу.

Теперь Тлам быстро, но очень тщательно осматривался вокруг, ища лишь одному ему известные опасности. Затем он опустился на четвереньки, заполз в заросли каких-то кустов с остроконечными листьями и гроздьями белых ягод, дважды всхлипнул, свернулся клубком и уснул.

Все удалось. Удалось прекрасно — без задоринки. Мартелс вырвался на свободу.

Но надолго ли? Узнать это не было возможности. Он по-прежнему подвергался опасности, как из прошлого, так и из будущего. Хотя он и сделал вывод, на его взгляд правильный, что дальность действия гипнотической силы Кванта не может быть большой, он не знал в точности, какова она, и как далеко от музея он сейчас находится. Он оглушил Кванта, это ясно, но надолго ли. Он не знал также, насколько полным будет разрыв между личностью Кванта и его собственной личностью, н_е_с_м_о_т_р_я на расстояние между ними. Сомнительные свидетельства о телепатии его времени говорили, что такая связь н_е ослабевает с расстоянием.

Предположим — хоть это и казалось невероятным — что его грубое нападение действительно повредило мозговую оболочку или питающий насос… достаточно серьезно, чтобы сам мозг со временем погиб. Что случится с Мартелсом, если Квант умрет?

Этого он, опять же, не знал. Ему, по-прежнему, придется быть предельно бдительным, чтобы почувствовать даже малейшую попытку Кванта добраться до него. Единственно в чем он мог быть уверен в данный момент, так это в том, что он наконец обрел тело. Конечно, это тело нельзя полностью назвать собственным, но оно, наконец, вернуло ему некоторую свободу передвижения.

Предельная бдительность… однако в его распоряжении находился не совершенный питательный насос, а всего лишь тело, усталость которого действовала и на Мартелса… Предельная бдительность….

Мартелс уснул.

Часть II

Четвёртое Возрождение

6

Мартелсу снился странный сон, будто он падает в какую-то трубу, стенки которой усеяны шипами, похожими на клыки. Сон этот длился очень долго и закончился смутным, немного пугающим чувством, что открыв глаза он увидит все тот же покрытый пылью пол, неясные формы экспонатов и привычную стену. Но пока он прилагал усилия, стараясь пробудиться, в его ноздри вползли запахи сырой земли и растительности, а в уши — шорохи джунглей, и он понял, что по-крайней мере эта часть кошмара закончилась.

Сначала он удивился, что его мышцы не ноют после сна на земле, но затем сообразил, что это вовсе н_е _е_г_о мышцы, и что Тламу, наверняка, приходилось спать подобным образом не одну сотню раз. Так как туземец, похоже, еще не проснулся, Мартелс не стал открывать его глаза, а вместо этого порылся в собственном сознании в поисках присутствия Кванта. Засыпать было преступной неосторожностью, но как он мог этого избежать? В любом случае, ему несомненно везло. Он не нашел и следа бывшего Автарха.

Что дальше? Квант говорил, что путь в Антарктиду и Терминус лежит через страну Птиц, но он, наверняка, имел в виду самый прямой путь, который бы позволил ему вернуться в свою оболочку в кратчайший срок, ведь Амра, проситель приходивший перед Тламом, пришел из мест, граничащих с Антарктикой, но ему не пришлось пересекать страну Птиц, добираясь до музея. Следовательно, территория Амры не могла находиться совсем уж далеко от музея, так как очевидно, что у туземца не было бы ни возможности, ни желания пересекать целые континенты, а тем более, океаны, ради сомнительных выгод от загадочных высказываний Кванта. То, что они не так уж высоко ценили советы Кванта, было видно по тому, как редко они к нему обращались, и той по малой практической пользе от этих советов в мире, где им приходилось жить.

Квант, также, подтвердил догадку Мартелса, что земля Амры лежит где-то поблизости от прежней Тьерра-дель-Фуэго, а это, в свою очередь, означало, что музей находится в Южной Америке, вернее, на материке, оставшемся от нее — и что теперь существует перешеек или, по меньшей мере, полоска легко преодолеваемой воды между прежней цепью островов и покрытым льдом континентом. Это очень хорошо; отсюда очевидный первый шаг — не вмешиваясь, дать Тламу вернуться в свое племя. Если даже, в худшем случае, оно живет прямо к северу от музея, Мартелс все равно был настолько слаб в здешней географии, что не мог бы сам определить, где находится юг. И, что не менее важно, в какой стороне восток, где по свидетельству Амры лежит страна птиц.

По пути предстояло узнать еще многое, но тут возникала другая проблема. Мартелс теперь располагал не только телом, но и мозгом; но судя по опыту совместного проживания с Квантом, у него не было возможности получить доступ к знаниям этого мозга, не обнаружив себя перед его владельцем, да и тогда требовалось согласие этого владельца.

Пока что Тлам явно не подозревал о его присутствии; он просто пришел задать вопрос Кванту, вместо этого совершил ряд необъяснимых насильственных действий против полубога и бежал в ужасе перед случившимся и перед местью оракула. Обнаружив себя, Мартелс мог предстать в роли предка или даже Кванта; и он уже знал, что может перехватить контроль над телом Тлама, когда возникнет необходимость….

Нет, так не пойдет. Это просто ошеломит Тлама, если не приведет опять в панику, а продолжая путь, можно многое узнать. Лучше пусть Тлам, как можно дольше, принимает решения сам; время, когда Мартелсу придется вмешаться, наверняка наступит слишком скоро.

Тлам зашевелился, его глаза открылись, и перед ними предстали стволы, лианы и поганки. Туземец проснулся почти мгновенно. Вместо потягивания он замысловато изогнул все тело, не потревожив ни единого листка, а затем пристально вгляделся в заросли. Очевидно, он не увидел ничего настораживающего, так как без дальнейших предосторожностей поднялся на ноги и принялся завтракать гроздьями белых ягод. Их вкус и консистенция больше всего напоминали отварную овсяную крупу, мариновавшуюся лет десять в подсоленном белом вине, сквозь которое пропускали двуокись серы, но Мартелс так давно ничего не ел, что они показались ему деликатесом. В каких-нибудь нескольких метрах Тлам нашел огромный голубой цветок, наполненный росой или дождевой водой, теплой и сладковатой, но тем не менее, прекрасно утолившей жажду. Затем Тлам снова пустился бежать.

Туземец продолжал свой путь весь день. Он двигался, как лошадь, участвующая в скачках по пересеченной местности: бегом, трусцой, шагом; бегом, трусцой, шагом, каждый час он делал примерно десятиминутный перерыв, отдыхал, пил, съедал какой-нибудь вязкий плод или едкий гриб. Хотя путь его, по необходимости, был очень извилист, Мартелс к полудню заметил, что пробивающийся сквозь зелень золотой солнечный свет склоняется вправо. Удача! Они направлялись на юг, во всяком случае, примерно.

Незадолго до сумерек они достигли стремительного пенящегося речного потока, абсолютно непреодолимого на взгляд Мартелса, но ничуть не задержавшего Тлама. Он просто вскарабкался на деревья, образовывавшие туннель, сквозь который неслась река. Мартелс, никогда раньше не видевший влажный тропического леса и даже не читавший о нем, с изумлением обнаружил, что его крона, переплетенная тысячами лиан, образует свой мир, как будто у Земли есть вторая поверхность, или некий примитивный образ небес опустился, оказавшись в пределах досягаемости живых существ. В этих небесах змеи маскировались под лианы, лягушки жили и размножались в прудах, образованных венчиками огромных цветов, обезьяноподобные существа размером не больше крыс швырялись орехами с неприятной точностью и силой, а зеленые глаза, в глубинах которых таилось безумие, светились в темноте, которая была бы неудивительной в пещерах, но здесь, над землей, поражала. Но Тлам пробирался вперед, как будто кроны деревьев были для него столь же привычной средой обитания, как и лес внизу, и когда он вновь коснулся земли, река осталась так далеко позади, что не доносилось даже ее шума.

Эту ночь они провели на каком-то естественном помосте над землей, поутру оказавшимся деревом, кривым, как яблоня, но с плодами, похожими на грецкие орехи. Тлам легко справлялся с ними, сжимая в руке по две штуки сразу, чем напомнил Мартелсу грубый итальянский анекдот, слышанный им двадцать три тысячи лет назад. После этого завтрака Тлам спрыгнул на землю и продолжил путь, но уже не бегом; похоже, он находился в знакомой местности и приближался к своей цели.

И вот они ее достигли. Перед глазами Мартелса лежала, видимо, деревня, но не похожая ни на одну из виденных им раньше, даже на картинках. Хотя она занимала довольно большую поляну, по ее углам и в середине были оставлены пять древних деревьев, так что деревню покрывала плотно переплетенная лесная кровля. На поляне равномерно плашмя размещались тяжелые деревянные щиты, каждый диаметром футов пятнадцать с краями, приподнятыми дюймов на шесть от земли с помощью толстых деревянных клиньев, пропущенных сначала сквозь обод щита, а затем прочно вбитых в землю. Обода имели форму окружности, но кривизна щитов, автоматически отметила математическая часть сознания Мартелса, была настолько равномерной, что попытайся кто-нибудь по их выпуклости получить величину «пи», она наверняка оказалась бы равной трем целым нулю десятым, как ее замерили древние вавилоняне.

Все эти слегка выпуклые поверхности были покрыты переплетением лиан, усеянных шипами размером от колючек ежевики до грозных копий длиной почти в фут. Под этой сетью кое-где проступал дерн, из которого росло нечто, похожее на подвергшуюся мутации крапиву. Все в целом, от земли до лесной кровли, несомненно, представляло собой защиту от нападения с воздуха. Если бы у Мартелса и возникло сомнение в этом, его сразу рассеяли бы Птицы похожие на ястребов, от птенца до исполина — насаженные на центральный шип каждого щита, и пятна на концах всех крупных шипов. Некоторые из этих пятен явно были засохшей кровью, но большинство имели другой цвет, наводя на мысль о том, что они покрыты ядом.

При виде всего этого у Мартелса мелькнула мысль, что он напрасно покинул мозговую оболочку. Там высказывания Кванта об опасной разумности Птиц звучали абстрактно. Здесь же находилось конкретное свидетельство того, что Ястребиное Гнездо, племя Тлама, в любое время ожидает целенаправленной попытки Птиц всех размеров — не просто ястребов добраться до их внутренностей или оторвать им голову.

Вокруг не было видно ни души, но Тлам остановился на краю поляны и издал громкий крик. Казалось, прошло очень много времени, прежде чем послышалось какое-то движение, полуэллиптический люк, прорезанный в крае ближайшей хижины, осторожно приподнялся, как дверца спортивного автомобиля, и наружу выглянуло лицо.

— Приятно видеть тебя живым, Тлам, — сказал человек высоким голосом, щуря глаза от света, хотя его лысая голова еще находилась в тени. Тело, которому принадлежала голова, выкарабкалось на поляну и распрямилось. Человек оказался крепко сложенной молодой женщиной, тоже голой, но тоже чистой; очевидно полы этих нор были чем-то покрыты, не просто голая земля.

Тлам сказал:

— Благодарю тебя. Я должен немедленно увидеть Старейшин.

Сомнение выразилось на лице девушки.

— Они спят после ночной охоты. Неужели ответ Кванта настолько важен, что нельзя подождать?

Что-то в тоне девушки навело Мартелса на мысль, что Квант это не имя, а звание. Открытие, бесполезное сейчас — но кто знает, может когда-нибудь эта информация пригодится.

— Дело крайне важное, и ждать не может. Разбуди их. Это приказ.

— Ну, хорошо.

Девушка опустилась на четвереньки и скользнула обратно в хижину, при этом напомнив Мартелсу, что у него снова есть тело — и что ему всегда ужасно не везло с женщинами. Усилием воли он заставил свои мысли вернуться к главному. Беспрекословное подчинение девушки позволяло предположить, что Тлам обладал здесь некоторым весом — возможно, был каким-то вождем. Это могло помочь. А может туземцы держали рабов? Об этом никогда не упоминалось, и это было крайне маловероятно; в джунглях можно очень легко сбежать.

Пока Тлам ждал, расслабившись, Мартелс думал о ночной охоте. Пробираться крадучись, смотря под ноги, в темноте, не имея возможности заметить нападающих Птиц, эта мысль показалась ему весьма не здравой, и по пути сюда Тлам всегда прятался в укрытие с наступлением сумерек. Правда, почти все птицы его времени, о которых он что-либо знал, ночью спали, но были также и ночные хищники; а один из просителей Кванта упомянул сов. Не хотелось и думать, какой может оказаться сова двухсотпятидесятого века. Но тот факт, что Тлам не ожидал, что Старейшины будут спать, говорил в пользу того, что ночная охота была случайным, и возможно, редким предприятием.

Девушка появилась вновь, высунувшись наполовину, поманила рукой и исчезла. Тлам быстро скрючился и заполз в дверь.

Чаша под щитом оказалась на удивление глубокой и просторной, и, как и предполагал Мартелс, была устлана какими-то сшитыми вместе шкурами, на некоторых из них еще сохранился мех. Они были прекрасно выдублены, поскольку кроме очень слабого запаха человека, похожего на легкий запах свежего пота, там ничем не пахло. Кроме дневного света, просачивавшегося под щит, другого освещения не было, но этого — несильного, но равномерного — вполне хватало, помещение вовсе не казалось мрачным.

Семеро мужчин рассаживались в круг, принимая позу, очень похожую на позу лотоса в йоге. Несмотря на свое звание Старейшин, они выглядели немногим старше Тлама, чего можно было ожидать у людей, живших недолго, хотя, насколько Мартелс мог судить, не так уж скверно или дико. Хотя их только что разбудили, все семеро выглядели вполне бодро, хотя на лицах некоторых было заметно раздражение.

Тлам вошел в центр круга и сел, так что все Старейшины смотрели на него сверху вниз, но он, казалось, находил это нормальным.

— Что ответил Квант, вождь Тлам? — без всякой преамбулы сказал один из них, — и почему такая срочность?

— Ответа не было, Старейшины, я даже не задал вопроса. Спустя мгновение после того, как мне было позволено отвлечь внимание Кванта, я вдруг набросился на него.

Последовал изумленный ропот.

— Набросился на него? — удивился спрашивавший. — Невероятно! Каким образом?

— Я подобрал с пола музея два предмета и использовал их как дубинки.

— Но — почему? — спросил другой.

— Не знаю. Просто так случилось, как будто мной кто-то овладел.

— Это не оправдание. Никем нельзя овладеть против его воли. Квант покарал тебя?

— Никоим образом, — сказал Тлам. — Да я, разумеется, и не причинил ему никакого вреда. Сообразив, что произошло, я тут же бросился бежать — и он даже не пытался мне помешать.

— Конечно, ты не причинил Кванту вреда, — сказал второй говоривший, подчеркивая каждое слово. — Но вред, который ты причинил нашему племени, может оказаться непоправимым. Мы не знаем, что с нами случится, если Квант направит силы своего духа, чтобы разыскать нас! Если даже он этого не сделает, мы не сможем больше обратиться к нему, пока ты жив!

— Я тоже так считаю, — согласился Тлам с удивительной безмятежностью, но Мартелс вспомнил, насколько эти люди ориентированы на смерть. — Поэтому я и спешил предстать перед вашим судом.

Тлам склонил голову, и наступила тишина, которая все длилась, длилась и длилась. Мартелс, естественно, ожидал от Старейшин какого-то обсуждения, но не прозвучало ни единого слова. Может, они советовались со своими предками? Иного объяснения не было. Мартелс хотел бы поискать глазами девушку, но она, по-видимому, осталась у входа, да и какой помощи можно было от нее ожидать? Это был всего лишь порыв — Мартелс был ориентирован на жизнь.

Наконец, первый из старейшин произнес бесстрастным монотонным голосом:

— Вождь Тлам, предпочитаешь ли ты клинок или Птицу, казнь или изгнание?

Ответ на этот чисто ритуальный вопрос мог быть лишь единственным. Мартелс мгновенно подчинил себе сознание Тлама. Он не пытался продиктовать другой ответ, а просто полностью парализовал центр речи Тлама, как это неоднократно проделывал Квант с самим Мартелсом. Он смутно почувствовал потрясение Тлама, ощутившего, что им снова овладело нечто неизвестное и чужое в этот критический момент.

Вновь последовало долгое молчание, хотя и не такое долгое, как в первый раз. Наконец, первый Старейшина произнес срывающимся от презрения голосом:

— Как мы могли так ошибиться, сделав т_е_б_я вождем? Наши предки ослабели разумом, и мы тоже. В тебе меньше мужества, чем в ребенке. Ладно, пусть будет изгнание… и память, когда Птицы разорвут тебя на куски, что ты стал первым из нашего племени, кто испугался милосердия клинка. Это наказание намного превышает тяжесть твоего преступления — но ты сам его выбрал.

Поддавшись минутной жалости, которая могла оказаться безрассудством, Мартелс быстро освободил Тлама, чтобы посмотреть, не обратится ли низложенный вождь с какой-нибудь просьбой. Но Тлам, видимо, был слишком потрясен, унижен и совершенно озадачен, чтобы сказать что-либо, даже если бы и хотел. Он молча пополз вверх к выходу из хижины. Когда он поднимал усеянную по краям шипами крышку люка, девушка плюнула ему в затылок.

После этого у него даже не осталось достоинства, чтобы придержать люк, который упал, ободрав его колючками; Тлам не обратил на это внимания и, похоже, даже не заметил.

Он встал и, моргая, оглядел поляну, напряженный, неуверенный. Ясно, что ситуация была беспрецедентной — ничего подобного в своей жизни он и представить не мог. В таком положении его не примет ни одно племя; он не сможет долго прожить один в диком лесу; непонятно почему, он выбрал изгнание — и теперь ему некуда было идти.

Следует ли Мартелсу взять его под контроль сейчас? С одной стороны, Мартелс нуждался в его врожденных знаниях и опыте жизни в джунглях; с другой стороны, дай ему волю, и Тлам, с его складом ума, может запросто совершить харакири или, в лучшем случае, впасть в самоубийственную апатию. Да, это был выбор Гобсона.

Сам Тлам решил больше не ждать и не подвергаться оскорблениям просыпающейся деревни. Он уныло побрел в чащу. В памяти Мартелса всплыли стихи Гете о мизантропе, которые Брамс включил в «Рапсодию для альта»: «Травы встают за ним; пустыня его принимает». Но отнюдь не Тлам отверг людей, а они его, и вина целиком лежала на Мартелсе.

И исправить ничего было нельзя. И тогда, в ответ на громкий крик ужаса и отчаяния, который издал Тлам, Мартелс направил его на юг, к Терминусу… и стране Птиц.

Наконец-то, началось настоящее путешествие.

7

По мере продвижения на юг Тлам становился все более напряженным, что Мартелс почувствовал по чуть возросшему мышечному тонусу туземца, когда они достигли местности, которую Тлам считал страной Птиц. Но в течение нескольких последующих дней они не встретили ни одной Птицы; чередовавшиеся ходьба, поиски укрытия, сон, добыча пропитания и снова ходьба, стали обыденностью, которую Мартелс позволял Тламу диктовать. Никакой сторонний наблюдатель не заметил бы диалектического противоречия между притуплявшимся отчаянием Тлама и растущим нетерпением Мартелса, которые являлись центром их внутренней жизни.

Затем они увидели Птицу. Это было маленькое существо серовато-коричневого цвета, до удивления похожее на воробья, но Тлам при виде ее мгновенно остолбенел, как кролик при виде удава. Птица, в свою очередь, раскачивалась вверх-вниз, цепляясь когтями за самый кончик низко расположенной ветви, задирала голову и распускала перья, а временами принималась их чистить. Ее взгляд казался совсем бессмысленным, и через некоторое время она безразлично чирикнула, вспорхнула и исчезла в сумраке влажного леса, как оперенная пуля.

Трудно было поверить, что такое создание могло представлять какую-то опасность, но вирус рака тоже невелик. После ее исчезновения Тлам несколько минут сохранял неподвижность, а затем пошел с еще большей осторожностью, беспрерывно бросая взгляды во се стороны с почти птичьей быстротой. Он не ошибся; на следующий день они увидели еще трех похожих на воробьев Птиц, а еще на следующий день, пять. А на следующее после этого утро они, проснувшись, увидели угольно-черное существо, похожее на громадную ворону, расположившееся вне досягаемости дубинки, которое смотрело на них блестящими немигающими глазами, вытянув шею так, что она походила на змею.

Находись Мартелс в своем теле, он вздрогнул бы, вспомнив «Макбета» и Эдгара Аллана По, но хозяином, по крайней мере номинально, оставался Тлам, который вновь застыл. По совершенно разным причинам ни одно из двух сознаний не удивилось, когда клюв Птицы раскрылся, горло сморщилось и задергалось, и она произнесла голосом, похожим на скрежет гвоздя по стеклу:

— Иди домой.

— У меня больше нет дома, — с отчаянием ответил Тлам. Я изгнан из своего племени и всех человеческих племен.

— Иди домой, — повторило черное как сажа существо. — Меня тянет к твоим глазам. Король обещал их мне, если ты не уйдешь.

Странно, но страх Тлама не стал сильнее; возможно, это была стандартная угроза — а может, если он не бывал здесь раньше, он и так был перепуган до предела. Мартелсу на память пришла строчка из «Города жуткой ночи» Джеймса Томпсона: «Нет надежды, нет и страха». Туземец сказал лишь только:

— Я не могу.

— Король слышит.

— Ну и пусть.

— Иди домой.

— Я не могу.

Этот обмен словами грозил превратиться в ритуал и явно не давал новой информации. Мартелс пробился сквозь паралич Тлама и заставил его идти, позволив, впрочем, туземцу в значительной степени сохранить свою настороженность. Птица не последовала за ними, даже не шелохнулась, но Мартелс каким-то образом ощущал, что ее немигающий взгляд сверлит затылок Тлама.

Однако через некоторое время Мартелс почувствовал удивительное сопротивление дальнейшему движению — удивительное не только потому, что он полагал, что Тлам, как и он сам, будет рад убраться подальше от Птицы, но и из-за его неожиданной силы. С некоторым интересом он почти полностью ослабил контроль; если для такого сильного сопротивления имелась причина, Мартелсу необходимо было ее узнать.

Тлам, медленно пятясь, забрался в чащу и привалился спиной к большому дереву, хорошо укрытому со всех сторон, но так, что спереди и сверху оставалось свободное пространство. Движения его были осторожнее, чем когда-либо, как будто он подозревал, что не вполне свободен, и ожидал, что им вновь овладеют в любой момент. Однако, Мартелс, не вмешиваясь, дал ему расположиться по своему вкусу.

Некоторое время туземец просто отдыхал; но наконец, он произнес почти беззвучным шепотом:

— Бессмертный Квант, или дух, посланный Квантом, услышь меня.

Мартелс промолчал, хотя у него было глубокое неловкое чувство, что ему следует ответить, хотя бы для того, чтобы туземец продолжал говорить. Но очевидно, Тлам ничего иного, кроме молчания, и не ожидал. Повторив призыв, он продолжал:

— Я не имею ни малейшего понятия, почему ты прогнал меня от себя и сделал так, что меня изгнали из моего племени. Еще меньше я знаю, почему ты загнал меня, как жертву, глубоко в страну Птиц. Я не сделал ничего, чтобы заслужить твою ненависть; само мое безумие в твоем храме могло быть вызвано только тобой, о бессмертный, поскольку мои предки явно такого не одобрили бы. Скажи мне, чего ты хочешь? Что я сделал такого, за что должен умереть? Что за судьбу ты мне уготовил? Как мне исполнить твои желания? Ответь, бессмертный Квант, ответь, ответь!

Речь эта была не лишена достоинства, но Мартелс не мог дать ему ни ответа, ни надежды на справедливость. В свете собственных целей Мартелса Тлам находился еще ближе к положению жертвенного животного, чем он сам полагал. Ни у одного из них не было будущего, но ничто из возможных объяснений Мартелса не сделало бы это будущее светлее для Тлама. Мартелсу оставалось только хранить молчание.

— Бессмертный Квант, ответь мне, ответь! Что мне сделать, чтобы ты смягчился? Скоро Птицы услышат мои мысли, и возможно твои — или твоего создания. Тогда их Король схватит меня и будет пытать до смерти. Что мне ему отвечать? С какой целью мной овладели? Должен ли я умереть в неведении? Я не сделал, не сделал ничего, за что карают смертью!

Этот крик был уже стар, когда грабили Сиракузы. Ответом было — Т_ы р_о_д_и_л_с_я — но давать его сейчас не стоило. В нем звучало слишком много обреченности, чтобы продвинуть предприятие Мартелса на шаг вперед, не говоря уже о том, чтобы удовлетворить Тлама; в данный момент лучше даже не подтверждать ни единым словом небезосновательное подозрение Тлама, что им овладели.

Однако, некоторые традиции не меняются. Тлам выкрикнул почти во весь голос положенный третий раз:

— Бессмертный Квант или дух, посланный Квантом, снизойди до меня! Ответь мне, твоему просителю!

Мартелс продолжал безмолвствовать… но в глубине его сознания что-то медленно заворочалось, будто ощущение постепенного пробуждения от повторяющегося сна; а затем его губы шевельнулись, грудь поднялась, а сердце опустилось, когда он услышал, как сам говорит слишком хорошо знакомым голосом:

— Я с тобой, туземец… и твой демон послан не мной. Тем не менее, выполняй его требования и не бойся Птиц. Наш час еще придет.

Человек с тремя сознаниями поднялся и как лунатик вновь двинулся на юг.

8

Мартелсу не было необходимости быть орнитологом, чтобы знать, что полеты стай, миграции и инстинкты, направляющие птиц к дому, всегда являлись тайной. Его отец, как многие англичане низшего класса в его время, гонял голубей и временами пополнял свой бюджет помимо футбольных пари, игры в дартс или монетку, тотализатора и (когда иначе не удавалось) Биржи Труда, еще и продажей одной из любимых птиц другому любителю. В то время существовало множество причудливых теорий для объяснения поведения перелетных птиц, одной из самых странных была теория, что у этих существ во внутреннем ухе — или его полых костях — имеются железные опилки, позволяющие им ориентироваться непосредственно по магнитным силовым линиям Земли.

То что птицы обладают телепатическими способностями, естественно, было одной из самых первых гипотез — и теперь, в противоречие со своей первоначальной точкой зрения, Мартелс был готов поверить, что это, действительно, самое логичное объяснение. Вынужденность такого объяснения не делала его лучше.

Квант больше не говорил. Тлам постепенно продвигался на юг, без дальнейших понуканий Мартелса, и, как и раньше, сам заботясь о мелочах. Отстранившись от дела, Мартелс продолжал размышлять.

Конечно, для начала нужно отбросить все соображения двадцатого века по поводу телепатии, как основанные исключительно на утверждениях отдельных людей; каждый раз, когда какой-нибудь Рейн или Соул пытался исследовать ее в лабораторных условиях, она растворялась в тумане из-за стремления исследователей назвать нежелательные результаты каким-то другим именем. Непосредственное знакомство с телепатией здесь, указывало, что она подчиняется обратной квадратичной зависимости или, другими словами, ослабевает с расстоянием; и если птицы — даже птицы с птичьим мозгом времен Мартелса — всегда могли ей пользоваться, она сначала, видимо, была всего лишь какого-то рода маяком, по которому можно было распознать схожие сознания и схожие намерения.

Такая способность, естественно, должна была угаснуть у разумных существ в результате естественного отбора, поскольку разум выполнял те же функции намного лучше. В результате, оставались лишь те непонятные рудименты — нечто вроде аппендикса в сознании — которые так упорно сбивали с толку наиболее четных оккультистов, начиная с Ньютона. Возможно, психология толпы являлась еще одним подобным рудиментом; если так, она явно была направлена п_р_о_т_и_в выживания и должна была исчезнуть в результате отбора еще быстрее. Даже у Птиц этого века она не имела перспектив на будущее — но Мартелсу предстояло иметь с ними дело сейчас.

Другой вопрос: как Квант был связан с Тламом и Мартелсом? Находился ли он в черепе Тлама, как Мартелс, или он по-прежнему размещался в оболочке в музее, лишь протянув слабое духовное щупальце, связывающее его с туземцем, может быть через посредство Мартелса? Мартелс считал, что такое невозможно, но люди Третьего Возрождения запросто могли вновь развить телепатию в человеке, как в его время были возрождены зубры, тем более, что Квант был сделан носителем гипнотической и проецирующей силы. Квант упоминал какую-то всеобщую взаимность, «в которой Птицы от природы сильны». На к_а_к_и_х законах основывается это явление? Квант, несомненно, их знал, но вывести их с нуля невозможно, по крайней мере, такому скептику, каким был Мартелс до того, как попал в эту эпоху, минус веков двадцать промежуточных обдумываний этой проблемы.

Каковы бы ни были эти законы, они, похоже, сбивали Птиц с толку. В то время как все более и более изнуренное тело человека, в котором жили три сознания, продиралось сквозь колючки, лианы и папоротники, Птицы кружили поблизости, щелкая клювами, пикируя, бранясь, хлопая крыльями, но не приступая к последней смертельной атаке, которую Мартелс — и конечно, Тлам — ожидал ежеминутно. Он чувствовал себя бычком, которого тащат по коридору бойни, неспособным понять, что происходит, уверенным лишь в том, что существа, которых он ранее считал просто причиняющими мелкие неудобства, вдруг почему-то стали злыми.

Квант не помогал, даже не проявлял себя, но слабое самодовольное гудение, как бы пробное вращение механизмов, где-то возле мозжечка Тлама или глубже в стволе мозга говорил Мартелсу, что Квант все еще тут. Конечно, хорошо, с одной стороны, что он не мешал навязанному Мартелсом «Дранг нах зюден»; но в то же время, Мартелс не сомневался, что неистовая ярость, с которой Птицы метались вокруг них, как буря из перьев, каким-то образом связана с присутствием Кванта. В конце концов, ведь Квант сам сказал, что является символом всего, что Птицы ненавидят и боятся. Теперь Мартелс был уверен, что один человек, имеющий только свое собственное сознание, был бы разорван на куски задолго до того, как увидел бы первое, похожее на ворона, существо; тройственное существо уцелело отчасти потому, что Птицы ощущали в нем какую-то странность, вызывавшую одновременно ненависть и желание ее узнать — но не могли этого сделать только с помощью телепатии.

Таким образом он, наконец, добрался до Башни на Человеческих Ногах.

Он не знал размеров музея, в котором очнулся, очутившись в этом мире, но какая-то утечка информации из сознания Кванта, говорила ему, что Башня намного больше. Она была воздвигнута на естественной поляне, такой большой, что ее можно было назвать лугом, занимая ее почти всю своим основанием и полностью покрывая тенью.

Наибольшее впечатление, конечно, производили поддерживающие ее три колонны. Это были очень древние деревья, каждое из которых могло бы само служить внушительной средневековой башней с винтовой лестницей, вырезанной внутри дерева, наподобие виденных Мартелсом в Париже. Но они образовывали вершины почти равностороннего треугольника, а часть их толстых корней выступала над землей. Возможно, именно эти корни, в свое время, и навели на мысль придать опорам форму человеческих ног и ступней, носками наружу, над которыми собственно Башня смотрелась, как чрезмерно длинная прямая юбка. А возможно, Птицы первоначально лишь кольцевали деревья, чтобы остановить их рост, а содрав кору, случайно обнаружили ранее скрытое сходство, усиленное белизной древесины цвета слоновой кости. Сама работа, по-видимому, выполнялась чем-то вроде струга, так как Мартелс заметил длинные плоские следы — метод, хитроумно использованный, чтобы подчеркнуть ровность человеческой кожи.

Сама Башня состояла из закрепленных вокруг деревьев нескольких барабанов одинакового размера, бока которых были сделаны из звериных шкур, тщательно сшитых вместе тончайшим кожаным шнуром. На первый взгляд казалось, что сами шкуры подобраны произвольно, но с расстояния было заметно, что они поднимаются вверх длинными извилистыми линиями, сходившимися наверху сооружения, напоминая стилизованное пламя свечи. Верхушка, однако, не была видна с того места, где стоял Мартелс; эффект в целом, наверняка, лучше всего смотрелся с воздуха.

Даже корпус Башни нелегко было разглядеть сквозь тучи Птиц, постоянно ее окружавших, однако Мартелсу и не дали возможности рассмотреть ее в деталях. Его загнали под колоссальную треногу, прямо в центр, где оказался тонкий центральный столб, из которого торчали спиралью поднимающиеся вверх колышки. Неприятные поклевывания в зад Тлама указывали, что ему следует по ним взобраться.

Колышки не были рассчитаны на человека, а так как по мере подъема становилось все темнее, внимание Мартелса на некоторое время было полностью сосредоточено на том, чтобы не упасть. Вскоре он запыхался и был вынужден присесть на следующий колышек, казавшийся достаточно толстым, чтобы выдержать его вес, опершись руками и ногами на два соседних. Тяжело дыша, он прижался к столбу и колышкам и взглянул вверх.

Над ним находилось что-то вроде бочкообразной вселенной, уходящей в бесконечность, усеянной по краям очень яркими звездочками, почему-то становящимися более яркими при удалении. Их иногда закрывали странные туманности, и все это мерцало. Пространство пересекали расположенные под разными углами полосы света, некоторые из которых исходили от более ярких звезд, другие казались более плотными, будто эту вселенную покрывала видимая размерная рамка. Пронзительные крики, щебет и хлопанье крыльев оставшихся снаружи Птиц сливались тут в приглушенный шум, слышимую музыку сфер, сквозь которую иногда прорывался отдельный громкий выкрик или хлопок огромных крыльев.

Через некоторое время его глаза привыкли к полумраку и он начал различать, что находится внутри башни. Увиденное не уступало первому впечатлению, казалось, все вдруг резко поменялось местами, будто оптическая иллюзия. Звезды оказались стыками углов шкур; лучи частью действительно были солнечными лучами, прямыми и сильными, как лазерные, а иногда, радиальными ребрами барабанов. Эти ребра вместе с удлинявшимися колышками центрального столба, к которому он приник, образовывали поднимавшийся вверх ряд насестов, на которых виднелись громадные темные силуэты дремлющих хищных Птиц, лишь изредка раскрывавших клюв, или шевеливших крыльями и хвостом. Изредка на него бросали взгляд похожие на полумесяцы глаза, затем затягивались пленкой и закрывались, чтобы потом открыться вновь. В этой башне была представлена вся птичья иерархия, и Мартелс знал, кто находится наверху. Эта вселенная принадлежала им, до последней пылинки, до последнего лучика. Его почетный эскорт удалился, и не считая редких взглядов, никто, казалось не обращал на него внимания. Он взглянул вниз. Сероватый диск земли под башней казался в этой искусственной перспективе далеким концом туннеля, но уникальный опыт падения в трубу телескопа давал ему основания верить, что он может выжить и при падении отсюда, особенно если будет цепляться за колышки, как обезьяна. А достигнув земли, он наверняка смог бы пронестись по лугу обратно в джунгли быстрее, чем Птицы сообразят, что происходит. Казалось крайне маловероятным, что кто-то из людей проникал так далеко в эту вселенную Лобачевского, принадлежащую Птицам, во всяком случае, в последние десятилетия, а кроме того, они наверняка не представляли, как быстро в человеке пробуждаются инстинкты его четвероногих предков, когда возникает нужда. Их собственными предками, в еще более далеком прошлом, были двуногие динозавры.

Но ему придется действовать быстро. Его уже разглядывали все больше и больше полумесяцев, и он ощутил навязчивое давление, исходящее из центра его сознания, как будто эти глаза пытались проникнуть в суть его личности. Подтянувшись вперед и перенеся свой вес на ноги, он повернулся и приготовился к долгому полету вниз сквозь черный континуум…

На полпути вертикальный мерцающий туннель и диск земли внизу пропали из виду, и Мартелс понял, что второй раз ведет смертельный бой с Квантом. Эта безмолвная битва давала Кванту то преимущество, что Мартелс не мог уделять внимания реальной окружающей обстановке. Приливы сильнейшей ненависти накатывались из бесформенного внепространственного хаоса, в котором реальностью были лишь участники сражения. Схватка длилась целую вечность, в которую растянулись секунды, и лишь отдаленный крик, должно быть Тлама, служил ей фоном.

Они еще боролись, когда тело туземца ударилось о землю.

9

Резкая мучительная боль вырвала Мартелса из сна, в котором он предпочел бы оставаться вечно. Он застонал и осторожно потянулся. Очевидно, он упал на дно телескопа, но почему оно сделано из натянутой, как барабан, кожи, а не из синтетического кварца? Впрочем, у радиотелескопов не бывает кварцевых зеркал; почему бы тогда не быть и коже? Как бы то ни было, он чувствовал, как она пружинит при его движениях, издавая низкий рокот, будто гепард урчащий по-французски. Откуда-то снизу откликалось далекое эхо.

Сквозь веки проникал свет, но он не стал открывать глаза, а прислушался к своему сознанию, ища неизвестного врага. Квант? Это имя вернуло все на свои места, и он мгновенно напрягся.

В данный момент он не чувствовал никаких признаков Автарха. Легкое ощущение тревоги говорило, что Тлам тоже бодрствует, и возможно уже давно. Что ж, это понятно; первой п_е_р_с_о_н_о_й, очнувшейся от сотрясения после долгого падения следовало быть туземцу, а Квант, несколько веков лишенный тела, очнется последним. Это следовало запомнить: физическая боль была союзником в борьбе с Квантом.

Мартелс приподнялся на локте и огляделся вокруг. Похоже, он сейчас находился в самом верхнем барабане башни, который был меньше всех остальных и потому не был виден с земли. В нем отсутствовал центральный столб, имелись лишь радиальные ребра и дуговые элементы конструкции самого барабана. Кроме того, он был открыт в трех местах, просто ничем не затянут. В высоком помещении стоял неприятный холод, напомнивший Мартелсу, что с тех пор, как он, находясь в мозговой оболочке, не испытывал никаких ощущений вообще, он чувствовал только неприятную жару. Неужели этому веку свойственны одни крайности?

Он с трудом сел и взглянул вверх. Он уже понял, что это направление, которому в обычной жизни уделяется мало внимания, имело самое важное значение в стране Птиц. Но одно дело знание, а другое привычка; как англичанин, знающий, что американцы ездят не по той стороне дороги, тем не менее, не удосуживается посмотреть налево, а не направо, сходя с тротуара.

Ну, конечно. На самом верху этой цилиндрической шапки был еще один насест, обхваченный жуткими острыми иногда шевелящимися когтями; выше находилась длинная сальная покрытая перьями черная грудь с синеватым отливом; и наконец, узкие сутулые плечи рептилии и тонкий длинный клюв, над которым располагались очень узкие глаза. Существо походило на гигантского грифа, но его восемь чешуйчатых пальцев были унизаны перстнями, ногти обоих средних когтей были отточены, как бритва, а грудь украшал поблескивающий металлический герб, с изображением, очень походившим на китайский знак Янь и Инь, древнейший символ в истории. Чудовище, похоже, не спало; но с другой стороны, оно, вроде бы, не следило за Мартелсом. Оно просто п_р_и_с_у_т_с_т_в_о_в_а_л_о, грозно и убедительно.

Добравшись до ближайшего проема в барабане, Мартелс понял, почему за ним не следят. Он находился на высоте всего лишь футов двадцати над следующей плоскостью, но она тоже представляла собой натянутую кожу, которую Мартелс просто пробил бы; а оттуда ему пришлось бы лететь до луга сквозь цилиндрическую вселенную больше тысячи футов.

Вид, открывавшийся отсюда на лес, в другой ситуации был бы достоин восхищения, но его портило множество Птиц разных размеров, безостановочно круживших вблизи и вдали. Ясно, что Мартелс был особым пленником.

Не успокоившись, он подошел к следующему окну. Эти проемы, видимо, располагались между опорами башни. Вид существенно не изменился; Мартелс перешел к последнему.

Все то же самое. Нет, не совсем. Другое освещение. Больше того, с этой стороны не было горизонта, его скрывала стена тумана, уходившая высоко к зениту.

Резкое волнение пронзило его, несмотря на старания Мартелса скрыть свои чувства от Тлама и от возможно присутствовавшего Кванта. Его астрономические знания, немалый уже опыт ориентировки в джунглях с Тламом и даже смутные воспоминания об «Артуре Гордоне Пиме» Эдгара По сложились вместе, как части головоломки.

Он смотрел прямо на юг, через пролив Дрейка, на антарктический полуостров Палмера… так назывались эти земли и моря в его время.

В голове у него крутились неясные желания, он привалился к одному из ребер и сел, в довершение ко всему осознав, что его тело ослабело от голода и всего происшедшего, стало липким и вонючим от тысяч лесных соков и смол, болит от напряжения и томимо жаждой. Над ним нависало грифоподобное существо, полудремлющее, но несомненно, достаточно настороженное. Впереди лежала земля обетованная, но для Мартелса завеса поднимающегося тумана, отмечавшая начало ледяного панциря, могла бы с тем же успехом быть слоем ледяных кристаллов, обозначавших границу атмосферы Марса. Даже если бы похожие на чаек Птицы, летевшие к нему из тумана, кричали «Текели-ли», он не мог быть более уверен… или более беспомощен.

Сквозь это знание проступило легкое ощущение насмешки. Квант проснулся.

Одна из круживших Птиц приближалась к Башне, заметив это, Мартелс сообразил, что уже несколько минут подсознательно следит за ее приближением. Через мгновение она уже неслась на него, как пушечное ядро. Он отпрянул от проема, упав спиной на шкуры.

Над ним послышались удары крыльев, и его страж пересел на более высокий насест. Снова взметнулись крылья, обдав его ветром, и место стража заняла ало-золотая Птица, размером почти с Мартелса. Ее не украшали никакие знаки или эмблемы, но этого и не требовалось; ее оперение, осанка, сам внешний вид — сочетание, наводившее на мысль об орле и сове, но не походившее явно ни на одну из этих птиц — все говорило Мартелсу, что перед ним сам Король.

Величественная Птица несколько минут сидела, молча разглядывая его, глаза ее время от времени затягивались пленкой. Наконец изогнутый клюв раскрылся, и низкий резкий голос произнес:

— Кто ты?

Интересно, подумал Мартелс, подозревает ли Король, как трудно ответить на этот на вид обычный вопрос. Он почувствовал, что в данной ситуации лучше дать говорить Тламу, если конечно, Квант не помешает. Но Квант не выказывал намерения вмешиваться сейчас.

— Я никто, Владыка-Король. Некогда я был человеком из племени Ястребиного Гнезда, но меня изгнали как одержимого демоном.

— Мы видим, что ты, — сказал Король. — Но мы стремимся понять природу твоей внутренней сущности. В тебе одном трое, как три подножия у нашего мира. Туземец нас не интересует, он всего лишь сын человеческий. Кто остальные?

Мартелса осенила идея. Он произнес своим собственным голосом:

— Я, Владыка-Король, предок туземца, очень далекий.

Король моргнул один раз.

— Мы слышим тебя, Отец, — произнес он с удивлением. — Но мы чувствуем, что хотя слова твои правда, это не вся правда. Мы неясно ощущаем в тебе то единственное во всем мире человеческое существо, которое больше всего угрожает нашему предстоящему триумфу. По одной этой причине нам следует тебя убить, и мы это сделаем — но что это за третья душа, которую мы при этом выпустим на свободу?

Мартелс был почти в равной мере ошеломлен, как прямотой Короля, так и невозможностью понять сказанное им. В это мгновение замешательства ответ Кванта беспрепятственно прорвался вперед со всей силой его древнего могучего разума, неудержимый, как локомотив, вот-вот срежущий растущий между шпалами лютик. Что-то чудовищно ужасное в формирующейся, но неясной мысли, очевидно, достигло Тлама раньше, чем Мартелса. Вдвоем они вцепились в нее, стараясь сдержать, как запоздалые угрызения совести.

Неожиданная помощь Тлама оказалась столь же эффективной, как появление второго лютика перед надвигающимся локомотивом. Голос Кванта спокойно произнес:

— Я, Владыка-Король, Квант из Третьего Возрождения; и я плевать хотел на твой поганый мир и его мелких вшей.

Таких речей Мартелс, разумеется, не дал бы Кванту произнести, будь он в состоянии сделать это; но разум Кванта был полон такой зловещей ярости, когда он отступил на задний план, будто побежденный, что Мартелс почти не сомневался, что Автарх собирался сказать нечто еще более грубое.

Король опустил свою огромную голову и чуть наклонил ее.

— Почему Квант так стремится разозлить нас? — проскрежетал он. — Это снова правда, но не вся правда. Будь это действительно так, нам ни в коем случае не следовало бы выпускать этот вечный дух в наше будущее; но почему он разгуливает во плоти, стесненный низшими сознаниями? Почему такая тройная разобщенность? Кто из вас ответит?

При других обстоятельствах Мартелс рискнул бы рассказать всю правду, в надежде доказать, что он не представляет опасности; но ум Короля Птиц не казался достаточно аналитическим, чтобы понять такой ответ, даже если что сомнительно — он и обладал историческими знаниями. Квант, в свою очередь, видимо, еще злился, а что касается Тлама, то хотя его теперь следовало рассматривать как потенциального союзника, он меньше всех понимал, что происходит. Таким образом, все трое молчали.

— Ну, хорошо, — сказал Король. — Пусть допрос продолжат Когти.

И мелькнув золотисто-алой вспышкой, он улетел. Его место занял похожий на грифа страж.

Ночь наступила быстро — очевидно, в этих высоких южных широтах стояла астрономическая зима — и с ней пришло подозрение, что Птицы не собираются их кормить или поить. Смена охранника не принесла Мартелсу ничего нового, не считая большой лепешки беловатого помета, оставленной первым стражем, очевидно, в знак презрения, поскольку весь остальной пол барабана был чист.

Мартелс не чувствовал тревоги; он был занят другими мыслями. Например, он убедился в своем предположении, что «Квант» это звание, а не имя, но это подтверждение ему ничего не давало, разве что магии имен еще придавалось значение в этом тысячелетии. С другой стороны, впечатление Мартелса, что упомянутые Королем Птиц «Когти» подразумевали физическую пытку, мгновенно и резко подтвердилось длительной ментальной дрожью Кванта — что, в свою очередь, подтверждало давешнюю догадку Мартелса о том, что боль может служить полезным оружием против Автарха. Хорошо, занесем это в актив.

Взошла луна. Даже находясь низко над горизонтом, она была меньшей, чем Мартелс привык ее видеть. Конечно, с тех пор, как он видел ее в последний раз, приливные силы более двадцати трех тысяч лет увеличивали ее угловую скорость. Он и раньше не сомневался, в каком столетии находится, но от этого подтверждения пробежал холодок безысходности. Ему вдруг пришло в голову, что Полярная звезда должна сейчас находиться у самой холки Большой Медведицы. Но тут, далеко на юге, какой от этого прок?

Так, а что насчет Птиц? Он подумал, что теперь очень хорошо представляет, насколько они опасны. Они сохранили свои чудесные свойства, такие как способность летать и ориентироваться, и свой быстрый высокотемпературный обмен веществ, все это теперь помогало развитию возникшего разума. То что их древнее инстинктивное мастерство плетения гнезд сильно развилось, подтверждала сама Башня, на верхушке которой Мартелс беспокойно ворочался, как фасолина на барабане. Птицы уже почти сравнялись с человеком, возможно, благодаря открытию того, что Квант назвал «взаимностью», постепенно продвигаясь к тому, чем раньше владели лишь в зачатке — и не подвергаясь каким-либо серьезным изменениям. Под давлением эволюции они просто все больше и больше развивали всегда присущие им качества: гордость, ревностное чувство своей территории и неумолимую жестокость — к которым добавилась, просто проявившись открыто, змеиная мудрость их самых отдаленных предков.

Но все же лучший человеческий ум — скажем, ум Кванта — наверняка смог бы их превзойти даже сейчас. Кстати, к_а_к_у_ю игру ведет Квант? Действительно ли он пытался спровоцировать Короля на немедленное убийство Тлама/Мартелса, и присвоение, таким образом, Кванту сомнительного звания бестелесного предка? И опять же, находится ли он в черепе Тлама, или по-прежнему в своей мозговой оболочке? Этот вопрос становился все более и более важным.

Это была теоретическая загадка самой телепатии, объединявшей сейчас их троих. Мартелсу по-прежнему не хотелось в нее верить, но суровый опыт не считался с его желаниями. Удивительно, насколько отличался этот непосредственный опыт от сомнительной, чисто статистической картины телепатии, созданной во времена Мартелса. Опыты с картами — чисто искусственные, как теперь понимал Мартелс, и потому дававшие разного рода чепуху — похоже, показывали, что телепатия не подчиняется обратной квадратичной зависимости, и даже второму закону термодинамики; но на самом деле она была тесно связана с обоими законами, и требовала, чтобы обе участвующие стороны физически видели друг друга. Более того, она не передавала мысли, или даже образы, а лишь эмоции; даже три сознания, заключенные в одном черепе не могли читать внутренние монологи или готовые к произнесению фразы друг друга, только эмоциональные реакции на мысли и планируемые действия, как отдельные люди в толпе — или на театральном спектакле. Это было просто некое силовое поле, обобщенным образом реагирующее на другое силовое поле, или противостоящее ему; или детектор, регистрирующий наличие излучения заданного вида, но не могущий определить, модулирован ли этот сигнал, и если да, то каким образом.

Все это хорошо, и наверняка, полезно, но сначала ему нужно выбраться отсюда к чертовой матери, и поскорее, пока двойные когти пыток и голода не сделают это невозможным. Он посмотрел вверх. Быстро сгустившаяся темнота сделала его нового стража невидимым, несмотря на восходящую маленькую луну, но две слабо светящиеся, как у кошки, точки глаз, давали понять, что это ночная Птица, чего и следовало ожидать. И сделай Мартелс какое-либо резкое агрессивное движение, страж сразу почувствовал бы одно намерение.

Дело непростое, даже если бы в глубине сознания не нависала враждебность Кванта, а на поверхности не плавала явная некомпетентность Тлама, не говоря уже о собственном невежестве Мартелса почти во всем, что играло роль в этой эпохе. Тем не менее, он должен попытаться.

У него не было оружия и инструментов, но постепенно он осознал, что невежество в хороших руках само может служить оружием и инструментом — и все четыре участника этой сложной игры, Тлам, Квант, Мартелс и Король Птиц, сейчас имели крайне мало представления друг о друге. Тлам считал невозможными вещи, вполне возможные для Мартелса; Квант, какими бы мотивами он не руководствовался, только-только начал освобождаться от своего высокомерного презрения к Мартелсу и туземцу; а Король, несмотря на свои сомнения, вряд ли мог поверить в большее, чем видели его глаза, а видели они голого и бессильного человека в удручающем состоянии физического и умственного упадка. Весьма вероятно также, что страж обо всем этом имел весьма смутное представление; с этой точки зрения иерархия в находящемся внизу черном цилиндре представляла собой всего-навсего возвеличенный порядок, в котором птицам разрешалось клевать добычу, при этом с одного уровня на следующий, более высокий, передавалась лишь чрезмерная гордость своим положением.

Кое-что в прошлом Мартелса также существенно шло ему на пользу. Его иррациональное отвращение ко всему летающему царству, возникшее еще в детстве, теперь пробудилось, и ему действительно было трудно не потерять контроль над собой во время проводимого Королем допроса. Оно не имело конкретного адреса; Мартелс испытывал к стражу не большую неприязнь, чем ко всем остальным Птицам, но и не меньшую. Мысль об убийстве стража вряд ли вызвала бы большее эмоциональное излучение, чем то что исходило от Мартелса сейчас; в конце концов, Птицу можно застать врасплох. В этом случае сама природа телепатии впервые работала на Мартелса.

Но это нужно проделать быстро. Волна шока от неожиданной смерти могла быть скрыта другими в окружающих джунглях или, по крайней мере, могла показаться столь обычной, что на нее не обратят внимания, но нельзя дать этому существу даже мгновения на передачу сигнала тревоги. Рубящий удар карате по шее наверняка сделал бы свое дело. Мартелс в жизни не пробовал это — только видел бесконечные повторения подобного в идиотских телесериалах — но проверка, которую он проделал на своем левом предплечье, повернувшись спиной к дремлющему стражу, быстро убедила его, что ребро ладони действительно представляет собой гораздо более опасное оружие, чем кулак. А у птиц, независимо от размера, полые кости.

От этой проверки Квант безмолвно взвизгнул, вызвав у Мартелса улыбку. Все лучше и лучше. А теперь, глубже погрузиться в невежество. Самое главное, что Птицы знали о людях и в чем ошибались, было следующее: «Люди не могут летать». Сами обстоятельства его нынешнего пленения свидетельствовали об этом глубоко укоренившемся заблуждении, укоренившемся, почти наверняка, с конца эпохи Кванта.

По-прежнему находясь спиной к стражу, Мартелс заставил ловкие пальцы Тлама двигаться в тени, образованной лунным светом, развязывая и вытягивая ремни из ближайших шкур.

Оказалось, что отсутствие у Мартелса знания карате, не говоря уже о его реальном применении в какой-либо схватке, не имело ни малейшего значения. Тлам знал, что это такое, хотя наверняка называл иначе, и убийство стража прошло легко и профессионально быстро. Оказалось, Тлам также знал, что ребром ладони ломать бамбук даже проще, чем кости. Через пять минут после гибели стража у него в руках оказались пять бамбуковых ножей, острых, как бритва.

Он быстро вырезал основную часть туши под позвоночником и отделил голову. Остальное он привязал, расправив крылья, к бамбуковой Т-образной раме, пользуясь при этом ремнями, которые Мартелс по бессловесному настоянию Тлама жевал большую часть ночи. К этому времени он настолько проголодался, что почти наслаждался этой частью процесса.

После того, как ремни были затянуты — тут опять же пригодились навыки Тлама — Мартелс велел обильно их полить кровью Птицы. Свернувшись, она превратится в своего рода клей, хотя, наверняка, и не самый лучший. Ничего другого для этой цели под рукой, естественно, не оказалось.

Все это предприятие Мартелс начал перед самым рассветом, когда, по его мнению, ночной страж был наименее насторожен и хуже всего видел. Отвратительный аппарат был закончен, благодаря ловкости Тлама, меньше чем за час, включая петли для ног, бедер и рук Мартелса. Пока он сох, потрескивая, словно от боли, от возникающих напряжений в конструкции, Мартелс постарался определить, с какой стороны башни восходящие потоки сильнее; оказалось, с северо-восточной, что его не очень удивило.

Квант поневоле наблюдал за всем этим, озадаченно, но с интересом. Очевидно, убийство стража оказалось для него неожиданностью, а теперь его смущала безумная таксидермия Мартелса. Он с тревогой попытался вмешаться, только когда Мартелс начал пристраиваться в петлях, но тут опять помог Тлам, хотя и не без колебаний. Похожий на вымазанного кровью Икара, Мартелс широкими прыжками разбежался по поверхности барабана, и прежде чем Квант сообразил, что происходит, аппарат с человеком вылетел из северного проема. Человек-птица падал камнем. Все силы Тлама уходили на то, чтобы удержать руки прямо. Мартелс слегка согнул колени, затем вновь выпрямил ноги. Ничего не произошло, он еще не набрал поступательной скорости. Луг, по-прежнему покрытый тьмой, стремительно надвигался на него.

Затем возникло слабое, но несомненное ощущение подъема, известное лишь пилотам очень маленьких самолетов. Теперь на Мартелса надвигался не луг, а опушка джунглей; падение шло по наклонной. Он снова подогнул колени. Роняя перья, как неопрятная комета, он скользил над самой поверхностью темно-зеленого моря. Застоявшийся в джунглях влажный теплый воздух, поднимавшийся навстречу солнцу, ударил Мартелсу в грудь; и — о, чудо! — он действительно парил.

Совершенно не представляя, сколько еще выдержит его хрупкий планер, надолго ли у него самого хватит сил, даже если конструкция не развалится, чувствуя, как его решимость тает под воздействием исходящего от Кванта ощущения ужаса, неумолимо менявшего гормональный баланс их общего тела, он накренил крылья и повернул к югу, ища другой восходящий поток, который позволил бы ему подняться выше. Перед ним в утреннем сумраке стояла стена тумана, далекая, высокая и равнодушная, обозначавшая границы Антарктики, за которой мог, только мог, находиться кто-то, кто помог бы ему выбраться из этого нелепого кошмара.

Днем впереди и справа начали появляться горы, и вскоре он поднимался и с риском падал, пролетая над предгорьями. Здесь ему удалось набрать намного большую высоту, чем требовалось; вскоре после тусклого полудня он достиг, насколько мог судить, почти семи тысяч футов, но тут наверху стоял такой леденящий холод, что ему пришлось опуститься примерно на две тысячи, стараясь двигаться как можно более полого.

Он использовал эту часть полета в никуда, чтобы сделать полный разворот, ну и конечно же, его преследовали. К северу виднелась стая огромных, похожих на журавлей Птиц, летевших с одной с ним скоростью.

Видимо на большее они не были способны, поскольку летели, как и он, наподобие альбатросов — планируя. Несомненно, они могли держаться в воздухе дольше, чем он, как бы долго ни продержалась его хлипкая конструкция. Аппарат уже еле держался, и Мартелс не рискнул отрываться от преследователей, набирая скорость в длинном пике, от чего планер разлетелся бы на куски. Невероятной удачей было бы продержаться в воздухе до темноты.

В его голове стояла подозрительная тишина. Казалось, там не было никого, кроме него. Первоначальный страх Кванта стих и исчез; Мартелс мог бы подумать, что он уснул, если бы в свете прошлого опыта подобное предположение не казалось нелепым. Тлам также затих, он даже не помогал Мартелсу в полете, что явно указывало на отсутствие подобного опыта в его мозгу. Возможно, он просто был потрясен происшедшим, хотя и не напуган, как сначала Квант… или может быть они с Квантом заняты тем, что планируют какой-то заговор где-то в глубине, недоступной неопытному вниманию Мартелса. У них было мало общего между собой, но гораздо больше, чем у каждого из них с Мартелсом — а это их мир, в который Мартелс вторгся незванным к неудовольствию всех.

Он повернул к юго-западу, где предгорья постепенно становились выше. Далекая стая журавлей тоже повернула вслед за ним.

К концу дня он снизился примерно до полутора тысяч футов, и рельеф местности больше не помогал ему. Слева появились участки, покрытые джунглями, постепенно сменившиеся растительностью умеренного пояса, которая, в свою очередь, уступила место ряду неприглядных вулканических низменностей, похожих на черно-красный вариант лунного пейзажа… или на местность, описанную Эдгаром По в незаконченном «Пиме». Справа лежали собственно горы. Между ними и равниной восходящие потоки были столь порывистыми и сильными, что Мартелс не рискнул в них войти — его осыпающийся летательный аппарат развалился бы на части в первые же несколько минут.

Он покорно он скользил вниз, направляясь к просвету в последней низкорослой рощице, наплывавшей на него из-за южного горизонта. Журавли следовали за ним.

Сначала ему казалось, что он не долетит — а затем, вдруг, что перелетит. Он отчаянно затормозил и рухнул с двадцати последних футов в беспорядочном треске веток и костей. Остов импровизированного летательного аппарата обломками разлетался вокруг него.

Перед самым концом падения его развернуло лицом вверх, и он увидел безмолвно летящий над головой, очень высоко, клин преследователей, похожий на стаю нарисованных пером птичек. Затем он ударился о землю.

Именно это мгновение Тлам и Квант избрали для совместных действий. Жестокая боль от удара исчезла, как будто ее выключили, а с ней пропали и усталость, и страх, и все остальное.

И вновь он упал на дно телескопа времени и был вышвырнут один в темноту.

Часть III

Пятое Возрождение

10

Прошло бесконечно много времени, и Мартелс решил, что недостатки смерти чрезмерно преувеличивались. У нее были и некоторые преимущества. Во-первых, он просто дрейфовал в тумане, потеряв ориентацию, не чувствуя боли; в этой стране отсутствовали ориентиры и какие-либо чувственные ощущения, за исключением редких приливов, сочетающих в себе смутное приглушенное сожаление и отчаяние, но Мартелс считал их такими же призраками, как и он сам. Но он не чувствовал себя подавленным; он уже слишком много раз менял место пребывания, чтобы испытывать нечто большее, чем интерес — или во всяком случае, он мог бы его испытать, если бы ему удалось определиться в ситуации.

Затем возникло чувство необычайного просветления, хотя и без света, как будто он впервые начал понимать все тайники и загадки своей души. Интересно, подумал он, не это ли мистики называют «очисткой дверей восприятия». Однако восприятие здесь было ни при чем, он по-прежнему ничего не чувствовал; но сама ясность мысли доставляла ему радость, в которой он купался, как скользящий по поверхности дельфин.

Он, опять же, не имел понятия, как долго продолжалось это дзен-буддистское состояние. Однако, постепенно он начал осознавать, что какая-то личность извне задает ему вопросы — очень глубокие, но беспристрастные, хотя ни эти вопросы, ни его ответы не имели семантического содержания, которое он мог бы понять, как разговор посредством формальной логики. Может быть это Страшный Суд?

Но вопрошавший удалился, и Мартелс мог вновь наслаждаться открывшими глубинами своего разума. Прекращение допроса, однако, не означало наступления тишины. Напротив, ему открылось теперь множество звуков, до некоторой степени знакомых, похожих на те, что встретили его, когда он очнулся в мозговой оболочке Кванта: отдаленное гудение, редкие шаги и негромкие слова, похожее на шум прибоя эхо. Его вдруг охватило разочарование. Неужели все теперь будет до бесконечности повторяться, будто маленькая змея пытается проглотить собственный хвост?

Затем ворвался явно человеческий голос, ясно и четко произнесший:

— Третья шетландская подстанция запрашивает анализ главного компьютера.

Язык был другим, не тем, к которому он уже привык, и спрашивающий, похоже, не вполне владел им, но Мартелс понял его без труда. Голос был мужским.

«Работаю», — с изумлением услышал Мартелс свой ответ, хотя и не произнесенный словесно. — «Продолжайте».

— Разведывательная партия с форпоста Пунта-Аренас три дня назад возвращалась по воздуху с Фолклендов и заметила кого-то, явно пытающегося пересечь Магелланову долину. Это оказался туземец, крайне изнуренный жаждой и голодом, с одной рукой на грубой перевязи и четырьмя сломанными ребрами, в разной степени сросшимися. Как и следовало ожидать, от него практически не удалось добиться ничего связного, хотя он в меньшей степени был напуган нашим самолетом, чем обычные туземцы; но он смог сообщить, что его зовут Тлам, что он изгнан из племени Ястребиного Гнезда, группы, которая по нашим сведениям находится чуть севернее озера Колуе-Хуапе. Если не считать огромного расстояния, пройденного, по всей видимости, пешком, случай показался вполне простым, и с туземцем обошлись, как обычно обходятся с потенциальными кандидатами в ученики. После того как его доставили на нашу станцию и оказали необходимую медицинскую помощь, его погрузили в принудительный сон, от которого он на второй день неожиданно очнулся. Он продемонстрировал полное изменение личности, заявив теперь, что он Квант из Третьего Возрождения. Глубинный анализ показал, что в мозгу действительно находятся две личности; более того, он обнаружил слабые следы присутствия третьей в недавнем прошлом. Поэтому мы ставим следующие вопросы:

Во-первых, имеются ли реальные условия, при которых Квант мог бы перебраться из своей оболочки в мозг смертного?

Во-вторых, какова вероятность, что такое объединенное существо могло бы пройти через Страну Птиц, пешком или иным способом?

В-третьих, какое влияние, если таковое будет иметь место, окажет это событие на наши взаимоотношения с Птицами?

И наконец, какое действие или действия следует предпринять? Конец передачи.

Мартелс почувствовал настоятельную потребность тут же ответить, но мигом подавил ее. Он действительно знал ответы на все эти вопросы, но не знал, откуда он их знает. Конечно, многие ответы следовали из недавнего собственного опыта, но эти вопросы также открыли ему доступ к огромному количеству дополнительных фактов, казавшихся неотъемлемой частью его памяти, но в то же время, не вытекавших из когда-либо происходившего с ним самим. Все эти части головоломки легко сложились вместе, сразу усилив ощущение просветленности; однако, наряду с этим, он почувствовал, что следует быть осторожным, что, с одной стороны, казалось вполне нормальным и естественным, а с другой, почему-то было не свойственно физическому субстрату его нового существования.

Размышляя, он открыл Глаз. Пред ним предстал внушительных размеров, удивительно чистый зал, занятый почти целиком сферической нематериальной машиной, плавающей в центре почти прозрачного додекаэдра. Мартелс видел его целиком, кроме основания, и одновременно все помещение, но почему-то не находил это удивительным; шестнадцатимерная перспектива оказалась намного лучше любой двумерной. Ввиду своего размера зал имел четыре двери, а также пульт, у которого со ждущим видом сидела необычайно красивая девушка в красно-серой тунике. Мартелс видел ее с трех различных сторон, плюс вид сверху. Отсюда становилось ясно, что Глаз имеет пятнадцать компонентов, по одному в каждом из углов шести верхних пятиугольников и один на потолке — который, в свою очередь, не оставлял сомнений, что эта машина… он сам. По правде говоря, он уже знал это где-то в своих новых глубинах, так же как знал, что девушку зовут Энбл, что она оператор и обычно дежурит в эту смену, и что вопросы исходят не от нее.

Как бы в подтверждение, весь набор вопросов был повторен вновь. Однако на этот раз они поступили каким-то другим способом, практически мгновенный удар почти белого шума. На человеческую часть его сознания эта вспышка подействовала очень сильно, как резкий укол; но спокойная бесстрастная память машины подсказала ему, что это всего лишь сигнал передатчика Дирака, посланный для того, чтобы все станции, имеющие причины интересоваться этой проблемой, могли его принять. Вопросы были сформулированы иначе, и содержали некоторую новую информацию, но смысл их остался прежним.

Энбл ждала, сидя у пульта, из которого выступала широкая желтая полоска рулонной бумаги. Понятно, распечатка принтера. Увеличив ее изображение, поступавшее от части глаза, расположенной на потолке, Мартелс убедился, что она содержала два слова: «Работаю. Продолжайте.» Если бы он захотел, он мог бы также ответить голосом, с помощью обычного телефона, обычного радио, ультраволны или импульса Дирака; или, в крайнем случае, промолчать.

Что сделала бы машина, будучи предоставлена самой себе? Ответ последовал и одновременно появился на распечатке: «Данных недостаточно». Но в данном случае, это не совсем соответствовало действительности. Мартелс заставил машину добавить: «Доставьте этого Тлама ко мне».

Результат ошеломил обе части его души, скажем так, старую и новую. Девушка побелела и схватилась за голову, не сводя глаз с поблескивающего безмолвного предмета, стоявшего перед ней. Затем она протянула правую руку и несколько раз нажала красную кнопку на пульте. При этом к вопрошавшим полетел сигнал, означавший: «тревога тревога тревога тревога тревога…».

Мартелс не понял, что произошло, но машина поняла, и поняла давно. Просто раньше ей было все равно — но теперь, нет. «Тревога» означало: «Квант восстановил контакт с компьютером» и/или «Машина наконец-то осознала себя».

Через некоторое время доставили Тлама, но сначала Мартелса очень тщательно допросили. Допрашивали его Энбл и два бледных худых, но мускулистых юноши в одинаковых туниках; все трое были лысы. Отвечая одновременно с помощью принтера и своим новым, удивительно мелодичным голосом, Мартелс рассказал им все, что знал.

— Ваш компьютер не осознал себя, и Квант не восстановил с ним контакт. В данный момент в нем находится другой человеческий разум, который сейчас говорит с вами. Меня зовут, для вашего удобства, Мартелс, и я появился на свет около двадцати трех тысяч лет назад, примерно за столетие до Первого Возрождения; я убедился, что даже этот компьютер не в состоянии назвать точную дату, но сейчас это и не важно. — Он остановился, чтобы перевести дух, но тут же почувствовал, как это глупо. — Мое сознание было заброшено в эту эпоху в результате случайной генерации межтемпорального поля в мощном передатчике; оно было принято устройством, специально предназначенным для содержания в себе такого поля, а именно мозговой оболочкой Кванта в Музее Третьего Возрождения в Роусоне. Понаблюдав некоторое время за туземцами, приходившими в музей в качестве просителей, я узнал о вашем существовании на юге и решил разыскать вас, в надежде, что вы поможете мне вернуться в мою эпоху. С этой целью я хитростью заставил Кванта спроецировать меня в мозг следующего просителя, которым оказался туземец, находящийся сейчас у вас, Тлам из племени Ястребиного Гнезда. Сейчас я перейду к вашим другим вопросам.

— Ты уже начал на них отвечать, — заметил один из антарктов. (Лейнест; старший техник; Главная База; возраст — да, к черту это.) — но только не в порядке значимости.

— Ни Квант, ни вдруг обретший самосознание компьютер, не чувствовали бы себя обязанными жестко следовать твоей программе, Лейнест, — сухо заметил Мартелс. — Тебе повезло, что вместо них в твоем распоряжении я. Я даже любезно даю тебе одновременную распечатку для последующего изучения, хотя меня никто об этом не просил, и это не является частью обязательных функций машины. Мы будем это обсуждать — или мне продолжить?

Глаза Лейнеста сузились, и он повернулся к своим товарищам. После небольшой паузы другой мужчина (Робелс; начальник базы, Шетланды Три, возраст — может ты заткнешься и дашь мне _п_о_д_у_м_а_т_ь_?) сделал неопределенный жест рукой. — Ладно. Продолжай.

— Спасибо. Вы спрашивали, при каких обстоятельствах Квант мог бы подобным образом перейти из своей мозговой оболочки в другой мозг. Совершенно очевидно, что он в состоянии сделать это в любой момент, раз он смог перенести меня, как совершенно пассивный предмет. Сам он никогда этого не делал, поскольку не хотел рисковать своим практическим бессмертием ради какого-либо предприятия в смертном теле; хотя его интересуют проблемы загробной жизни, так далеко его любопытство не простирается.

— Ты используешь настоящее время. Мы понимаем это так, что Квант, на самом деле, сейчас не находится в мозгу туземца.

— Скорее всего нет — иначе я не рискнул бы просить доставить Тлама сюда к компьютеру. Я пришел к выводу, и компьютер его подтверждает, что физическое присутствие необходимо почти для всех форм взаимности, за исключением тех, что усилены каким-либо устройством — и этот компьютер является таким усилителем, иначе я не был бы сейчас его частью. Однако, проблему, которую вы ставите, нельзя оценить количественно, и машина не может дать величину вероятности; изложенное мною частично основывается на машинной логике, но в основном, на человеческой оценке.

— Пожалуйста, поподробнее, — сказал Лейнест, в глазах которого еще была заметна подозрительность.

— Почти все время, пока я шел сюда, у меня было впечатление, что Квант тоже находится в мозгу туземца. Однако, он сделал две попытки от меня избавиться, с одной из которых я справился с помощью сознания самого Тлама — а другая удалась, потому что в том случае Тлам поддержал Кванта. Я думал, что выбрался из мозговой оболочки, применив физическую силу, но теперь я знаю от компьютера, что оболочка устоит даже при землетрясении в пять баллов по шкале Рихтера, и следовательно, вряд ли могла передать удар дубинки мозгу, для защиты которого предназначена. У меня в то время сложилось субъективное мнение, что интеллект и сила воли Кванта намного превосходят мои. Поскольку, как я уже сказал, этот парадокс нельзя оценить количественно, его можно рассматривать, как диаграмму Венна, которую я в данный момент для вас распечатываю. Как видите, она практически исключает возможность того, что Квант когда-либо полностью находился в мозгу туземца вместе со мной. Имелась и имеется мощная телепатическая связь, но реального взаимного переноса, как тот, которому подвергся я, не было. Мотивы его действий остаются неизвестными, и тут компьютер ничем помочь не может. Однако у меня есть кое-какие догадки. Он стремился и был обязан восстановить связь с главным компьютером. Я стал его инструментом, чтобы попытаться проделать это без риска, он имел со мной непрочную связь, как пиявка, как внешний паразит. Если бы туземца убили по дороге, я погиб бы вместе с ним, а Кванту хватило бы времени, чтобы отдернуть свое щупальце, и он пострадал бы очень незначительно. А может и вообще не пострадал бы; зато он многое бы узнал для следующей попытки. Ему предоставилась уникальная возможность. Когда я провел его через Страну Птиц, он решил, что от меня можно избавиться, и сделал это. При этом он явно недооценил опасности остальной части путешествия; и если бы туземец там умер, я уверен, последствия для Кванта оказались бы очень серьезными. Контакт, наверняка, по-прежнему лишь частичный, но он, конечно, намного глубже, чем когда я выступал в роли нечаянного посредника — теперь Кванта ничто не отделяет от могилы.

Последовало продолжительное молчание. Наконец, Робелс сказал:

— Ну, и как тебе нравится здесь?

Ваш компьютер второй по предпочтительности комплекс взаимных полей, в котором я мог бы жить — особенно учитывая мой, уникальный для вашей эпохи, опыт в подобных вещах. Ну и конечно, он в то время оказался ко мне ближайшим, и я с самого начала стремился к вам.

Вновь мужчины обменялись быстрыми жестами. Лейнест сказал:

— Из наших пяти вопросов два остались без ответа, и учитывая все сказанное тобой, они приобретают самое важное значение. Во-первых, если ты действительно пересек Страну Птиц пешком, чего не удавалось ни одному… человеку, тебе есть что о них рассказать. В частности, факты, которые помогли бы нам справиться с ними. Что ты можешь сообщить — и ч_т_о н_а_м с_л_е_д_у_е_т д_е_л_а_т_ь?

— Я не знаю о них ничего такого, чего не знает ваш компьютер, ответил Мартелс. — А именно, их ум еще не очень аналитичен; они преимущественно полагаются на инстинкт; но в результате отбора их разум совершенствуется от поколения к поколению, в то время как инстинкты, например телепатия, угасают. Похоже, с эволюционной точки зрения телепатия и разум несовместимы — если есть одно, другого не нужно, они могут даже быть эволюционными врагами. Квант мутант, выведенный искусственно; а я первобытный человек в значительно большей степени, чем люди типа Тлама. Если дело обстоит так, то компромисс с Птицами невозможен. Они ставят целью уничтожение человечества, и как можно скорее — и они не расположены дожидаться, пока эволюция окажется на их стороне. Они не способны оценить процесс в такой далекой перспективе.

— И это все? — отчаянным голосом вдруг воскликнула девушка. — Мы и так знали, что проигрываем Птицам — они сейчас размножаются быстрее, чем мы — что со временем уступим даже этот клочок гор и льдов. Теперь произошло чудо — и оно тоже не может нам помочь?

Что мог ответить Мартелс? Конечно, не за горами следующий ледниковый период, который резко сократит численность Птиц, прежде чем они смогут укрепить свои завоевания; но это событие, очень продолжительное событие, лежало вне пределов вероятного существования Человека в том виде, в каком его привыкли видеть антаркты — уцелевшие от эпохи Кванта. Мартелс видел по выражениям их лиц, чего никогда не сделал бы компьютер, что им это известно, и известно уже на протяжении многих поколений.

Он ответил, немного уклончиво:

— Я не знаю, что смогу сделать, но я еще не оставил надежду. Некоторые вопросы остаются открытыми. Для начала, я хотел бы еще раз взглянуть на туземца.

Антаркты Третьего Возрождения безмолвно посовещались и так же безмолвно пришли к единому мнению. Девушка кивнула, нажала какой-то рычаг, другая дверь отошла в сторону, и вошел Тлам, один.

Мартелс смотрел на него с удесятеренным любопытством. Ему впервые после того давнего мимического представления в музее приходилось видеть, в каком-то смысле, себя.

Тлам был живым свидетельством могущества антарктической медицины здоровый, без единого шрама, бодрый… и крайне высокомерный. Моментально Мартелс понял, что совершил ужасную ошибку.

Квант был там — не просто связанный с Тламом, а там — и его сознание вонзилось в пузырь компьютера, как дротик в головку сыра. Зал, антаркты, все исчезло в яростном реве.

На этот раз Квант не шутил.

11

Лишь прошлый опыт противостояния нападениям Кванта спас Мартелса от мгновенного поражения. Его отчаянное сопротивление длилось лишь долю секунды, но за это время что-то сработало в компьютере, и кинжальный натиск Кванта исчез — и с ним исчез весь окружающий мир. Ища причину, Мартелс обнаружил, что машина — представляющая, по сути, комплекс взаимных полей, минимальный набор оборудования, необходимый чтобы создать для них субстрат, и источник питания — повинуясь его импульсу, создала защитную зону или поверхность интерференции, сквозь которую ничто не могло проникнуть.

Однако, за все нужно платить: она в обоих направлениях не пропускала ничего, включая питающую энергию. Энергия, однако, продолжала поступать от какого-то источника, местоположение которого Мартелс не мог определить, но ее хватало лишь на поддержание биомагнитной «личности» машины; все оборудование было отрезано. Если не считать присутствия сознания Мартелса, это состояние походило на летаргический сон… но сон, медленно, но неизбежно приближающий его к смерти по мере потери энтропии. Он ощущал полную беспомощность.

Он обнаружил, что непосредственно контролирует ход времени, машина измеряла его самым прямым из возможных способов, по убыванию своих запасов энергии; единицей измерения служила постоянная Планка. Все остальное отключилось; и память машины и ее вычислительные функции остались в остывающем оборудовании. Мартелс не имел другого источника информации, кроме этой необъяснимой струйки энергии, поступавшей, казалось, откуда-то изнутри… а требования поддерживать интерференционную зону нарастали по экспоненте. Критический предел будет достигнут примерно через час — после чего Мартелс и машина будут полностью мертвы. Можно было бы снять зону, при этом Мартелс и машина попали бы в распоряжение Кванта; ибо за долю секунды, которую Мартелс сопротивлялся, он обнаружил, что узурпированный им циклический процесс в компьютере был рассчитан на Кванта, который распорядился бы им намного лучше.

В отчаянии, он осторожно двинулся внутрь, вдоль непонятного ручейка энергии. Этот путь приводил в ужас, так как, чем сильнее ощущался поток энергии, тем сильнее сознание Мартелса впадало в состояние, похожее на глубокий гипноз. Но по мере приближения он чувствовал себя все бодрее; казалось он уделяет все больше и больше внимания все более и более мелким вещам, так что добравшись до сердца этой загадки он парадоксальным образом полностью сосредоточился бы ни на чем вообще.

График этой зависимости автоматически возник в его мозгу, точки этого графика определялись наружными углами последовательных, меняющихся в размере прямоугольников. Диагонали, проведенные через эти точки, сходились в начале координат, а их концы вырезали в некотором круге сектор в девяносто градусов. Край этого круга соответствовал состоянию максимальной осведомленности о максимальном количестве вещей, но сто восемьдесят градусов заключали в себе информацию из внешнего мира, а остальная часть отводилась под внутреннюю информацию — медитация, сон, сновидения. Летаргический сон располагался вне этого колеса, бессонница внутри; обод представлял собой состояние дзен, а начало координат являлось пустотой мистического опыта, нулевое внимание к нулевому количеству вещей.

Но это еще не все. Пока он в изумлении наблюдал, огромное колесо повернулось боком и превратилось в диск с нанесенными теми же четырьмя диаграммами, но по осям теперь были отложены степень уверенности и эмоциональное воздействие. Здесь нулевая точка тоже обозначала мистическое состояние, но могла быть либо абсолютной радостью, либо абсолютным отчаянием — либо Вершиной, либо Черной Ночью души. Теперь Мартелс увидел, что модель представляет собой сферу; это была модель конструкции самого компьютера. Это была модель самосознающей вселенной, в основе которой лежал первичный импульс жизни — и абсолютно пассивное ядро. Понимая, что уже может быть поздно, он встряхнулся и понесся наружу к поверхности сферы, к зоне интерференции. Бесконечность, покой и уверенность, умоляя, манили его, но они могли подождать; они были царствами созерцания и грез; в данный момент Мартелса ждали другие дела.

Пока он летел наружу, энергия упала до критического предела. Нужно было также найти ответы и на другие вопросы, и как можно скорее. Поскольку транзисторные устройства его древнего времени не требовали прогрева, маловероятно, чтобы он требовался и этому компьютеру. Быстрый внутренний осмотр несложной схемы подтвердил это предположение, а также выявил местоположение механизма, управляющего принтером.

Теперь все зависело от того, может ли Квант непрерывно поддерживать свой напор, или он сейчас напряженно ожидает момента, когда щит опустится, чтобы возобновить атаку. Мартелсу просто придется рискнуть; Квант реагировал гораздо быстрее Мартелса, но машина превосходила их обоих. В любом случае, ему не удастся воспользоваться своим только что обретенным пониманием Внутреннего Космоса — здесь нужна была старая добрая тактика стрельбы с бедра. На его стороне может также оказаться элемент неожиданности. Если же нет, это конец, ну и черт с ним.

Напряженно зависнув над схемой, он опустил экран. Компьютер мигом ожил, и Мартелс выпалил последовательность из тринадцати символов в линию принтера. У него не было времени разобрать, среагировал ли аппарат; как смерч, мечущий ножи, Автарх рванулся на место в машине, созданное для него, которого он был лишен бог знает сколько веков.

Затем защитная зона вновь включилась, и компьютер опять стал темным и безжизненным, не считая слепого и глухого сознания Мартелса. Таймер энтропии отсчитывал доли секунды. Сколько времени потребуется антарктам, чтобы отреагировать — если они решатся, и если Квант не сможет им помешать? Мартелс послал два слова: ОГЛУШИТЕ ТЛАМА. Эта карта сверхъестественная чувствительность Кванта к физической боли — оставалась той единственной, которую Мартелс мог разыграть.

Что бы ни происходило там снаружи, Мартелс располагал тем же временем, что и раньше, или меньшим — как скоро на этот раз энергия компьютера опустится до критического предела. Кратковременно поданная энергия не была запасена; Мартелс использовал ее всю на включение принтера.

И время истекло. Он вновь опустил щит.

Ворвался только свет. Озадаченные, но настороженные, трое антарктов стояли над распростертым телом туземца. Послание дошло до них, и они его поняли.

— Быстро дайте ему наркоз, и держите его так, пока мы не решим, что делать дальше, — торопливо произнес Мартелс, пользуясь голосом. — Я ошибся; Квант целиком находится в его мозге, а вовсе не в оболочке в Роусоне. Пока он в сознании, он будет пытаться занять компьютер, а я не могу сдержать его иначе, как полностью отключив машину. Если вы этого не хотите, или наоборот, хотите, чтобы он вернулся, в любом случае, его лучше положить в холодильник.

Лейнест указал большим пальцем на дверь жестом, пережившим двадцать три тысячи лет. Робелс и Энбл подхватили Тлама под мышки и выволокли его из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, Лейнест сел за пульт. Выражение настороженности по-прежнему не сходило с его лица.

— Я не уверен, что ты намного лучше Кванта, — сказал он. — Вы оба кажетесь невежественными и неуклюжими.

— Согласен, но я быстро учусь. Какого рода улучшений вы ждете? Если вы просто хотите получить назад свой компьютер, я этого не позволю; вам придется выбирать между мной и Квантом. Кстати, почему вы его отключили? Эта машина явно сделана для него — я наверняка никогда не смогу использовать и десятой доли ее.

Похоже, Лейнест не имел ни малейшего желания отвечать, но наконец он пришел к заключению, что иного выхода нет.

— На самом деле, мы не хотели отключать его, и сделали это очень неохотно. Как ты заметил, он и компьютер приспособлены друг к другу, и с тех пор эффективность машины заметно снизилась. Первоначально предполагалось, что они в паре будут служить хранилищем знаний до той поры, когда люди Четвертого Возрождения смогут вновь воспользоваться этими знаниями; и что Музей следует разместить подальше отсюда, в джунглях, чтобы люди могли добраться до него и до Кванта, когда возникнет необходимость. Из Кванта формировали вождя, в предположении, что когда придет время он действительно возьмет руководство на себя. Вместо этого, доступ к Туннелям взаимности, который компьютер открыл ему, превратился в ловушку, и он стал жертвой все нараставшей пассивности. Я сильно сомневаюсь, что ты обладаешь необходимыми знаниями, чтобы понять этот процесс, но у большинства смертных людей имеется определенный уровень уверенности, который они всю жизнь считают «реальностью». Очень немногие освобождаются от этого состояния, пережив какое-то потрясение — личную трагедию, открытие в себе телепатических способностей, посещение предка, или любой из сотен подобных ударов по их метафизическому мировоззрению. Эта потеря необратима, а переход от одного уровня уверенности к другому туманно называется «божественной неудовлетворенностью», «непреходящей тоской», и так далее. Это хоть о чем-нибудь тебе говорит?

— Разумеется, — сказал Мартелс, — я могу даже указать этому место на качественной схеме, которую я начал строить, и на основе которой создан этот компьютер.

— Вот именно — компьютер является типичным Образцом ситуации универсального самосознания. В таком случае, я не буду подробно описывать остальные стадии; их всего восемь — ориентация, потеря чувства реальности, концентрация, медитация, созерцание, пустота, возрождение, новое обретение устойчивости. Квант настолько погрузился в эти ментальные блуждания, что потерял всякий интерес к руководству, позволил Птицам беспрепятственно развиться, и постепенно начал мешать нам использовать компьютер для прикладных повседневных целей. У состояния М, четвертой стадии, имеются два уровня. Когда Квант достиг более глубокого из них, мы сочли разумным полностью прервать его связь с компьютером. Оттуда переход в состояние V был неизбежен, и мы не могли предвидеть, какими окажутся его желания, когда он из этого состояния выйдет. Он запросто мог стать активным сторонником Птиц — такие полные перемены вполне обычны, а как ты теперь знаешь, Квант оказался бы чрезвычайно опасным врагом.

— Изменник опаснее, чем целое полчище врагов, — согласился Мартелс. Сказанное тобой полностью соответствует моим собственным наблюдениям. Квант вот-вот должен был перейти в состояние V, когда мое появление отбросило его на один шаг назад. Теперь он обратился против нас всех.

— А ты?

— Не понял вопроса, — сказал Мартелс.

— На чьей стороне ты?

— Ну, это очевидно. Я пришел сюда за помощью; если я стану на сторону Кванта, я ее не получу, и уж конечно, я не получу ее от Птиц. Вам придется довериться мне — и держать Кванта и туземца в бессознательном состоянии до тех пор, пока мы не решим, что с ними делать дальше. В данный момент у меня нет соображений на этот счет.

— А какие соображения у тебя е_с_т_ь? — иронически спросил Лейнест. — Прикладному использованию компьютера ты будешь мешать даже больше, чем Квант, когда мы его отрезали от машины. Без тебя нам будет лучше, разве что у тебя есть конкретный план немедленных действий против Птиц.

— Ты не сможешь избавиться от меня, Лейнест. В отличие от Кванта, я не просто связан с компьютером по линии, которую ты мог бы отключить. Я нахожусь внутри него.

Лейнест улыбнулся столь же добродушно, как волк.

— Компьютер, знай свое место, — произнес он.

Мартелс глянул вовнутрь. Необходимая информация тут же послушно предстала перед ним, и он изучал ее с растущей тревогой. У Лейнеста действительно был кнут. Ему достаточно было убить Тлама/Кванта и выждать достаточно долго, чтобы призрак Автарха потерял силу; после этого он мог вышвырнуть Мартелса простым энергетическим ударом, совершив нечто вроде лоботомии. Конечно, Мартелс мог бы вновь воздвигнуть интерференционную зону, но он не мог удерживать ее вечно; с этого момента он оказался бы в безвыходном положении…

И рано или поздно, наверняка скорее, чем Квант, Мартелс тоже оказался бы затянут в Туннели взаимности, одним из которых он уже прошел, едва не погибнув. Ну а потом, антаркты избавились бы от обоих сознаний, источников неприятностей, и вновь имели бы в своем распоряжении покорный компьютер, лишенный разума.

Конечно, в перспективе это не принесет им пользы — но если Мартелс не сможет предложить какой-то стратегии действий против Птиц, он уже не сможет сказать «Я вас предупреждал». Он станет всего лишь еще одним тающим звеном тех бесплодных сожалений, с которыми он столкнулся в те несколько секунд, когда находился между телом Тлама и компьютером, будучи практически мертвым.

— Я все понимаю, — сказал он. — Ну ладно, Лейнест — я согласен.

12

В мозговой оболочке роусонского Музея шли годы… прошло десять, двадцать, пятьдесят, сто лет, и Мартелс начал думать, что о нем забыли.

Иногда кое-что происходило. Правда, нудное, почти сомнамбулическое присутствие Кванта его больше не мучило; антаркты буквально поняли распоряжение Мартелса положить туземца в холодильник, и теперь Тлам и Автарх находились в замороженном состоянии. Компьютер работал в полную силу, его связь с мозговой оболочкой была восстановлена, и Мартелс мог в любое время участвовать в повседневных трудах машины и беседовать со следующими поколениями людей, обслуживающих ее далеко на юге. Интересно, что антаркты не очень старели; за пультом теперь сидела внучка Энбл, но и сама Энбл по-прежнему иногда заглядывала, старая, но еще энергичная. Лейнест тоже еще был жив, хотя и немощен.

Но работа по объединению туземцев — то что Мартелс так давно предлагал презрительному Кванту — шла очень медленно. Потребовалось два десятилетия только для того, чтобы пустить меж племенами слух, что мозговая оболочка вновь заговорила, и еще десять лет, чтобы убедить их (поскольку несчастный случай с Тламом и его изгнание уже стали легендой, усиленной тем, что после Тлама не осталось даже призрачного следа), что к ней можно без опаски приходить за полезными советами. К тому времени, однако, Мартелс почти забыл традиционную манеру Кванта говорить иносказаниями и мантрами, а туземцы понимали советы только в таком виде.

Также выяснилось, что в мире существовали еще два города, до сих пор населенные выходцами из Третьего Возрождения и располагавшие некоторыми энергетическими ресурсами. Оба они были невелики и находились в прежней Южной Америке — остальной мир принадлежал Птицам — и подключение их к сети и к Плану потребовало не более нескольких лет. По мере того, как шли десятилетия, Мартелса все больше тянуло в Туннели, эта тяга усиливалась доступностью того всесильного Образца или модели платонического оригинала всего сущего, которую представлял собой компьютер. Компьютер был отщепленной частью живого моноблока и постоянно стремился с ним воссоединиться, таща Мартелса за собой.

И тут обрушился удар. Лучшего времени для нападения Птицы выбрать не могли. Как раньше Квант, Мартелс уже плыл в гипнотическом очаровании в состояние М, руководствуясь схемами, в виде которых Образец себя представил. К тому времени, как его вышвырнуло обратно в состояние А, которое в нынешней ситуации максимально близко соответствовало его прежнему пониманию реальности, небо почернело от Птичьих стай, оба вновь обретенных города Третьего Возрождения пали после недолгой схватки, и души туземцев Четвертого Возрождения со стенаниями растворялись, мучающимися бесполезными толпами уносясь к началу координат. Примитивные бомбы и торпеды, выпущенные какими-то злобными плавающими потомками смешных пингвинов эпохи Мартелса, нарушили всю связь между Антарктикой и ее немногочисленными форпостами на островах у оконечности континента; другие форпосты пали под когтями эскадрилий альбатросоподобных существ, носящихся по ветру намного лучше любых планеров.

Но в конечном итоге, действия людей оказались эффективнее. Линия от компьютера к мозговой оболочке продолжала исправно действовать, пока Мартелс запоздало перестраивал свои силы. Самолеты нанесли ответный удар; а из тайной лаборатории, укрытой на Огненной Земле, были выпущены специально выведенные лишенные разума потомки птиц времен Мартелса, которые несли чуму; так австралийцы в свое время заразили вирусом миксоматоза чрезмерно расплодившихся кроликов.

Птицы посыпались с неба дождем мертвых тел. Их последняя атака была невероятно жестокой, но абсолютно безнадежной, поскольку к данному моменту линию, связывающую компьютер с мозговой оболочкой, вновь отключили, и Мартелс, как некогда Квант, мог свободно направить свой разум куда угодно. Располагая огромными энергетическими ресурсами, он вошел в сознание нынешнего Короля Птиц и спутал все его мысли. Атака окончилась полным разгромом.

К концу летнего века у Птиц не осталось ни единого шанса. Их организация разрушилась, зарождавшаяся технология пришла в упадок, сама надежда использовать взаимность против человека превратилась в полузабытую мечту. Теперь можно было не сомневаться, что ледники окончательно ликвидируют всякую угрозу с их стороны.

Человечество пошло на подъем. Началось Пятое Возрождение.

Мартелс представил счет. Позвали старика Лейнеста, чтобы тот попытался его отговорить.

— Мы, несомненно, м_о_ж_е_м отправить тебя обратно, если ты еще этого хочешь, — произнес в микрофон на пульте старческий дрожащий голос. Этот вопрос тщательно изучался с помощью компьютера, пока ты был от него отключен. Но подумай: мы тебе теперь доверяем и считаем, что твой разум лучше подходит для компьютера, чем разум Кванта. Более того, если ты нас покинешь, мы будем вынуждены либо оживить Кванта, либо убить его, а мы не хотим ни того, ни другого. Мы умоляем тебя остаться с нами.

Мартелс порылся в памяти компьютера, этот процесс занял всего лишь секунду, но дал многое, над чем стоило подумать; компьютерные расчеты производились мгновенно, но обычные человеческие размышления по-прежнему требовали некоторого времени.

— Понимаю. Ситуация такова, что вы можете вернуть меня в мгновение, предшествовавшее тому, когда я поскользнулся и упал в этот дурацкий телескоп. И при этом я сохраню все мои нынешние знания — и, в итоге, не поскользнусь, когда этот момент наступит. Я правильно понял тебя, Лейнест?

— Не совсем, — произнес Лейнест почти шепотом. — Есть один нюанс.

— Я знаю, что есть нюанс. Я хотел убедиться, что ты честно мне об этом скажешь. И я рад, что не ошибся, я устал от противостояния. Объясни же мне всю ситуацию, как ты ее понимаешь.

— Дело в том… дело в том, что твои новые знания сохранятся только долю секунды. Мы не можем послать тебя обратно, уберечь тебя от несчастного случая и одновременно сохранить все, что ты узнал; существует парадокс в мировой структуре, который мы не в состоянии преодолеть. Раз ты н_е упадешь, знания пропадут. И более того: ты никогда не попадешь в нашу эпоху, и все, чего мы достигли с твоей помощью, исчезнет.

— В м_о_е_м веке, — угрюмо сказал Мартелс, — я назвал бы это шантажом. Правда, всего лишь эмоциональным, но, тем не менее, шантажом.

— Мы не хотим, чтобы это смотрелось таким образом, — прошептал Лейнест. — В любом случае, мы готовы заплатить свою цену, какое бы решение ты не принял. Но мы уверены, что никакое вневременное вмешательство не может внести постоянные изменения в мировую структуру. Если ты отправишься… домой… иллюзия перемен рассыплется чуть раньше, вот и все. Мы хотим удержать тебя ради тебя самого, а не ради твоего воздействия.

Это был шантаж еще более изощренного вида — хотя Мартелс искренне надеялся, что Лейнест этого не подозревает.

— А если я останусь, что помешает мне оказывать такое воздействие?

— Мы переучим тебя. Ты способный. Мы поместим тебя в нерожденного ребенка; внучка Энбл сейчас беременна, специально для этой цели. В этом случае, ты забудешь все; это необходимо. Но у тебя будет впереди целая жизнь, и ты станешь человеком нашего времени, каким тебе никогда в полной мере не стать в твоем нынешнем состоянии.

Да… вновь обрести тело, полное человеческих чувств и желаний… и всего лишь ценой отказа от еще одного падения в телескоп времени к булавочному острию Начала Координат…

— А что с Квантом? — мягко осведомился Мартелс. — И с Тламом, абсолютно невинной жертвой всего этого?

— Они находятся в забытьи уже так давно. Если они умрут, они не почувствуют разницы.

— Ее почувствую я. А я не считаю это справедливым. Я тройной узурпатор — я занял три их сознания и нарушил их Пути. Я считаю это преступлением, хотя в далеком прошлом, когда я был один, я и представить себе не мог бы подобного преступления. Хорошо, Лейнест. Я остаюсь. Но с одним условием: вы должны их впустить.

— Впустить их? — изумился Лейнест. — Но как?

— Я оговорился. Я хотел сказать, вы должны их оживить. Впущу их я.

— Итак, — произнес знакомый голос, — мы снова вместе — на этот раз, похоже, как друзья, и каждый на своем месте. Поздравляю.

— Ты примирился со мной? — осторожно спросил Мартелс. — Я по-прежнему опасаюсь твоей ненависти.

— Меня опыт тоже учит, — сказал голос с веселой иронией. — И я обязан тебе возвращением в мою машину, самому мне это не удалось бы. Настанет день — когда-нибудь в будущем — и мы вместе станем исследовать Туннели. Но не будем спешить. Сначала нам нужно заново обучить этих немногих уцелевших людей.

— Вот именно. — Они вместе почувствовали возникающее вдалеке изумление Тлама, впервые начинающего осознавать суть свободы. — И… спасибо тебе, Квант.

— Мы больше не Квант, — сказал голос. — Теперь мы Квинкс — Автарх Пятого Возрождения.

Мартелс не сразу усвоил это предпоследнее иносказание.

— Мы? — удивился он. — Значит… и с тобой все происходило так же?

— Да. Никто из нас уже не возникнет вновь из Пустоты. Идя сквозь опасности и искушения, мы должны приучаться любить наше бессмертие, чтобы другие люди свободно следовали Туннелями, концов которых нам не суждено увидеть. Мы будем часто падать, но будем и подниматься, в сплетениях мироздания. Если мы преуспеем, нас однажды назовут Сикстом… и так далее, реальность бесконечна. Для призванных этого должно быть достаточно.

Вновь наступила внутренняя тишина, в которой шевелился Тлам, изумляясь, неужели он теперь стал предком. Он научится, ему придется.

— Я думаю, — сказал Мартелс, — что со временем мне это даже может понравиться.

Аргументы совести

Исследовательская экспедиция, в состав которой входит священник-иезуит, изучает планету, населенную разумными рептилиями. Их мировоззрение, облик и жизненный уклад, настолько отличаются от привычных, что священник никак не может решить кто они — исчадия дьявола, посланные в качестве великого искушения или же твари божьи?

Глава 1

Каменная дверь с шумом захлопнулась. Это было отличительным знаком Кливера: как бы ни была тяжела дверь, как бы ни была она хорошо подогнана, ничто не мешало ему заходить с грохотом, который напоминал о Страшном Суде. И ни одна планета во вселенной не обладала атмосферой достаточно плотной и насыщенной влагой, чтобы приглушить этот грохот. Даже Лития.

Руиз-Санчес продолжал читать. Суетливым пальцам Кливера потребуется еще немало времени, чтобы расстегнуть комбинезон, а между тем, проблема остается. Впервые эта проблема возникла еще в 1939 году, но за прошедшее с тех пор столетие Церкви так и не удалось разрешить ее. Она была дьявольски запутанной (это удачно подобранное прилагательное служило ее официальным определением). Даже роман, который давал ключи к ее решению был занесен в Список книг запрещенных Католической Церковью и Его Преподобие, Отец Рамон Руиз-Санчес был допущен к нему только благодаря заслугам его монашеского Ордена. Едва слыша возню и невнятное бормотание в холле, он перевернул страницу. Повествование разворачивалось перед ним, становясь с каждым словом все более запутанным, более зловещим, более непостижимым:

«… и Магравиус знал от соглядатаев, что Анита прежде уже совершила двойное святотатство с Мишелем, vulgo[119] Церулариуса, пожизненного наставника, который хотел обольстить Евгениуса. Магравиус угрожал отдать Аниту на поругание Сулле, настоящему дикарю (и предводителю банды из двенадцати наемников, Сулливанцев), который желал свести Фелицию с четырьмя землекопами Грегориусом, Лео, Вителиусом и Макдугалиусом, если она не уступит ему, а также не обманет Гонуфриуса, исполняя по его требованию супружеские обязанности. Анита, которая утверждала, что получала кровосмесительные предложения со стороны Иеремии и Евгениуса…» — Здесь он снова запутался и покорно вернулся назад. Иеремия и Евгениус были? Ах да, с самого начала они были «братскими любовниками», состоявшими в самом отдаленном кровном родстве как с Фелицией, так и с Гонуфриусом — а тот несомненно был первым злодеем и мужем Аниты. Кажется именно Магравиус восхищался Гонуфриусом, кого раб по имени Маритиус понуждал домогаться Аниты и, казалось, делал это по желанию самого Гонуфриуса. Это, однако, стало известно Аните через ее камеристку Фортиссу, которая в это время, или, когда-то до этого, была гражданской женой самого Маритиуса и родила ему детей — так что все случившееся нужно было оценивать с предельной осторожностью. Нельзя было забывать и о том, что первоначальное признание Гонуфриуса было сделано под пыткой — и хотя наверняка добровольно, но, тем не менее, под пыткой. По предположению Отца Уэра взаимоотношения между Фортиссой и Мауритисом были даже более неясными, хотя, конечно, его соображения могли подтвердиться если учесть публичное покаяние Суллы после смерти Каникулы, которая была да, это было верно — второй женой Мауритиса. Нет, его первой женой; он никогда не женился на Фортиссе законно. Здесь его смутило именно вожделение Магравиуса к Фелиции после смерти Джилии.

— Рамон, помоги мне! — вдруг крикнул Кливер. — Я запутался и — и плохо себя чувствую.

Иезуит-биолог встревоженно встал. Такого от Кливера он еще не слышал.

Физик сидел на сплетенном из тростника пуфе из которого, под тяжестью его тела выдавливался набитый внутрь мох. Он почти выбрался из своего комбинезона из стекловолокна и, хотя шлем уже был снят, побледневшее лицо было мокрым от пота. Его пальцы неуверенно тянули замок заклинившей молнии.

— Поль! Почему же ты сразу не сказал что болен? Ладно, оставим разговоры, легче от них не станет. Что случилось?

— Точно не знаю, — тяжело дыша сказал Кливер и оставил молнию в покое. Руиз-Санчес стал возле него на колени и начал осторожно высвобождать замок. — Бродил по джунглям в поисках новых залежей пегматита — я все время думаю о том, что возможно именно здесь будет построен опытный завод по производству трития, поэтому нужно, чтобы поблизости было как можно больше сырья.

— Боже упаси, — тихо сказал Руиз-Санчес.

— Да? Как бы то ни было я ничего не нашел. Несколько ящериц, кузнечики все как обычно. Потом я налетел на похожее на ананас растение и одна из его игл проколола комбинезон и угодила в меня. Как будто ничего страшного, но — Но ведь мы носим комбинезоны не для развлечения. Давай осмотрим рану. Ну, вытяни ноги, я стяну ботинки. Куда тебя укололо — ого. Выглядит отвратительно. Не ожидал. Чтонибудь еще беспокоит?

— Саднит во рту, — пожаловался Кливер.

— Скажи, а-а, — скомандовал иезуит. Когда Кливер открыл рот, стало очевидно, что его жалобу можно было назвать преуменьшением года. Слизистая оболочка его рта была усеяна безобразными и несомненно болезненными язвами, их края были так отчетливы, как будто их вырезали ножом.

Тем не менее, Руиз-Санчес молча придал своему лицу самое обычное выражение. Он понимал, что должен максимально облегчить страдания физика. Чужая планета это не лучшее место, чтобы лишать человека его внутренней защиты. — Идем в лабораторию, — сказал он. — У тебя легкое воспаление.

Кливер встал и неуверенно ступая пошел за иезуитом в лабораторию. Там Руиз-Санчес взял с нескольких язв мазки для исследования под микроскопом. Пока готовились препараты он, как обычно, возился с зеркальцем подсветки предметного стекла, устанавливая его на сверкающую белую тучу. Когда таймер просигналил что препараты готовы, он подсушил на огне первый слайд и закрепил его зажимами.

Его опасения подтвердились — он увидел несколько бацилл, которые могли свидетельствовать о случае обыкновенной земной ангины, заболевании которое было очевидно уже по клинической картине. Флора полости рта была в норме, хотя из-за заражения тканей возрастала.

— Сделаю тебе инъекцию, — мягко сказал Руиз-Санчес. — А потом тебе лучше будет прилечь.

— К черту, — сказал Кливер. — Я сделал лишь десятую часть запланированной работы.

— Болезнь никогда не бывает своевременной, — согласился Руиз-Санчес. Не стоит беспокоиться о потере одного-двух дней, если ты все равно уже слег.

— Чем я заразился? — подозрительно спросил Кливер.

— Ты ничем не заразился, — почти с сожалением сказал Руиз-Санчес. — Именно так, ничем не заразился. Но твой «ананас» оказал тебе плохую услугу. Большинство растений этого вида на Литии имеют колючки или листья которые покрыты ядовитыми для нас полисахаридами. Сегодня ты получил порцию именно такого глюкозида. Он вызывает симптомы сходные с обложением полости рта, но от его действия избавиться сложнее.

— Сколько это будет продолжаться? — сказал Кливер. Он все еще бравировал, но теперь уже не так уверенно.

— Не дольше нескольких дней — до тех пор, пока у тебя не восстановится иммунитет. Я введу тебе гаммаглобулин который будет бороться именно с этим глюкозидом и, пока твой организм не выработает собственный высокий титр антител, это лекарство должно замедлить развитие симптомов. Но, Поль, пока этот процесс будет развиваться, у тебя может значительно повыситься температура, а так как в этом климате опасна даже незначительная горячка, я напичкаю тебя жаропонижающим.

— Это я знаю, — успокоившись сказал Кливер. — Чем больше я узнаю об этой планете, тем менее я расположен голосовать «За» когда придет время. Ну, давай, делай инъекцию — и неси свой аспирин. Мне кажется я должен радоваться, что это не микробная инфекция, иначе Гадюки замучили бы меня антибиотиками.

— Маловероятно, — сказал Руиз-Санчес. — Уверен, что литиане имеют, по крайней мере, сотню разных антибиотиков, которые мы, в конце концов, могли бы использовать, но все дело в том — тут ты можешь быть спокоен — что прежде всего нам нужно основательно, с азов, изучить их фармакологию. Так что Поль, готовь гамак. Через десять минут ты будешь не рад, что родился на белый свет, это я тебе обещаю.

Кливер усмехнулся. Даже в болезни его волевое лицо не лишилось своей силы. Он встал и медленно опускал рукав. — Даже не сомневаюсь за что ты проголосуешь, — сказал он. Тебе нравится эта планета, ведь правда, Рамон? Насколько я понимаю, это рай для биолога.

— Она и в правду мне нравится, — улыбаясь в ответ, сказал священник. Он отвел Кливера в небольшую комнату которая служила им обоим спальней. Если не обращать внимание на окно, комната очень напоминала внутренность горшка. Искривленные продолговатые стены были сделаны из какого-то керамического материала, который никогда не был влажным, но, в то же время, никогда не пересыхал. Гамаки были растянуты на крюках, которые выступали прямо из стен. — Но не забывай, что Лития, это моя первая планета вне Солнечной системы. Думаю я буду восхищаться любым новым обитаемым миром. Бесконечная изменчивость форм жизни, и восхитительная завершенность каждой… Это удивительно и просто поражает.

Кливер грузно развалился в своем гамаке. Через некоторое время, Руиз-Санчес позволил себе закинуть в гамак ногу Кливера, о которой тот казалось забыл. Кливер не обратил на это внимание. Лекарство начинало действовать.

— Не читай надо мной молитву, отец, — сказал Кливер. Потом добавил: Извини, я не хотел тебя обидеть… Но для физика, эта планета сущий ад… Лучше дай мне твой аспирин. Меня знобит.

— Конечно. Руиз-Санчес быстро вернулся в лабораторию и приготовил в одной из великолепных литианских ступок салицилово-барбитуратную смесь. Он пожалел, что не может отпечатать на получившихся пилюлях фирменное клеймо «Bayer»[120] пока они не отвердели если Кливер лечился от всех болезней аспирином, то было бы хорошо, чтобы он думал, что принимает именно это лекарство — но такой прессформы у него не было. Взяв две пилюли, кружку и графин с профильтрованной водой, он пошел к Кливеру.

Кливер уже заснул, но Руиз-Санчес разбудил его. Если сейчас он позволит такое бессердечие, то Кливер будет спать дольше и проснется уже почти здоровым. Так и произошло, что он даже не понял, что принимает лекарство и очень скоро снова послышалось его глубокое спокойное дыхание.

Покончив с этим, Руиз-Санчес вернулся в холл, сел там и начал внимательно осматривать комбинезон. Он быстро нашел сделанную колючкой дыру и понял, что залатать ее будет несложно. Гораздо труднее будет убедить Кливера в том, что их защита неуязвима и, что они могут беззаботно продираться через заросли. Руиз-Санчес сомневался что остальные двое членов Комиссии верили в надежность комбинезонов.

Кливер назвал уколовшее его растение «ананасом». Любой биолог объяснил бы Кливеру, что дикорастущий ананас даже на Земле является небезопасным растением, плоды которого принимают в пищу лишь в случае крайней необходимости. Руиз-Санчес припоминал, что на Гавайях пробраться через тропический лес без тяжелых ботинок и брюк из плотной ткани было практически невозможно. Густо растущие, гибкие побеги дикорастущих ананасов могли серьезно изранить незащищенные ноги. Иезуит вывернул комбинезон наизнанку. Заклинившая молния была сделана из пластмассы, молекулы которой включали в себя радикалы различных веществ защищающих изделие от воздействия земных грибков. Литианские грибки реагировали на эти вещества так же, как и земные, но сложная молекула пластмассы под воздействием литианской жары и влажности иногда подвергалась полимеризации. Именно это и произошло. Один из зубцов молнии изменил свою форму и стал похож на кукурузное зернышко.

Между тем стемнело. Раздался приглушенный хлопок и комната осветилась маленькими бледно-желтыми огоньками из углублений в каждой стене. Это горел природный газ, запасы которого на Литии были неисчерпаемы. Огонь зажигался путем адсорбции катализатора при поступлении газа. Перемещая изготовленный из лыка кожух, который служил решеткой и рамой для огнеупорного стекла, пламя можно было делать ярче, но священник предпочитал желтый огонь которым пользовались литиане и включал яркий свет только в лаборатории.

Конечно земляне не могли обойтись без электричества, поэтому им пришлось привезти с собой электрогенераторы. Литиане изучили электростатическое электричество значительно лучше, чем земляне, но об электродинамике они знали сравнительно мало. Естественных магнитов на планете не было, поэтому магнетизм они открыли лишь несколько лет назад. Впервые магнитные свойства здесь обнаружили не у железа, которого здесь почти не было, а у жидкого кислорода — трудно представить себе более невероятный материал для изготовления электромагнитного сердечника!

По земным представлениям цивилизация Литии развивалась весьма странно. Высокорослый ящероподобный народ создал несколько огромных электростатических генераторов и множество небольших, но здесь не имели понятия о телефоне. Литиане чрезвычайно много знали о практическом использовании электролиза, но передавать электричество на большие расстояния — например в километр — считалось невозможным. У них не было электромоторов подобных земным, но они совершали межконтинентальные перелеты на реактивных самолетах использующих статическое электричество. Кливер говорил, что знает как они достигли этого, но Руиз-Санчес разумеется ничего не понимал.

Литиане создали совершенную систему радиосвязи, которая совместно с другими устройствами обеспечивала постоянно действующую всепланетную навигационную сеть заземленную (и это, возможно, олицетворяло парадоксальность литианского мышления) на дерево. При этом они так и не создали промышленного образца электронной лампы, а в теории атома не ушли дальше Демокрита!

Эти парадоксы, конечно объяснялись отсутствием на планете определенных химических веществ. Как любая большая вращающаяся масса, Лития обладала собственным магнитным полем, но почти полное отсутствие на планете железа ограничило возможности ее обитателей в открытии явления магнетизма. У них не было стройной теории атома, потому что до прибытия землян здесь не знали о явлении радиоактивности. Подобно древним грекам, литиане открыли, что при трении шелка и стекла получается заряд одной полярности, а при трении шелка и янтаря — другой. Отсюда они пришли к электростатическим генераторам, электрохимии и статическому реактивному двигателю — но без соответствующих металлов не смогли создать батареи или исследовать электричество в движении.

Там, где природа создала им нормальные условия, они достигли выдающихся результатов. Несмотря на постоянную облачность и бесконечно моросящий дождь, их описательная астрономия была великолепна, так как имеющаяся у планеты небольшая луна издавна пробудила в них интерес к внешнему миру. Это, в свою очередь, способствовало фундаментальным достижениям в оптике. Их химия полностью воспользовалась морем и джунглями. Из первого они добывали самые разные жизненно важные продукты, такие как агар, йод, соль, редкие металлы и самую разнообразную пищу. Джунгли обеспечивали их всем необходимым: смолами, каучуком, древесиной разной твердости, съедобными и техническими маслами, овощами, веревками и другими волокнами, фруктами и орехами, танином, красителями, лекарствами, пробкой, бумагой. В лесу они не использовали только животных и понять такое отношения было невозможно. Иезуит видел в этом религиозность — хотя у литиан не было религии, и они без предубеждений питались многими морскими животными.

Он со вздохом уронил на колени комбинезон, хотя изуродованный зубец продолжал заклинивать замок. Снаружи, во влажной темноте, Лития давала концерт. Этот непривычный, но бодрящий и как-то освежающий шум, охватывал большую часть доступного человеку звукового диапазона. Это радовались жизни неисчислимые литийские насекомые. В дополнение к похожим на издаваемые их земными сородичами скрипению, стрекоту и шелесту крыльев, многие из них пели металлическими голосами и передразнивали трели птиц. Так ли звучал Рай, прежде чем в мир пришло зло? Руиз-Санчес размышлял над этим вопросом. На его родине, в Перу он не слыхал таких песен. Угрызения совести — вот что в конечном счете представляет интерес для него, но никак не систематические дебри биологии в которых почти безнадежно запутались на Земле еще до того как космические полеты добавили новые загадки. То что литиане были двуногими сумчатыми рептилиями с необычной системой кровообращения было действительно интересно. Но по настоящему имели значение лишь их угрызения совести — если у них вообще была совесть.

Он и еще трое людей прибыли на Литию, чтобы определить можно ли использовать эту планету в качестве порта захода для земных кораблей не мешая при этом ни землянам, ни литианам. Остальные трое были прежде всего учеными, но выводы Руиза-Санчеса в конечном итоге будут зависеть от совести, а не от систематики.

Он озабоченно рассматривал испорченный комбинезон когда услышал стон Кливера. Он встал и вышел, оставив в комнате тихо шипящие огоньки.

Глава 2

Из овального переднего окна дома в котором жили Кливер и Руиз-Санчес, открывался вид на обманчиво безопасную равнину простирающуюся до размытого южного берега залива Нижний, части пролива Сфэт. Как и везде на Литии, большая часть взморья представляла собой соленые топи. Во время прилива, вода, заливая мелководье, подходила к дому почти вдвое ближе. Во время отлива, как например сегодня, симфония джунглей дополнялась неистовым лаем стаи легочных рыб. Иногда, когда сквозь облака проглядывала маленькая луна и свет из города был ярче обычного, можно было увидеть прыгающие тени каких-то амфибий или сигмообразный след охотящегося неподалеку литианского крокодила.

Еще дальше находился обычно невидимый даже днем из-за непроглядного тумана противоположный берег залива, который тоже начинался с заливаемого приливом мелководья, переходящего в протянувшиеся на сотни километров к экваториальному морю джунгли.

Из расположенной в задней части дома спальни открывался вид на остальную часть Ксоредешч Сфэта, главного города огромного южного континента. Удивительно, но землянам было трудно обнаружить даже такой огромный город. Литианские дома возводились из выкопанной из фундамента земли, поэтому они были невысокими и сливались с ландшафтом даже в глазах опытного наблюдателя.

Большинство домов старой постройки были сложены из прессованных земляных блоков без использования скрепляющего раствора. За десятилетия блоки спрессовывались и соединялись так, что проще было построить новый дом, чем разрушить старый. Одну из первых неудач на Литии земляне потерпели когда наивно предложили сравнять с землей одно из таких строений при помощи неизвестного литианам направленного гравитационного взрыва. Предстояло разрушить большой толстостенный прямоугольный дом которому было уже около трехсот литианских лет. Взрыв сопровождался сильным грохотом, ужасно напугавшим литиан, но когда все закончилось, здание стояло целым и невредимым.

Новые здания были более заметны после захода солнца, потому что последние полвека литиане начали применять в строительстве свои огромные знания в керамике. Новые здания принимали причудливые квази-биологические очертания, аналоги которым было невозможно найти в окружающем мире. Хотя каждое здание строилось в соответствии со вкусом его хозяина и было единственным в своем роде, по его виду легко было понять из какой земли оно возведено. Новые дома хорошо смотрелись на фоне почвы и джунглей, но так как большинство из них были глазурованы, они ослепительно сверкали если во время немногих солнечных дней солнце и наблюдатель располагались под определенным углом к поверхности строений. Именно эти блики, замеченные землянами при облете планеты, впервые натолкнули их на мысль о возможности существования разумной жизни в непроходимых литианских джунглях.

Идя к гамаку Кливера Руиз-Санчес наверное уже в десятитысячный раз окинул город взглядом через окно спальни. Ксоредешч Сфэт был для него живым городом — каждый раз другим. Руиз-Санчес физически ощущал неповторимость его красоты.

Он проверил пульс Кливера и послушал его дыхание. И то, и другое было учащенным даже для Литии, где высокое давление двуокиси углерода стимулировало дыхательный рефлекс. Тем не менее, священник решил, что Кливер был вне опасности. Сейчас он спал чрезвычайно крепко и его можно было ненадолго оставить без присмотра.

Конечно если в город забредет дикий аллозавр… Но вероятность его появления была не выше того, что в центр Нью-Дели проберется оставленный без присмотра слон. Это могло произойти теоретически, но на деле никогда не происходило. А кроме аллозавра на Литии не было других опасных животных, способных забраться в закрытый дом.

Руиз-Санчес убедился, что в графине стоящем в нише рядом с гамаком есть свежая вода, вышел в холл и надел ботинки, длинный плащ и водонепроницаемую шляпу. Он открыл каменную дверь и, обдуваемый порывами резко пахнущего морем воздуха, оказался прямо посреди ночного шума. Моросил дождь, рассеянная в воздухе влага обрамляла цветными кругами огни Ксоредешч Сфэта. Огни двигались также где-то далеко на воде. Наверное это шел колесный паром на Илит, огромный расположенный поперек Верхнего залива остров, который отделял пролив Сфэт от экваториального моря.

Повернув установленное снаружи колесо, Руиз-Санчес запер дверь. Он достал из кармана плаща мелок и написал по-литиански на специальной прикрытой защитным козырьком доске «Здесь болезнь». Этого было достаточно. Любой желающий мог открыть дверь просто повернув колесо, но литианское общество были чрезвычайно высоко социально организовано, и литиане блюли общественные условности как если бы это были законы природы.

После этого Руиз-Санчес направился в центр города к Дереву Связи. Асфальтовые улицы сверкали от желтого света пробивающегося из окон и белого из далеко стоящих друг от друга, прикрытых колпаками фонарей. Хотя на улице в это время почти никого не было, иногда он проходил мимо восьмифутовой кенгуроподобной фигуры литианина и тогда оба с искренним любопытством разглядывали друг друга. По вечерам литиане не выходили из домов и занимались там чем-то таким, о чем Руиз-Санчес не имел представления. За овальными окнами домов мимо которых он проходил, он часто видел движущиеся поодиночке, парами и по трое фигуры. Иногда казалось что они разговаривают.

О чем?

Это был хороший вопрос. На Литии не было преступности, газет, домашних систем связи, искусства которое можно было бы отделить от их ремесел, не было политических партий, общественных развлечений, не было деления на нации, не было игр, религии, спорта, праздников. Но ведь не могли же они проводить все свое свободное время обмениваясь знаниями, обсуждая вопросы философии или истории? Или именно этим они и занимались? Возможно, неожиданно подумал Руиз-Санчес, заходя в свои кувшины, они просто впадают в спячку! Но как раз когда ему пришла эта мысль, священник миновал другой дом и увидел движущиеся в разных направлениях силуэты…

Порыв ветра забрызгал его лицо мелкими каплями. Он машинально ускорил шаг. Если ночь окажется особенно ветренной, Дерево Связи наверняка примет много посланий. Оно уже виднелось впереди него — похожий на секвойю гигант, возвышающийся у самого устья реки Сфэт русло которой огромной змеей пробиралось в сердце материка, туда, где Глешчетк Сфэт — в переводе Озеро Крови — извергало в него мощные потоки воды.

Дующие вдоль долины реки ветры раскачивали и наклоняли дерево. При каждом движении ствола корневая система дерева, проходившая под всем городом, дергала и деформировала подземную кристаллическую скалу. Город был основан на этой скале так же давно в литианской истории, как Рим на Земле. При каждом таком нажатии, подземная скала отвечала всплеском радиоизлучения которое принималось не только по всей планете, но и в космосе.

Разумеется, эти всплески представляли из себя бессмысленный шум. Как литиане использовали эту какофонию для передачи посланий и разнообразной информации, для работы восхитительной навигационной сети, всепланетной системы точного времени и многого другого — это Руиз-Санчес даже и не мечтал понять, хотя Кливер утверждал, что это было элементарно просто и необходимо было лишь во всем разобраться. Это было как-то связано с полупроводниками и физикой твердого тела которые — как утверждал тот же Кливер — литиане понимали лучше любого землянина.

Руиз-Санчес с изумлением подумал, что так можно сказать о чем угодно. Любое знание либо было абсолютно доступным для понимания сразу, либо же переходило в раздел беллетристики. Как члену ордена Иезуитов — даже здесь, в сорока световых годах лета от Рима — Руизу-Санчесу было известно о знании кое-что такое, что Кливер никогда не узнает: то, что любое знание проходит оба состояния, преображение из шума в факт и дезинтеграцию назад в шум. Между этими состояниями происходило лишь изобретение разнообразных формулировок. Бесконечная серия крушений теорий и была результатом этого процесса. Остатком была вера.

В выжженном в основании Дерева Связи, высоком, с крутыми сводами зале, похожем на установленное на тупой конец яйцо, куда вошел Руиз-Санчес, жизнь била ключом. Тем не менее, трудно было представить что-либо менее похожее на земной телеграф или какой-нибудь центр связи.

По большому кругу в нижней части яйца непрерывно двигались высокие фигуры; литиане входили в зал и выходили из него через многочисленные арки в стенах и перемещались в бурлящей толпе подобно прыгающим с орбиты на орбиту электронам. Все вместе, они разговаривали так тихо, что Руиз-Санчес слышал, как далеко вверху, в могучих ветвях завывает ветер.

С внутренней стороны движение литиан к центру сдерживалось высокими полированными черными перилами, вырезанными вероятно из тканей самого дерева. По другую сторону этого разделительного барьера небольшой кружок литиан спокойно и без задержек принимал и передавал послания, безошибочно и не напрягаясь управлялся с нелегкой — судя по большому количеству движущихся во внешнем кольце литиан — работой. Время от времени кто-нибудь из этих специалистов подходил по наклонному полу к одному из беспорядочно расставленных ближе к центру, изготовленных из тонкого материала столов чтобы посовещаться с сидящим там литианином. Затем он возвращался к черному барьеру, а иногда, занимал стол и к барьеру шел его предыдущий хозяин.

Чаша пола углублялась, материал столов утончался и в самом центре зала, похлопывая руками по расположенным позади массивных челюстей ушным спиралям, в одиночестве стоял пожилой литианин с прикрытыми мембранами глазами, так что неприкрытыми оставались лишь его носовые впадины и расположенные рядом теплочувствительные ямки. Он ни с кем не заговаривал, и никто не совещался с ним — но было очевидно, что именно он является целью толчеи во внешнем кольце и перемещений внутри барьера.

Руиз-Санчес изумленно остановился. Никогда прежде он не был возле Дерева Связи — поддерживать связь с остальными двумя землянами находящимися на Литии, до этого момента входило в обязанности Кливера — и священник подумал, что не имеет понятия, что ему делать. Представшая перед ним картина больше походила на биржу, чем на центр связи в привычном понимании этого слова. Казалось невероятным, что в этот ветренный день стольким литианам нужно передать срочные личные послания; хотя, с другой стороны, невозможно было предположить, что литиане с их стабильной, основанной на чрезмерном изобилии экономике, могут иметь что-нибудь подобное фондовой или товарной бирже.

Он подумал, что ему остается лишь попытаться пробраться к барьеру и попросить кого-нибудь связаться с Мишелем или Агронским. В худшем случае, предположил он, ему откажут или вообще не услышат. Он глубоко вздохнул.

В тот же миг его левый локоть крепко сжали четыре пальца. Удивленно фыркнув, священник выдохнул и, обернувшись, посмотрел вверх в лицо склонившегося к нему литианина. Нежные, прозрачно-голубые сережки свисающие из-под длинного, похожего на клюв пеликана рта, контрастировали с ярким сапфировым рудиментарным гребешком.

— Вы Руиз-Санчес, — сказал на своем языке литианин. Имя священника в отличие от большинства землян литианин произнес легко. — Я узнал вас по одежде.

Это было исключительной удачей: в дождь все землянине на улице были похожи на Руиза-Санчеса, потому что только он носил в помещении похожую на плащ одежду. — Я металловед по имени Чтекса, когда-то мы беседовали с вами о медицине, о вашей работе и о многом другом. Вы здесь впервые. Хотите поговорить с Деревом?

— Да, — с благодарностью сказал Руиз-Санчес. — Так случилось, что я новичок здесь. Вы можете объяснить мне что нужно делать?

— Да, но это вам не поможет, — сказал Чтекса наклоняя голову так, что его абсолютно черные зрачки вонзились в глаза Руиза-Санчеса. — Чтобы усвоить этот сложный ритуал, необходимо очень долго его наблюдать. Мы познаем его с детства, а у вас, как мне кажется, недостаточно развита координация движений чтобы выполнить все с первого раза. Может лучше вы скажете ваше послание мне…

— Я вам весьма обязан. Это послание для моих коллег Агронского и Мишеля. Они находятся в Ксоредешч Гтоне на северо — восточном континенте, в точке с координатами около 32 градусов Восточной долготы и 32 градусов Северной широты — Да, на второй отметке, у выхода из Малых Озер, город гончаров. И что вы хотите передать?

— То, что им пора присоединиться к нам, здесь, в Ксоредешч Сфэте. И что наше время на Литии уже почти вышло.

— Хорошо. Я передам это послание. Чтекса ввинтился в бурлящую толпу оставив Руиза-Санчеса который в очередной раз радовался, что справился с трудностями и изучил литианский язык. Некоторые члены земной комиссии продемонстрировали достойное сожаления отсутствие интереса к этому языку: «Пусть они учат английский», таким был классический ответ Кливера. Это предложение тем более не могло устроить Руиза-Санчеса, потому что его родным языком был испанский, а из иностранных он предпочитал немецкий.

Агронский занял более глубокомысленную позицию: дело не в том, говорил он, что литианский слишком сложен в произношении — конечно, его мягкие согласные были не труднее арабских или русских — но, в конце концов, «ведь безнадежно пытаться понять концепцию которая лежит в основе действительно чужого языка за то время, что мы проведем здесь?» Мишель никак не отреагировал на эти две точки зрения; сначала он просто сел учиться читать на литианском, а когда заговорил на нем, то все приняли это как должное. Так Мишель делал все — основательно и в то же время бессистемно. Что же касается двух предыдущих подходов, то, по мнению Руиза-Санчеса, преступно было выпускать с Земли специалистов по контактам с таким ограниченным мировоззрением. А мыслями о привычке Кливера называть литиан «Гадюками» Руиз-Санчес мог поделиться лишь со своим исповедником.

Что же должен был подумать Руиз-Санчес о Кливере как об офицере связи после всего, что увидел в этом яйцеобразном зале? Наверняка Кливер никогда не пользовался услугами Дерева Связи, как утверждал. Возможно, он никогда и не приближался к Дереву ближе, чем подошел сейчас священник.

Несомненно он поддерживал связь с Агронским и Мишелем, но иным способом, возможно при помощи припрятанного в багаже личного радиопередатчика… Хотя, как ни был Руиз-Санчес далек от физики, он сразу же отверг такое объяснение; он немного знал о трудностях использования волнового радио на такой планете как Лития, где эфир на всех диапазонах забивался мощными электромагнитными импульсами которые Дерево выдавливало из подземной кристаллической скалы. Этот вопрос начинал его серьезно тревожить.

Вернулся Чтекса которого теперь можно было узнать лишь, по тому, что он наклонился к землянину — его сережки стали такими же невероятно ярко-пурпурными, как у большинства других литиан.

— Я отправил твое послание, — сразу сказал он. — Оно принято в Ксоредешч Гтоне. Но остальных землян там нет. Их нет в городе уже несколько дней.

Это было невозможно. Кливер сказал, что еще позавчера говорил с Агронским.

— Ты уверен? — осторожно спросил Руиз-Санчес.

— Это не вызывает сомнений. Дом, который мы им дали, пуст. Все их многочисленные вещи исчезли. — Высокая фигура подняла свои маленькие ручки в выражающем озабоченность жесте. — Мне кажется это плохие слова. Я сожалею, что принес их тебе. Слова которые ты принес мне, когда мы встретились первый раз, были полны хорошего.

— Спасибо. Не волнуйся, — в смятении сказал Руиз-Санчес. — Никто ведь не может отвечать за слово.

— Кто же тогда будет отвечать за него? В конце концов это наш обычай, сказал Чтекса. — И согласно этому обычаю, ты пострадал при нашем обмене. Твои слова о железе содержали много хорошего. Я с удовольствием покажу тебе как мы использовали их, тем более, что взамен, я принес тебе дурные вести. Может быть, если это не повредит твоей работе, ты посетишь мой дом сегодня вечером…

У Руиза-Санчеса дух захватило от внезапного волнения. После долгого ожидания ему наконец предоставился шанс увидеть что-нибудь из частной жизни Литии! И во время этого визита он возможно что-нибудь поймет в здешних моральных правилах, узнает о том, какую роль определил Бог литианам в вечной драматической борьбе добра со злом в прошлом и грядущем. А пока жизнь литиан в здешнем Раю была неестественно разумной, как-будто здесь жили органические мыслящие машины, бездушные хвостатые роботы.

Но Руиз-Санчес не мог забыть, что дома он оставил больного. Было маловероятно, что Кливер проснется до утра — он получил около 15 миллиграммов успокоительного на килограмм веса. Но если его мощный организм под воздействием какого-либо анафилактического кризиса нейтрализует снотворное, ему понадобится дополнительный уход. В конце концов, на этой планете которую он ненавидел и которая победила его, ему будет мучительно недоставать обыкновенного человеческого голоса.

Все же опасность для Кливера была небольшой. Он конечно же не нуждался в непрерывном присмотре. В конце концов, это было преодолением излишнего благочестия, преодоление, хотя и не поощряемое Церковью, но принимаемое Богом. И заработал ли Кливер право на то, чтобы Руиз-Санчес относился к нему внимательнее, чем к любому другому Божьему созданию? Когда на на карту поставлена судьба всей планеты, всех людей Целая жизнь раздумий над подобными моральными проблемами научила Руиза-Санчеса быстро находить выход из подавляющего большинства этических лабиринтов. Посторонний человек мог бы назвать его «ловким».

— Спасибо, — сказал он с трепетом. — Я с удовольствием приду к тебе.

Глава 3

— Кливер! Кливер! Проснись, лежебока. Куда вы запропастились?

Кливер застонал и попытался перевернуться. При первом же движении, все вокруг закачалось вызывая тошноту. Его рот горел огнем.

— Кливер, повернись. Это я, Агронский. Где Отец? Что произошло? Почему вы не не выходили на связь? Осторожно, сейчас ты Предупреждение прозвучало слишком поздно и Кливер так или иначе был не в состоянии понять его — он глубоко спал и не имел ни малейшего представления о своем положении во времени и пространстве. Он резко рванулся подальше от сварливого голоса и выпал из задергавшегося от рывка гамака.

Он со всего размаха ударился об пол; основная сила удара пришлась на правое плечо, но он все еще едва ли что-нибудь чувствовал. Ноги, как-будто существуя отдельно от него, так и остались летать далеко вверху, запутавшись в переплетении веревок гамака.

— Господи! — Дробно, как град по крыше, застучали шаги, потом раздался неправдоподобно сильный грохот. — Кливер, ты болен? Давай успокойся на минуту, я освобожу твои ноги. Майк, Майк, ты можешь включить поярче газ в этом горшке? Здесь что-то случилось.

Через мгновение из отблескивающих стен полился желтый свет. Кливер неуклюже прикрыл глаза рукой, но рука быстро устала. Пухлое взволнованное лицо Агронского плавало прямо над ним, как спасательный воздушный шар. Он нигде не видел Мишеля и в этот момент был даже рад этому. Сначала нужно было объяснить себе присутствие Агронского.

— Как… черт побери… — сказал он. Слова отслаивались от губ причиняя боль в уголках рта. Теперь он понял, что пока спал, его губы каким-то образом склеились. Он и не представлял сколько времени пролежал в беспамятстве.

Агронский казалось понял оборванный вопрос. — Мы вернулись с озер на нашем вертолете, — сказал он. — Нам не понравилось ваше молчание и мы использовали собственные возможности, чтобы литиане, если они задумали что-нибудь дурное, не поняли наших намерений при регистрации для полета на рейсовом самолете.

— Прекращай болтать, — сказал Мишель, который неожиданно, как по волшебству, появился в дверном проеме. — Ты же видишь, он простудился. Мне бы не хотелось радоваться болезни, но это лучше козней литиан.

Мускулистый широкоскулый химик помог Агронскому поднять Кливера на ноги. Превозмогая боль, Кливер снова попробовал открыть рот. Но вместо слов прозвучал лишь хрип.

— Замолчи, — сердито сказал Мишель. — Давай уложим его назад в гамак. Где же Отец? Только он умеет лечить здешние болезни.

— Держу пари он мертв, — неожиданно взорвался Агронский и его лицо оживилось от тревоги. — Он был бы здесь, если бы мог. Мишель, это наверное заразно.

— Я не захватил своих перчаток, — сухо сказал Мишель. — Кливер лежи спокойно или мне придется успокоить тебя. Агронский, похоже ты осушил его графин; принеси-ка новой воды, ему надо пить. И посмотри, не оставил ли Отец в лаборатории чего-нибудь похожего на лекарства.

Агронский вышел, за ним из поля зрения Кливера исчез Мишель. Всеми силами преодолевая боль, Кливер еще раз попробовал разомкнуть губы.

— Майк.

В тот же миг Мишель был возле него. Смоченным в каком-то растворе ватным тампоном он осторожно протер Кливеру губы и подбородок.

— Не волнуйся. Агронский несет тебе попить. Поговоришь немного позже, Пол. Не спеши.

Кливер немного расслабился. Мишелю он верил. Тем не менее, он не смог спокойно перенести то, что за ним ходят как за младенцем — он почувствовал как по обеим сторонам носа стекают слезы бессильного гнева. Мишель вытер их двумя легкими необидными движениями.

Агронский вернулся напряженно протягивая руку ладонью вверх. — Вот что я нашел, — сказал он. — В лаборатории есть еще пилюли, и пресс для пилюль не убран. Там же ступка и пестик Отца, правда они чистые.

— Хорошо, давай лекарство, — сказал Мишель. — Есть еще что-нибудь?

— Нет. В стерилизаторе жарится шприц, если это тебя интересует.

Мишель чертыхнулся. — Это значит, что где-то в аптечке есть необходимый антитоксин, — сказал он. Но Рамон не оставил записки, поэтому у нас нет шансов найти это лекарство.

С этими словами, он приподнял Кливеру голову и засунул пилюли ему в рот. Полившаяся затем вода показалась Кливеру прохладной, но через долю секунды обожгла огнем. Он поперхнулся, и именно в этот момент Мишель сжал его ноздри. Пилюли прошли в пищевод.

— Есть какие-нибудь следы Отца? — сказал Мишель.

— Ничего, Майк. Все в полном порядке, его вещи на месте. Оба комбинезона висят в шкафу.

— Может он ушел в гости, — задумчиво сказал Мишель. У него было уже довольно много знакомых литиан.

— С больным на руках? На него это не похоже, Майк. Если только в этом не было крайней необходимости. А может он вышел по обычному делу рассчитывая скоро вернуться, и — И потому, что он забыл трижды топнуть ногой, прежде чем идти через мост, его съели тролли.

— Конечно, ты можешь шутить.

— Поверь мне, я не шучу.

— Майк…

— Мишель сделал шаг назад и посмотрел на Кливера; его лицо было плохо видно сквозь пелену слез. Он сказал: — Все в порядке, Поль. Расскажи нам что случилось. Мы слушаем тебя.

Но было слишком поздно. Двойная доза барбитуратов уже принялась за Кливера. Он смог только покачать головой и вместе с Мишелем улетел в водоворот смутных видений.

Тем не менее, полностью он не забылся. Сегодня он проспал не меньше обычного и для него уже начинался длинный, полностью загруженный день сильного и здорового мужчины. Голоса землян и навязчивая мысль о необходимости поговорить с ними прежде, чем вернется Руиз-Санчес, поддерживали его в состоянии полубодрствования, похожего на легкий транс а наличие в его организме тридцати гран ацетилсалициловой кислоты значительно увеличило потребление им кислорода, что, в свою очередь, вызвало не только головокружение, но и эмоциональное возбуждение. То, что такое состояние поддерживалось энергией от сгорания протеина его собственных клеток он не знал, а если бы даже и знал, то вряд ли смог бы встревожиться.

Голоса продолжали проникать в его сознание едва донося смысл слов. Слова переплетались с обрывками снов которые легко отслаивались от поверхности бодрствующей части рассудка и поэтому казались чрезвычайно реальными, угнетая, в то же время своей необычной бесмыссленностью. При выходе из периодических провалов сознания являлись планы, целые сочетания планов, все простые и грандиозные одновременно — о том, чтобы принять на себя командование экспедицией, связаться с властями Земли, передать секретные документы которые доказывают, невозможность заселения Литии, планы по прокладке туннеля под Мехико в Перу, о том, чтобы одним мощным термоядерным взрывом соединить легкие атомы Литии в один атом Кливериума, элемента чей основной номер составит алефноль…

Агронский: — Майк, иди сюда и посмотри на это, ты читаешь по-литиански. Там, на входной двери, на доске для сообщений что-то написано.

(Звук шагов.) Мишель: — Тут написано «Здесь болезнь». Штрихи проведены недостаточно легко и уверенно чтобы подумать, что это дело рук аборигенов. Идеографические знаки трудно писать быстро. Эту надпись наверняка оставил Рамон.

Агронский: — Хотел бы я знать куда он потом пошел.

(Звук шагов. Негромко захлопывается дверь. Звук шагов. Трещит пуф.) Агронский: Ладно, давай займемся отчетом. Нужно обдумать его, пока этот проклятый двадцатичетырехчасовой день окончательно не доконал меня. Ты все еще настаиваешь на открытии этой планеты?

Мишель: — Да. Я не увидел на Литии ничего угрожающего жизни человека. Болезнь Кливера меня беспокоит, но я уверен, что при серьезной опасности, Отец не оставил бы его одного. И я не вижу как земляне могут повредить этому обществу — оно чрезвычайно стабильно как эмоционально, так и экономически.

(Опасность, опасность, — говорил Кливеру во сне чей-то голос. Все лопнет. Это все поповские козни. Теперь он снова начал приходить в себя и снова почувствовал боль во рту.) Агронский: — Как ты думаешь, почему пока мы были на севере, ребята ни разу не связались с нами?

Мишель: — Не знаю. Я ничего не могу даже предположить пока не поговорю с Рамоном. Или пока не придет в себя Пол.

Агронский: — Не нравится мне все это, Майк. Я чувствую здесь подвох. Этот город находится в сердце коммуникационной системы планеты. И вот — ни одного сообщения, Кливер болен, Отец исчез… Мы еще чертовски многого не знаем о Литии.

Мишель: — Мы чертовски многого не знаем о Центральной Бразилии.

Агронский: — Ничего существенного, Майк. То что мы знаем обо всем в общем, позволяет разобраться в частностях — даже в тех рыбах, которые едят людей — как их там — в пираньях. На Литии не так. Мы не можем наверняка утверждать, что последует из тех или иных общих знаний. Мы можем не заметить совсем рядом что-нибудь громадное.

Мишель: — Агронский, прекрати рассуждать как приложение к воскресной газете. Ты недооцениваешь наши собственные умственные способности. О какой огромной тайне ты говоришь? О том, что Литиане едят людей? Что ими управляют неведомые нам, живущие в джунглях боги? Что на самом деле под их личиной скрываются бездушные, жестокие шпионы? Ты сам легко опровергнешь любое подобное предположение. Такие вещи бессмысленно даже предполагать не говоря уже об обсуждении возможной на них реакции.

Агронский: — Ладно, ладно. Я, тем не менее, остаюсь пока при своем мнении. Но если окажется, что здесь все в порядке, я говорю об Отце и о Кливере, тогда, возможно, я поддержу тебя. У меня действительно нет особых причин голосовать против.

Мишель: — Как знаешь. Я уверен, что Рамон проголосует за открытие планеты, так что решение будет принято единогласно. Я не вижу, почему может быть против Кливер.

(Кливер давал свидетельские показания перед набитым битком залом суда созванного на Генеральной ассамблее ООН в Нью-Йорке. Он театрально, но скорее с сожалением, чем торжествуя указывал пальцем на Его Преподобие Рамона Руиза-Санчеса. При звуке его имени, сон прервался и Кливер понял, что в комнате стало немного светлее. Приближалась заря, вернее мокрая серая литианская пародия на зарю. Он попытался вспомнить о чем только что говорил на суде. Это была заключительная обвинительная речь, достаточно убедительная, чтобы повторить ее наяву — но не смог восстановить оттуда и слова. Запомнилось только физическое ощущение от сказанного, но ничего из содержания речи.) Агронский: — Светает. Ну что ж, закончим на этом.

Мишель: — Ты закрепил вертолет? Насколько я помню, ветры здесь посильнее, чем на Севере.

Агронский: — Да. И прикрыл брезентом. Остается лишь растянуть гамаки. Мишель: — Ш-ш-ш. Что это?

(Звук шагов.) Тихие шаги, но Кливер узнал их. Собравшись с силами он немного приоткрыл глаза, но смог увидеть лишь потолок. Его спокойный цвет и гладкий, постоянный наклон к своду своей ирреальностью снова затуманили его сознание.

Агронский: — Кто-то идет. Это Отец, Майк, встреть его. С ним кажется все в порядке. Немного шаркает ногами, но с кем не бывает после бессонной ночи?

Мишель: — Лучше встреть его у входа. Это наверняка лучше, чем если мы появимся перед ним после того, как он войдет. В конце концов, он не ждет нас.

Агронский: — Правильно, Майк. (Шаги удалились от Кливера. Послышался скрежет камня о камень — на двери повернулось колесо.) Агронский: — Добро пожаловать, Отец! Мы прибыли совсем недавно и — что такое? Ты болен? Здесь есть что-нибудь — Майк! Майк!

(Кто-то убегал. Кливер напряг мышцы шеи чтобы приподнять голову, но они не подчинились ему. Вместо этого, затылок, казалось, еще сильнее вжался в жесткую подушку гамака. После мгновенной и бесконечной сильной боли он вскрикнул.

Кливер: — Майк!

Агронский: — Майк!

(Тяжело вздохнув, Кливер наконец сдался. Он заснул.)

Глава 4

Когда за его спиной закрылась дверь дома Чтексы, Руиз-Санчес, буквально сгорая от нетерпения, оглядел нежно подсвеченное фойе, хотя он едва ли смог бы объяснить, что же надеялся здесь увидеть. Фактически, все выглядело так же как и в его «собственном» доме, и только это он, фактически, и должен был ожидать — кроме лабораторного оборудования, вся обстановка их дома была литианской.

— Мы изъяли из наших музеев несколько железных метеоритов и ковали их по предложенному тобой методу, — сказал позади него Чтекса, пока он выбирался из дождевика и ботинок. — Как ты и предсказывал, они продемонстрировали ярко выраженные, мощные магнитные свойства. Мы подняли на ноги всю планету заданием искать метеоры и отовсюду присылать сюда, в лабораторию. Сотрудники обсерватории пробуют предсказать возможные новые падения. К сожалению, метеоры здесь редки. Наши астрономы говорят, что у нас не бывает таких метеоритных «дождей» которые, как ты рассказывал, часто бывают над твоей планетой.

— Да, я должен был подумать об этом, — сказал Руиз-Санчес, идя за литианином в холл. Здесь тоже не было ничего особенного. — В нашей планетной системе есть настоящее кольцо из малых планет, много тысяч которых, рассеяны на орбите, образуя что-то вроде огромного мельничного жернова, там где мы предполагали обнаружить планету нормальных размеров. В результате неизбежных столкновений между этими космическими телами, на Землю выпадают метеоритные дожди. До Литии, думаю, долетают лишь незначительные остатки кометных хвостов.

— Трудно понять как могло возникнуть такое неустойчивое образование, сказал Чтекса, присаживаясь и указывая гостю на другой пуф. — Можешь ли ты объяснить это?

Не совсем, — сказал Руиз-Санчес. — Некоторые из нас считают, что много лет назад на этой орбите находилась нормальная планета, которая по каким-то причинам взорвалась. Подобная катастрофа произошла с одним спутником в нашей системе — по крайней мере одна из наших планет имеет подобное кольцо. Другие утверждают, что при образовании нашей Солнечной системы, исходные материалы, из которых должна была образоваться планета, так и не объединились. Обе идеи имеют много изъянов, но каждая объясняет определенные противоречия другой, так что каждая по-своему соответствует истине.

Глаза Чтексы прикрылись едва видным «внутренним веком», что свидетельствовало о состоянии глубочайшей задумчивости. — Не вижу ни одного способа чтобы проверить обе идеи, — сказал он через некоторое время. — По нашей логике, невозможность подобных проверок свидетельствует о бессмысленности поставленного вопроса.

Это логическое правило имеет на Земле много приверженцев. Мой коллега, Доктор Кливер, наверняка согласился бы с ним, — неожиданно улыбнулся Руиз-Санчес. Он так долго и упорно совершенствовал свое знание литианского, что смог вести беседу на такие абстрактные темы, и это было гораздо большим достижением, чем запоминание новых слов. — Но вам будет нелегко собирать метеориты. Вы объявили о стимулах?

— Да, конечно. Каждый понимает всю важность этой программы. Все мы хотим продолжать исследования.

Это было не совсем то, что хотел узнать священник. Он пытался вспомнить более точный литианский эквивалент понятию «вознаграждение», но не нашел ничего кроме этого, уже употребленного им слова «стимул». Он понял, что не знает также, же, как перевести слово «алчность». Очевидно предложение заплатить по тысяче долларов за найденный метеорит просто обескуражило бы литианина. Вместо этого он сказал: — Как бы вы не кооперировались, но если метеориты падают на Литию так редко, не думаю, что вам удастся собрать достаточное количество метеоритного железа для серьезной работы. Вам необходимо разработать вспомогательную программу по поиску металла каким-нибудь образом собрать те крохи железа которые есть на планете. Наши плавильные методы для вас бесполезны, так как у вас нет рудных месторождений. Да-а. А как насчет железо-поглощающих бактерий?

— А здесь есть такие? — с сомнением покачав головой, сказал Чтекса.

— Я не знаю. Спросите у ваших бактериологов. Если на планете есть бактерии принадлежавшие к роду, который мы называем Leptothrix, одна из них должна поглощать железо. За миллионы лет что на этой планете существует жизнь, такая мутация должна была произойти и возможно это случилось уже достаточно давно.

— Но почему же мы до сих пор не знаем о ней? В бактериологии мы работаем гораздо больше, чем в любой другой сфере.

— Потому что, — убежденно сказал Руиз-Санчес, — вы не знали, что искать и, потому что такой вид должен встречаться так же редко как и само железо. На изобилующей железом Земле наша Leptothrix ochracea имеет великолепные условия для развития. Ее ископаемые оболочки мы находим в неисчислимых количествах в рудных месторождениях. Общепринятое мнение утверждает, что эта бактерия создала эти месторождения, но я не верю в это. При соответствующей жесткости воды и других благоприятных условиях, соли в растворах спонтанно преобразуются в соли железа, а так как эти бактерии получают энергию окисляя железо, то именно там и есть условия которые способствуют ее развитию. На нашей планете эта бактерия размножается в рудных месторождениях потому что там находится железо, а не наоборот. У вас же просто нет столько железа, чтобы значительно увеличить количество бактерий, но я убежден, что у вас они есть.

— Мы немедленно начнем изучение почвы, — сказал Чтекса и его сережки стали лиловыми. — Наши центры по изучению антибиотиков ежемесячно изучают тысячи образцов почвы в поисках новой, обладающей терапевтическими свойствами микрофлоры. Если собирающая железо бактерия существует, мы очень скоро ее найдем.

— Она должна существовать, — повторил Руиз-Санчес. — У вас существуют концентрирующие серу анаэробные бактерии?

— Да — да, конечно!

— Ну вот, — сказал Иезуит, удовлетворенно отклоняясь назад и сцепляя руки на колене. — У вас есть много серы и много соответствующих бактерий. Сообщите мне пожалуйста когда найдете экземпляры поглощающие железо. Мне хотелось бы взять с собой на Землю такую культуру. Есть двое землян, чьи носы я бы хотел ткнуть в такой образец.

Литианин напрягся и несколько озадаченно кивнул. Руиз-Санчес поспешно сказал: — Прошу прощения. Я дословно перевел агрессивно звучащую идиому моего родного языка. Она не подразумевает тех действий, о которых говорится.

— Мне кажется, я понимаю, — сказал Чтекса. Руиз-Санчес сомневался в этом. В богатом словарном запасе литианского языка он до сих пор не нашел ни одной метафоры — ни действующей, ни мертвой. Кроме того, литиане не знали ни поэзии, ни других видов творчества. — Вы окажете нам честь если воспользуетесь результатами исследований. В общественных науках нас долго ставила в тупик проблема соответствия чествования открывателя значению его открытия. Если учитывать как изменяют нашу жизнь новые идеи, то становится невозможным адекватно отметить их автора, поэтому замечательно, когда изобретатель обладает желаниями, которые общество может удовлетворить.

Сначала Руиз-Санчес не был уверен, что правильно понял это предложение. Но вникнув в услышанное, подумал, что вряд ли одобрил бы такое решение проблемы, хотя сейчас оно его полностью устраивало. Эти слова прозвучали бы невыносимо фальшиво из уст землянина, но Чтекса, без сомнения, имел в виду именно это.

Хорошо, что пришло время завершать доклад комиссии по Литии. Руиз-Санчес подумал, что скоро не сможет воспринимать эту спокойную стерильную жизнь. К тому же, ему не давала покоя мысль что ее размеренность основывалась на рассудке, а не на заповедях или вере. Литиане не знали Бога. Они жили и мыслили праведно потому что это было и разумно, и действенно, и естественно жить и думать именно таким образом. Казалось что больше они ни в чем не нуждаются.

Могло ли быть так, что они мыслили и поступали таким образом, потому что не родились людьми и не узнав тяжести первородного греха никогда не покидали своего Райского Сада? Геологически было подтверждено то, что на Литии не было оледенения и ее климат оставался неизменным семьсот миллионов лет. Могло ли быть так, что не зная первородного греха, они были также свободны от проклятия Адама?

А если так — то можно ли человеку жить среди них?

— Я хочу задать тебе несколько вопросов, Чтекса, — сказал священник после минутного раздумья. — Ты мне абсолютно ничего не должен, но нам, землянам, нужно принять ответственное решение. Ты знаешь о чем я говорю. И я сомневаюсь, что мы знаем о твоей планете достаточно много, чтобы не ошибиться.

В таком случае ты обязан спрашивать, — немедленно отреагировал Чтекса. Постараюсь ответить на любой вопрос.

— Хорошо, тогда, — смертны ли вы? Я знаю, что в вашем языке есть соответствующее слово, но возможно оно отличается по смыслу от такого же нашего.

— Это слово означает прекращение изменений и возврат к существованию, сказал Чтекса. — Механизм существует, но только живое существо, как дерево, например, проходит череду изменяющихся равновесий. Когда такое развитие прекращается, этот организм мертв.

— И вы тоже подвержены этому процессу?

— Так бывает со всеми. Даже такие великие деревья как Дерево Связи рано или поздно умирают. Разве на Земле по другому?

— Нет, — сказал Руиз-Санчес, — так же. Слишком долго пришлось бы объяснять почему, но мне показалось, что вы избежали этого зла.

— Мы не смотрим на смерть как на зло, — сказал Чтекса. — Лития живет благодаря смерти. Погибшие листья обеспечивают нас нефтью и газом. Для жизни одних существ всегда нужна смерть других. Чтобы излечить болезнь необходимо убить бактерию и не дать родиться вирусу. Мы сами должны умереть уже хотя бы для того, чтобы освободить место для следующего поколения — ведь пока мы не умеем регулировать рождаемость.

— Но ты считаешь что этому нужно научиться.

— Конечно нужно, — сказал Чтекса. — Наш мир богат, но ведь всему есть предел. А другие планеты, по вашим рассказам, заселены своими народами. Поэтому мы не можем надеяться переселиться туда, когда нас станет слишком много здесь.

— Настоящая вещь неисчерпаема, — хмуро глядя на переливчатый пол, резко сказал Руиз-Санчес. — За много тысяч лет нашей истории мы убедились в этом наверняка.

— О каких пределах идет речь? — сказал Чтекса. — Само собой разумеется, что любой маленький предмет — будь то камень, капля воды или частичка почвы — можно исследовать вечно. Количество получаемой из любого предмета информации, буквально беспредельно. Но в изучаемой почве может недоставать нитратов. Правда этого можно добиться лишь плохо ее обрабатывая. Или вспомним железо, о котором мы только что говорили. Запасы железа на нашей планете конечны, и, по крайней мере приблизительно, мы уже знаем пределы его запасов. Было бы безрассудно допустить чтобы наша экономика потребовала для своего развития больше железа чем вообще есть на Литии при том, что получить его дополнительно из метеоритов или путем импорта невозможно. Это проблема не получения информации. Это проблема использования уже полученной информации. Если не уметь пользоваться имеющимся, то теряет смысл даже говорить о его пределах.

— Если придется, вы вполне сможете обойтись без дополнительного количества железа, — отметил Руиз-Санчес. — Ваши деревянные механизмы достаточно точны чтобы удовлетворить любого инженера. Уверен, что большинство из них, не помнит, что у нас тоже были подобные устройства — дома у меня есть образец. Это что-то вроде таймера, под названием «часы с кукушкой»- они полностью сделаны из дерева двести лет назад. Кстати, еще довольно долго после того, как мы начали строить металлические мореходные суда, мы продолжали использовать древесину lignum vitae[121] в судовых навигационных приборах.

— Древесину можно использовать в самых разных целях, — согласился Чтекса. — Единственный ее недостаток, состоит в том, что по сравнению с керамическими материалами и, наверное, с металлом она недостаточно устойчива к внешним воздействиям. Необходимо хорошо ориентироваться в свойствах разных пород древесины, чтобы успешно сочетать их для разных нужд. А особенно сложные детали можно вырастить в соответcтвующих керамических формах — от роста внутри формы давление становится таким сильным, что получаемая деталь обладает очень высокой плотностью. Детали покрупнее можно выточить из доски мягким песчаником и отполировать сланцем. Мы обнаружили, что это подходящий материал для работы.

Руиз-Санчес почувствовал, что почему-то смутился. Подобное смущение всегда охватывало его при виде старых часов с кукушкой. Дома у него было много электрические часов которые занимая мало места должны были тихо и точно работать — но при их создании учитывались не только чисто технические, но и коммерческие соображения. В результате, большинство из них работало с тонким астматическим сипением или нежным стоном, но шли все до обидного неточно. Все часы имели «обтекаемые» формы, но были безобразны и чрезмерно велики. Ни одни из них не показывали точное время, потому что были проданы с заводскими дефектами, а некоторые, нельзя было даже подвести, потому что их ход обеспечивали чрезвычайно примитивные двигатели.

Между тем, деревянные часы с кукушкой продолжали равномерно тикать. Каждую четверть часа из-за одной из деревянной дверок появлялась перепелка, а когда часы показывали час без долей, первой выглядывала перепелка, за ней кукушка и сразу после ее крика раздавался мягкий звон. Они ошибались на минуту в неделю и для их хода нужно было всего лишь подтягивать три гирьки каждый вечер перед сном.

Мастер сделавший эти часы умер до того как родился Руиз-Санчес. Если сравнить с прошлым, то за свою жизнь священник купил и выбросил, по крайней мере десяток дешевых, рассчитанных на подобное обращение электрических часов.

— Да, это правда, — со смирением в голосе сказал он. Если можно, еще вопрос. Фактически это продолжение того же вопроса — если сначала я хотел узнать смертны ли вы, то теперь я должен спросить как вы рождаетесь. Я видел много взрослых на улицах и иногда в домах — хотя я думаю, что в личной жизни вы одиноки — но никогда не видел детей. Ты можешь объяснить мне это? Но если эта тема не может быть предметом обсуждения…

— Но почему же? Закрытых для обсуждения тем не бывает, — сказал Чтекса. Ты конечно знаешь, что у наших женщин есть брюшные сумки в которых они вынашивают яйца. На этой планете есть несколько видов животных которые крадут яйца из гнезд, поэтому такая мутация была для нас удачной.

— Да, на Земле тоже есть что-то подобное, но там такие сумки имеют живородящие животные.

— У нас яйца откладываются в сумки раз в году, — сказал Чтекса. — Затем женщины уходят из домов в поисках партнера чтобы оплодотворить яйцо. Я одинок потому что в этом сезоне меня пока не выбрали женщины. Бывает и наоборот, у некоторых мужчин в это время года живет три или четыре избравшие его женщины.

— Понятно, — осторожно сказал Руиз-Санчес. — Но чем же обусловлен выбор? Это эмоции или только рассудок?

— В конце концов обе причины слились, — сказал Чтекса. — Наши предки избавили нас от необходимости рисковать в поисках лучших сочетаний генов. Теперь наши эмоции больше не противоречат нашим знаниям в области евгеники. Сами эмоции теперь преобразились и влияют на естественный отбор не противореча знаниям о нем.

Затем, наступает День Миграции. К этому времени все яйца оплодотворены и готовы к выходу потомства. В такой день — боюсь что вам не удастся увидеть все самим, потому что вы улетаете немного раньше этого дня — все литиане идут к морю. Там, мужчины защищают женщин от хищников пока они вброд пробираются через мелководье на достаточную для плавания глубину где и рождаются дети.

— В море? — едва слышно спросил Руиз-Санчес.

— Да, в море. Потом мы выходим и до следующего брачного сезона возвращаемся к прерванным делам.

— Да, но что происходит с детьми?

— Ничего особенного, они заботятся о себе сами, если могут. Конечно многие погибают, но особенный урон наносят потомству наши прожорливые сородичи большие рыбоящеры, поэтому при любой возможности мы убиваем их. Но когда приходит время, большинство детей возвращается на берег.

— Возвращаются на берег? Чтекса, я не понимаю. Почему же они не тонут, после рождения? И если они выходят на берег, то почему же мы никогда не видели ни одного из них?

— Конечно вы видели их, — сказал Чтекса. — А еще чаще слышали их голоса. Идем со мной. Он поднялся и пошел в фойе. Руиз-Санчес последовал за ним, его голова шла кругом от предположений.

Чтекса открыл дверь. Священник опешил, увидев что ночь была уже на исходе — облачное небо на востоке чуть порозовело. Разнообразное движение и пение джунглей не уменьшились. Раздался высокий, шипящий свист и над городом в сторону моря проплыла тень птеродона. Со стороны илистого мелководья донесся хриплый лай.

— Вот, — мягко сказал Чтекса. — Ты слышишь?

Сидящее на мели существо — невозможно было узнать его сразу — снова раздраженно захрипело.

— Сначала конечно трудно, — сказал Чтекса. Но самое страшное для них уже позади. Они выбрались на берег.

— Чтекса, — сказал Руиз-Санчес. Ваши дети — это легочные рыбы.

— Да, — сказал Чтекса. — Это и есть наши дети.

Глава 5

Потом стало ясно, что именно беспрерывный лай легочной рыбы поверг Руиза-Санчеса в обморок когда Агронский открыл перед ним дверь. Поздний час и переживания сначала по поводу болезни Кливера, а затем из-за разоблачения его откровенного обмана, тоже подействовали на него. К этому необходимо добавить растущее по пути домой, под светлеющим небом, чувство вины по отношению к надолго оставленному Кливеру и, конечно шок оттого, что Мишель и Агронский вернулись именно тогда, когда он пренебрег своими обязанностями.

Но главной причиной такого состояния священника был звенящий до сих пор у него в ушах лающий крик детей Литии.

Через несколько мгновений он пришел в себя и обнаружил, что Агронский и Мишель усадили его на стул в лаборатории, и пытались не потревожив и не свалив его на пол, снять плащ, что было так же невыполнимо, как, например, попытаться снять не снимая пиджак жилет. Он неуверенно вытащил руку из рукава плаща и поднял глаза на Мишеля.

— Доброе утро, Майк. Прости мои дурные манеры.

— Не глупи, — спокойно сказал Мишель. — Как бы то ни было, но сейчас тебе лучше помолчать. Я уже провел пол-ночи над Кливером пока ему не стало лучше. Прошу тебя, Рамон, не заставляй все повторять сначала.

— Со мной все в порядке. Я не болен — просто очень устал и немного перевозбудился.

— Что случилось с Кливером? — настойчиво спросил Агронский. Мишель вроде справился с ним.

— Не волнуйся, Майк. Уверяю тебя, со мной все в порядке. А у Пола глюкозидное отравление — сегодня днем он поранился о колючку. Нет, уже вчера днем. Как он себя вел за это время что вы здесь?

— Ему было плохо, — сказал Мишель. — Без тебя мы не знали что делать и дали ему две таблетки из тех, что ты оставил.

— Две таблетки? — Руиз-Санчес с трудом опустил ноги на пол и попробовал встать. — Я понимаю, вы не знали что предпринять, но, все же, лучше мне посмотреть его — Рамон, сядь пожалуйста. Мишель говорил тихо, но его твердый тон не допускал неповиновения. Подсознательно, священник был рад подчиниться большому уверенному мужчине, поэтому он позволил себе усесться назад на стул. Ботинки свалились с его ног на пол.

— Майк, кто здесь священник? — сказал он устало. — Хотя, я все же уверен, что ты все сделал правильно. С ним все в порядке?

— Да, но похоже он очень болен. Правда у него хватило энергии чтобы ворочаться большую часть ночи. Лишь недавно он наконец угомонился и заснул.

— Хорошо. Сегодня уже ничего не надо. А с завтрашнего дня дадим ему лекарство внутривенно. В этой атмосфере превышение дозы салициловой кислоты может привести к осложнениям. Он вздохнул. — Как, теперь мы можем отложить дальнейшие расспросы?

— Конечно, если здесь больше ничего не произошло.

— Ох, — сказал Руиз-Санчес, — думаю, здесь много чего произошло.

— Так я и знал, — сказал Агронский. — Черт побери, так я и знал. Я ведь говорил тебе, Майк, помнишь?

— Что-нибудь неотложное?

— Нет, Майк — нам ничего не угрожает, в этом я уверен. Ничего такого, что может помешать нам отдохнуть. Похоже вы устали не меньше меня — на вас лица нет.

— Ты прав, — согласился Мишель.

— Но почему же вы не связывались с нами? — взорвался Агронский. — Вы напугали нас до полусмерти, Отец. Если здесь действительно что-то происходит, вы должны были — Непосредственно сейчас нам ничего не угрожает, — терпеливо повторил Руиз-Санчес. — А что касается связи, то я знаю об этом не больше вашего. До этой ночи, я был уверен, что мы регулярно общаемся с вами. За это отвечал Кливер и казалось он выполняет свои обязанности. Я обнаружил что это не так лишь после того, как он заболел.

— Тогда нам, по-видимому придется подождать, — сказал Мишель. — А сейчас я бы с удовольствием прилег… Но, Рамон.

— Что, Майк?

— Должен сказать, что эта история нравится мне не больше, чем Агронскому. Завтра нам нужно во всем разобраться и подвести итоги работы комиссии. Корабль придет за нами через день или около того и чтобы принять к этому времени решение мы должны во всем разобраться. А теперь, ради Бога, давайте растянем гамаки. Пролететь на вертолете двадцать пять тысяч миль через туман тоже было непросто.

— Да, — сказал Руиз-Санчес. — Ты правильно сказал, Майк, ради Бога.

Священник-биолог из Перу проснулся первым — физически вчера он устал меньше всех. Уже вечерело когда он выбрался из гамака и пошел взглянуть на Кливера.

Физик лежал в бессознательном состоянии. Его лицо посерело и как-будто сморщилось. Это было удачное время чтобы искупить вчерашнее плохое обращение с больным. К счастью, его пульс и дыхание почти пришли в норму.

Руиз-Санчес тихо вошел в лабораторию и приготовил фруктозу для внутривенного введения. Одновременно, он взбил из банки консервированного яичного порошка что-то вроде суфле и поставил его жариться на спиртовку это была еда для остальных.

В спальне священник установил стойку для внутривенного введения. Кливер даже не вздрогнул, когда игла вошла в его большую вену на внутренней стороне сгиба руки. Руиз-Санчес закрепил трубку пластырем, проверил как поступает жидкость из перевернутой бутылки и вернулся в лабораторию.

Там он сел на табурет перед микроскопом и, расслабившись, наблюдал как наступает новая ночь. Он все еще чувствовал себя разбитым от усталости, но уже мог бодрствовать не напрягаясь. Плап-плап, плап-плап, пузырилось медленно поднимающееся суфле и через некоторое время нежный запах сообщил, что очень скоро оно может подгoреть.

Снаружи неожиданно полило как из ведра. Так же неожиданно, дождь прекратился.

— Это завтрак так пахнет, Рамон?

— Да, Майк. Подожди еще несколько минут.

— Отлично. Мишель ушел. Руиз-Санчес увидел на верстаке темно-синюю книгу с золотым тиснением, которую он всегда носил с собой с самой Земли. Он машинально подтянул ее поближе и раскрыл на странице 573. По крайней мере, она даст ему подумать о событиях в которые он не участвует лично.

Прошлый раз он остановился на том, что Анита, которая «должна подчиниться похоти Гонуфриуса, чтобы смягчить свирепость Суллы и корыстолюбие двенадцати Сулливанцев и (как сразу предположил Гилберт) спасти девственность Фелиции для Магравиуса» — одну минуту, как могла Фелиция до сих пор считаться девственницей? Ага: «…когда присвоенная Мишелем после смерти Джилиии» — это объясняло ее девственность, так как Фелиция провинилась прежде всего лишь тем, что была неискренней… но она боялась, что, признав его супружеские права, она могла вызвать предосудительные отношения между Евгениусом и Иеремией. Мишель, который раньше изнасиловал Аниту, освободил ее от необходимости уступать Гонориусу — да это рассчитано, так как Мишель тоже имел виды на Евгениуса. «Анита взволнована, но Мишель угрожает, что прибережет ее дело на завтра, для ничем не примечательного Гуглилмуса а она знала из опыта (по Вэддингу), что даже если применит ложь во спасение, то это никак не поможет.» Так. Все это было очень хорошо. И, похоже, повествование впервые приобретало определенный смысл. Все же, размышлял Руиз-Санчес, ему бы не хотелось знать членов этого семейства имена которых заменены на условные латинские или быть исповедником у кого-нибудь из них. Вот, снова:

«Фортисса, тем не менее, вдохновленная объединившимися Грегориусом, Лео, Вителиусом и Макдугалиусом предостеречь Аниту описанием сильного телесного наказания Гонуфриуса и безнравственности (turpissimas[122]) Каникулы, покойной жены Мауритиуса с Суллой, торговцем церковными должностями, который отрекается и раскаивается.» Да, все сходится, если воспринимать это не возмущаясь действиями персонажей — а все здесь указывает на то, что они вымышлены, — или автором, который несмотря на свой мощный интеллект — интеллект возможно величайшего из писателей предыдущего столетия, заслуживает сочувствия, как самая жалкая жертва Сатаны. Если воспринимать повествование именно как серые сумерки сознания, то весь роман, учитывая даже включенные в текст назойливые комментарии, можно оценивать под одним углом.

— Готово, Отец?

— Пахнет так, как-будто готово. Агронский, почему ты не ешь?

— Спасибо. Можно отнести Кливеру — Нет, он принимает фруктозу. Сейчас, пока впечатление, что он наконец понял проблему снова не рассеялось, он мог сформулировать основной вопрос, тот тупик, который столько лет глубоко тревожил как его Орден, так и всю Церковь. Он тщательно формулировал его. Вопрос звучал так:

— Было ли у него превосходство и должна ли была она подчиниться? К его изумлению, он впервые увидел, что несмотря на потерю запятой, сформулировал два вопроса. Было ли у Гонуфриуса превосходство? Да, потому что Мишель, единственный, кто из всего общества был изначально одарен силой красоты, был абсолютно скомпрометирован. Следовательно, никто не мог лишить Гонуфриуса его преимуществ независимо от того, можно ли было спросить с него за все грехи или они действительно были лишь слухами. Но должна ли была Анита подчиниться? Нет, не должна была. Мишель утратил на нее все права и она могла не идти за наставником или еще за кем-нибудь, а следовать лишь своей совести — а в свете мрачных обвинений против Гонуфруса она могла лишь отвергнуть его. Что же касается раскаяния Суллы и преображения Фелиции, то они ничего не значили, так как отступничество Мишеля лишило их обоих и всех остальных духовного поводыря.

Следовательно, ответ всегда лежал на поверхности. Да и Нет — вот из чего состоял ответ.

Он закрыл книгу и посмотрел на верстак, находясь в том же состоянии безразличия к окружающему миру, но ощущая как где-то глубоко внутри него возникает легкое приятное возбуждение. Когда он посмотрел в окно на моросящую темноту, то в желтом конусе дождя отбрасываемом светом проникающим через прозрачное стекло увидел знакомую фигуру.

Это был уходящий прочь от дома Чтекса. Вдруг Руиз-Санчес понял, что никто не потрудился стереть с доски для объявлений надпись о болезни. Если Чтекса приходил сюда по делу, надпись наверняка отпугнуло его. Священник наклонился вперед, схватил пустую коробку от слайдов и слегка постучал ею по оконному стеклу.

Чтекса повернулся и посмотрел через пелену дождя, его глаза были полностью прикрыты пленкой. Руиз-Санчес кивнул ему и с трудом поднялся с табурета, чтобы открыть дверь. Тем временем завтрак поджарился и начал подгорать.

Стук привлек внимание Мишеля и Агронского. Чтекса сочувственно смотрел вниз на троих людей, капли воды стекали как масло вниз по мельчайшим, призматическим чешуйкам его гибкого тела.

— Я не знал, что у вас болезнь, — сказал литианин. Я пришел потому, что ваш брат Руиз-Санчес ушел сегодня утром из моего дома без подарка который я хотел ему сделать. Я уйду, если я каким-либо образом вторгаюсь в вашу личную жизнь.

— Все в порядке, — успокоил его Руиз-Санчес. — Болезнь оказалась незаразным отравлением и надеемся, что наш коллега не очень от него пострадает. Это мои товарищи с севера — Агронский и Мишель.

— Счастлив увидеть их. Значит послание все же нашло их?

— О каком послании вы говорите? — спросил Мишель на правильно, но неуверенно произнося литианские слова.

— Прошлой ночью, по просьбе вашего коллеги Руиз-Санчеса, я отправил послание. В Ксоредешч Гтоне мне сказали, что вы уже вылетели.

— Что мы и сделали, — сказал Мишель. — Рамон, что это? Я помню, что ты сказал, что связью занимался Пол. И ведь ты утверждал, что когда заболел Пол, ты не знал как это делать.

— Я не знал и не знаю. Я попросил Чтексу отправить его за меня.

Мишель посмотрел на Литианина. — О чем же было послание? — спросил он.

— Что вам пора вернуться сюда, в Ксоредешч Сфэт. И что ваше время на этой планете уже на исходе.

— О чем вы говорите? — поинтересовался Агронский. Он старался следить за разговором, но плохо знал язык и, по-видимому, те несколько слов, что он смог понять только усилили его смутные страхи. — Майк, переведи пожалуйста.

Мишель коротко перевел. Затем, он сказал: — Рамон, неужели после всего что ты обнаружил, ты действительно хотел сообщить нам только об этом? В конце концов, мы и сами знали, что близится время отлета. Мне кажется, что мы не хуже тебя разбираемся в календаре.

— Не сомневаюсь, Майк. Но я не представлял о чем Кливер сообщал вам раньше, конечно если он вообще о чем-нибудь вам сообщал. Я знал лишь то, что связываться с вами каким-либо другим способом ему пришлось бы скрытно. Сперва я подумал что у него в вещах спрятан радиопередатчик, потом мне пришло в голову, что он мог посылать вам сообщения курьером на рейсовых самолетах. Он мог бы сказать вам, что срок пребывания на планете продлен. Он мог сообщить вам, что я погиб. Он мог сказать вам все что угодно. Я хотел быть уверен, что вы прибудете независимо от сообщений Кливера.

Но когда я попал в здешний Центр связи и обнаружил, что не смогу связаться непосредственно с вами, я понял, что подробное сообщение до вас не дойдет. Вся радиосвязь из Ксоредешч Сфэта производится через Дерево и если вы попадете туда, то увидите, что землянин неспособен передать даже простейшее послание.

— Это правда? — спросил Мишель у Чтексы.

— Правда? — повторил Чтекса. — Да, это правильно.

— Значит тогда, — немного раздраженно сказал Руиз-Санчес, — вы понимаете почему когда проходивший мимо Чтекса по счастливой случайности узнал меня и предложил свою помощь, мне пришлось сообщить ему лишь суть того о чем я вам рассказал. Я не мог надеяться, что, пройдя не менее чем через двух литиан-посредников, подробности не исказятся. Я мог только во весь голос позвать вас, попросить чтобы вы прибыли сюда вовремя — и надеяться что вы услышите меня.

— У вас неприятности которые похожи на болезнь в доме, — сказал Чтекса. Я не должен здесь оставаться. Когда неприятности будут у меня, я не смогу попросить оставить меня в покое, если сейчас продолжу навязывать вам свое присутствие. Я принесу подарок в более подходящее время.

Не попрощавшись даже из вежливости, он, поразив всех своей грациозностью, пригибаясь, вышел в двери. Руиз-Санчес, немного растерявшись, беспомощно смотрел ему вслед. Казалось литиане всегда улавливали суть происходящего по сравнению с ними даже самые самоуверенные земляне, казалось, просто мучились сомнениями.

И почему они должны сомневаться? Их поддерживала — если Руиз-Санчес не ошибался — вторая по силе Власть во Вселенной, и поддерживала напрямую без посредников и без противоречивых толкователей. Уже то, что они не страдали от нерешительности, прямо указывало на их происхождение от этой Власти. Свобода выбора была дарована только детям Бога, поэтому они часто были полны сомнений.

Если бы Руиз-Санчес смог, он все же остановил бы Чтексу. В быстротечном споре полезно иметь на своей стороне чистый разум — несмотря на то, что если вы будете полагаться на него слишком долго, этот союзник может вонзить вам нож в сердце.

— Идемте и разберемся во всем до конца, — захлопнув дверь и вернувшись в переднюю сказал Мишель. — Хорошо, что удалось немного поспать, но до прихода корабля осталось так мало времени, а нам еще нужно принять официальное решение.

— Мы не сможем продвинуться дальше, — возразил Агронский, хотя, как и Руиз-Санчес, он послушно следовал за Мишелем. — Как мы можем принять окончательное решение не зная мнения Кливера? В таких делах на счету каждый голос.

— Абсолютно правильно, — сказал Мишель. — И мне, так же как и тебе, не нравится сложившаяся ситуация — я уже сказал об этом. Но я не вижу иного выхода. Рамон, как ты думаешь?

— Я бы предпочел подождать, — откровенно сказал Руиз-Санчес. — Если посмотреть реально, то любые мои слова так или иначе компрометируют вас обоих. И не говорите, что вы не сомневаетесь в моей честности, ведь точно так же мы доверяем и Кливеру. Но эти доверия взаимоисключают одно другое.

— Рамон, сказав вслух то, что все думали, ты стал на сложный путь, — едва улыбаясь, сказал Мишель. — Что же ты можешь предложить?

— Ничего, — признал Руиз-Санчес. — Как ты сказал, время работает против нас. Нам все же придется идти дальше без Кливера.

— Нет, не придется. — Голос от дверей в спальни от слабости был одновременно и неувереннее и жестче чем обычно.

Все вскочили на ноги. В дверном проеме, крепко вцепившись за его стороны, стоял одетый в шорты Кливер. На одном из его предплечий Руиз-Санчес увидел следы клейкой ленты, которой была закреплена трубка подававшая фруктозу.

Глава 6

Ты сошел с ума, Пол, — сердито, сказал Мишель. — Марш в гамак пока тебе не стало хуже. Как ты не поймешь, что ты болен?

— Мне не так плохо, как вам кажется, — сказал криво усмехаясь Кливер. На самом деле, я чувствую себя вполне прилично. Рот уже почти не болит и не думаю, что у меня есть температура. Да будь я проклят, если наша Комиссия хоть на шаг продвинется без меня. Комиссии не даны такие права и я буду протестовать против любого принятого без меня решения — любого решения, ребята, я надеюсь, вы меня понимаете.

Мишель и Агронский беспомощно посмотрели на Руиза-Санчеса.

— Что ты скажешь, Рамон, — хмурясь сказал Мишель. — Ему уже можно вставать из постели?

Руиз-Санчес был уже возле физика и заглядывал ему в рот. Язвы уже почти сошли, а несколько оставшихся были едва заметны. Глаза Кливера слегка слезились, что говорило о том, что кровь очищена еще не полностью, но больше ничего не напоминало о вчерашних волнениях. Кливер на самом деле выглядел ужасно, но это было неизбежно, если учесть сколько протеина из клеток своего собственного организма он сжег для выздоровления.

— Думаю, он имеет право даже убить себя, если захочет, — сказал Руиз-Санчес. Пол, прежде всего ты должен сесть, надеть халат и укутать ноги одеялом. Потом тебе надо поесть — я займусь этим. Ты замечательно быстро выздоровел, но ослабел и если не излечишься полностью, можешь стать легкой добычей для серьезной инфекции.

— Я согласен на компромисс, — сразу же сказал Кливер. — Я не хочу быть героем, я хочу только чтобы меня услышали. Помогите мне добраться до гамака. Я все еще нетвердо стою на ногах.

Не менее получаса они устраивали Кливера так, чтобы выполнить все предписания Руиза-Санчеса. Похоже, физику даже нравилось то, как с ним возились. В конце концов, после того как он получил кружку гчтехта местного чая — Мишель сказал:

— Ну что, Пол, ты просто из кожи вон лезешь, чтобы разоблачить себя. Ты ведь именно этого добиваешься. Итак, рассказывай, почему ты с нами не связывался?

— Я не хотел связываться.

— Не спеши, — сказал Агронский. — Пол, не болтай первое, что придет в голову. Хотя говорить связно ты уже можешь, но, трезво рассуждать по-видимому еще не в состоянии. Может ты молчал просто из-за того, что не сумел воспользоваться здешней системой связи — Деревом или еще чем-нибудь?

— Нет, не поэтому, — упрямо сказал Кливер. — Спасибо, Агронский, но не нужно подсказывать мне выход попроще или изобретать для меня алиби. Я вполне осознаю свои действия и знаю, что теперь не смогу убедительно объяснить свое поведение. Мои шансы скрыть все в секрете зависели от возможности полностью контролировать ситуацию. Естественно, что я лишился всякой надежды на это после того, как налетел на этот проклятый «ананас». Я понял это предыдущей ночью когда, сражаясь как дьявол, чтобы вырваться к вам, прежде чем вернется Отец, обнаружил, что не могу это сделать.

— Теперь ты как будто вполне спокойно воспринимаешь это, — заметил Мишель.

— Да, я понимаю, что провалился. Но я реалист. И еще, Майк, я знаю, что мое поведение объясняется чертовски убедительными причинами. Я рассчитываю, что когда расскажу о них, вы охотно согласитесь со мной.

— Хорошо, — сказал Мишель, — начинай. Кливер откинулся и спокойно сложил руки на коленях. Он явно наслаждался происходящим. Потом он сказал:

— Во первых, как я уже сказал, я не связывался с вами, потому что не хотел. Использовав кого-нибудь из Гадюк для передачи сообщения, я бы справился с Деревом не хуже Отца. Конечно я не говорю по-Гадючьи, но Отец знает их язык и мне нужно было бы лишь довериться ему. Кроме того, я мог бы справиться с Деревом самостоятельно. Я уже разобрался на каких технических принципах основана его работа. Майк, ты увидишь, оно представляет из себя самый большой в этой галактике транзистор, и бьюсь об заклад, большего транзистора просто не существует.

Но я хотел расколоть Комиссию на две группы. Я хотел чтобы вы даже не догадывались о происходящем здесь, на этом континенте. Я хотел чтобы вы предположили наихудшее и, если бы мне удалось это устроить, обвинили бы во всех бедах Гадюк. После возвращения — если бы вы все же вернулись сюда — я собирался подготовиться к тому, чтобы доказать, что Гадюки не позволили мне связаться с вами. У меня было множество разнообразных планов, чтобы убедить вас в этом, но их теперь не хочется раскрывать — они лишились смысла. Но я уверен, что мои объяснения выглядели бы значительно убедительнее любых рассказов Отца.

Мне просто стыдно, что в последнюю минуту я налетел на эту колючку. Отцу предоставилась возможность заподозрить неладное. Могу поклясться, что если бы не эта случайность, то вплоть до вашего возвращения, он бы ничего и не почувствовал, а потом было бы уже слишком поздно.

— Возможно я бы и вправду ничего не понял, — пристально смотря на Кливера, сказал Руиз-Санчес. — Но то что ты накололся на этот «ананас» не было случайностью. Если бы ты не тратил все время на выдумывание своей собственной, отличной от реальности Литии, а изучал планету, для чего собственно тебя сюда и послали, то знал бы о ней достаточно много, чтобы быть повнимательнее с «ананасами». Кроме того, тебе нужно было научиться говорить по-литиански хотя бы как Агронский.

— Может быть, — сказал Кливер, — ты и прав, но для меня это не имеет значения. Мне достаточно знать, что мои наблюдения Литии оказались значительнее всего остального. В отличие от тебя, Отец, в экстремальных ситуациях я не щепетилен и не боюсь, что кто-нибудь потом проанализирует мои действия и обо всем узнает.

— Прекратите перебранку, — сказал Мишель. — Пока ты еще ничего толком не рассказал и тебе несомненно придется объясниться. Можешь рассчитывать на то, что мы постараемся понять причину твоих действий или, по крайней мере, не будем чрезмерно упрекать. Мы слушаем тебя.

— Ну что ж, — несколько оживившись сказал Кливер. Яркий газовый свет, осветив его лицо, резко выделил провалы ввалившихся щек когда он наклонился вперед и указал на Мишеля все еще нетвердым пальцем.

— Знаешь ли ты, Майк что находится под нами? Для начала, знаешь ли ты, какие здесь запасы рутила?

— Конечно знаю. Если мы проголосуем за открытие планеты, то на столетие, а то и дольше, будем обеспечены титаном. То же самое отмечено в моем личном отчете. Но мы вычислили это еще до посадки, сразу после того как определили точную массу планеты.

— А как насчет пегматита? — поинтересовался Кливер.

— Пегматит? — несколько удивленно переспросил Мишель.

— Хотя я и не занимался пегматитом, но думаю его здесь очень много. Нам чрезвычайно нужен титан, но не понимаю зачем нам литий — как ракетное топливо этот металл не используется уже более пятидесяти лет.

— И все же на Земле тонна лития до сих пор стоит около двадцати тысяч долларов, Майк, и если учесть инфляцию, то это не ниже цены середины двадцатого века. Это что-нибудь говорит тебе?

— Меня больше интересует, что это говорит тебе — сказал Мишель. — Никто из нас не сможет заработать и гроша на результатах этой экспедиции даже если мы обнаружим, что изнутри планета состоит из чистой платины — что едва ли соответствует истине. А что касается цен на литий то, по-видимому, такое невероятно огромное количество пегматита разрушит земной литиевый рынок? Для чего же, по большому счету, он нужен.

— Литий применяется в производстве бомб, — сказал Кливер. — Термоядерных бомб. И, конечно, в управляемой термоядерной реакции, если мы когда-нибудь осуществим ее.

— Руизу-Санчесу вдруг стало нехорошо и он снова почувствовал усталость. Он опасался именно таких намерений со стороны Кливера и ему очень не хотелось убедиться в своей правоте.

— Кливер, — сказал он. — Теперь я понял. Даже если бы ты не поранился об этот «ананас», я бы раскусил тебя. В тот же день ты сказал мне, что укололся, когда бродил в поисках пегматитовых залежей и что по твоему мнению Лития могла бы стать хорошим местом для производства трития в промышленных количествах. Ты наверняка думал что я не пойму о чем идет речь. Если бы ты не налетел на эту колючку, то все равно проговорился бы ты знал меня так же плохо и поверхностно, как и Литию.

— Теперь легко говорить, — снисходительно заметил Кливер, — «Я знал обо всем с самого начала».

— Конечно легко, особенно когда тебе помогают, — сказал Руиз-Санчес. — Но я думаю, что замысел использовать Литию в качестве рога изобилия сыплющего водородными бомбами был лишь началом твоих планов. Я не верю, что даже это было твоей конечной целью. Больше всего тебе хотелось бы, чтобы Лития вообще исчезла из вселенной. Ты ненавидишь эту планету, здесь ты поранился, тебе хочется, чтобы это было лишь дурным сном. Поэтому ты акцентируешь внимание на имеющихся здесь огромных запасах трития, замалчивая всю остальную информацию о планете, и в том случае, если твое мнение победит, то в интересах безопасности контакты с Литией будут категорически запрещены. Не так ли?

— Все так, кроме фокуса с мнимым чтением мыслей, — презрительно сказал Кливер. — Оказывается все так очевидно, что понятно даже священнику. Майк, такого грандиозного шанса человечеству еще не представлялось. Вся планета — от корней до веток — создана для того, чтобы быть переоборудованной в термоядерную лабораторию и промышленный центр. Она обладает неограниченными запасами руд самых важных веществ. А еще важнее то, что здесь неизвестна ядерная энергия и об этом не нужно беспокоиться. Все ключевые материалы, радиоактивные элементы и все что необходимо для серьезной работы с ядерной энергией придется привезти с собой — Гадюки не имеют об этом представления. Более того, все необходимое — счетчики, ускорители частиц и тому подобное — все это изготовлено из материалов вроде железа, то есть таких, которых нет у Гадюк и на неизвестных им принципах, например на явлении магнетизма или квантовой теории. Кроме того, здесь есть огромный запас дешевой рабочей силы которая не знает — а после определенных предосторожностей — даже не получит возможности узнать достаточно много, чтобы освоить всю засекреченную технологию.

Теперь нужно лишь присвоить планете статус Неблагоприятная тройного уровня E и, таким образом, на сто лет исключить возможность использовать Литию в качестве транзитной станции или базы любого типа. В то же время, мы можем обратиться в Комиссии ООН по Пересмотру с информацией о настоящем положении вещей на Литии и предложить статус Тройного A — арсенала для всей Земли и для всего содружества контролируемых нами планет!

— Против кого? — сказал Руиз-Санчес.

— Что ты имеешь в виду?

— Против кого создается этот арсенал? Для чего нам нужно посвятить целую планету созданию тритиевых бомб?

— ООН может применять оружие, — сухо сказал Кливер. — Еще не так давно на Земле было несколько драчливых государств, а история часто повторяется. К тому же, не забывайте, что термоядерное оружие в отличие от атомных бомб может храниться лишь несколько лет. У трития очень короткий период полураспада. Думаю, что вы плохо в этом разбираетесь. Но попомните мое слово, полиция ООН будет рада узнать, что она может получить практически неисчерпаемый запас тритиевых бомб и к черту проблемы шельфовой жизни Литии!

Кроме того, если вы хорошенько все обдумаете, то не хуже меня поймете, что процесс объединения миролюбивых планет не может продолжаться вечно. Рано или поздно — вообще, что произойдет если очередная открытая нами планета окажется подобной Земле? В этом случае, ее жители будут всей планетой отчаянно сражаться, чтобы не подпасть под наше влияние. Или что будет, если следующая открытая нами планета, окажется форпостом другой, большей, чем наша федерации? Когда наступит этот день — а он наступит, это несомненно — мы будем чертовски рады если сможем засыпать от полюса до полюса планету противника термоядерными бомбами и победить с минимальными человеческими потерями.

— С нашей стороны, — добавил Руиз-Санчес.

— А что, есть еще и другая сторона?

— Ей-богу, я согласен с его рассуждениями, — сказал Агронский. Майк, твое мнение?

— Я еще не разобрался до конца, — сказал Майк. — Пол, я все же не понял почему ты не мог обойтись без этих шпионских страстей? Ты честно объяснил свои действия, в твоих рассуждениях есть определенные достоинства, но ведь кроме того ты признался, что решил привлечь всех троих на свою сторону при помощи обмана. Почему? Неужели ты не веришь в силу аргументов?

— Не верю, — резко сказал Кливер. — Я никогда еще не работал в подобной Комиссии, Комиссии без назначенного руководителя, Комиссии, в которую сознательно включено четное количество сотрудников, и поэтому ни одно из противоречивых мнений не сможет победить, Комиссии, в которой голосу ученого приравнивается голос человека чья голова забита елейным лицемерием, абстрактными моральными определениями и метафизикой двухтысячелетней давности.

— Это очень серьезные слова, — сказал Мишель.

— Я знаю. Если на то пошло, то я скажу и здесь и где угодно, что я уверен, что Отец чертовски хороший биолог и что поэтому, его как и всех нас можно назвать ученым — раз уж биология является наукой.

Но я помню, как однажды я был в биологической лаборатории в Нотр Даме, где они собрали целый мир зародышей животных и растений и увидел даже не знаю сколько биологических чудес. Я много думал, как можно одновременно быть таким хорошим ученым и священником. Я удивлялся, в каких клетках мозга они содержат религию а в каких науку. Я до сих не понимаю этого.

Я не стремился узнать как объединяются эти части мозга именно здесь на Литии. Я собирался устроить так, чтобы вы не согласились с точкой зрения Отца. Вот зачем я устроил весь этот маскарад. Возможно, я поступил глупо думаю, что нужно учиться чтобы стать удачливым провокатором и мне нужно было подумать об этом сразу. Но я не сожалею, что попробовал. Я сожалею только о том, что проиграл.

Глава 7

Воцарилась короткая болезненная тишина.

— Это действительно так? — сказал Мишель.

— Именно так, Майк. Да — и еще. Мой голос — если кто-нибудь не понял — за то, чтобы эта планета была закрыта. Вот мое мнение.

— Рамон, — сказал Мишель, — может ты выскажешься? Ты конечно можешь говорить — обстановка несколько накалилась.

— Нет, Майк, давай послушаем тебя.

— Я тоже пока не могу высказаться, разве только если вы потребуете. Агронский, ты готов?

— Вполне, — сказал Агронский. — Я рассуждаю как геолог и как обыкновенный человек, который с трудом следит за вашими утонченными умствованиями и с этой точки зрения поддерживаю Кливера. В том, что я от него услышал, есть все аргументы как за, так и против Литии. Эта планета ничем не отличается от других, ее ресурсы не представляют для нас особой ценности, здесь очень спокойно и нет ничего опасного для жизни — во всяком случае, мне так показалось. Здесь можно построить удобную транзитную базу, но в этом районе галактики достаточно много других подходящих для этого планет. Как говорит Кливер, здесь можно разместить значительный арсенал. А вообще-то она не полезнее для нас, чем та болотная вода которой здесь залита половина суши. Единственно, что она могла бы нам еще предложить так это титан, которого на земле все же не так мало как кажется Майку и драгоценные, а прежде всего, полудрагоценные камни, которые мы можем синтезировать дома не летая за сорок световых лет. Здесь нужно строить либо транзитную базу, либо то, что предложил Кливер.

— Но что? — спросил Руиз-Санчес.

— А что важнее, Отец? Ведь баз так много, что ими хоть пруд пруди, правда? В то же время, редкую планету можно использовать в качестве термоядерной лаборатории — во всяком случае, насколько я знаю, Лития первая такая планета. Зачем же использовать уникальную планету для заурядных целей? Почему бы не применить принцип Окамы — закон целесообразности? Он срабатывает при решении самых разных научных проблем. Бьюсь об заклад, что здесь он тоже подойдет.

— Значит ты голосуешь за закрытие планеты, — сказал Майк.

— Конечно. Ведь именно об этом я и говорил, не правда ли?

— Я хотел убедиться наверняка, — сказал Мишель. — Рамон, похоже пришел наш черед. Если не возражаешь, я начну?

— Конечно, Майк.

— Итак, — не меняя обычного тона, уверенно начал Мишель, — признаюсь, что считаю обоих джентльменов глупыми, а глупость их вредной, потому что они претендуют называться учеными. А твое мелкое мошенничество, Пол, просто оскорбительно и я не стану даже говорить о нем. Я даже не потружусь сообщить о нем в отчете, так что не жди от меня подвоха. Как ты и просил, я буду говорить лишь о твоих планах, ради которых ты нас обманывал.

Самодовольное лицо Кливера несколько потускнело. — Продолжай, — сказал он и потуже обернул одеяло вокруг ног.

— На Литии даже не выйдет начать строительство арсенала, — сказал Мишель. — Любое из твоих доказательств представляет из себя или полуправду или чистейшую бессмыслицу. Например, ты говоришь о дешевой рабочей силе — чем ты заплатишь литианам? Они не используют деньги и ты не сможешь вознаградить их товарами. Они имеют все в чем испытывают нужду и их устраивает такой образ жизни; Господи, да они ничуть и не завидуют нашим достижениям, которые, как мы думаем, возвеличили Землю. Он оглядел освещенную мягким газовым светом плавно округленную комнату. — Я не вижу где здесь может пригодиться, например, пылесос. Чем ты будешь платить литианам чтобы они работали на твоих термоядерных заводах.

— Знаниями, — хрипло сказал Кливер. — Они еще много хотят узнать.

— Но какими знаниями? Они захотят получить совершенно определенные знания — именно те, которые ты не сможешь им передать, потому что тогда они обесценятся и не смогут служить платой за труд. Может ты собираешься научить их квантовой теории? Так ты не поступишь — это может быть опасно. Или ты научишь их термодинамике? И снова, эта информация подскажет им что-нибудь опасное для тебя. Ты научишь их получать из руды титан или поможешь собрать достаточно много железа чтобы выйти из Каменного Века? Конечно же этого ты не сделаешь. Фактически нам нечего предложить им. Они просто не будут работать для нас на таких условиях.

— Предложим им другие условия, — коротко сказал Кливер. — На этой планете будет не сложно ввести в употребление деньги — даешь Гадюке клочок обыкновенной бумаги на котором написано, что он равен доллару и если она спросит, что делает эту бумажку равной доллару — ну что ж, ответ такой это МЫ так решили.

— А для вящей убедительности, повесим ему через плечо автомат, — вмешался Руиз-Санчес.

— Неужели мы зря производим автоматы? Не знаю для чего они еще могут пригодиться. Или вы нацеливаете их на кого-то или выбрасываете.

— Следовательно — рабство, — сказал Мишель. В этом, как мне кажется, суть тезиса о дешевой рабочей силе. Я не буду голосовать за рабство. Рамон не будет. Агронский, ты?

— Нет, — смущенно сказал Агронский. — Но это не самое главное.

— Как раз наоборот. Именно поэтому нас сюда направили. Предполагается, что мы будем беспокоиться о благополучии литиан, как о своем — в противном случае вся затея с нашей Комиссией превращается в простую трату времени, ума, денег. Если нам нужна дешевая рабочая сила, мы можем поработить любую планету.

Агронский молчал.

— Говори, — твердо сказал Мишель. — Это так, не правда ли?

Агронский сказал: — Думаю так. — Кливер?

— Рабство, это бранное слово, — угрюмо сказал Кливер. — Ты намеренно все усложняешь.

— Повтори.

— Черт побери. Хорошо, Майк, я знаю ты этого не делаешь. Но ты неправ.

— Как только ты докажешь это, я тут же соглашусь с тобой, — сказал Мишель. Он резко встал с пуфа, прошелся к окну и снова сел, поглядывая в скрытую дождем темноту. Руиз-Санчес не ожидал что он может так волноваться.

— Тем временем, — подвел итог Мишель, — я изложу свои доказательства. Начну с твоей, основанной на автоматах теории, Пол. Ты думаешь, что литиане не смогут понять секретную информацию и научиться передать ее так, что ты не сможешь их проконтролировать. Здесь ты снова ошибаешься и не допустил бы такой ошибки, если бы хоть поверхностно познакомился с литианами. Они высоко интеллектуально развиты и уже много знают по интересующим их проблемам. Сегодня я кое-что рассказал им о магнетизме и они буквально впитали эту информацию и с огромной изобретательностью принялись за дело.

— Я тоже столкнулся с этим, — сказал Руиз-Санчес. — Я предложил им перспективную методику сбора железа. Стоило только рассказать о ней, как они уже наполовину разрешили проблему ее внедрения и очень быстро продвигаются вперед. Они максимально используют даже самый туманный намек.

— На месте ООН я бы классифицировал оба поступка как измену, — резко сказал Кливер. — Возможно, что на Земле именно так это все и расценят, поэтому думаю на Земле вам лучше сказать что Гадюки сами пришли к этим выводам.

— Я не планирую хоть как-то фальсифицировать свой доклад, — сказал Мишель, — но, тем не менее, спасибо — я ценю твой душевный порыв. Но это еще не все. Что касается существенного аргумента против твоей идеи, Пол, то думаю она так же бесполезна, как и нереальна. Независимо от цены на литий на Земле, то что ты попал на переполненную им планету совсем не означает, что ты нашел «золотое дно». Все дело в том, что ты не сможешь транспортировать литий домой.

Его плотность настолько мала, что на одном корабле ты не сможешь отправить более одной тонны, а пока ты доберешься до Земли, путевые расходы съедят половину выручки. Ты обязан знать, что на Луне производится много лития который даже с такого близкого расстояния невыгодно возить на Землю. Еще расточительнее доставлять сюда с Земли необходимое для производства лития тяжелое оборудование. К тому времени, как ты соорудишь здесь циклотрон и все остальное, ты будешь стоить ООН так много, что эти расходы не компенсируешь даже самыми большими объемами добычи здешнего пегматита — Сама добыча металла влетит в копеечку, — чуть нахмурившись сказал Агронский.

— В этой атмосфере литий вспыхнет как бензин.

Мишель посмотрел сначала на Агронского, потом на Кливера, затем в наоборот. — Конечно вспыхнет, — сказал он. — Вся затея просто нереальна. Мне кажется, что мы должны многому научиться у литиан, так же как и они у нас. Их общественная система работает как точный механизм не угнетая, при этом, отдельную личность. Это насквозь пронизанное свободомыслием сбалансированное общество. Все здесь находится в равновесии которое своей надежностью походит на идеальное химическое равновесие.

Более нелепого анахронизма, чем идея использовать Литию в качестве завода по производству тритиевых бомб я не встречал — это такой же бред, как предложение оборудовать космический корабль парусами. Здесь на Литии скрыта настоящая тайна, которая делает бесполезной и ненужной саму идею производства бомб и любого другого оружия!

И кроме всего этого — нет, извини, Пол, я еще не закончил — кроме всего этого литиане опередили нас в некоторых чисто технических вопросах на многие сотни лет, в то время как мы опередили их в других. Ты же видел, чего они достигли в керамике, в использовании полупроводников и статического электричества, в разных смежных дисциплинах вроде гистохимии, иммунохимии, биофизики, тератологии, электрогенетики, лимнологии и еще в полусотне других. Ты не мог не увидеть, если смотрел.

Мне кажется, нам нужно сделать гораздо больше, чем просто проголосовать за открытие планеты. Это слишком пассивный шаг. Нужно понять, что возможность использовать Литию это лишь начало. На самом же деле мы активно нуждаемся в ней. Об этом обязательно нужно сказать в наших рекомендациях.

Он поднялся и посмотрел на них сверху вниз, особенно вглядываясь в Руиза-Санчеса. Священник восхищенно и, одновременно сочувственно улыбнулся и перевел глаза на свои туфли.

— Ну что, Агронский? — будто выстреливая слова через стиснутые как от боли зубы, сказал Кливер. — Что ты теперь запоешь? Как тебе понравилась эта складная сказочка?

— Действительно, мне понравилось, — откровенно сказал Агронский. Его прямолинейность была его достоинством и, в то же время часто раздражала, потому что он всегда говорил именно то, что думал в момент вопроса. — Майк говорит разумно — от него нельзя было ожидать другого, если ты понимаешь что я имею в виду. В его пользу говорит еще и то, что он рассказал свои соображения не пытаясь сначала привлечь нас на свою сторону обманом.

— Да не будь же идиотом! — воскликнул Кливер. — мы ученые или скауты в походе? Любой здравомыслящий человек предпринял бы подобные предосторожности против состоящего из благодетелей большинства.

— Возможно, — сказал Агронский. — Я не знаю. Но все же эти предосторожности свидетельствуют о слабых местах в твоих рассуждениях. Я не люблю когда меня водят за нос. И еще меньше мне нравится когда меня называют идиотом. Но прежде чем ты еще как-нибудь меня обзовешь, я скажу что по-моему ты ближе к истине, чем Майк. Мне не нравятся твои методы, но твоя цель кажется мне разумной. Майк разорвал в клочья несколько твоих главных аргументов, это так, но для меня ты все еще впереди — на ноздрю.

Он замолчал, тяжело дыша и пристально глядя на физика. Потом он сказал: Но, не дави, Пол. Я не люблю чтобы на меня давили.

Мишель на мгновение замер. Затем он пожал плечами, вернулся к своему пуфу и сел, сцепив руки между коленями.

— Я сделал все что мог, Рамон, — сказал он. — Но похоже пока ничья. Может у тебя получится лучше.

Руиз-Санчес глубоко вздохнул. Несмотря на что принимая свое решение он руководствовался лишь благими намерениями, последствия несомненно будут тревожить его до конца жизни. Само решение уже стоило ему многих мучительных часов сосредоточенных раздумий. Но он верил, что это должно быть сделано.

— Я не согласен ни с кем из вас, — сказал он. Я убежден, что, как предложил Кливер, о Литии нужно доложить как о планете соответствующей статусу Неблагоприятной тройного уровня E. Но по моему мнению, необходимо также добавить особую отметку — X–X-1 — но ведь это знак карантина, — сказал Мишель. Но ведь тогда — Да, Майк. Я предлагаю опечатать Литию и предохранить ее от любых контактов с человеческой расой. Не только на сейчас или на следующее столетие, а навсегда.

Глава 8

Его слова не вызвали шок, как он опасался — или, возможно, как подсознательно надеялся. Очевидно все слишком устали для этого. Они ошеломленно замерли, хотя его слова были слишком невероятными чтобы оказаться абсолютно бессмысленными. Трудно было сказать кого сильнее Кливера или Мишеля — уязвили слова Руиза-Санчеса. Наверняка видно было лишь то, что Агронский первым пришел в себя от удара и теперь демонстративно прочищал уши, будто готовясь услышать как Руиз-Санчес отречется от своих слов.

— Так, — начал Кливер. И снова, удивленно, по-стариковски покачивая головой: — Та-ак…

— Объясни, почему же, Рамон, — сцепляя и расцепляя руки, спросил Мишель. Он старался говорить равнодушно, но Руиз-Санчес почувствовал в его голосе страдание.

— Обязательно. Но предупреждаю что начну издалека. То что я собираюсь сказать, кажется мне предельно важным и я не хочу чтобы мои аргументы были отброшены под предлогом того, что они являются продуктом моего специфического обучения и предрассудков — что, возможно, интересно для изучения как заблуждение, но неуместно при обсуждении самой проблемы. Подтверждающий мое решение факт невозможно опровергнуть. Он просто перевернул мое представление о планете и разрушил надежды, которые я на нее возлагал. Я хочу рассказать вам о нем.

— И еще он хочет чтобы мы поняли, — немного придя в себя, желчно сказал Кливер, — что у него аргументы религиозного содержания, которые не выдержат никакой критики если он точно их сформулирует.

— Тихо, — сказал Мишель. — Слушай.

— Спасибо, Майк. — Хорошо, продолжим. Мне кажется, что эту планету можно назвать западней. Давайте я коротко расскажу как я это представляю или, скорее, как я это понял.

Лития это рай. Больше всего она походит на Землю в ее до-Адамовый период истории незадолго до начала ледникового периода. Сходство заканчивается как раз на этом, потому что на Литии никогда не начнется ледниковый период и рай не закончится, как это произошло на Земле. Здесь мы встретили совершенно смешанный лес в котором бок о бок абсолютно дружелюбно растут совершенно разные растения. Такое миролюбие в значительной степени характерно и для здешних животных. Лев не спит здесь рядом с ягненком, потому что на Литии нет таких животных, но в качестве аналогии фраза уместна. Паразитизм встречается здесь значительно реже, чем на Земле и лишь несколько растений питаются здесь насекомыми. Почти все живущие на суше животные травоядны, а растения, что свойственно только для Литии, превосходно устроены для борьбы с животными, а не друг с другом.

Экологическая система здесь необычна и одна из ее странностей состоит в настойчивой, будто кем-то организованной рациональности.

В этом раю есть доминантное существо, литианин, человек Литии. Это существо разумно. Оно естественно и без заметного принуждения живет по высочайшему этическому кодексу, равного которому мы никогда не имели на Земле. Чтобы обеспечивать действие этого кодекса не требуется никаких законов — хотя он никогда не был записан, все почему-то безропотно подчиняются ему. Здесь нет преступников, нет инакомыслящих, нет каких-либо отклонений от нормы. Этот народ не приведен к общему стандарту — в отличие от нашей весьма неудачной попытки решить известную этическую дилемму путем всеобщего уравнивания, здесь каждый представляет собой индивидуальность. Хотя, тем не менее, никто никогда не совершал антиобщественных поступков.

Майк, а теперь ответь мне: как ты можешь это объяснить?

— Так же как я уже говорил тебе, — сказал Мишель. — У них исключительно высоко развита наука об обществе, которая очевидно основана на точной психологической науке.

— Очень хорошо, я продолжаю. Мне тоже сначала так показалось. Потом мне пришло в голову, что у литиан нет инакомыслящих — подумайте только, нет инакомыслящих — потому что их кодекс образцовой жизни, благодаря невероятнейшему совпадению, от первой до последней страницы повторяет наши заповеди, те заповеди которым мы так стараемся следовать на Земле. Подумайте пожалуйста, как ничтожна вероятность такого совпадения. Даже на Земле никогда не было общества, которое независимо от опыта христианства точно повторило бы христианские заповеди. Действительно, несколько совпадений было и их оказалось достаточно, чтобы вдохновить Двадцатый Век на поиски синтетических религий вроде Теософиии или Голливудской Венданты, но на Земле нет ни одной независимой этической системы которая до запятой соответствовала бы христианским заповедям.

И вот, кого же мы встречаем здесь, в сорока световых годах от Земли? Христианский народ у которого нет лишь специфических личных имен и христианской символики. Я не знаю, как вы относитесь к этому совпадению, но я нахожу его чрезвычайным и конечно же, абсолютно невозможным теоретически невозможным — и поэтому имеющему лишь одно приемлемое объяснение. Я скоро дойду до этого объяснения.

— Как по мне, то скоро до него дойти ты не сможешь — угрюмо сказал Кливер. Это вне моего понимания, как может человек, находясь в глубоком космосе, в сорока световых годах от дома, нести такую ветхозаветную ерунду.

— Ветхозаветную ерунду? — более сердито, чем от него ожидали сказал Руиз-Санчес. — Ты что же, хочешь сказать что то, что истинно на Земле, в глубоком космосе автоматически подвергается сомнению? Кливер, я позволю тебе напомнить, что квантовая механика как-будто истинна и на Литии, и в таком ее поведении ты не видишь ветхозаветности. Если в Перу я верил что вселенную создал Бог, то я не вижу никакой ветхозаветности в том, что и на Литии я верю в это.

Совсем недавно я решил, что случайно обнаружил спасительную лазейку. Чтекса рассказал мне что литиане хотели бы регулировать количественный рост своей популяции — он имел в виду, что они согласились бы как-нибудь регулировать рождаемость. Но, как оказалось, на Литии невозможен тот метод ограничения рождаемости который порицает моя Церковь и Чтекса размышлял о таком контроле на ступени зачатия, с которым моя Церковь уже согласилась. Таким образом, даже такая мелочь снова заставила меня вернуться к мысли, что на Литии мы обнаружили колоссальнейший укор нашим притязаниям — целый народ который без особых усилий живет жизнью которую мы приписываем только праведникам.

Учтите, что мусульманин не понял бы этого если бы посетил Литию. Не понял бы этого и даосист. Не понял бы этого и зороастриец, если бы такой еще существовал и классический грек. Но для нас четверых — включая и тебя, Кливер потому что несмотря на твое мошенничество и твой агностицизм ты все же в значительной степени разделяешь этику христианства хотя и насмехаешься над ней — то что мы нашли здесь на Литии это совпадение которое не поддается описанию. Это более, чем невероятное совпадение — не существует понятия способного передать степень этой невероятности.

— Подожди минутку, — сказал Агронский. — Теософский туман. Майк, я ничего не смыслю в антропологии, здесь я перестал понимать. Я следил за Отцом до того, как он говорил о смешанном лесе, но я не могу судить об остальном. То что он говорит, это правда?

— Да, думаю правда, — медленно сказал Мишель. — Но отсюда можно сделать разные выводы, если из этого вообще что-либо следует. Рамон, продолжай.

— Я едва начал. Я все еще описываю планету и более подробно останавливаюсь на литианах. О литианах нужно говорить гораздо больше — пока я сообщил лишь самые очевидные факты. Я могу напомнить много не менее известных фактов: то что у них нет деления на нации и нет соперничества между нациями (причем если вы посмотрите на карту Литии, то вы найдете все предпосылки для подобных межнациональных распрей), что они обладают эмоциями и чувствами которые, тем не менее, не приводят их к безрассудствам, что они говорят на едином языке, что они живут в гармонии со всем существующим в их мире. Короче говоря, таких людей не бывает, но они все же существуют.

Майк, я знаю, что мы не найдем более совершенной иллюстрации того, как должны себя вести человеческие существа хотя бы потому, что сейчас литиане ведут себя так, как люди уже вели себя когда-то, до того, как в нашей истории произошли разные, письменно зафиксированные события. Но я убежден, что литиане бесполезны для нас как пример для подражания, потому что до наступления Царства Божьего слишком мало людей сможет повторить их образ жизни. Человеческие создания, в отличие от литиан, имеют какой-то врожденный изъян, так что после тысячелетних испытаний мы даже отдалились от наших исходных заповедей, в то время как литиане никогда не отступали от своих и на шаг.

Между прочим, не забывайте, что эти заповеди одинаковы на обеих планетах. Это невозможно. Но это так.

Теперь я хочу рассказать о еще одной отличительной черте литианской цивилизации. Неважно, воспримете ли вы этот факт как доказательство моей точки зрения или нет. Дело в том, что литиане подчиняются лишь логике. У них нет богов, нет мифов, нет легенд — нет всего того, что сопровождает любого землянина независимо от его происхождения. Они не верят в сверхъестественное, в то, что на современном варварском жаргоне мы называем «паранормальными явлениями». У них нет традиций. У них нет табу. У них нет никаких верований. Они рациональны как машина. От органического компьютера литианин отличается фактически лишь тем, что он обладает этическим кодексом и следует этому кодексу в жизни.

Но все это — я прошу вас обратить внимание — абсолютно неестественно. Их разум основан на наборе аксиом и суждений которые были «заданы» со дня творения, причем литиане и не допускают, что когда-нибудь существовал Тот Кто Дал Закон. Для любого литианина, для того же Чтексы, например, каждый индивидуум является святыней. Почему? Наверняка не из рассудочных соображений, потому что это утверждение невозможно логически обосновать. Это аксиома. Чтекса верит в юридическую защиту, в равенство всех перед законом. Почему? Можно вести себя разумно исходя из утверждения, но не обосновывать логически свой путь к нему.

Если вы допустите, что степень ответственности перед законом зависит от вашего возраста, профессии или семейного положения, то ваше поведение может логически следовать из одного из этих предположений; хотя и к этому невозможно прийти опираясь лишь на разум. Кто-то начнет с утверждения: «Я думаю, что люди должны быть равны перед законом.» Это мнение существует на уровне убеждения. И не более того. Литианская цивилизация так упорядочена, что приходится предположить что можно дойти до основополагающих заповедей христианства и всей Западной цивилизации Земли, при помощи одного лишь голого разума, хотя абсолютно очевидно, что это невозможно.

— Это аксиомы, — проворчал Кливер. — К такому не придешь и при помощи веры. До этого вообще не додумаешься. Это самоочевидно.

— Подобно аксиоме о том, что к данной прямой линии можно провести только одну параллельную прямую? Продолжай, Кливер, ты же физик; брось в меня камень и скажи, что это самоочевидно, что он твердый.

Это странно, — тихо сказал Мишель, — что хотя литианская культура фактически основана на аксиомах, литиане даже не имеют понятия об этом. Я не мог сформулировать свои сомнения прежде, Рамон, но меня тоже смутила бездоказательность многих их суждений. Посмотри, чего они достигли например в физике твердого тела. Эта наука является примером логического построения и аксиому о реальности материи получаешь когда доходишь до ее основ. Откуда они это знают? Как же логика ведет их к знанию? Если я скажу что атом это просто дырка-в дырке-через дырку, то где же здесь сможет вмешаться разум?

— Но это срабатывает, — сказал Кливер.

— Так же срабатывает наша физика твердого тела — но мы используем другие аксиомы, — сказал Мишель. — Не об этом речь. Что касается меня, то я не понимаю, на чем строятся такие грандиозные логические построения которые создаются литианами. Не похоже чтобы они на что-либо опирались.

— Это я вам объясню, — сказал Руиз-Санчес. — Вы не поверите, но, тем не менее, я расскажу, потому что я должен это сделать. Им помогают. Это простой ответ и, одновременно, полный ответ. Но сперва я хочу добавить еще кое-что о литианах.

— Полная физическая рекапитуляция происходит у них вне тела.

— Что это значит? — сказал Агронский.

— Знаете ли вы как растет человеческое дитя в материнском чреве? Все начинается с одноклеточного организма, который вырастает в простейшее существо, напоминающий гидру или простейшую медузу. В своем развитии оно очень быстро проходит через много других животных форм, включая рыбу, амфибию, рептилию, низшее млекопитающее и уже перед рождением, наконец принимает почти человеческий облик. Этот процесс биологи называют рекапитуляцией.

Считается, что эмбрион в ускоренном режиме проходит через различные стадии эволюции которую прошла жизнь от одноклеточного организма до человека. Между прочим, в процессе развития имеется стадия, когда у эмбриона есть жабры. Почти до самого конца пребывания плода в чреве у него есть хвост и иногда он остается и после рождения. Система кровообращения плода на одной из стадий развития соответствует системе кровообращения рептилии и если эмбрион не сможет благополучно пройти эту стадию, ребенок рождается с врожденным пороком сердца. И так далее.

— Понятно, сказал Агронский. — Я просто не понял термин.

— Итак, литиане, по мере развития, также проходят через такую череду метаморфоз, но развиваются они вне тела матери. Вся планета представляет собой одно гигантское материнское чрево. Самки литиан откладывают яйца в свою брюшную сумку а затем идут к морю где и дают жизнь своим детям. У них рождается не рептилия, а рыба. Некоторое время такая рыба живет в море, затем развивает рудиментарные легкие и выходит на берег. Попав при помощи приливов и отливов на отмель, легочная рыба копошась в грязи развивает рудиментарные ноги и учась переносить невзгоды жизни вне моря, становится амфибией. Постепенно ее конечности укрепляются и уверенее служат туловищу и она превращается в большое, похожее на лягушку существо, стаи которых мы иногда видим лунными ночами, когда они убегают от крокодилов.

Большинство переживает эти превращения. Они продолжают прыгать и в джунглях, где снова изменяются и превращаются в маленьких, похожих на кенгуру рептилий — мы часто вспугиваем их в зарослях. В конце концов, они вырастают, выходят из джунглей и селятся в городах как готовые к образованию молодые литиане. Но к этому времени они уже познали все ловушки этой планеты, кроме тех, что может им предложить их собственная цивилизация.

Мишель снова сцепил руки и взглянул на Руиза-Санчеса. — Но ведь это бесценное открытие! — сдерживая восторг сказал он. — Рамон, уже только это открытие оправдывает наше посещение Литии. Я не могу представить почему оно привело тебя к мысли о необходимости закрыть эту планету! Разумеется, твоя Церковь никак не может отрицать этого — в конце концов, ваши ученые признали рекапитуляцию человеческого эмбриона, как и геологические срезы которые демонстрируют протекание подобного процесса в более продолжительные отрезки времени.

— Нет, — сказал Руиз-Санчес, — мы сделали это лишь до известной степени. Как обычно, Церковь согласилась с фактами. Но, не прошло еще и десяти минут как ты сам предположил, что одни и те же факты одновременно подсказывают пути в совершенно разных направлениях. Церковь так же враждебна к теории эволюции — особенно к ее части о человеке — как и всегда была, и основывается в этом на убедительных доказательствах.

— Или на дурацком упрямстве, — сказал Кливер.

— Хорошо, Поль, взгляни на все с точки зрения Библии. Если мы допустим, что человек был создан Богом, то создал ли Он его совершенным? Я предполагаю, что Он создал его именно таким. Будет ли человек совершенен без пупка? Я не знаю, но я склоняюсь к мысли, что нет. Хотя первый человек, Адам, не был рожден женщиной — допустим и это — и таким образом действительно не нуждался в пупке. Тем не менее, без него он был бы несовершенен, и клянусь, он имел пупок.

— Что же это доказывает?

— То что геологические сведения, как и рекапитуляция не доказывают теорию эволюции. Если мы примем мою исходную аксиому, по которой мир создан Богом, то из нее абсолютно логично следует что он должен был дать Адаму пупок, Земле геологическую историю а эмбриону процесс рекапитуляции. О реальном прошлом эти явления никак не свидетельствуют — просто иначе они были бы несовершенными.

— Ого, — сказал Кливер. — А я был уверен, что это релятивистская теория Милна трудна для понимания.

— Да, любая цельная концепция при тщательном изучении углубляется и усложняется. Я не вижу причин почему моя вера в Бога, которую вы не можете постичь, более умозрительна, чем представление Майка об атоме как о дырке-внутри-дырки-через-дырку. Я подозреваю, что после продолжительных исследований, мы доберемся до тех частиц из которых состоит вселенная, и обнаружим, что на самом деле там ничего нет — просто Ничего которое перемещается Никуда в Не-Времени. В тот день, когда это произойдет, у меня останется Бог, а вы останетесь ни с чем — хотя ничем иным мы не будем различаться.

Но, между тем, то что мы обнаружили на Литии не вызывает сомнений. Теперь я наконец могу быть откровенным — планету и живущий на ней народ создал Верховный Враг. Эта гигантская западня поставлена на всех нас. Единственно что мы можем сделать, так это отвергнуть ее, сказать ей — Retro me, Sathanas.[123] Мы будем прокляты если станем как-нибудь сотрудничать с ней.

— Почему, Отец? — тихо сказал Мишель.

— Взгляни что нам дано, Майк. Раз — для поступка всегда достаточно рассудочного решения. Два — самоочевидное всегда реально. Три — добро не руководит их действиями. Четыре — честность и порядочность никак не связаны с хорошими поступками. Пять — хорошие поступки возможны без любви. Шесть — мир не нуждается во взаимопонимании. Семь — этика возможна без дурных альтернатив. Восемь — мораль может существовать без совести. Девять — но нужно ли продолжать дальше? Мы уже слышали все эти предложения раньше и мы знаем Кто делал эти предложения.

Кроме того, мы видели подобные свидетельства и ранее — например, сначала нам предлагалось поверить, что лошадь эволюционно произошла из эогипуса. Затем, открытие внутриутробного эволюционного развитие плода, которое должно было уничтожить веру в первородный грех, но, тем не менее, и эта попытка объединить человечество вокруг эволюционной теории провалилась. Оба аргумента были весьма коварны, но Церковь повергнуть нелегко, она основана на камне.

Теперь, на Литии, перед нами новое свидетельство, самое утонченное и в то же время самое откровенное из всех предыдущих. Это свидетельство совратит множество тех людей, которых невозможно было совратить другими способами и которым недостанет проницательности или жизненного опыта, чтобы понять что это свидетельство ложно. Создается впечатление, что уже сам масштаб демонстрации послужит неотразимым аргументом в пользу эволюции. Предполагается раз и навсегда разрешить сомнения, оттеснить в сторону Бога, разорвать цепи которые уже столько веков скрепляют камень Петра. С этого времени исчезнут сомнения — не будет больше Бога, останется лишь феноменология — и, конечно, за кулисами, в дыре, которая внутри дыры которая через дыру будет таиться само Великое Безбожие собственной персоной, которое из всех слов знает лишь слово Нет. Оно имеет много других имен, но мы знаем его главное имя. Вот что останется для нас.

Поль, Майк, Агронский, ко всему сказанному я могу добавить лишь одно человечество стоит на краю Преисподней. По милости Божьей мы все еще имеем возможность вернуться. Мы должны вернуться — и я уверен, что, это наш последний шанс.

Глава 9

Голосование закончилось и выбор был сделан. Комиссия попала в затруднительное положение и это означало, что проблема будет снова рассматриваться в высоких кабинетах на Земле, что будет означать консервацию Литии на много лет. Теперь, планета была уже фактически занесена в Перечень планет запрещенных к посещению.

Корабль прибыл на следующий день. Команда не очень удивилась обнаружив, что две противостоящие друг другу группировки Комиссии едва разговаривают друг с другом. Так часто случалось.

Четверо членов Комиссии почти в полной тишине привели после себя в порядок дом в котором их поселили литиане. Укладывая голубую книгу с золотым тиснением, Руиз-Санчес глянул на нее лишь уголком глаза, но даже боковым зрением он не смог сдержаться и прочел ее заглавие:

ПОМИНКИ ПО ФИННЕГАНУ

Джеймс Джойс

Ему показалось, что его самого сброшюровали, переплели и упаковали искалеченный человеческий текст готовый для толкования и обсуждения новыми поколениями иезуитов.

Он вынес вердикт, который счел необходимым вынести. Но он знал, что это решение не было окончательным даже для него самого, и, конечно, не для ООН, не говоря уже о Церкви. Тем не менее, его решение будет заковыристым вопросом для дискуссии еще не родившихся членов его Ордена:

Правильно ли Отец Руиз-Санчес истолковал Священное Писание и если так, то следует ли его решение из него?

— Пора идти, Отец. До отлета осталось совсем немного.

— Все готово, Майк.

Нужно было немного пройти до открытого места, туда, где стояла могучая игла корабля готового к тому, чтобы через хитросплетения маршрутов глубокого космоса принести их к сияющему над Перу солнцу. Багаж загрузили спокойно и без задержки. Там были образцы животного мира планеты, фотопленки, разнообразные доклады, записи, коробки с геологическими образцами, вивариумы, аквариумы, образцы биологических культур, гербарии, куски руд, законсервированные в неоне литианские манускрипты — все это при помощи кранов было аккуратно погружено на борт корабля.

Первым к шлюзу поднялся Агронский, за ним последовал Мишель. Кливер в последний момент укладывал какие-то принадлежности которые, как оказалось, требовали осторожного, чуть ли не почтительного обращения которого нельзя было ожидать от бесчувственных кранов. Руиз-Санчес воспользовался этой короткой задержкой и решил еще раз пройтись до опушки.

Он сразу же увидел Чтексу. Литианин стоял у самой тропинки по которой земляне пришли к кораблю из города. Он что-то принес с собой.

Кливер тихо выругался и начал перекладывать вещи. Руиз-Санчес поднял руку. Чтекса тут же поспешил к кораблю.

— Я желаю вам счастливого пути, — сказал литианин, — куда бы вам ни пришлось лететь. Я желаю также, чтобы ваш путь привел вас когда-нибудь снова на эту планету. Я принес тебе дар, который я приготовил для тебя, если сейчас подходящий для этого момент.

Кливер выпрямился и подозрительно рассматривал литианина. Так как он не понимал его слова, он не мог ни к чему придраться — он лишь стоял и буквально излучал неприязнь.

— Спасибо, — сказал Руиз-Санчес. Это дитя Дьявола делало его несчастным, мучительно обвиняло в неправоте. Как мог Чтекса догадаться?

Литианин протягивал ему запечатанную сверху маленькую вазу, с двумя едва оттопыривающимися ручками. Она была изготовлена из сверкающего фарфора, под эмалью все еще не затих формировавший вазу огонь — ваза переливалась, приходила в движение от длинных колеблющихся фестонов и радужных завитков, а ее форма заставила бы любого древнегреческого горшечника со стыдом отречься от своего ремесла. Она была так прекрасна, что было невозможно найти ей практическое применение. Конечно невозможно было сложить в нее недоеденную пищу и поставить в холодильник. Кроме того она заняла бы там слишком много места.

— Это мой дар, — сказал Чтекса. — Это самый лучший контейнер который можно найти в Ксоредешч Гтоне, материал из которого он изготовлен содержит включения всех найденных на Литии элементов, даже железа и при этом, как видишь, он показывает цвета любого оттенка эмоции или мысли. На Земле он много расскажет землянам о Литии.

Мы не сможем подвергнуть ее анализу, — сказал Руиз-Санчес. Она слишком совершенна, чтобы разбить ее, слишком совершенна даже чтобы открыть ее.

— Как, но мы хотим, чтобы вы открыли ее, — сказал Чтекса. — Потому что она содержит наш другой дар.

— Другой дар?

— Да, более важный. Оплодотворенное живое яйцо нашего вида. Возьми его с собой. К тому времени как ты достигнешь Земли, дитя будет готово вылупиться и сможет вырасти в твоем странном и замечательном мире. Этот контейнер это подарок от нас всех, но дитя внутри — от меня, потому что это мой ребенок.

Руиз-Санчес дрожащими руками взял вазу, как будто ожидая, что она взорвется. Покоренный огонь содрогался в его руках.

— До свидания, — сказал Чтекса. Он повернулся и ушел прочь, к тропинке. Прикрывая глаза от солнца, Кливер смотрел ему вслед.

— Ну и что из этого? — сказал физик. Лучшим подарком для тебя было бы если бы эта Гадюка вручила на блюде свою голову. А так, это оказался лишь горшок.

Руиз-Санчес не ответил. Он не мог говорить даже с самим собой. Он повернулся и, крепко придерживая вазу под мышкой, начал карабкаться вверх к шлюзу. Он еще поднимался, когда над ним быстро пролетела тень — стрела крана погрузила в грузовой отсек корабля последнюю корзину Кливера.

Он стоял в шлюзе и прислушивался к усиливающемуся завыванию судовых генераторов. Из дверей ему под ноги упал луч света, отбрасывая на палубу тень. Через мгновение все закрыла вторая тень — тень Кливера. Потом свет померк стало темно.

Дверь шлюза захлопнулась.

РАССКАЗЫ

Знак с небес

«И корабль с восемью парусами

И пятьюдесятью пушками

Исчез вместе со мной…»

Дженни-пират: «Трехгрошовая опера»

1

Карл Уэйд медленно приходил в сознание, ощущая тупую боль в голове, как после приема снотворного — что, учитывая обстоятельства, не исключалось. Он сразу вспомнил, что был одним из людей, изъявивших желание подняться на борт чужого космического корабля, неподвижно висевшего над Сан-Франциско в течение последнего месяца. «Волонтером-дилетантом», как оскорбительно назвал его один из сотрудников Пентагона. И весьма вероятно, что чужаки накачали его лекарствами, поскольку для них он являлся всего лишь подопытным экземпляром, к тому же, возможно, опасным….

Но что-то в этом предположении не сходилось. Он почему-то не мог сосредоточиться. Насколько он припоминал, он вообще не поднимался на корабль. Вечером перед тем, как его должны были включить в группу добровольцев, он, чтобы отметить приближающуюся мученическую гибель — как он сам любил об этом думать — и несколько приятелей из местного Общества Хоббитов, включая новенькую девушку, поднялись на велосипедах на Телеграф-хилл, намереваясь взглянуть на огромный корабль. Но тот по-прежнему висел без огней, без движения, без каких-либо признаков активности, кроме слабого лунного свечения, как было все время с его первого внезапного появления в небе над Беркли — он реагировал только на ответы на свои собственные радиограммы, только на ответы, и никогда на вопросы — и скоро всем надоел.

А что потом? Отправились они куда-нибудь, чтобы напиться? Удалось ему добраться до постели, и теперь он страдает от очередного похмелья? Или он находится в камере за уличную драку?

Ни одно из этих предположений не вызвало отголосков в его памяти, не считая старых; а настойчивое подозрение, что он все-таки находится на космическом корабле, пугало его, не давая открыть глаза. Надо же было настолько сбрендить, чтобы записаться в добровольцы, подумал он, и уж совсем чокнулись эти пентагоновцы, выбрав его из всех остальных, помешанных на космосе и летающих тарелках.

Легкий звон, приглушенный, металлический, привлек его внимание. Он не мог определить его природу, но почему-то возникла мысль о хирургии. Это соответствовало стоявшей вокруг тишине, чистому прохладному воздуху и несмятой, тоже, без сомнения, чистой койке, на которой он, судя по всему, лежал. Он находился не в тюрьме, и не на хате у кого-то из своих знакомых. С другой стороны, он не чувствовал себя достаточно больным, чтобы оказаться в больничной палате, просто слегка одуревшим. Изолятор в колледже? Нет, чушь, его выгнали из колледжа в прошлом году.

Короче, он д_о_л_ж_е_н находиться на корабле, просто потому, что сегодня должен быть день после вчерашнего. От этой мысли глаза его закрылись еще плотнее. Через мгновение дальнейшие размышления были прерваны незнакомым женским голосом, одновременно приятно сексуальным и неприятно хладнокровным, но явно человеческим. Голос произнес:

— Я вижу вы дали нам его язык, а не наоборот.

— Это давит… исключает… избегает… устраняет необходимость остальным на борту следить за тем, что они говорят, — ответил мужской голос. — О, мне действительно пришлось порыться в поисках этого слова. У него словарный запор, а не запас; слова он знает, но ненавидит их.

— Это тоже к лучшему, — ответил женский голос. — Раз он сам не может точно обращаться к себе, не так важно, что ему скажем м_ы. Но что он прикидывается, Бранд? Он явно очнулся.

В ответ на это Карл открыл глаза и рот, чтобы с негодованием возразить, что он не прикидывается, понял свою ошибку, попытался их снова закрыть, но вместо этого лишь глотал ртом воздух и таращился.

Он не видел женщины, но мужчина по имени Бранд склонился прямо над ним, глядя ему в лицо. Бранд походил на робота — нет; вспомнив презрительное замечание Бранда о его словарном запасе, Карл поправился: он походил на прекрасную серебряную статую, на серебряную копию Талоса, Бронзового Человека — вот удивился бы факультетский куратор Карла, узнай он, как быстро Карл это придумал! Металл ярко сверкал в голубом освещении похожей на операционную комнаты, но он не походил на листовой металл. Он вообще не выглядел твердым. Когда Бранд шевелился, металл, будто кожа, изгибался, обрисовывая движение мышц под ним.

Но почему-то, Карл голову готов был дать на отсечение, что это не кожа, а какая-то одежда. Из металлических глазных щелей смотрели карие человеческие глаза, и Карл даже различал тонкую паутинку кровеносных сосудов в их белках. Также, когда Бранд говорил, во рту была видна обычная слизистая оболочка — черная, как у вороны, а не красная, но явно не металлическая. С другой стороны, и это смущало Карла, рот, будучи закрыт, исчезал полностью, то же происходило и с глазами при моргании; металл сливался так же быстро, как расходился.

— Вот так-то лучше, — сказал человек. — Проверь его реакции, Лавель. Он еще выглядит немного накачавшимся. Проклятый язык.

Он отвернулся, и в поле зрения без всякой спешки появилась женщина ее имя несомненно прозвучало как Лавель. Она тоже была металлической, но из черного металла, а глаза серо-зеленые. Оболочка чрезвычайно походила на кожу, но увидев ее, Карл проникся еще большей уверенностью, что это либо одежда, либо телесная маска. Спустя мгновение он заметил, что либо у нее нет волос, либо покрытие ее черепа — или как еще это назвать — обтягивало его очень плотно, глядя на мужчину, он об этом на задумался.

Она пощупала пульс Карла, затем профессионально заглянула под верхние веки.

— Легкая дурь, вот и все, — сказала она, поразив Карла сверкнувшим розовым языком. Но впрочем, это удивило его меньше, чем говоривший Бранд, поскольку розовый рот в черном лице больше соответствовал его опыту, чем какой угодно рот в серебряном лице. — Его можно отправлять в клетки хоть сейчас.

Клетки?

— Сначала демонстрация, — рассеянно бросил Бранд, находившийся теперь вне поля зрения.

Карл попробовал слегка повернуть голову и обнаружил, что его головная боль представляет собой всего лишь слабую боль в одном ухе, непонятно откуда взявшуюся. Это движение также показало ему размеры комнаты, которая не превышала обычной жилой комнаты — примерно двенадцать на тринадцать футов — и была выкрашена в почти белый цвет. Кое-где стояли какие-то электронные приборы, но не больше, чем Карл видел на хатах у некоторых знакомых хай-фай фэнов, и на его взгляд, немногим более интересные. В углу виднелась складная койка, очевидно такая же, как та, которую сейчас занимал он. Над овальной металлической дверью — единственным, что соответствовало образу корабля — находился циферблат, большого барометра или часов, но цифр с того места, где он лежал, разобрать было нельзя, они были слишком малы и слишком близко расположены.

Вновь появился Бранд. Спустя мгновение блестящая черная женщина по имени Лавель встала в нескольких футах позади него и слева.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Бранд Карлу. — Ты можешь догадаться, просто по нашему виду, что тебе не стоит на нас кидаться… нападать на нас. Ты врубаешься… ты это понимаешь?

— Ясное дело, — согласился Карл, с несколько большей готовностью, чем намеревался. Не очень здорово для первого слова.

— Ну, ладно. — Бранд положил руки ему на бедра, чуть ниже пояса, и как будто слегка напрягся. — Но в этом заложено гораздо больше, чем ты поймешь сейчас. Смотри внимательно.

Мгновенно, серебряный человек и Лавель поменялись местами. Все произошло так неожиданно и без всяких промежуточных стадий, что в первую секунду Карл даже не заметил того, что ему показали. Ни один из двух металлических людей даже не шелохнулся. Просто каждый из них стоял там, где раньше стоял другой.

— А теперь… — сказал Бранд.

Моментально, он оказался на прежнем месте, а поблескивающая черная женщина — ух, какой сексуальный прикид! — стояла далеко у овальной двери. И вновь, ни шепота, ни намека, ни малейшего движения в комнате.

— И еще раз…

На этот раз результат был намного более ошарашивающим. Казалось, что металлические чужаки переместились, но через секунду Карл сообразил, что переместились не они, а _о_н. Перемена оказалась такой резкой, что ему на мгновение показалось, что они — все трое — находятся в другой комнате; даже стрелки на циферблате казались другими. Но на самом деле, произошло всего лишь то, что он теперь находился на другой койке.

Эта перемена разрушила гипотезу, которую он только-только начал строить: что металлическая кожа или костюмы дают возможность Бранду и Лавель меняться местами или перепрыгивать куда угодно, с помощью какой-то телепортации. Если дело обстоит так, то Карл мог бы просто стянуть один из этих блестящих костюмов, а потом, р_а_з! и…

…И без всякого костюма, черного или белого, он лежал на другой койке, погребенный под развалинами своей теории и чертовски напуганный. На экране электронно-лучевого осциллографа, находившегося теперь в его поле зрения, пульсировали извилистые кривые, не иначе, показывавшие с абсолютной точностью, до какой степени он напуган; он всегда подозревал, что подобные приборы могут читать его мысли. Это подозрение обратилось в ярость и унижение, когда Лавель взглянула на дисплей машины и рассмеялась понижающимся арпеджио, как колоратурное сопрано.

— Он выводит мораль, — сказала она.

— Возможно, — согласился серебряный человек. — Однако, на сегодня хватит. Пора перейти к следующему предмету. Теперь можешь встать.

Последняя фраза, как-будто, адресовалась Карлу. Он на мгновение замер, непроизвольно ожидая, что либо металлические люди, либо комната либо он сам — исчезнут, но поскольку совсем ничто не изменилось, он осторожно соскользнул на пол.

Взглянув на свои ноги, а затем переведя взгляд выше, насколько возможно, чтобы не показаться тщеславным, он обнаружил на себе те же стоптанные кроссовки и грязные джинсы, которые были на нем во время велосипедной поездки с толпой Хоббитов, разве что и одежда и сам он под ней, оказались тщательно выстиранными. Это открытие его оскорбило, но не очень сильно. Неужели между той экспедицией на Телеграф-хилл и нынешним кошмаром действительно н_е _б_ы_л_о других событий?

— Я нахожусь на корабле? — спросил он. Ему стоило труда произнести эту фразу.

— Разумеется, — сказал серебряный человек.

— Но я так и не присоединился к официальной партии — во всяком случае, мне кажется…

— Никто не поднимется на борт с официальной партией, Джек. Мы отобрали немногих на свой вкус из тех болтунов, которых назначили ваши люди. Остальным придется дожидаться всю жизнь.

— Тогда что мне…

— Слишком много ответов, — оборвала его Лавель.

— Неважно, — успокоил ее серебряный человек. — Скоро это не будет иметь значения, киска. Пойдемте, мистер… Уэйд?.. да; мы побеседуем с вами позже и тогда ответим на некоторые из ваших вопросов, если сочтем нужным. Лавель, останься здесь и приготовь все для нового живого экземпляра. И еще одно, мистер Уэйд: если в вас проснутся амбиции, имейте в виду…

Обтянутые металлической кожей люди поменялись местами, бесшумно, мгновенно, без всякой начальной или конечной стадии.

— …что мы действуем чуть быстрее вас, — закончил Бранд со своего нового места ровным голосом, но этот голос ударил в другое ухо Карла, как окончательное оскорбление. — Мы не нуждаемся в другом оружии. Врубился?

— А то, — сказал Карл. Да, последнее слово оказалось не многим лучше первого.

Человек в обтягивающем одеянии вывел его через овальную дверь.

2

Считавший себя нечувствительным ко всему, кроме собственных опасений, Карл удивился своему удивлению перед обширностью того, что они назвали «клетками». Его отсек этих «клеток» напомнил ему скорее номер-люкс, вернее его представление о таком номере — большая спальня на одного, гардеробная, ванная и нечто вроде кабинета с письменным столом, небольшим телеэкраном и оголовьем, напоминавшим помесь фена для сушки волос и шумозащитных наушников.

Сюда его в полном молчании привел серебряный человек. Они шли длинным коридором, где встретили других металлических людей, проходивших мимо безмолвно, с глазами лишенными всякого выражения, как у Маленькой Сиротки Энни. Однако, когда они пришли в клетку, Бранд стал приветлив, показал ему все оборудование, там имелся даже запас чистого белья, и наконец, усадил его за стол.

— Я еще поговорю с тобой, когда будет больше времени, — сказал серебряный человек. — В данный момент мы еще ведем набор пополнения. Если тебе понадобится еда, можешь заказать ее по тому телефону. Надеюсь, ты знаешь, что убежать невозможно. Если ты слиняешь из клетки, тебе некуда будет рвануть.

Бранд потянулся к столу и что-то нажал. Под ногами Карла круглая часть пола размером с пластмассовую тарелку для катания со снежных гор стала прозрачной, и Карл обнаружил, что смотрит на район Залива, от которого его отделяют миль десять или больше. Даже от небольшой высоты у него всегда кружилась голова; он вцепился в край стола и уже готов был брякнуться в обморок, когда пол вновь стал сплошным.

— Я хотел, чтобы ты увидел, — сказал Бранд, — что действительно находишься на борту нашего корабля. Кстати, если захочешь снова взглянуть туда, вот кнопка.

— Спасибо, — выдавил Карл, припоминая одну из своих самых вежливых шуток, — не благодарю.

— Как вам будет угодно. Хотите еще что-нибудь, прежде чем мы вновь встретимся?

— Ну… вы сказали, что доставляете сюда и других, ну, землян. Если бы вы могли доставить мою жену, я был бы?..

Ответ на этот вопрос представлял для Карла лишь чисто академический интерес. Они с Би разошлись больше года назад, после скандала из-за колледжа; и в целом все прошло безболезненно, поскольку они были достаточно цивилизованы, чтобы пожениться в первую очередь потому, что так принято, да и то немного случайно. Но было бы мило иметь здесь кого-то знакомого, хотя бы просто с нормальной розовой кожей.

Серебряный человек сказал:

— Увы. Ни один из других мужчин, которых мы собираемся принять на борт не знаком с тобой, или друг с другом. Мы стараемся придерживаться этого правила и в отношении женщин, чтобы избежать претензий и собственничества.

Он встал и направился к двери, имевшей обычную форму, а не овальную, как предыдущая. Он по-прежнему казался достаточно любезным, но у двери обернулся и добавил:

— Мы хотим, чтобы ты с самого начала понял, что тут, наверху, тебе никто не принадлежит — и ты не принадлежишь никому, кроме нас.

И с этими словами, в последнем безмолвном жесте высокомерия он канул в пустоту, оставив Карла пялиться остекленевшими глазами на неоткрывавшуюся дверь.

Конечно, никакой запрет не мог помешать Карлу, да и кому угодно с уровнем развития, превышающим нематоду, думать о побеге; и Карл, поскольку его выбрали в качестве одного из волонтеров-дилетантов для посещения космического корабля, видимо потому, что он иногда думал или читал о космических кораблях, считал, что он в состоянии придумать какой-то план если конечно на пару минут перестанет нервничать. Чтобы собраться с мыслями, он разделся, влез в казенную пижаму — впервые за десять лет он надел подобный наряд — и заказал (по телефону на столе) бутылку мускателя, которая незамедлительно появилась из отверстия в центре стола. Чтобы проверить доброжелательность корабля, он заказал еще пять сортов напитков и получил их все, некоторые из них он, гордясь своим самообладанием, вылил в туалет.

Затем он подумал — рассеянно смешивая роскошный коктейль, бурбон с имбирной; звякание льда почему-то успокаивало — какого черта пентагоновцы из стольких претендентов выбрали в качестве «волонтера-дилетанта» и_м_е_н_н_о его? Чужой корабль попросил образцы людей, чтобы взять к своей далекой звезде, и хотел, чтобы один из них был человеком, не имеющим абсолютно никакой специальности — во всяком случае специальности, которую корабль хотел бы указать. Пентагон подобрал своих специалистов, которым, наверняка, было приказано стать «добровольцами»; но «волонтер-дилетант» дело другое.

Как и все остальные, Карл не сомневался, что на самом деле Пентагон хотел бы иметь «волонтером-дилетантом» самого профессионального из всех профессиональных шпионов, не какого-нибудь Джеймса Бонда, а нечто вроде Лимаса, человека, который мог сойти за кого-угодно; но оказалось иначе. Пентагон утвердил Карла, бездельника, не имеющего средств к существованию и выгнанного из колледжа, который верил в чудеса и космические корабли, но — посмотрим правде в лицо, монстры и джентльмены — вряд ли представлял особый интерес как для чужаков, так и для людей, в равной мере.

Почему, к примеру, «волонтером-дилетантом», необходимым чужакам, не мог оказаться какой-нибудь бэрчист, Черный мусульманин, коммунист или ротарианец — короче, какой-нибудь фанатик, считающий что имеет дело с р_е_а_л_ь_н_ы_м миром — а не юноша, помешанный только на воображаемых существах, зовущихся хоббитами? Даже обычный поклонник научной фантастики подошел бы лучше; почему человек, увлекающийся книгами о рыцарях и колдунах, должен ломать голову, как выбраться из классического заточения на космическом корабле?

Понемногу он начал чувствовать — болезненно и только краешком — что этому есть объяснение. Он встал, начал расхаживать повсюду, и оказался в спальне. Попав туда, он нервно присел на кровать.

Тут же погас свет. Решив, что он нечаянно сел на выключатель, он снова встал; но темнота не исчезла.

Неужели металлические люди опять читают его мысли — и пытаются помешать ему думать дальше? Неплохой способ. Он устал, да и вообще отвык думать. Ладно, можно лечь и притвориться спящим. Может быть это их….

Вспыхнул свет.

Хотя он был абсолютно уверен, что не засыпал, он чувствовал себя отдохнувшим. Он вспомнил, что когда взглянул в дырку под столом, вокруг Залива зажигались фонари. Стиснув зубы и сглотнув, чтобы подавить ожидаемую тошноту, он подошел к столу и дотронулся до кнопки.

К счастью, одного взгляда хватило. На Земле стояло утро. Ночь прошла.

А что за мысль он упустил? Он не мог вспомнить. Корабль его перехитрил — легко, будто щелкнув выключателем.

3

Он заказал завтрак; корабль выполнил заказ. Он заметил, что бутылки и стаканы убраны. И оскорбительная деталь, корабль вновь вымыл его, хотя он ванну не заказывал. Он смирился с этим, поскольку не видел преимуществ разгуливать тут грязным; это произвело бы так же мало впечатления, как хождение с плакатом вокруг этой дырки. Бритвы он не обнаружил; очевидно корабль не имел ничего против бороды.

Затем он поискал сигареты, не нашел, и наконец, начал понемногу заводиться, что было несложно, учитывая его положение, но почему-то не доставляло обычного удовлетворения. «Я им покажу» думал он, но что он покажет? Они выглядели неуязвимыми — а кроме того, он понятия не имел, зачем он им нужен; все официальные версии лопнули, а замены никто не представил.

Может приударить за Лавель? Но как до нее добраться. Карл ничего не знал о сексуальных табу этих людей; возможно, им вообще не до того, как большинству земных людей, находящихся в рейсе. А кроме того, девчонка казалась совершенно недоступной. Но зато, вот был бы прикол ее трахнуть.

У него заболел живот, и он встал, чтобы пройтись. Проблема в том, что ему нечем произвести впечатление на Лавель, кроме своего сложения, но Бранд был сложен ничуть не хуже. Его энциклопедические знания привычек хоббитов вряд ли кого здесь потрясут и умение спеть «Фоллаут-блюз» в двух разных тональностях тоже. Черт побери, они не оставили ему ничего, с чем можно р_а_б_о_т_а_т_ь! Так нечестно.

Вспомнив вдруг о вчерашних напитках, он остановился у стола и попытался попросить сигареты. Они мгновенно материализовались. Слава богу, чужаки хоть не были пуританами — это обнадеживало. Только ему не нужна податливая Лавель; это никому ничего не докажет, и в первую очередь ему самому. В потаскушках особого кайфа нет.

Но если ему дают выпивку и курево, ему могут позволить и пошастать по округе. Может тут найдется кто-то еще, с кем можно развлечься, или другой пленник, который его в чем-то просветит. Почему-то мысль о выходе из клетки вызвала панику, но он подавил ее, представив, что корабль всего лишь обычный отель, и попробовал открыть дверь.

Она открылась легко, как дверь в туалет. Он задержался на пороге, прислушиваясь, но не услышал абсолютно ничего, кроме ожидаемого гудения механизмов. Теперь вопрос, предположим, дверь открылась случайно, разрешено ли ему шастать по кораблю? Но это их проблема, не его; у них нет оснований ожидать, что он будет подчиняться их правилам. Кроме того, как говаривал Бак Роджерс в подобных обстоятельствах, есть только один способ узнать.

Выбирать направление не приходилось, оба конца коридора были одинаково неизвестны. Двигаясь почти бесшумно — единственное настоящее достоинство кроссовок — он мягко проскользнул мимо ряда дверей, ничем не отличавшихся от его собственной, все они были закрыты, и не было смысла гадать, кто или что находится за ними. Однако скоро он заметил, что коридор плавно поворачивает вправо, и повернув, Карл оказался на краю парка.

В изумлении он отпрянул, затем, крадучись, двинулся вперед с еще большей осторожностью. Уклон вел в обширное пространство, длинный куполообразный зал овальной формы длиной, наверно, с десять городских кварталов, а шириной в два в том самом широком месте, куда выходил проем коридора. Высота в середине составляла этажей десять, а пол был покрыт травой и кустарником. Зал окаймляли маленькие одинаковые внутренние дворики — один из которых, сообразил Карл, совершенно не удивившись, как во сне, должен был граничить с его собственной клеткой. Все это неприятно напомнило ему один из тех современных зоопарков, где животным позволяют бродить, пользуясь иллюзорной свободой, в «экологической декорации», окруженной непроходимым рвом.

В то время как он разглядывал парк, послышался длинный идущий ниоткуда вздох, похожий на шепот металлических листьев, и двери в глубине двориков открылись. Медленно начали выходить люди — розовые люди, не металлические. Карл почувствовал досаду и разочарование; останься он в своей клетке, его сейчас автоматически выпустили бы в парк, и ему не пришлось бы нервно и бессмысленно красться по коридору.

Но все равно, как он и рассчитывал, он отыскал собратьев-пленников, и безопаснее находиться там внизу, чем здесь наверху. Он вприпрыжку помчался вниз.

Пологий пандус, по которому он бежал, проходил между двумя двориками. Один из них занимала девушка, сидевшая в совершенно обычном складном кресле и читавшая. Он свернул, сбавляя скорость.

— Эй, там, привет! — окликнул он ее.

Она подняла взгляд, вежливо улыбнулась, но вовсе не выразила, как он мог бы ожидать, удовольствия при виде другого заключенного. Она была миниатюрной, изящной и смуглой, с высокими скулами и черными волосами видимо латиноамериканская индианка, но без застенчивости, на которую Карл обычно рассчитывал, общаясь с девушками такого типа.

— Привет, — ответила она. — За что тебя взяли?

Это он понял; обычный вопрос в тюряге.

— Я должен быть местным поклонником фантастики, — сказал он, в необычном для себя приступе скромности. — Во всяком случае, я понял так. Меня зовут Карл Уэйд. А вы специалист?

— Я Джанетт Хилберт. Я метеоролог. Но что касается причины моего нахождения здесь, она явно вымышленная — тут столько же погоды, как в ангаре для цеппелина. Очевидно, та же история со всеми нами.

— Сколько вы уже здесь?

— Я полагаю, недели две. Не могу поклясться в этом.

— Так долго? Меня сцапали только этой ночью.

— Не будь так уверен, — сказала Джанетт. — Время тут странная штука. Эти металлические люди, похоже, прыгают в нем взад-вперед — или же могут что угодно делать с твоей памятью.

Карл вспомнил перемену на циферблате часов, когда Бранд и Лавель демонстрировали ему свои способности. Несмотря на эту деталь, ему и в голову не приходило, что здесь может быть замешано скорее время, чем пространство. Он пожалел, что мало читал Хаббарда — что-то насчет переноса «тэта-вектора» от одной магнитоэлектростатической сущности к другой — нет, он не мог припомнить идею, впрочем, она никогда не казалась ему понятной. Коржибский? Мадам Блаватская? К черту все это. Он сказал:

— Как ты попала на борт?

— Неожиданно. Меня взяли прямо из моей квартиры на следующий день после того, как НАСА включило меня в список добровольцев. Очнулась здесь, в электроэнцефалографической лаборатории, где снимали характеристики моего мозга.

— Я тоже. Ну и ну. Был между этим период оглушенности?

— Нет, но это ничего не доказывает. — Она пристально, не спеша, оглядела его, причем не особенно одобрительно. — Поклонники фантастики всегда так одеваются?

Он вдруг испытал радость, что его джинсы и рубашка, по крайней мере, чисты, хоть и помимо его воли. — Рабочая одежда, — объяснил он.

— О, а что за работа?

— Фотография, — бросил он, скрывая секундное замешательство за одной из своих самых обаятельных улыбок. Обычно эта выдумка срабатывала: большинство девушек мечтают попозировать. — Но они не захватили сюда мои камеры и прочее барахло, так что, пожалуй, я тут так же бесполезен, как и вы.

— О, — сказала она, вставая, — я не думаю, что я так уж бесполезна. Я не захватила свой барометр, но голова-то по-прежнему при мне.

Бросив книгу в кресло, она повернулась и ушла в клетку, двигаясь в своем простом платье, как гибкая тростинка.

— Эй, Джанетт… я не хотел… просто…

Изнутри донесся ее голос:

— Через час двери опять закрывают.

И как бы в насмешку, дверь за ней закрылась, одна из всех.

От нечего делать он шагнул во дворик и взял в руки ее книгу. Она называлась «Планирование эксперимента», некоего сэра Рональда Фишера, и первая фраза, на которую наткнулся Карл, гласила: «Действительно, можно утверждать, что вероятность того, что искомое математическое ожидание данной выборки не превышает некоторого заданного предела, в точности равна P, а именно Pr (u x + ts) = P, для всех значений P, где t заранее известно (и табулировано в функции P и N).» Карл торопливо бросил тонкую книжку. Интересно, лениво подумал он, Джанетт захватила книгу с собой, или ее предоставил корабль, но тут же выбросил эту мысль из головы. Начинало казаться, что все девчонки, с которыми он встречался на корабле, рождены для того, чтобы испортить ему настроение.

Огорченный собственной незначительностью он вспомнил предостережение девушки и быстро обернулся к проходу, по которому пришел сюда. Проход уже был закрыт. Неужели он отрезан? В парке внизу находились люди, с которыми он не прочь был бы поговорить — но конечно, не сейчас. Он помчался по эспланаде.

Он отыскал свою клетку почти интуитивно и вбежал туда буквально за пять минут до того, как дверь во дворик задвинулась. Теперь ему было о чем подумать, но он не решался к этому приступить, не только потому, что эти размышления вызывали тягостное чувство, но и потому, что несмотря на теории Джанетт насчет времени и памяти, он по-прежнему опасался, что Лавель и ее приятель могут читать его мысли. В конце концов, опыт пока что подтверждал все три теории.

А как насчет д_р_у_г_о_й двери? Ему все больше начинало казаться, что она для него не предназначалась. Ему сказали, что он не может покидать клетку, и доступ в парк на один час был всего лишь доступом в клетку большего размера, а не разрешением слоняться повсюду. Наверняка, наружная дверь оказалась незапертой случайно. А если так, и если она до сих пор открыта, он еще может ей как-то воспользоваться….

Он застыл, ожидая, что чужаки, читающие его мысли, сейчас перебросят его в другой день. Но ничего не случилось. Наверно, они могли читать мысли, но не делали этого в данный момент. Не могут же они читать мысли каждого весь день напролет; они пришельцы, и очень могущественные, но во многих важных аспектах они явно похожи на людей. Ну ладно. Попробуем наружную дверь еще раз. Ему ужасно не хотелось этого делать, но ситуация начинала его бесить, а заменить мужество он мог только яростью.

И в конце концов, что ему сделают, если поймают, вышвырнут отсюда? Ну их к черту. Вперед.

И снова дверь с готовностью открылась.

4

Коридор был пуст, как всегда; пандус, ведущий в парк уже закрыт. Он двинулся дальше по длинному, плавно поворачивающему коридору, явно огибавшему парк и расположенные вокруг него клетки. Один раз он остановился и приложил ухо к одной из дверей. Он ничего не услышал, но заметил кружок с тремя отверстиями, похожий на схематическое изображение кегельбанного шара, как раз в том месте, где у обычной двери располагался бы замок для кого-то ростом с Бранда.

Это заставило его задуматься. Он, крадучись, двинулся дальше. Значит металлическим людям нужны ручки и замки! То есть, они не могли прыгать в пространстве так уж чудесно, а только хотели заставить вас думать, что они это могут. В чем бы ни заключался трюк, это не телепортация и не перемещение во времени. Это просто иллюзия, или что-то иное, связанное с сознанием, как и подозревали Карл и Джанетт: стирание памяти или чтение мыслей. Но что именно?

Он прошел примерно с милю, когда эллиптический коридор сделал поворот и начал расширяться. Освещение тоже изменилось: свет казался ярче и естественнее. Он входил в какую-то другую зону, но почему-то не стал останавливаться, чтобы осмотреться — отметил только, что внутренний изгиб коридора остался справа, но это ни о чем не говорило — он чувствовал, что приближается к передней части корабля.

Вскоре после того, как он заметил эту перемену, перед ним предстало ответвление: узкая невысокая металлическая лестница, ведущая к подвесному мостику вдоль левой стены. Он инстинктивно свернул — перед лицом неизвестности нужно прятаться и подглядывать исподтишка!

По мере того, как он шел по изгибающемуся наружу мостику, пространство перед ним становилось все обширнее, и через несколько минут он увидел, что не ошибся, предположив, что идет к носу корабля. Мостик уходил наверх и огибал большое помещение, имеющее форму веера, открытого с этого конца, и заканчивающееся огромным панорамным окном, сквозь которое на бесчисленные приборы лился дневной свет. В правой части комнаты располагался отдельный небольшой пульт управления, с тремя группами кнопок, размещенных в виде трех овалов, а над всем этим высился большой циферблат, похожий на тот, что Карл заметил, впервые очнувшись в электроэнцефалографической лаборатории корабля. Сходство с кабиной пилота реактивного авиалайнера не давало возможности усомниться: это была корабельная рубка.

Но его взору предстало нечто более важное. Бранд — или кто-то очень на него похожий — сидел перед главным пультом управления в одном из двух массивных вращающихся кресел, его серебряная кожа отбрасывала падающий из окна свет маленькими зайчиками на стены по обе стороны от него. Время от времени он наклонялся и что-то нажимал, но в основном, он, похоже, сейчас не был перегружен работой. У Карла возникло впечатление, только усиливаемое редкими движениями, что он чего-то ждет — как кошка, следящая за резиновой мышкой.

Интересно, подумал Карл, как давно он тут находится. Судя по освещению, заканчивалось утро, или начинался день — угадать было невозможно, а разобраться в чужих часах Карл не мог.

Движение справа привлекло внимание обоих мужчин. Это появилась черная металлическая женщина: Лавель. Тут уж Карл не сомневался ни капельки, в свое время он рассмотрел ее куда лучше, чем ее приятеля. Подняв в приветствии руку, она подошла и уселась в другое кресло, и парочка начала тихую беседу, иногда прерываемую негромким смехом, от которого Карлу почему-то становилось не по себе, он не пытался анализировать почему. Хотя он мог разобрать часто повторяющиеся последовательности звуков, а иногда и целую фразу, но язык не был английским, испанским или французским, а он мог узнать только эти языки; он был достаточно плавным, в отличие от германских или славянских языков. Несомненно, корабельный язык, подумал Карл.

Их тени на палубе постепенно становились длиннее, значит перевалило за полдень. Эти две прогулки по коридору заняли больше времени, чем он предполагал. Он уже начинал чувствовать голод, когда произошло нечто, заставившее его напрочь забыть о своем желудке.

По мере разговора голоса металлических людей становились все тише и чуть более хриплыми. Вдруг Бранд наклонился вперед и вновь коснулся пульта, и мгновенно, как распускаются цветы при покадровой съемке, металлические костюмы — ага, это все-таки к_о_с_т_ю_м_ы! — раскрылись и будто растворились в креслах, оставив их обоих абсолютно обнаженными.

Вот с_е_й_ч_а_с бы на них наброситься, но Карл был совершенно уверен, что ему не справиться с обоими. Вместо этого он просто наблюдал, благодарный за место в ложе. Что-то в девушке тревожило его, помимо наготы, и вскоре Карл понял, что именно. Если не считать отсутствия волос, она очень походила на самую первую девушку, с которой он провел время, прикинувшись фотографом, это сходство усиливалось ее позой в кресле.

Очевидно, эта поза подействовала и на Бранда тоже. Мягким движением он встал, и взяв девушку за руку, заставил встать и ее. Она, не сопротивляясь, прильнула к нему, но через мгновение со смехом вырвалась и указала на меньший пульт управления, тот, что с часами. Бранд раздраженно бросил что-то, усмехаясь, направился к пульту и…

…В помещении было темно и пусто. В изумлении моргая, Карл попробовал пошевелиться и обнаружил, что его мышцы затекли, будто он пролежал на металлическом карнизе в одной позе всю ночь.

Похоже, в руках у него теперь был ключ к разгадке.

Он начал разминать затекшее тело, начиная с пальцев рук и ног, одновременно оглядывая рубку. В помещении стояла не абсолютная темнота; на пультах управления поблескивало множество маленьких звездочек, а в огромное окно заглядывал очень бледный рассвет. Большая стрелка на циферблате часов переместилась на полные девяносто градусов.

Почувствовав, что он готов принять бой, если придется — не считая голода, с которым он ничего не мог поделать — Карл вернулся к лестнице и спустился в рубку, направляясь прямиком к меньшему из двух пультов. Теперь он нисколько не сомневался, что означали эти три овала кнопок. Если он и разбирался в каких-то диалогах, неважно на каком языке, так это в диалогах житейских. Ясно как день, что последние две фразы обнаженных металлических людей звучали примерно так:

ЛАВЕЛЬ: А вдруг кто-нибудь (мой муж, командир, доктор, босс) войдет?

БРАНД: О, черт, я (запру дверь, сниму телефонную трубку, выключу свет) сейчас!

Отключка.

Бранд сделал вот что: усыпил всех на борту. Без костюмов он и Лавель, несомненно, не были подвержены тому воздействию, которое он применил, и могли вволю наиграться в свои игры. Классный трюк; Карл был бы не прочь ему научиться — и он считал, что сейчас сделает это.

Поскольку сам Карл сейчас бодрствовал, ясно, что и другие пленники тоже не спят; возможно они освобождались автоматически по часам утром и также автоматически погружались в сон после ужина. Также не было сомнений, что воздействие на пленников не зависело от наличия на них металлических костюмов и_л_и нахождения их в клетках, ведь Карл отключился прямо на трапе, и о его присутствии почти наверняка не подозревали. Костюмы, по-видимому, служили командиру средством управления экипажем — а это означало, что Бранд (или Бранд и Лавель) хозяин этой лавочки, поскольку пульт был слишком могущественным средством, чтобы позволить кому попало баловаться с ним. Карл потер руки.

Один из этих трех овалов должен означать экипаж, другой клетки, а третий — ну, черт знает, кем управляют эти кнопки — может быть экипажем и пленниками одновременно. Но овал посредине состоял из наименьшего числа кнопок, так что, наверно, можно держать пари, что он управляет клетками. Но как это проверить?

Глубоко вдохнув, Карл методично нажал все кнопки до последней в левом овале. Ничего не произошло. Поскольку сам он сейчас не валялся на палубе без сознания, можно было предположить, что экипаж вновь крепко спит — за неизбежным исключением тех, кто снял свои костюмы, любовников, например.

Теперь к тому овалу, где кнопок меньше. Стараясь напоминать себе, что теперь в его распоряжении куча времени, Карл, до боли напрягая память и считая на пальцах, прикинул, где находится кнопка, соответствующая его клетке. Затем, начиная с кнопки через одну от нее, он вновь прошелся по всему кругу и остановился за одну кнопку до той, которую считал своей.

Прошло немало времени, и сошло немало пота, прежде чем он заставил себя прикоснуться к этим кнопкам, но наконец, затаив дыхание, он нажал их обе одновременно, следя при этом за часами.

Он не упал, и стрелки часов не изменили положения.

Корабль принадлежал ему.

У Карла не было ни малейших сомнений, как им распорядиться. У него были миллионы старых счетов, которые следовало свести, и он собирался чертовски при этом повеселиться. Никакая сила на Земле не сможет его остановить, когда у него в руках такой инструмент.

Конечно, ему понадобится помощь: чтобы кто-то с ним вместе разобрался в пульте управления, кто-то с научным складом ума и техническими навыками, вроде Джанетт. Но помощника надо выбирать осторожно.

Мысль о Джанетт заставила его почувствовать себя мерзавцем, но это чувство почему-то доставило ему удовольствие. Она чересчур задавалась. В других клетках тоже могут оказаться женщины; а прерванная сцена вчерашнего вечера привела его в еще большее расстройство. Ну, ладно; сначала займемся женщинами, к старым счетам вернемся потом.

5

Утро было в разгаре, когда он вернулся в рубку, но прошло не так много времени, как он ожидал. Он начал с Джанетт. Пришлось разбираться, как работает тот замок с тремя дырками в ее двери.

Это оказалось совсем не простым делом. Он ковырялся с замком час, прежде чем тот неожиданно ушел внутрь под рукой и дверь открылась.

Женщин в клетках оказалось немного, но либо они от клетки к клетке становились все менее привлекательными, либо недавнее возбуждение и стресс отняли у него больше физических сил, чем он думал. Иначе, без сомнения, он смог бы запросто завершить свою программу, может даже пройтись по второму кругу. Ну ладно, времени у него полно. Сейчас ему нужна была помощь.

Первым делом следовало каким-то образом отключить часы. Это оказалось легко: красная клавиша под ними просто остановила их. Поскольку, очевидно, никто не входил в рубку за время его отсутствия, весь корабль теперь находился в постоянной коме.

Затем он отсчитал кнопку Джанетт и нажал ее. Это должно было разбудить девушку.

Джанетт уже оделась и смотрела на него с удивлением.

— Как тебе это удалось? — спросила она. — Что случилось с телефоном? Где еда? Ты сделал какую-нибудь глупость?

Он чуть не обругал ее, но сообразил, что не время затевать ссору, и вместо этого изобразил свою лучшую улыбку из серии «хозяин положения», как если бы только-только начинал ее обхаживать.

— Не совсем, — бросил он. — Но я взял на себя управление кораблем. Не возражаешь, если я войду?

— Управление кораблем? Но… ну, конечно, входи. Ты все равно уже вошел.

Он прошел вперед и уселся за ее стол. Она отпрянула от него, лишь чуть-чуть, но довольно явственно.

— Объясни, — потребовала она.

Он не стал этого делать, а изложил всю историю вкратце с самым честным и искренним видом, какой мог изобразить. Как он и ожидал, она стала задавать конкретные технические вопросы, от большинства из которых он уклонился, и ее манера превосходства постепенно сменилась сильным интересом.

Но все равно, стоило ему сделать малейшее движение, чтобы встать, она слегка отступала от него, по ее лицу пробегало выражение замешательства, но затем вновь исчезало, по мере того, как он сообщал ей новые подробности. Он, в свою очередь, недоумевал. Хотя навязанный кораблем сон ослабил ее реакцию — а на самом деле, Карл догадывался, сон только помог он был уверен, что утром она не проснулась ни на секунду, а следовательно, ей не в чем было его винить. Но, без сомнения, она знала, где-то в подсознании, что с ней ч_т_о_-_т_о произошло, и связывала это с Карлом. Что ж, может это, в конце концов, и к лучшему; надрезанный пирог черствеет быстро.

Когда он закончил, она с неохотой выдавила:

— Ты очень наблюдательный и быстро соображаешь.

— Не так уж быстро. У меня ушло на это все утро.

Вновь промелькнуло выражение замешательства. — Ты получил нужный ответ вовремя. Быстрее и не требуется. Ты разбудил кого-нибудь еще?

— Нет, только тебя. Я здесь никого не знаю, и я решил, что ты сможешь мне помочь. Кроме того, я не хотел, чтобы толпа вырвавшихся на свободу пленников носилась по кораблю, пиная экипаж и нажимая кнопки.

— Да-а-а. Вполне разумно. Должна сказать, ты меня удивляешь.

При этих словах Карл не мог сдержать ухмылки, но постарался придать ей застенчивый вид. — Ну, что, по-твоему, мы должны сейчас сделать?

— Следует разобраться в главном пульте управления. Посмотреть, сможем ли мы управлять кораблем без помощи кого-нибудь из экипажа — и сколько помощников из клеток нам для этого понадобится.

— Да, — сказала она, подумав. — Мне кажется, что главный пульт управления должен быть так же рационален, как пульт сна. И эти два человека — Бранд и Лавель — при необходимости могли оттуда управлять кораблем одни; в противном случае, угроза отключения остального экипажа не имела бы достаточного веса. Интересная же, должно быть, у них социальная система. Не нравятся они мне.

— Мне тоже, — с энтузиазмом согласился Карл. — Ненавижу людей, которые бьют своих слуг.

Брови Джанетт в удивлении поднялись. — Экипаж не может состоять из слуг. Они носят металлические костюмы — мощный инструмент в чьих угодно руках — и могут снимать их, когда заблагорассудится, если хотят уклониться от принудительного сна. Но по-видимому, они этого не делают. Они не могут быть слугами; скорее они покорные рабы, которые даже не помышляют изменить свой статус, разве что сменить хозяев. Но это не самая важная проблема.

— А какая самая важная?

— Почему эти кнопки заставляют спать н_а_с? Мы же не носим костюмов.

Поскольку именно эту загадку Карл очень хотел решить тайно и только для себя, он ужасно не хотел, чтобы Джанетт об этом думала; но так как у него не было ни малейших догадок на этот счет, он решил, по крайней мере, осторожно выяснить ее мнение, прежде чем пытаться отвлечь ее от этой мысли. Он спросил:

— Есть какие-нибудь соображения?

— В данный момент нет. Да… у тебя болела голова, когда ты впервые проснулся здесь?

— До сих пор болит, — сказал он, слегка похлопывая себя за ухом. — А что? Это что-нибудь означает?

— Вряд ли, мне нужно взглянуть на пульт, вот и все. Нужно внимательно его изучить.

— Конечно. Сюда.

Она изучала пульт очень тщательно, вызывая раздражение Карла. Он уже давно был уверен, что осмотрел все, что можно, а она снова и снова возвращалась к какой-то небольшой группе приборов, которую уже разглядывала раза три-четыре, и вновь изучала ее, будто видела впервые. Она не делилась своими выводами, лишь иногда выражая удивление или интерес; на его вопросы она отвечала одно и то же, «Я пока не знаю». Лишь один раз, после того, как она минут двадцать простояла, склонившись над панелью с движущимися магнитными лентами, Карл удостоился другого ответа, «Не заткнешься ли ты секунд на десять?»

Тем временем, солнце двигалось к полудню, и Карл начал болезненно чувствовать, что он ничего не ел со вчерашнего завтрака. Каждая лишняя минута без пищи усиливала его раздражение, снижала внимание и подтачивала терпение. Может девушка получала какие-то результаты, а может и нет, но он проникался все большей и большей уверенностью, что она его просто дурит. Она что, не понимает, кто здесь хозяин?

Может она думает, что ей удастся броситься к панели сна и отключить е_г_о? Пусть только попробует, он собьет ее с ног. Он старался не отходить далеко от панели; он был настороже.

Вдруг она выпрямилась и села в одно из массивных вращающихся кресел. Оно тут же начало сдирать с нее одежду. Хотя Карл ничего не рассказал ей об этом фокусе, она вскочила так быстро, что материя успела лишь в клочья порваться по краям. Она задумчиво осмотрела кресло, но ничего не сказала. Почему-то это молчание особенно обеспокоило Карла.

— Что-нибудь нашла? — резко спросил он.

— Пожалуй, да. Для управления требуется три человека, но в крайнем случае, справятся и двое. Я думаю, обычно они используют пятерых, но двое из них находятся в резерве.

— А один человек справится?

— Исключено. Тут три поста: пилот, инженер, штурман. Если очень нужно, пилотом и штурманом может быть одно лицо. Но без инженера нельзя. Корабль работает от генератора на эффекте Нернста, весьма сложном виде ядерного водородного синтеза. На холостом ходу генераторы работают без проблем, но когда они развивают полную мощность, за ними нужно следить более того, требуется поистине рука настоящего музыканта, чтобы на них играть.

— Ты смогла бы?

— Не хотела бы даже пробовать. Может быть после месяца осторожных муравьиных шажков. Но если эта штука взорвется на такой высоте, она разнесет все Западное побережье — как минимум. В Тихом океане жуткое количество водорода; даже представить трудно, что может натворить нернстовская шаровая молния.

— Хорошо.

Она повернулась к нему, сдвинув брови. — Что в этом хорошего? Что ты, вообще, задумал?

— Ничего особенно страшного, — сказал он, стараясь ее утихомирить. Я сейчас скажу. Самое главное, ты выяснила, как достать жратву? Я умираю с голода.

— Да, как раз для этого предназначен третий овал на панели сна блокировка телефонной связи. У края пульта находится потенциометрическая система, с помощью которой можно управлять чем угодно — подачей пищи, телефонами, дверями, и так далее. Если ты на секунду отойдешь, я тебе покажу.

— Минутку, — сказал он. — Не то, что я тебе не доверяю, Джанетт, но ты знаешь, такое дело — сейчас эта штука в моих руках, и мне не хотелось бы ее выпускать.

— Резонно. И что ты намереваешься с ней делать?

— Не знаю, нужно сначала в ней получше разобраться. Во-первых, как оглушают пленников без всяких костюмов?

— Нет, — сказала она.

— Что значит, нет? — рявкнул он, чувствуя, как в нем снова нарастает раздражение. — Послушай, девочка…

Он спохватился, но понял, что уже поздно. Она со спокойным любопытством наблюдала, как он пытается успокоиться, а потом сказала:

— Продолжай. Это был настоящий хохот гиены.

Он сжал кулаки, но снова заставил себя расслабиться, зная, что она наблюдает за происходящим. Он выдавил:

— Извини. Я устал и голоден. Постараюсь больше на тебя не рычать. О'кей?

— О'кей. — Но больше она не сказала ни слова.

— Так как насчет эффекта отключки?

— Извини. Я больше не буду отвечать на вопросы, пока не услышу ответ на свой. Всего один и очень простой. Когда ты действительно овладеешь кораблем — а без меня тебе это не удастся — что ты собираешься с ним делать? Ты все время повторяешь, что скажешь «сейчас». Вот и скажи.

— Ладно, — сказал он с раздражением. — Ладно. Но помни, ты сама об этом попросила. Если тебе не понравится — я не виноват. Я хочу воспользоваться этим кораблем, чтобы навести порядок. Поджигатели войны, пуритане, легавые, снобы, жлобы, бюрократы, вояки, бэрчисты, фашисты… все кто выступает п_р_о_т_и_в чего-либо, свое получат, прямо по сусалам. Я собираюсь разнести всех власть имущих, отсюда до Токио. Если они меня поддержат, о'кей. Если нет, к черту! Не смогу усыпить их, взорву. Я буду сражаться за свободу для в_с_е_х, полную свободу и сразу. Лучшего случая не представится. Лучшего оружия, чем этот корабль, не будет. И лучшего человека, чем я, не найдется.

Его голос чуть упал. Мечта обретала почву под ногами.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что случится, если я дам захватить этот корабль Пентагону или легавым. Они утаят его — спрячут — сделают из него оружие. Холодная война еще больше усилится. А эта сонная штуковина — они с ее помощью будут управлять всей нашей жизнью. Будут за нами следить. Шляться по нашим хатам. Шпионить. И все такое прочее. Теперь у нас есть шанс установить справедливость. Именно это я и собираюсь сделать!

— Почему ты? — спросила Джанетт. Голос ее звучал очень рассеянно.

— Потому что я знаю, какова жизнь неудачника. Я через все это прошел. Меня унижало каждое дерьмо, которое ходит по земле. А у меня долгая память. Я помню каждого из них. Каждого. В голове у меня есть имя каждого, прозвище каждого и адрес. С такой штукой, как этот корабль, я могу отыскать любого из них и расплатиться. Никаких исключений. Никакой пощады. Только Справедливость. Реальная, чистая, простая штука.

— Звучит неплохо.

— Еще бы.

— А как насчет Советов? Я что-то не заметила их в твоем списке.

— О, конечно; я ненавижу коммунистов. А также милитаристов — именно Пентагон, для начала, втянул нас в эту кашу, ты же знаешь. Свобода для всех — одним ударом!

Казалось, она обдумывала сказанное. — Женщин тоже?

— Конечно, женщины! К чертям двойной стандарт! С обеих сторон!

— Я не вполне понимаю тебя, — удивилась она. — Я думала, что двойной стандарт имеет только одну сторону — мужчинам можно, а женщинам нельзя.

— Знаешь, это не так. Именно женщины хозяева положения — им всегда можно, именно они всегда говорят «нет». Настоящая свобода у них.

— И как ты собираешься это исправить? — спросила она каким-то сонным голосом.

— Я… ну, у меня не было случая подумать об этом…

— Мне казалось, что ты довольно много об этом думал.

Джанетт уверенно пошла от пульта управления к коридору. Изорванное платье развевалось полосами. Карл положил палец на ее кнопку.

— Стой!

Она остановилась и обернулась, прикрывая рукой бедра, смешная скромность, учитывая все обстоятельства.

— Что?

— Мне наплевать, что ты думаешь. Если ты не врубилась, твоя забота извини, начальник. Но ты мне нужна, и я тебя получу.

— Нет, не получишь. Ты можешь усыпить меня, но ты меня не получишь.

— Получу. Я могу тебя разбудить. Я не дам тебе еды. Ты всю жизнь проведешь в своей клетке — голодная и без сна. А тем временем я поиграю с пультами. Может быть, я разбужу кого-нибудь еще, кто захочет помочь. Может даже кого-то из экипажа. А может я ошибусь и все взорву — если ты не вешала мне лапшу насчет этого. Подумай об э_т_о_м некоторое время. Помогай, или взлетишь к чертовой матери! Как тебе?

— Я подумаю, — ответила она и пошла прочь.

Карл в ярости прикусил язык и повернулся к главным пультам. Эти доброхоты. Все они, по сути, одинаковы. Дай им возможность с_д_е_л_а_т_ь что-то, как у них поджилки трясутся.

Теперь он сам должен был принимать решения. Неплохо бы узнать, где найти Лавель. Но было приятнее считать, что Джанетт в нем чертовски ошибалась. Теперь у него появилась цель, и он был выше подобной ерунды, во всяком случае, сейчас. Когда он покорит мир, он найдет и получше, чем любая из них.

Злясь от голода, он царапнул ногтями по ярким маленьким лампочкам.

6

Но в конце концов ему пришлось признать, что большинство его угроз были просто бравадой. Приборы и органы управления на панели явно располагались логичными группами, но не имея технической подготовки, он не мог даже в общих чертах понять их назначение; и хотя везде были надписи, сам их шрифт представлял для него такую загадку, как осциллограмма — на которую они сильно походили.

Кроме того, его умственные способности отнюдь не улучшились от того, что он больше суток провел без пищи. Он решил, что лучше быть благоразумным. Единственным другим выходом было разбудить кого-то из членов экипажа, надеясь, что случайный выбор падет на раба, а не на офицера, и попытаться заставить его прочитать надписи; но риск был очевиден, и Карл боялся. Если только он действительно не хотел взорвать эту лавочку — а он таких намерений не имел — ему ничего не оставалось, кроме как еще раз попытаться поладить с Джанетт.

Она не выглядела такой изможденной, как он надеялся, но все-таки, она и ела и спала не так давно, как он. Одновременно осознавая, что он не только изможден, но и грязен, он сделал еще одну попытку внушить доверие.

— Послушай, мне очень жаль, что я тебя напугал. Я устал, голоден, и вообще, на пределе. Давай все обсудим еще раз, спокойно, как цивилизованные люди.

— Я не разговариваю с уголовниками, — холодно сказала она.

— Я тебя не виню. С другой стороны, пока ты сопротивляешься, мне придется как-то тебя держать в рамках. Ты единственный из пленников, который знает столько же, сколько и я. Черт, о некоторых вещах ты знаешь больше меня.

— Последнее, что я слышала, ты не просто собираешься держать меня взаперти. Ты собирался меня мучить.

— Что? Я такого не…

— Без сна, без еды — как еще это называется? Наказание? Убеждение?

— Ну, ладно, — сказал он. — Я был неправ. Почему бы не начать сначала? Ты скажешь мне, как снова включить доставку еды, и я это сделаю. Тут нет ничего страшного. Мы оба только выиграем.

— Верно, ты же голоден. Ладно, нужно повернуть ручку на краю пульта сна, как я тебе говорила. Я не уверена, но по-моему, третье деление влево — то есть, против часовой стрелки.

— Хорошо. Я прослежу, чтобы тебя накормили, а потом, возможно, поболтаем еще.

У двери он резко обернулся. — Но если ты меня обманула, если это третье деление разбудит всех, или что-нибудь подобное…

— Гарантий дать не могу, — холодно сказала Джанетт. — Это только мое предположение. Но я не больше тебя хочу, чтобы экипаж проснулся. Ты не мед, но они мне нравятся еще меньше.

Сказанное прозвучало особенно оскорбительно из-за своей прямоты. Вернувшись в рубку, он установил ручку, как было велено, и помчался в свою клетку проверить результат. Корабль незамедлительно доставил заказанные блюда, и Карл до отвала наелся. В дополнение он заказал бутылку бренди. Он пока был полон решимости разобраться в панелях управления самому, а при такой усталости немного смазки пошло бы только на пользу.

Проходя мимо двери Джанетт, он постучал, но ответа не дождался.

— Джанетт! — закричал он. — Джанетт, столовая работает!

По-прежнему, тишина. Может металлическая дверь не пропускает звук? Затем он разобрал еле слышное всхлипывание, потом еще.

Он пошел дальше, удовлетворенный. Он слегка удивился, обнаружив, что она может плакать — до сих пор она казалась твердой, как гвоздь, кроме как во сне — но это только пойдет ей на пользу. Опять же, приятно было знать, что у нее есть предел; в конечном итоге это поможет ее убедить. А пока что она слышала, как он объявил о включении подачи пищи, и должна изменить мнение о нем в лучшую сторону.

Он шагал по коридору, весело насвистывая «Фоллаут-блюз» сразу в двух тональностях.

В окно рубки заглядывала глубокая ночь, и уже давно, когда он решил признать свое поражение — временное, конечно. Бренди немного убавил ему торопливости и прибавил самоуверенности, но не добавил ни технических знаний, ни разумных идей. И вдруг все поплыло перед глазами, и его неудержимо потянуло в сон. К тому же усилилась головная боль.

Не будет никакой опасности, если немного вздремнуть. Все остальные и так спят, кроме Джанетт, а она заперта. Конечно, она крепкий орешек и может придумать способ выбраться. Лучше бы ее отключить. Она и сама, наверняка, только обрадовалась бы. Это даст ему два плюса для начала следующего разговора.

Он нажал кнопку, которая управляла Джанетт, а затем, избегая стриптизных кресел, удобно свернулся под большой панелью.

Проснулся он медленно и естественно; он почти забыл это ощущение, насильные пробуждения корабля вызывали у человека чувство резкого выскакивания из небытия, и некоторое время просто наслаждался им. В конце концов, никакой опасности не было. Корабль принадлежал ему.

Но нынешнее утро оказалось непривычно шумным: отдаленный рев двигателей, а иногда, еще более отдаленный шум голосов…

Голоса! Он в тревоге вскочил.

Он уже не находился на борту корабля.

Он увидел залитую солнцем маленькую комнату, явно казарменного вида, с зарешеченным окном, единственную обстановку которой составляла узкая койка, с которой он только что вскочил. Он был одет в пижаму военного госпиталя, а коснувшись лица, обнаружил, что чисто выбрит — от бороды не осталось и следа — и по-солдатски коротко подстрижен. В ногах постели лежал аккуратно сложенный казенный темно-бордовый больничный халат.

Снаружи снова взревел двигатель самолета. Сыпля проклятьями, Карл бросился к окну.

Он действительно сидел под замком возле военного аэродрома, какого именно, кто знает, но во всяком случае американского. Это был большой аэродром с интенсивным движением.

А прямо перед Карлом, на земле, стоял чужой космический корабль. Он находился милях в трех, но все равно был столь огромен, что закрывал большую часть горизонта.

Он был захвачен — а вместе с ним и Карл Уэйд.

Карл не стал терять время на догадки, как это случилось, и на оплакивание своих рухнувших фантазий, в которые, как вдруг стало ясно, он никогда по-настоящему не верил. Единственное, что занимало его в данный момент — в_ы_б_р_а_т_ь_с_я!

Он метнулся к двери, убедился, что она заперта, и стал ее в ярости трясти.

— Эй! — отчаянно орал он. — Выпустите меня! Вы не имеете права… я гражданский человек… гражданин…

Замок щелкнул у него под рукой, Карл отпрыгнул, раздался громкий звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, и вошла Джанетт в сопровождении двух здоровых бесстрастных настороженных полисменов Военно-воздушных сил. Девушка выглядела свежо и мило, но ее волосы тоже были коротко подстрижены с одной стороны, и под этим ухом виднелась приклеенная липкой лентой повязка.

— Доброе утро, — произнесла она.

Он продолжал отступать назад, пока не уселся на койку.

— Мне следовало догадаться, — сказал он. — Итак, ты взяла верх и продала.

— Продала? — удивилась она, сверкая глазами. — Мне нечего было продавать. Я не могла должным образом управлять кораблем, и передала его людям, которые могли. Моим людям — кому же еще?

— Ну, ладно, значит струсила, — сказал Карл. — Это одно и то же. Что вы собираетесь сделать со мной?

— Мне сказали, что тебя допросят и отпустят. В твоих кругах вряд ли кто поверит твоим рассказам. На случай, если к тебе заявится какой-нибудь репортер, Пентагон уже договорился об интервью с «Таймом». Они охарактеризуют твои высказывания, как чистую фантастику, и это сведет тебя на нет, как свидетеля.

— И это все? — удивился он.

— Достаточно. Тебя не обвиняют ни в каких преступлениях. Конечно, я подозреваю, что ты совершил преступление в отношении меня — но учитывая, что я при этом даже не проснулась, его можно рассматривать как чисто символическое; так, ребячество.

Это был слишком уж сильный удар по его гордости, но он не собирался учить ее уму-разуму в присутствии этих двух здоровенных лбов. Он спросил угрюмо:

— Как тебе это удалось?

— Я выяснила, как металлические люди погружали нас в сон без костюмов. Когда нас доставили на борт, они хирургическим путем установили маленький приемник сонных волн, прямо на черепе — за правым ухом. От этого и головная боль.

Карл машинально потер шею. Головная боль исчезла; остался лишь аккуратный безболезненный шрам.

— И что ты сделала?

— Я удалила его, с твоей помощью. Когда ты снова включил подачу пищи, я заказала жесткий бифштекс и получила с ним вместе острый нож. Если бы металлические люди не спали, они, наверняка, не допустили бы этого, но у компьютеров нет мозгов. И я вырезала это устройство. Как только мне удалось остановить кровотечение, я отправилась в рубку, нашла тебя спящим под панелью управления и нажала т_в_о_ю кнопку. Остальное было очень просто.

Он вспомнил тихие всхлипывания, которые слышал тем вечером, проходя мимо ее двери. А он думал, что она раскисла!

Хуже всего, что в подобных обстоятельствах, он никогда не сделал бы такого. Он боялся крови, особенно собственной.

— Джанетт… п_о_ч_е_м_у ты это сделала?

Она долгое время молчала и наконец спросила:

— Ты веришь в бога?

— Конечно, нет! — воскликнул он с негодованием. — А ты?

— Я не знаю, верю или нет. Но в одном я была уверена, с самого начала: из тебя вышла бы чертовски плохая замена богу.

Стиль предательства

1

«Карас», хрупкий транспространственный корабль — на самом деле всего лишь паром, только удостоившийся названия — подрагивая, вышел из межпространства в систему Флос-Кампи с опозданием на сутки, окутанный радужным шаром, и увлекая за собой два ярких следа псевдофотонов, будто мотылек, который не может освободиться от кокона. Корабельный календарь указывал, что сегодня 23 ийоня 5914 года, ошибаясь, по-меньшей мере, лет на десять; однако, никто, кроме знатока в этом стиле датировки, не мог бы назвать точной даты; «Карас» прибыл на день позже срока, а на к_а_к_о_й и_м_е_н_н_о день — в лучшем случае, местная условность.

В салоне, Саймон де Кюль вздохнул и вновь разложил карты. До Бодейсии, четвертой, самой большой, планеты системы Флос-Кампи и нынешнего порта назначения Саймона, оставалась еще неделя в ур-пространстве, а он уже устал. На то были причины. Его попутчики оказались невообразимо скучны — поскольку абсолютно незнакомы — за исключением типа, который провел весь рейс в своей каюте, опечатанной дипломатической печатью с изображением паука; и Саймон подозревал, что они утомили бы его, даже если бы ему не пришлось представиться разочарованным мистиком из созвездия Стрельца, озлобленным на себя за былую веру в то, что Тайна, лежащая (или не лежащая) в центре галактики, однажды выплывет и приведет в порядок остальную вселенную, а следовательно, настолько непредсказуемым в своем настроении, что с ним не стоило и пытаться быть учтивым. Предположительно, даже возможно, и некоторые другие пассажиры пытались быть столь же неприветливы к незнакомцам, как Саймон, но эта вероятность не сделала их более занимательными.

Но конечно, ничего из всего этого — ни корабль, ни опоздание, ни пассажиры, ни его поза — не было даже косвенной причиной его усталости. В эти дни предательства, вежливости, легких путешествий и бесконечно неослабевающих физических сил каждый чувствовал усталость, самую чуточку, но постоянно. Вскоре стало трудно вспомнить, кого каждый человек должен изображать — а уж вспомнить, кем он был на самом деле, практически невозможно. Даже Крещеные, которые подверглись стиранию памяти, а затем восстановлению воспоминаний только последнего столетия — этих людей опытный глаз мог определить — мучились в недоумении, как будто еще пытаясь отыскать в недвижных водах свое «я», от которого не осталось даже следа. Невозможно было утаить значительное количество самоубийств среди Крещеных, и Саймон не считал, что причина (как настаивали теоретики и проповедники) связана с каким-то мелким несовершенством метода, которое со временем будет преодолено.

Слишком много времени в распоряжении, вот в чем загвоздка. Люди жили, черт знает, как долго, слишком долго, вот и все. Стирание следов на лице и в памяти не отматывало годы назад; стрела энтропии всегда указывала в одном направлении; девственность это факт, а не просто состояние плевы или памяти. Елена, проснувшаяся в египетской постели Аитры и лишенная воспоминаний, могла на какое-то время ввести Менелая в заблуждение, но всегда найдется другой Парис, и очень скоро — прошлое всегда присутствует в настоящем, как сказал Эзра-Цзе.

Эта аналогия десятитысячелетнего возраста легко всплыла в его памяти. Он считался, и на самом деле был, уроженцем Великой Земли; а от нынешней его п_е_р_с_о_н_ы жителя Стрельца (бывшего) следовало ожидать знания подобных мифов, чем больше стертого временем, тем лучше — отсюда, по сути, и его бесконечный карточный пасьянс здесь на борту. В этом автоматическом сохранении роли и заключалась его природа и высочайшее мастерство.

И конечно же, он не позволил себя Крестить, хотя его сознание и подвергалось многочисленным менее серьезным изменениям в процессе работы на Великую Землю, и может подвергнуться куда более сильному, если его миссия на Бодейсии провалится. Многие из воспоминаний причиняли боль, и все они болезненно перемешались; но они принадлежали ему, и именно это, прежде всего, придавало им ценность. Некоторые профессиональные предатели ценились за то, что у них не было и быть не могло кризиса индивидуальности. Саймон знал без тщеславия — слишком поздно для тщеславия — что у Великой Земли не было более выдающегося предателя чем он, и именно потому, что такие кризисы случались с ним ежегодно, но он всякий раз их преодолевал.

— Прошу снисхождения, ваше преподобие, — раздался голос за спиной. Белая рука, ухоженная, но мускулистая, протянулась из-за его плеча и переложила Дурака на Падающую Башню. — С моей стороны это беспардонное вмешательство, но я не мог видеть, как этот ход просто напрашивается. Боюсь, я несколько навязчив.

Голос был незнаком, а следовательно, принадлежал человеку, до сих пор находившемуся в уединении дипломатической каюты. Саймон обернулся, готовый на грубость.

Следующим его побуждением было вскочить и бежать. Вопрос о том, к_т_о это, испарился при виде того, ч_т_о это за существо.

На первый взгляд, перед ним стоял человек с желтой прической пажа, в бледно-фиолетовых чулках, коротких желтовато-коричневых бриджах и более темном фиолетовом камзоле, на боку висел выкидной нож, оружие, предпочитаемое преимущественно дамами. На левой стороне груди золотым гербом сверкал паук, копия паука с печати на двери. На первый взгляд; поскольку Саймону посчастливилось — он не понимал, каким образом проникнуть под эту кажущуюся оболочку.

Этот «дипломат» был вомбисом, или тем, что в тех же мифах, которые недавно припомнились Саймону, именовалось Протеем: существом, способным в совершенстве копировать почти любую форму жизни, соответствующую ему по размеру. Или почти в совершенстве, ибо Саймон, так же как и один из, пожалуй, пяти тысяч его коллег, обладал чувствительностью к подобным существам, будучи даже не в состоянии определить, чего именно им не хватает при копировании человека. Другие люди, даже люди иного пола, нежели тот, который принимали вомбисы, не могли найти в них ни малейшего изъяна. Отчасти потому, что они не возвращались в исходную форму, будучи убитыми, ни один человек никогда не видел их «настоящего» облика — если таковой у них имелся — хотя, конечно, легенд ходило немало. Этот дар мог бы сделать их идеальными агентами-двойниками, если бы им можно было доверять — но это была чисто академическая теория, поскольку вомбисы всецело являлись ставленниками Зеленого Экзарха.

Третьим побуждением Саймона, как и любого другого человека в подобных обстоятельствах, было убить его на месте, но этот путь имел слишком много очевидных недостатков, из которых наименее существенным являлся нож. Вместо этого Саймон произнес с весьма умеренной грубостью:

— Неважно. Я все равно зашел в тупик.

— Вы крайне любезны. Можно, я сяду?

— Раз уж вы здесь.

— Спасибо. — Существо изящно расположилось напротив Саймона. — Вы впервые летите на Бодейсию, ваше преподобие?

Саймон не говорил, что он направляется на Бодейсию, но в конце концов, это указано в списке пассажиров, доступном обозрению каждого.

— Да. А вы?

— О, я направляюсь не туда, а глубже в скопление. Но вас ждет интересный мир — особенно эти изменения в освещении; уроженцу планеты, имеющей только одно, стабильное солнце они кажутся ирреальными, как сон. Ну, и еще она очень старая.

— Все планеты стары.

— Я забыл, что вы с Великой Земли, которой все остальные миры действительно должны казаться молодыми. Тем не менее, Бодейсия достаточно стара, чтобы иметь много прелюбопытных народов, все отчаянно независимые, и культурную традицию, которая перевешивает все местные различия. Ей все бодейсианцы в сильнейшей степени верны.

— Достойно похвалы, — сказал Саймон, а затем угрюмо добавил, хорошо, когда у человека есть вера, к которой можно припасть.

— Вы очень точно заметили, — сказал вомбис. — Но все же основная гордость Бодейсии, при окончательном анализе, проистекает из неверности. Население считает, что это первая колония, порвавшая со Старой Землей, в далекие времена появления имажионного двигателя. Они стараются, чтобы это вероломство не забывалось.

— Почему? — удивился Саймон, пожав плечами. — Мне также говорили, что Бодейсия очень богата.

— О, чрезмерно; некогда она представляла собой большое искушение для грабителей, но народы объединились против них и весьма успешно. Но, конечно же, богатство вас не интересует, ваше преподобие?

— Частично, да. Я ищу какое-нибудь тихое место, чтобы поселиться и заняться наукой. Естественно, я хотел бы найти покровителя.

— Естественно. Тогда я посоветовал бы вам обратиться в во владение Руд-Принца. Оно невелико и стабильно, климат, по слухам, мягкий, и Принц славится своей библиотекой. — Существо поднялось. — Учитывая ваши цели, я избегал бы Друидсфолла; жизнь там, как и в большинстве больших городов, может оказаться слишком беспокойной для ученого. Желаю успеха, ваше преподобие.

Церемонно положив руку на усыпанный драгоценными камнями нож, существо слегка поклонилось и удалилось. Саймон продолжал смотреть в свои карты, думая хладнокровно, но быстро.

Что все это означало? Во-первых, что его легенда раскрыта? Саймон сомневался в этом, но в любом случае, это не имело большого значения, поскольку сразу после посадки он будет действовать почти в открытую. Но если предположить, что он раскрыт, тогда что хотело сообщить это существо? Явно не только, что жизнь в Друидсфолле для предателя будет еще более беспокойной, чем для бывшего богослова. Естественно, оно понимало, что Саймон это знает; в конце концов, Друидсфолл являлся центром предательского промысла на Бодейсии — именно потому Саймон туда и направлялся.

Или, что обычному предателю будет трудно купить Бодейсию, или что ее вообще не продать? Но то же можно было сказать о любой мало-мальски стоящей планете, и ни один профессионал не поверил бы такой репутации, не проверив ее, и уж конечно же, не принял на веру необоснованные заявления первого встречного.

Кроме того, Саймон не был ни обычным предателем, ни традиционным агентом двойником. В его задачу входило купить Бодейсию, притворяясь, что он продает Великую Землю, но сверх того, замышлялось предательство куда более высокого ранга, с которым вряд ли справились бы объединенные Гильдии Предателей обеих планет: ниспровержение Зеленого Экзарха, под чьим невидимым бесчеловечным ярмом половина человеческих миров не смела застонать, даже погибая. Для такого предприятия богатство Бодейсии являлось необходимым условием, поскольку Зеленый Экзарх получал дань от шести павших империй, каждая из которых была старше человека — богатство Бодейсии и ее созданная вомбисами репутация первой планеты, порвавшей со Старой Землей.

И подобный замысел не мог не вызывать чрезвычайного интереса у ставленника Экзарха. И все же его тайна вряд ли могла быть раскрыта. Саймон отлично знал, что люди, в отношении которых ранее возникало предположение, что они путешествуют с подобной целью, погибали ужасной смертью; тем не менее, он был уверен, что не раскрыт. Что же тогда?..

Стюард неторопливо прошел по салону, ударяя в гонг, и Саймон на время оставил эту проблему и собрал карты.

— Друидсфолл. Через час Друидсфолл. Пассажирам, следующим до системы Флос-Кампи, приготовиться к выходу. Через час Друидсфолл; следующий порт захода Флорити.

Дурак, подумал Саймон, лег на Рухнувшую Башню. Следующей картой мог запросто оказаться Висельник.

2

Бодейсия действительно оказалась интересным миром, и несмотря на то, что Саймон заранее читал о ней и готовился, заметно выбивала из колеи, как и предрекал вомбис.

Ее солнце, Флос-Кампи, представляло собой девяностоминутную микропеременную звезду, на расстоянии светового года от которой располагалась бело-голубая звезда типа Ригеля, стоявшая — во всяком случае в исторические времена — в высоких южных широтах. Поэтому каждая точка планеты имела свой цикл смены дня и ночи. В Друидсфолле, например, полутьма наступала всего на четыре часа, и даже тогда небо в самое темное время скорее имело цвет индиго, чем черный — и как правило, сверкало сияниями, из-за почти беспрестанных солнечных бурь.

Все в городе, и вообще на Бодейсии, обуславливалось крайней важностью мимолетного света, в том числе и быстро меняющаяся погода, очень непривычная после яркого, как в пустыне, сверкания Великой Земли. Следующий день после того, как «Карас», вибрируя, опустился, начался с туманного утра, но легкие порывы холодного ветра рассеяли туман, и появился медленно пульсирующий солнечный свет; затем набежали облака и заморосил дождь, превратившийся потом в снег, а затем в дождь со снегом погода на дню менялась чаще, чем над минаретами Джидды, официальном родном городе Саймона, за полгода. Меняющееся освещение и влажность наиболее поразительным образом проявлялись в городских садах, успевавших зарасти, стоило повернуться спиной, они, по-видимому, требовали не столько прополки, сколько настоящего сражения с сорняками. Деревья находились в постоянном движении, следуя за девяностоминутным солнечным циклом, ударяясь своими замысловатыми цветами о стены, которые повсюду крошились от многих веков этих мягких беспрестанных ударов. Половина зданий в Друидсфолле блестела от их листьев, покрытых таким количеством сусального золота, что они прилипали ко всему, куда их приносил ветер — богатство Бодейсии издревле основывалось на огромных запасах урана и других металлов, источников энергии, в ее почве, из которой растения извлекали неизбежно сопутствующее золото в качестве радиационной защиты своих якобы нежных генов. Каждый человек, встречавшийся на улицах Друидсфолла или другого подобного города, являлся результатом того или иного рода мутации — если только не пришельцем из другого мира — но за несколько дней на ветру они все становились наполовину желтыми, ибо летающие листья вымазывали всех золотыми чешуйками как маслом. Каждый был раскрашен с бессмысленной роскошью — простыни, и те поблескивали чешуйками золота, от которых невозможно было избавиться; а брюнеты — особенно учитывая замысловатые прически мужчин — красовались вовсю.

Собственно Друидсфолл представлял собой обычное скопление невысоких обшарпанных каменных особняков, чуть меньшего количества древних трущоб и невыразительных контор, но тот факт, что он также являлся городом, где размещалась Гильдия — то есть очень удобным, если не благоприятным для Саймона — придавал ему своеобразие. У предателей был свой собственный архитектурный стиль, характеризующийся строениями, собранными преимущественно из обломков статуй и окаменевших тел, подогнанных друг к другу, как части головоломки или детали карты. Предатели на Бодейсии в течении семисот лет принадлежали к привилегированной социальной группе, и их дома свидетельствовали об этом.

Об этом же свидетельствовала их манера вести дела. Саймон посетил Верховного Предателя планеты с приличествующей незамедлительностью, надев пряжку, выдававшую в нем брата, хотя и с другой планеты, представился и изложил свою миссию с почти полным чистосердечием — намного более полным, чем того требовал обычай. Принявший его тип, Валкол «Учтивый», дородный, мордастый мужчина в черном просторном балахоне, украшенном лишь пряжкой, с добрым и веселым выражением на лице и глазами, похожими на два кусочка айсберга, выпроводил его из Управления Гильдии с минимальной вежливостью, строго требуемой правилами братского протокола — то есть, дал двенадцать дней, чтобы убраться с планеты.

Пока что, по крайней мере, вомбис оказался прав относительно бодейсианцев, точка в точку. Их дух еще предстояло проверить.

Саймон отыскал гостиницу, где ему предстояло зализывать свои раны и готовиться к отъезду. Валкол разрешил ему остановиться именно в ней. Конечно, Саймон не собирался уезжать; он просто готовился к предстоящему делу. Тем не менее, раны для зализывания у него были. После всего лишь четырех разной длительности дней на Бодейсии его уже заставили сменить гостиницу, методы работы и личность. Унизительное начало.

3

Теперь методы. Машинально прислушиваясь, ожидая непрошенного вторжения, Саймон выливал яды в канализацию и иронически наблюдал за легкими струйками темно-красного дыма, поднимавшимися из ржавого унитаза. Ему было жаль расставаться с этими старыми, хоть и ядовитыми друзьями; но методы выдают человека не хуже, чем отпечатки пальцев, а теперь следовало считать, что Валкол послал за досье Саймона, и вскоре оно окажется на его столе. Досье окажется не соответствующим действительности, но неизвестно, в чем и_м_е_н_н_о; а следовательно, яды и все подобное нужно выбросить из своего арсенала. Самое первое правило при принятии нового облика: «Оголись!».

Почти стершаяся марка изготовителя на унитазе гласила: «Джулиус, Бодейсия». Вещи, изготовленные на этой планете, обычно маркировались так неконкретно, будто любое место в мире похоже на другое, но это было и так и не так. Друидсфолл был чисто бодейсианским городом, но как главный город предателей имел и свое особое лицо. Например, эти здания, облицованные окаменевшими трупами…

К счастью, обычай теперь, когда первые формальности безрезультатно закончились, позволял Саймону держаться подальше от этих зловещих памятников и самому заботиться о крове и пропитании. Говорили, что в старых, бескорыстно дружелюбных гостиницах Друидсфолла звуки непонятных ударов и громкие крики на чужих языках — смерть ли там, любовь или торг заставляли постояльцев вздрагивать в своих постелях и вспоминать собственные грехи. Разумеется, все гостиницы таковы, но тем не менее, предатели предпочитали селиться там, а не в Домах Гильдии, принадлежавших братству: там им гарантировалось уединение и одновременно они могли чувствовать, что еще живы. Что-то мешало им вести дела в стенах, сложенных из каменных конечностей, голов и торсов людей, некоторые из которых, без сомнения, были еще живы, когда закладывался фундамент, и возводились леса.

Итак, здесь в «Скополамандре» Саймон мог спокойно ожидать следующего контакта, теперь, когда он избавился от ядов. Этот контакт — если он произойдет — должен, конечно, произойти до конца периода его неприкосновенности. Термин «карантин», пожалуй, подходил лучше.

Нет, сколь ограниченной не была его неприкосновенность, в ее реальности сомневаться не приходилось, поскольку будучи предателем с Великой Земли, Саймон имел особый статус. Великая Земля, считали бодейсианцы, не обязательно Старая Земля, но не обязательно и н_е она. По крайней мере, Саймона не убьют из чистого консерватизма, хотя ни одно официальное лицо не рискнет иметь с ним дело.

Ему оставалось еще восемь дней — мрачная перспектива, так как он уже завершил все приготовления к делу, пикантность ей придавал лишь тот факт, что он до сих пор не знал официальной продолжительности дня. Ритмы Флос-Кампи не давали никаких намеков на этот счет, понятных его настроенным по Солнцу суточным ритмам. В настоящий момент, единственным светом в окне комнаты было сияние, похожее на завесу из оранжево-голубоватого пламени. Наверняка, радио, а возможно и электроснабжение, очень часто выходит из строя из-за таких сильных магнитных бурь. Это может пригодиться; он запомнил эту мысль.

Тем временем, Саймон избавился от последнего яда. Он вылил воду из амфоры в унитаз, который тут же зашипел, как дракон, только что вылупившийся из яйца, и изверг гриб холодного синего пара, от чего Саймон закашлялся. «Осторожнее!» — подумал он; сначала воду, потом кислоту, а не наоборот — я забываю элементарнейшие вещи. Нужно было использовать вино. Пора выпить, за здоровье Гроу!

Он подхватил плащ и вышел, не дав себе труда запереть дверь. У него нечего красть, кроме чести, а она в правом заднем кармане. О, и конечно, Великая Земля — она в левом. Кроме того, Бодейсия богата: невозможно повернуться, чтобы не споткнуться о груду сокровищ, редкостей тысячелетнего возраста, которые никто не разбирал уже лет сто, и даже не собирался. Никому и в голову не придет красть у бедного предателя что-нибудь меньше короля, а еще лучше, планеты.

В таверне на первом этаже к Саймону тут же подошла девица.

— Угощаешь сегодня, экселенц?

— Почему бы нет? — Он и вправду был рад встрече. Эта пышная блондинка смотрелась куда привлекательнее сухопарых женщин Почтенных, которых мода заставляла выглядеть так, будто они страдают какой-то нервной болезнью, начисто лишившей их аппетита. Кроме того, с ней не нужно вести традиционную вежливую бодейсианскую беседу, состоявшую преимущественно из сложно закрученных шуток, над которыми не принято смеяться. Поэтому вся манера бодейсианского разговора строилась так, чтобы игнорировать собеседника; дебюты были высоким искусством, но эндшпили проигрывались. Саймон вздохнул и дал знак принести рюмки.

— На тебе пряжка предателя, — сказала она, усаживаясь напротив, — но золота с деревьев немного. Ты приехал, чтобы продать нам Великую Землю?

Саймон даже глазом не моргнул; он знал, что этот вопрос всегда задают любому чужаку его профессии.

— Может быть. Я сейчас не на службе.

— Ну, конечно, нет, — серьезно сказала девушка, перебирая пальцами что-то вроде четок с двумя серебряными фаллосами. — Но все равно, желаю удачи. Мой сводный брат предатель, но ему удается отыскать на продажу только мелкие секреты — как делать бомбы и все такое. Неважная профессия; я предпочитаю свою.

— Может ему следует работать на другую страну.

— О, его страна вполне годится для продажи, но у него плохая репутация. Продавцы и покупатели не особенно ему доверяют — думаю, все дело в стиле. Кончится тем, что он продаст какую-нибудь колонию за пригоршню бобов и рыбную котлету.

— Тебе не нравится он — или его ремесло? — спросил Саймон. — В конце концов, оно не так уж отличается от твоего: человек продает то, что ему на самом деле не принадлежит, но в результате сделки, все же, кое-что имеет, если обе стороны держат язык за зубами.

— Ты не любишь женщин, — спокойно сказала девушка, будто просто констатируя факт, а не бросая вызов. — Но все в мире временно — не только девственность и доверие. Зачем жадничать? «Обладание» богатством столь же иллюзорно, как «обладание» честью или женщиной, а доставляет намного меньше удовольствия. Лучше тратить, чем копить.

— Но ведь есть и иной подход, — возразил Саймон, зажигая дурманящую палочку. Он был невольно заинтригован. Гедонизм являлся самой распространенной философией в цивилизованной галактике, но было пикантно слышать, как гулящая девица щеголяет избитыми клише с такой серьезностью. — Иначе мы не смогли бы отличить добро от зла, и плевали бы на все.

— Ты любишь мальчиков?

— Нет, это не в моем вкусе. А, ты хочешь сказать, что я не осуждаю любителей мальчиков, и что ценности, в конечном итоге, вопрос вкуса? Я так не считаю. Сочувствие постепенно проникает в нравы.

— Значит, ты не станешь совращать детей, а пытки вызывают в тебе протест. Но это твой взгляд. Некоторые мужчины не столь ограничены в подобных ситуациях. Я очень часто встречаю таких. — Рука, держащая бусы, сделала еле заметный непроизвольный жест отвращения.

— Я думаю, что ограничены о_н_и, а не я — большинство планет рано или поздно отправляют на виселицу своих моральных имбецилов. Но как насчет предательства? Ты не ответила на этот вопрос.

— У меня в глотке пересохло… спасибо. Предательство, ну — это искусство; но опять же, вопрос вкуса или предпочтения. Все решает стиль; поэтому мой сводный брат ни на что не годится. Если бы вкусы изменились, он процветал бы, как и я, родись я с синими волосами.

— Ты можешь покраситься.

— Что, как Почтенные? — она рассмеялась, коротко, но непосредственно. — Я то, что я есть; маска не станет мной. Мастерство, да — это другое дело. Я продемонстрирую тебе, когда захочешь. Но никаких масок.

Мастерство тоже может тебя подвести, подумал Саймон, вспоминая то мгновение в Гильдии Предателей, когда предмет его гордости, пояс из ядовитых раковин, пожалованный за заслуги, мгновенно лишил его всякого преимущества перед местными профессионалами, на которое он рассчитывал. Но он лишь повторил:

— Почему бы нет?

Этот способ провести время не хуже любого другого; а когда истечет срок его неприкосновенности, он уже не сможет доверять ни одной девице на Бодейсии.

Она действительно оказалась очень искусной, и время шло… но нерегулярные псевдодни — часы в таверне и в его комнате показывали разное время и никогда даже приблизительно не соответствовали показаниям его выставленного на Великой Земле хронометра и физиологическим часам организма — его подвели. Однажды утром/днем/ночью он проснулся и увидел, что лежащая рядом с ним девушка постепенно чернеет в последних объятиях грибного токсина, яда, который Саймон с удовольствием пожелал бы Императору созвездия Гончих Псов или самому отъявленному злодею в истории человечества.

Период неприкосновенности закончился, началась война. Его уведомляли, что если он еще хочет продать Великую Землю, ему сначала придется продемонстрировать свое мастерство, выстояв против холодной злобы всех предателей Бодейсии.

4

«Неизвестно, каким образом удавалось сохранять целостность Экзархии или межзвездных империй дочеловеческого периода, но в истории человечества, во всяком случае, бюрократические проблемы руководства крупными звездными владениями из единого центра оказались неразрешимыми. Ни ультрафон, ни имажионный двигатель не позволили расширить гегемонию человека за пределы области радиусом десять световых лет, факт, который колонии, находящиеся вне этой сферы, не замедлили оценить и использовать. К счастью, примерно единообразная структура межзвездной экономики сохранилась, благодаря негласному соглашению, и после политического распада, поскольку ни тогда — ни сейчас — в полной мере не осознавалось, что эта намного более старая система может править гораздо эффективнее, чем любая личная или партийная автократия.

В этой связи, дилетанты часто задают вопрос: «Почему различные миры и страны прибегают к услугам профессиональных предателей, если известно, что они предатели? Зачем вверять предателям какие-либо секреты, достаточно ценные, чтобы быть проданными третьей стороне?»

Ответ один, и оружие одно: деньги. Предатели выступают в роли брокеров на нескончаемой межзвездной бирже, где каждая планета стремится заполучить ф_и_н_а_н_с_о_в_о_е преимущество над другой. То есть, новичок не должен воображать, что какой-то секрет, попавший ему в руки, является именно тем, что сказано, особенно, если он имеет якобы военное значение. Ему следует также опасаться правителей, стремящихся склонить его к личной лояльности, которая подрывает ткань экономики, а потому должна всецело оставаться прерогативой непрофессионалов. Для профессионала лояльность является инструментом, а не самостоятельной ценностью. На типичный же вопрос дилетанта, приведенный выше, отвечать, разумеется, не следует.

Лорд Гроу: Наставления, Кн. I, Гл. LVII

Саймон действовал быстро и решительно, начав с укола преобразующей сыворотки — безумно опасного средства, поскольку это вещество меняло не только его внешность, но и саму наследственность, вызывая в голове массу ложных воспоминаний и ложных черт характера, полученных от неизвестных доноров этой сыворотки, вступающую в противоречие не только с его целями, но даже с его вкусами и побуждениями.

При допросе он распался бы на болтающую толпу случайных голосов, беспорядочно перемешанных, как и его кариотипы, группы крови, узоры сетчатки и отпечатки пальцев. На вид его физический облик в целом казался бы размытой, лишенной характерных черт смесью многих ролей — некоторые из них возникали из ДНК людей, умерших сотню лет назад или, во всяком случае, за много парсеков отсюда.

Но если он в течение пятнадцати дней Великой Земли не введет антисыворотку, он забудет сначала свою миссию, затем навыки, и наконец, собственное «я». Тем не менее, он считал нужным идти на этот риск, поскольку, какими бы неуклюжими ни казались некоторые местные предатели (Валкол Учтивый не в счет), они, несомненно, вполне способны раскусить менее мощное прикрытие — и столь же несомненно, что настроены они серьезно.

Следующая проблема, как выполнить саму миссию — для этого недостаточно просто остаться в живых. Великая Земля не обращала провалившихся предателей в камень и не замуровывала их в стены, но у нее были свои способы выразить неудовольствие. Кроме того, Саймон чувствовал некоторое обязательство перед Великой Землей — не лояльность, упаси Гроу, но назовем это, скажем, профессиональной гордостью — которая не позволяла ему проиграть такой дыре, как Бодейсия. Ну и наконец, у него имелись давние причины ненавидеть Экзархию; а ненависть Гроу почему-то забыл запретить.

Нет: Саймон не мог бежать от бодейсианцев. Он прибыл сюда, чтобы одурачить их, что бы они в данный момент ни думали о таком плане.

Тут имелась одна сложность; Бодейсия, вслед за другими колониями, впала в своего рода осенний каннибализм. Вопреки тому высказыванию Эзра-Цзе, окраины пытались уничтожить центр. Именно этот культ независимости, а вернее, автономии, сделал измену делом не только допустимым, но почти благородным… а теперь незаметно кастрировал ее, как статуи, стоявшие в Друидсфолле повсюду, у которых время и климат стерли лица и половые признаки.

Сегодня, хотя все истинные бодейсианцы были по происхождению колонистами, они очень гордились дочеловеческой историей планеты, будто они не истребили аборигенов почти начисто, а являлись их потомками. Немногие уцелевшие коренные жители созвездия Возничего слонялись по улицам Друидсфолла, окруженные ритуальными почестями, тщательно изолированные от реальной власти, но демонстративно уважаемые при малейшей возможности, когда это могло быть замечено кем-нибудь с Великой Земли. Тем временем, бодейсианцы продавали друг друга с изысканным энтузиазмом, но для Великой Земли — которая не обязательно Старая Земля, но и не обязательно н_е она — все врата были официально закрыты.

Только официально, считали Саймон и Великая Земля, так как жажда предательства, как жажда разврата, только растет при удовлетворении и становится все менее разборчивой. Бодейсия, как все запретные плоды, уже наверняка созрела настолько, чтобы ее мог сорвать человек, владеющий ключом от ее запущенного сада.

Ключ, привезенный Саймоном, огромная взятка, которая должна была отпереть Валкола Учтивого, как детскую копилку, временно был бесполезен. Ему придется выковать другой, какие бы грубые инструменты не пришлось использовать. Единственным таким инструментом, доступным Саймону в данный момент, являлся слегка презираемый сводный брат мертвой девицы.

В настоящее время, Саймон выяснил это без особого труда, он носил имя Да-Уд-ам-Альтаир и являлся Придворным Предателем в небольшом религиозном княжестве у залива Руд, на Инконтиненте, на другой стороне планеты относительно Друидсфолла. Припомнив, что говорил вомбис на борту «Караса» о библиотеке Руд-Принца, Саймон снова принял обличье усталого, ищущего покровителя богослова из Стрельца, уверенный, что его голос, осанка и манеры не имеют ничего общего с п_е_р_с_о_н_о_й, которую он представлял на корабле, и ступил на борт флаера, направлявшегося на Инконтинент, приготовившись насладиться путешествием.

А насладиться было чем. Бодейсия была довольно большой планетой, диаметром примерно десять тысяч миль, и могла похвастать не только денежным богатством. За много веков выветривание и вулканическая деятельность разбили ее на множество экологических зон, еще большее разнообразие которым придавала уникальность климата в каждой точке планеты и непостоянство ритма Флос-Кампи в сочетании с неподвижностью второго солнца относительно других фиксированных звезд — а также обычаи и цвета многочисленных волн пионеров, обосновавшихся в этих зонах и пытавшихся воплотить свое личное представление о земном рае. Это был изумительно прекрасный мир, если бы удалось забыть о своих проблемах достаточно надолго, чтобы как следует его рассмотреть; а флаер летел низко и медленно, и это нравилось Саймону, несмотря на то, что сыворотка подсознательно заставляла его спешить.

Однако, после посадки у залива Саймон вновь изменил свои планы и свой наружный облик; ибо расспросы показали, что одной из обязанностей Придворного Предателя здесь являлось пение Руд-Принцу перед сном под аккомпанемент саре, своего рода арфы — первоначально инструмента аборигенов, плохо приспособленного для человеческих пальцев, на котором Да-Уд играл хуже, чем большинство бодейсианцев, владеющих этим искусством. Поэтому Саймон появился во дворце Руд-Принца, немного напоминавшем по форме птицу, в обличье торговца балладами и в качестве такового был принят с энтузиазмом, его попросили составить каталог библиотеки; Да-Уд, сказал Руд-Принц, поможет ему, по крайней мере в том, что касается музыки.

Саймону удалось быстро продать Да-Уду с дюжину древних песен Великой Земли, сочиненных им накануне вечером — подделывание народных песен не требует особого таланта — и через час завоевать полное доверие Да-Уда; это оказалось столь же просто, как дать конфету ребенку. Успех дела закрепили бесплатные уроки традиционной манеры их исполнения.

Когда отзвучал последний фальшивый аккорд, Саймон тихо спросил Да-Уда:

— Кстати… (прекрасно спето, экселенц)…вам известно, что Гильдия убила вашу сводную сестру?

Да-Уд уронил дешевую копию настоящей местной арфы, которая издала звук, похожий на звук лопнувшей пружины в заводной игрушке.

— Джиллиту? Но она была всего лишь проституткой! Почему, во имя Гроу…

Тут Да-Уд спохватился и уставился на Саймона с запоздалым подозрением. Саймон смотрел на него и ждал.

— Кто тебе сказал? Черт возьми… ты Палач? Я не… я ничего не сделал, чтобы заслужить…

— Я не Палач, и мне никто не говорил, — ответил Саймон. — Она умерла в моей постели в качестве предупреждения мне.

Он достал из-под плаща свою пряжку и щелкнул ей. Маленький аппарат на мгновение расцвел ослепительной фиолетовой вспышкой и вновь закрылся. Пока Да-Уд еще прикрывал руками слезящиеся глаза, Саймон мягко произнес:

— Я Верховный Предатель с Великой Земли.

Теперь Да-Уд был поражен не вспышкой значка. Он опустил руки. Все его худое тело содрогалось от ненависти и рвения.

— Что — что вы хотите от меня, экселенц? Мне нечего продать, кроме Руд-Принца… но это жалкая личность. Вы, конечно, не продадите мне Великую Землю; я сам жалкая личность.

— Я продал бы тебе Великую Землю за двадцать риалов.

— Вы смеетесь надо мной!

— Нет, Да-Уд. Я прибыл сюда, чтобы иметь дело с Гильдией, но они убили Джиллиту — и это, на мой взгляд, лишает их права именоваться цивилизованными профессионалами, и вообще, людьми. Она была приятна и умна, я обожал ее — а кроме того, хотя я не задумываясь иду на убийство при определенных условиях, я не переношу, когда бросаются невинными жизнями ради дешевого драматического эффекта.

— Я полностью согласен, — сказал Да-Уд. Его негодование, по крайней мере наполовину, казалось искренним. — Но что ты намереваешься делать? Что ты м_о_ж_е_ш_ь сделать?

— Я должен выполнить свою миссию, любой ценой, кроме смерти — если я погибну, никто не доведет ее до конца. Но в процессе ее выполнения я с величайшим удовольствием буду обманывать, позорить и ввергать в страх Гильдию, если, конечно, мне это удастся. Мне нужна твоя помощь. Если мы уцелеем, я прослежу, чтобы ты тоже не остался внакладе; деньги здесь не первая моя цель, а теперь даже и не вторая.

— Я берусь, — не задумываясь, сказал Да-Уд, хотя он явно перепугался, что, впрочем, было вполне естественно. — Что конкретно ты предлагаешь?

— Прежде всего, я снабжу тебя бумагами, подтверждающими, что я продал тебе часть — не все — самой важной вещи, имеющейся у меня на продажу, что дает любому, кто ими владеет, влияние в Совете Министров Великой Земли. Они показывают, что Великая Земля замышляет заговор против нескольких крупных держав, все они человеческие, с целью сравняться в могуществе с Зеленым Экзархом. В бумагах не сказано, о каких именно мирах идет речь, но там достаточно информации, чтобы Экзархия хорошо за них заплатила — а Великая Земля, еще больше, лишь бы заполучить их обратно. Ты дашь понять, что недостающая информация также продается, но у тебя не хватило денег.

— А вдруг, Гильдия не поверит?

— Они никогда не поверят — извини за откровенность — что ты смог позволить себе купить все; они поймут, что я продал тебе э_т_у долю только потому, что у меня к ним недоброе чувство, можешь так им и сказать — хотя, на твоем месте, я не стал бы говорить, чем это чувство вызвано. Если бы они тебя не знали, они могли бы заподозрить, что ты это я в ином обличье, но к счастью, они тебя знают и… а, ладно… пожалуй, склонны тебя недооценивать.

— Мягко сказано, — усмехнулся Да-Уд. — Но это не помешает им заподозрить, что я знаю твое местонахождение или имею способ с тобой связаться. Они подвергнут меня допросу, и конечно же, я скажу им. Я их тоже знаю; промолчать не удастся, а я предпочитаю избавить себя от ненужных мук.

— Конечно — ни в коем случае не следует идти на риск допроса, скажи им, что хочешь продать и меня вместе с секретом. Это покажется им логичным, и я думаю, у них должны быть законы, запрещающие допрашивать члена Гильдии, который делает предложение продать; в большинстве Гильдий Предателей такое правило есть.

— Это так, но они будут соблюдать закон только пока верят мне; это тоже обычное правило.

Саймон пожал плечами. — Тогда старайся быть убедительным, — сказал он. — Я уже говорил, что предприятие будет опасным; я полагаю, ты стал предателем не для того, чтобы наслаждаться безопасностью.

— Нет, но и не для самоубийства. Но я не сверну с курса. Где документы?

— Проведи меня к топоскопу-скрайберу твоего Принца, и я их изготовлю. Но сначала — двадцать риалов, пожалуйста.

— Минус два риала за пользование собственностью Принца. Сам понимаешь, взятки.

— Твоя сестра ошибалась. У тебя есть стиль, хотя и несколько близорукий. Хорошо, восемнадцать риалов — и давай приступим к делу. Мое время мне не принадлежит — ни один век.

— Но как мне потом с тобой связаться?

— Эта информация, — ласково произнес Саймон, — обойдется тебе в те два риала, и это еще дешево.

5

Лаборатория мозговой диктовки Руд-Принца далеко не соответствовала стандартам Гильдии, не говоря уже о стандартах Великой Земли, но Саймон был удовлетворен, считая, что созданные им документы выдержат любое испытание. Они были абсолютно подлинными, а у каждого опытного предателя есть чутье на это качество, независимо от таких технических дефектов, как нечеткое изображение или неуместные эмоциональные обертоны.

Покончив с этим, он честно приступил к делу, за которое взялся, а именно, составлению каталога библиотеки Руд-Принца. Уклонись он от этого, он скомпрометировал бы Да-Уда и привлек к себе ненужное внимание. К счастью, работа оказалась достаточно приятной. Помимо обычной порнографии, Принц владел рядом книг, которые Саймон давно мечтал увидеть, в том числе полный текст «Яблок Айдена» Вилара и все двести кантов поэмы Мордехая Дровера «Тамбурмажор и Маска», с изумительными гравюрами Брока, раскрашенными вручную. Там находились статуи работы Лабьюерра и Халворсена; а среди музыки, последняя соната Эндрю Карра… и все это, как водится, среди огромного количества хлама; впрочем, это характерно для любой библиотеки, большой или малой. Был ли у Руд-Принца вкус или нет, но деньги у него явно водились, и часть из них, при ком-то из прошлых библиотекарей, была потрачена с толком.

Занимаясь всем этим, Саймон одновременно обдумывал, как встретиться с Да-Удом, когда игра войдет в соответствующую стадию. Договоренность с Да-Удом, естественно, была обманом, более того, двойным обманом; но сами несовершенства этого плана придавали ему достоверность — то есть, он выглядел так, будто может сработать, и он действительно должен работать до определенного момента, иначе ничего не выйдет. А затем придется устранить намеренно заложенные в этом плане ошибки. Итак…

Однако, Саймон начал замечать, что ему трудно думать. Преобразующая сыворотка постепенно оказывала свое действие, и в его черепе крутились предательства, не имеющие никакого отношения к Да-Уду, Руд-Принцу, Друидсфоллу, Бодейсии, Зеленому Экзарху и Великой Земле. Хуже того: они не имели никакого отношения и к Саймону де Кюлю, речь шла о дурацких мелких провинциальных интригах, абсолютно его не интересовавших — но вызывавших раздражение, злость и даже болезненное состояние, будто муки ревности к какому-то предшественнику, с которыми разум не может справиться. Зная их причину, Саймон упорно боролся с ними, но он знал, что они будут усиливаться, несмотря на всю его решительность; они проистекали из генов и крови, а не из его некогда остро отточенного, а теперь туманящегося сознания.

В этой ситуации он не мог надеяться, что сможет просчитать очень много чрезвычайно запутанных вариантов, так что лучше отбросить все, кроме самого необходимого. В итоге он решил, что лучше встретиться с Да-Удом в Принципате, как и было договорено, и приберечь обман на более крайний случай.

С другой стороны, было бы глупо слоняться по Принципату в ожидании, рискуя стать жертвой непредвиденного случая — например, предательства в результате возможного допроса Да-Уда — в то время как у него были дела, которые можно выполнить в любом другом месте. Кроме того, неизменно туманная теплая погода и обрывочная показная религиозность Принципата раздражали его и вызывали порывы противоречивых восторгов и преданности у нескольких личностей, которые явно были неуравновешены, будучи цельными, а теперь их кусочки составляли фиктивное «я» Саймона. Особенно ему не нравился девиз выбитый над входом во дворец Руд-Принца: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ. Этот взгляд, явно заимствованный у какой-нибудь колониальной исламской секты, был прекрасной доктриной для культуры, погрязшей в изменах, поскольку оправдывал почти любое предательство на том основании, что оно ставило своей целью справедливость (выступавшую в образе той любви, что гласит: «Я делаю это для твоего же блага; мне это причиняет большую боль, чем тебе»). Но Саймон, смутно припоминаемые родители которого часто предавали его именно из этих соображений, находил такую точку зрения слишком уж удобной. Кроме того, он с подозрением относился ко всем абстракциям, выраженным в виде «А есть Б». По его мнению, ни справедливость, ни милосердие не имели очень тесной связи с любовью, и уж тем более не были ей тождественны — иначе зачем бы иметь три слова вместо одного? Метафора это не тавтология.

Помимо этих мелочей, Саймону казалось, что есть смысл вернуться на некоторое время в Друидсфолл и покрутиться неподалеку от Управления Гильдии. В худшем случае, его местопребывание будет неизвестно Да-Уду, анонимность в большом городе обеспечить проще, меньше вероятность, что Гильдия распознает его, даже если заподозрит — а этого наверняка следует ожидать — в подобной смелости. В лучшем случае, он сможет раздобыть какую-нибудь полезную информацию, особенно если миссия Да-Уда вызовет какое-то необычное шевеление.

Ну, хорошо. Вручив Руд-Принцу объемистую стопку перфокарт и пообещав вернуться, Саймон добрался флаером до Друидсфолла, где старался держаться подальше от «Скополамандры».

Некоторое время он не замечал ничего необычного, что само по себе вселяло некоторую надежду. Либо Гильдию не насторожили неуклюжие предложения Да-Уда, либо она скрывала свою тревогу. Несколько дней подряд Саймон наблюдал, как Верховный Предатель Бодейсии приходит и уходит, иногда со свитой, а чаще лишь с одним рабом. Все казалось нормальным, хотя Саймона ощущал слабую непонятную дрожь, тем более раздражающую, что он не знал, с какой из его п_е_р_с_о_н эта дрожь связана. Явно не с его основным «я», поскольку, хотя Валкол и был врагом, с которым ему предстояло встретиться, он не казался более страшным, чем другие, которых Саймон победил (правда, находясь в своем полном и истинном сознании).

Затем Саймон узнал «раба»; и тут он бросился бежать. Это был вомбис, тот самый, что путешествовал под видом дипломата на борту «Караса». Создание даже не потрудилось изменить свое лицо для новой роли.

На этот раз Саймон мог бы убить его легко со своего наблюдательного поста, и скорее всего, ускользнул бы беспрепятственно, но опять имелись причины этого не делать. Просто избавлять вселенную от одной из протейских сущностей (если в этом вообще был смысл, ибо никто не знал, как они размножаются) вряд ли стоило, учитывая, что это вызовет погоню. Кроме того, присутствие агента Экзархии так близко к центру этого клубка наводило на мысли и могло быть как-то использовано.

Конечно, вомбис мог находиться в Друидсфолле по совершенно другому делу или просто совершать визит вежливости, возвращаясь из мест, находящихся «глубже в скоплении»; но Саймон не спешил делать столь опасных предположений. Нет, куда более вероятно, что Экзарх, который еще вряд ли мог узнать о прибытии и позоре Саймона, просто в общих чертах представлял, насколько важна Бодейсия в любых планах Великой Земли — кроме всего прочего, он был умным тираном — и направил сюда своего ставленника, чтобы следить за происходящим.

Да, эту ситуацию можно использовать, если только Саймону удастся держать под контролем свой распадающийся мозг. К числу его нынешних преимуществ следовало отнести и тот факт, что его маскировка была лучше, чем маскировка вомбиса, чего тот, наверняка, не мог заподозрить в силу склада своего ума, созданного всей его эволюцией.

Зловеще посмеиваясь, и надеясь, что впоследствии ему не придется об этом смешке пожалеть, Саймон летел обратно к заливу Руд.

6

Да-Уд встретил Саймона в Поющих Садах, огромном регулярном лабиринте, нечасто посещаемом последнее время даже любовниками, поскольку Руд-Принц в приступе какого-то нового религиозного каприза позволил ему беспорядочно зарасти, так что приходилось постоянно отбиваться от навязывающихся цветов. В лучшем случае, это затрудняло даже простую беседу, и ходили слухи, что в самом центре лабиринта внимание цветов к посетителям носит более зловещий характер.

Да-Уд ликовал, проявляя почти маниакальный энтузиазм, что не облегчало понимание, но Саймон терпеливо слушал.

— Они купились, как ягнята, — говорил Да-Уд, упомянув жертвенное животное Великой Земли так небрежно, что одна из п_е_р_с_о_н Саймона содрогнулась. — Некоторые сложности возникли с мелкими сошками, но меньше, чем я ожидал, и я дошел до самого Валкола.

— Какие-нибудь признаки интереса со стороны?

— Нет, никаких. Я не сказал ни одного лишнего слова, пока не добрался до Его Учтивости, а потом он наложил на все печать секретности — в присутствии других говорить только о погоде. Послушай, Саймон, я не хочу учить тебя вести дела, но мне кажется, я знаю Гильдию лучше, чем ты, и по-моему, ты недооцениваешь свои карты. Эта штука стоит д_е_н_е_г.

— Я так и говорил.

— Да, но я думаю, ты и не представляешь, сколько. Старик Валкол согласился с моей ценой без звука — так быстро, что я пожалел, что не запросил вдвое больше. Чтобы показать, насколько я во всем этом уверен, я хочу все деньги отдать тебе.

— Не нужно, — сказал Саймон. — Если я не смогу завершить свою миссию, деньги мне не понадобятся. Мне сейчас нужны средства только на текущие расходы, а на это их у меня достаточно.

Да-Уд явно и надеялся на такой ответ, но Саймон подозревал, что обернись дело иначе, молодой человек и впрямь мог бы отказаться от половины денег. Его энтузиазм рос.

— Ладно, но это не значит, что мы должны выпустить из рук целое состояние.

— Сколько?

— О, по меньшей мере, пара мегариалов — я имею в виду, к_а_ж_д_о_м_у, — с важностью сказал Да-Уд. — Мне кажется, подобная возможность подворачивается не часто, даже в кругах, к которым ты привык.

— Что нужно сделать, чтобы их заработать? — спросил Саймон с тщательно рассчитанным сомнением.

— Играть с Гильдией честно. Им очень нужен этот материал, и если мы не будем пытаться их надуть, мы будем находиться под защитой их же собственных законов. А имея такую кучу денег, ты найдешь сотню мест в галактике, где сможешь жить, не боясь Великой Земли до конца своих дней.

— А как насчет твоей сводной сестры?

— Ну, жалко упускать такой случай, но надув Гильдию, сестру не вернешь, ведь так? Каким-то образом, ведь э_с_т_е_т_и_ч_е_с_к_и лучше отплатить им за Джиллит исключительной честностью. Знаешь, «Справедливость есть Любовь», и все такое.

— Не знаю, — раздраженно бросил Саймон. — Я полагаю, самое сложное определить, что такое справедливость — ты не хуже меня знаешь, что ею можно оправдать самые изощренные измены. И на вопрос «Что ты называешь любовью?» тоже нелегко ответить. В конце концов его приходится отбросить, как чисто женский, слишком личный, чтобы иметь смысл в мужском мире — не говоря уже о государственной политике. М-м-да-а.

Это мычание имело своей целью создать впечатление, что Саймон еще пытается собраться с мыслями; на самом деле, он принял решение несколько минут назад. Да-Уд сломался; от него нужно избавиться.

Да-Уд слушал с выражением вежливого недоумения, не вполне скрывавшим проблески зарождающегося торжества. Уклонившись от раструба лианы, пытавшейся как-бы увенчать его колючками, Саймон наконец добавил:

— Может ты и прав — но нам придется быть крайне осторожными. Здесь, в конце концов, может оказаться и другой агент с Великой Земли; в делах такой важности они вряд ли чувствовали бы себя спокойно всего лишь с одним патроном в патроннике. Это означает, что тебе нужно в точности выполнять мои инструкции, иначе мы не успеем потратить и одного риала из вырученной суммы, просто не доживем.

— Можешь на меня положиться, — заверил Да-Уд, отбрасывая волосы со лба. — В этот раз я все проделал неплохо, так? И наконец, это моя идея.

— Конечно. Первоклассная мысль. Ну, ладно. А теперь я хочу, чтобы ты вернулся к Валколу и сказал ему, что я тебя предал и продал вторую половину тайны Руд-Принцу.

— Но ты, конечно, на самом деле не с_д_е_л_а_л бы подобной глупости!

— О, с_д_е_л_а_л бы, и сделаю — к тому времени, как ты вернешься в Друидсфолл, сделка будет завершена, и за те же двадцать риалов, что ты заплатил за свою половину.

— Но цель?..

— Простая. Я не могу явиться в Друидсфолл со своей оставшейся половиной — если там находится другой землянин, я буду застрелен еще на ступеньках Управления. Я хочу, чтобы Гильдия объединила обе половины так, чтобы это выглядело, как не имеющая отношения к этому делу стычка между местными группировками. Ты дашь им это понять, сказав, что на самом деле я ничего не продам Руд-Принцу, пока не узнаю от тебя, что ты получил остальные деньги. Чтобы эта мысль сразу дошла, когда будешь говорить Его Учтивости, что я тебя «предал» — подмигни.

— Как мне дать тебе знать на этот раз?

— Надень этот перстень. Он имеет связь с приемником в моей пряжке. Через него я все узнаю.

Перстень — который на самом деле был о_б_ы_ч_н_ы_м перстнем и ничего ни с кем не мог связать — перешел из рук в руки. Затем Да-Уд отсалютовал Саймону с торжественной радостью и ушел в ту нишу истории — и в стены Управления Гильдии Бодейсии — которая отведена для предателей без стиля; а Саймон, переломив стебель куста лиры, опутавший его ноги, удалился успокаивать свое бормочущее, ворчащее сознание и ничего больше не делать.

7

Валкол Учтивый — или агент Экзарха, неважно, кто именно — не терял времени. С наблюдательного пункта на единственной пригодной для этой цели горе Принципата Саймон с одобрением и некоторым удивлением наблюдал за их стилем ведения военных действий.

По правде, в самом маневрировании рука Экзархии не чувствовалась, да в этом и не было необходимости, поскольку вся кампания производила бы впечатление символической демонстрации, вроде турнира, если бы не несколько жертв, пораженных, казалось, почти нечаянно. Но и среди них, насколько мог судить Саймон, убитых было немного — во всяком случае, по меркам битв, к которым он привык.

Естественно, что никто из важных лиц ни с одной стороны убит не был. Все это напомнило Саймону средневековые войны, в которых почти голых пехотинцев и всадников бросали в первые ряды, чтобы они резали друг друга, в то время как рыцари в тяжелых доспехах держались далеко позади, оберегая свои драгоценные персоны — разве что в данном случае рева труб было куда больше, чем резни. Руд-Принц, демонстрируя храбрость, более показную, чем необходимую, развернул на равнине перед своим городом несколько тысяч всадников с флажками на копьях; им не с кем было сражаться, кроме горстки пехотинцев, на которых Друидсфолл — по крайней мере, так показалось Саймону — особенно и не рассчитывал. Тем временем, город был взят со стороны залива эскадрильей летучих субмарин, вырывавшихся из-под воды на четырех жужжащих крыльях, как стрекозы. Эффект походил на налет двадцать первого века на тринадцатый в представлении человека двадцатого века полное ощущение сна.

Субмарины особенно заинтересовали Саймона. Некий бодейсианский гений, неизвестный остальной галактике, решил проблему орнитолета — хотя крылья этих аппаратов были не перистыми, а мембранными. При зависании машины вращали крыльями со сдвигом по фазе на сто восемьдесят градусов, но при движении крылья описывали восьмерку обеспечивая подъемную силу ударом вперед и вниз, а движущую силу ударом назад. Длинный, похожий на рыбий, хвост придавал устойчивость, а под водой, несомненно, имел и другие функции.

После потешного сражения орнитолеты приземлились, а войска разошлись; а затем дело приняло более скверный оборот, о чем свидетельствовали глухие взрывы внутри дворца Руд и повалившие оттуда клубы дыма. Очевидно, шел поиск предположительно спрятанных документов, которые, считалось, Саймон продал, и этот поиск не давал результатов. Звуки взрывов, а временами и публичные казни через повешение, могли означать только, что максимально пристрастный допрос Руд-Принца не помог обнаружить бумаги и не дал к ним концов.

Саймон сожалел о происходящем, так же как сожалел о гибели Да-Уда. Обычно он не был столь безжалостен — сторонний эксперт назвал бы его работу в этом деле угрожающе близкой к небрежности — но сумятица, вызванная преобразующей сывороткой и теперь быстро нарастающая по мере приближения срока, помешала Саймону контролировать каждый фактор так тонко, как он первоначально надеялся. В неприкосновенности остался только главный замысел: теперь возникнет мысль, что Бодейсия неуклюжим образом предала Экзархию, и у Гильдии не останется другого выхода, кроме как полностью капитулировать перед Саймоном, со всеми дополнительными унижениями, которые, по его мнению, не поставят под угрозу миссию, ради Джиллит…

Что-то вдруг заслонило ему вид на дворец. Он в тревоге оторвал глаза от бинокля.

Предмет, возникший между ним и заливом, оказался всадником — вернее, аптериксом с головой идиота, на котором сидел человек. Саймон был взят ими в кольцо, острия их копий целили ему в грудь, флажки волочились по пыльной виоловой траве. Одна из п_е_р_с_о_н Саймона припомнила, что флажок нужен для того, чтобы не дать копью пройти тело насквозь, и оружие можно было легко вытащить и вновь использовать, но внимание Саймона было поглощено более непосредственной угрозой.

Флажки украшала эмблема Руд-Принца; но все воины отряда были вомбисами.

Саймон покорно встал, символически прорычав что-то скорее для себя, чем для впечатляющих протейских существ и их толстых птиц. Он удивился, как ему никогда раньше не приходило в голову, что вомбис может так же чувствовать его, как он чувствует их.

Но сейчас это больше не имело значения. Небрежность наконец дала свои столь запоздалые плоды.

8

Его поместили голым в сырую камеру: узкое помещение, по стенам которого, покрытым пожелтевшей штукатуркой, беспрерывно сочилась вода и стекала вниз, уходя в водостоки по краям. Он мог определить, когда наступал день, так как в каждой из четырех стен имелись мутные окошки с толстыми стеклами, в которых возникал и исчезал наружный свет. По частоте этих изменений он мог бы с точностью рассчитать, в каком именно месте на Бодейсии он находится, будь у него хоть малейшее сомнение, что он в Друидсфолле. Сырая камера представляла собой обратный вариант подземной темницы, помещенной высоко над поверхностью Бодейсии, скорее всего гипертрофированный зубец одной из башен Управления Предателей. По ночам с потолка сияло пятое окошко, за которым находилась натриевая лампа, окруженное легким облачком пара от пытавшейся сконденсироваться на нем влаги.

Побег был бессмысленной фантазией. Вознесенная в небо сырая камера даже не имела традиционного облика стен этого здания, не считая одного пятна на штукатурке, которое могло сойти за нижнюю часть детской ступни; в остальном прожилки на стенах были издевательски бессмысленными. Единственный выход вел вниз, в отверстие, через которое его засунули сюда, и которое теперь было заткнуто, как дырка неработающего туалета. Если бы ему удалось голыми руками разбить одно из окошек, он оказался бы голый и исцарапанный на самой высокой точке Друидсфолла, с которой не было выхода.

А он был гол. Они не только выдернули ему все зубы в поисках спрятанных ядов, но и разумеется, забрали его пряжку. Он надеялся, что они начнут экспериментировать с пряжкой — это означало бы верную смерть для всех — но они, очевидно, оказались умнее. Что касается зубов, они вырастут, если он не погибнет, в этом одно из немногих положительных свойств преобразующей сыворотки, но пока что его голые десны невыносимо ныли.

Они не заметили противоядия, находившегося в крошечной гелевой капсуле в мочке левого уха и замаскированного под сальную кисту — левого, потому что к этой стороне обычно относятся небрежно, как будто она всего лишь зеркальное изображение правой стороны человека, производящего досмотр — и это немного успокаивало. Уже через несколько дней гель растворится, Саймон лишится своих многочисленных ложных обликов, и ему придется признаться, но пока он мог чувствовать себя спокойно, несмотря на холод осклизлой, ярко освещенной камеры.

Он использовал время, пытаясь извлечь пользу из недостатков: в данный момент используя свои единственные внутренние ресурсы — бессмысленное бормотание других своих личностей — стараясь угадать, что они некогда означали.

Кто-то говорил:

— Но, я подразумеваю, вроде, понимаешь…

— Куда они направляются?

— Да.

— Не послать ли их — ха-ха-ха!

— Куда?

— Во всяком случае, ну, ах.

Другие:

— Но мамин день рождения 20 июля.

— Ведь он знал, что неизбежное может случиться…

— У меня от этого череп затрещал и кровь свернулась.

— Откуда у тебя эти безумные идеи?

А другие:

— Оправдать Сократа.

— До того, как она чокнулась, она была замужем за мойщиком окон.

— Я не знаю, что у тебя под юбкой, но на нем белые носки.

— А потом она издала звук, как испорченный круговорот.

А другие:

— Пепе Сатан, пепе Сатан алеппе.

— Ну, это смог бы любой.

— ЭВАКУИРУЙТЕ МАРС!

— И тут она мне говорит, она говорит…

— …если он склонится к этому.

— Со всей любовью.

А… но в этот момент затычка начала поворачиваться, а из разбрызгивателей наверху, прежде поддерживавших сырость, повалили густые клубы какого-то газа. Им надоело ждать, пока Саймон устанет от себя, и они решили начать вторую стадию допроса.

9

Его допрашивали, одетого в больничный халат, настолько изношенный, что в нем было больше крахмала, чем ткани, в личном кабинете Верховного Предателя — обманчиво пустой, только трубчатые стеллажи и кожаные кресла, приветливой комнате, которая могла бы успокоить новичка. Их было только двое: Валкол, в своем обычном балахоне, и «раб», ныне в одеждах высокородного аборигена созвездия Возничего. Выбор костюма казался странным, поскольку считалось, что аборигены свободны, и таким образом, становилось не ясно, кто из них на самом деле хозяин, а кто раб; Саймон не думал, что эта идея принадлежит Валколу. Он также заметил, что вомбис по-прежнему не дал себе труда изменить лицо, по сравнению с тем, что носил на борту «Караса», выражая тем самым полнейшую самоуверенность, и Саймон мог только надеяться, что она окажется неоправданной.

Заметив направление его взгляда, Валкол сказал:

— Я попросил этого джентльмена присоединиться ко мне, чтобы убедить тебя, если вдруг у тебя возникли бы сомнения, в серьезности этой беседы. Я полагаю, тебе известно, кто он.

— Я не знаю, кто «он», — ответил Саймон с чуть заметным ударением. Но полагаю, что будучи вомбисом, он представляет Зеленого Экзарха.

Губы Верховного Предателя слегка побелели. Ага, значит он этого не знал!

— Докажи, — сказал он.

— Мой дорогой Валкол, — вмешалось существо. — Умоляю, не позволяй ему отвлекать нас на пустяки. Подобное нельзя доказать без сложнейших лабораторных анализов, это всем известно. И это обвинение служит ответом на наш вопрос, то есть, он знает, кто я — иначе зачем бы он пытался меня дискредитировать?

— Слушайся хозяина, — сказал Саймон. — В любом случае, давайте продолжим — в этом халате холодновато.

— Этот джентльмен, — продолжал Валкол, будто и не слышал ни одного из четырех предыдущих высказываний, — Чаг Шарани из Экзархии. Не из Посольства, а прямо от Двора — он является Заместителем Подстрекателя Его Величества.

— Годится, — пробормотал Саймон.

— Мы знаем, что сейчас ты именуешь себя «Саймон де Кюль», но что важнее, ты утверждаешь, что являешься Верховным Предателем Великой Земли. Документы, имеющиеся в моем распоряжении, убеждают меня, что если ты на самом деле и не являешься этим чиновником, ты настолько близок к тому, чтобы быть им, что разницы нет. Возможно, человек, которого ты заменил, дилетант с дурацким поясом из ядовитых раковин, действительно был им. В любом случае, ты тот человек, что нам нужен.

— Вы мне льстите.

— Вовсе нет, — возразил Валкол Учтивый. — Нам просто нужна остальная часть тех документов, за которые мы заплатили. Где они?

— Я продал их Руд-Принцу.

— У него их нет, и его не удалось заставить припомнить подобную сделку.

— Конечно, нет, — с улыбкой сказал Саймон. — Я продал их за двадцать риалов; неужели вы думаете, что Руд-Принц может вспомнить такой пустяк? Я появился под видом торговца книгами и продал документы его библиотекарю. Полагаю, вы сожгли библиотеку — варвары всегда поступают так.

Валкол взглянул на вомбиса. — Цена совпадает с… показаниями Да-Уда ам Альтаира. Как ты считаешь?..

— Возможно. Но рисковать не следует; например, такой поиск займет много времени.

Блеск в глазах Валкола стал ярче и холоднее.

— Действительно. Возможно самым быстрым путем будет передать его Общине.

Саймон фыркнул. Община представляла собой добровольческую организацию, на которую Гильдии традиционно возлагали определенные функции, на которые у Гильдии не хватало времени и людей, в основном жестокие физические пытки.

— Если я действительно тот, кем вы меня считаете, — сказал он, — этот путь ничего вам не даст, кроме непривлекательного трупа — непригодного даже для каменной кладки.

— Действительно, — нехотя согласился Валкол. — Не думаю, что тебя можно склонить — вежливо — к честному сотрудничеству с нами, уже поздно. Но ведь мы заплатили за эти документы, и не какие-то жалкие двадцать риалов.

— Я денег не получил.

— Естественно, нет, поскольку несчастного Да-Уда держали тут, пока мы не решили, что он больше не нужен для этого дела. Однако, если соответствующая клятва…

— Великая Земля самый старый клятвопреступник из всех них, — оборвал его Подстрекатель. — Мы — то есть, Экзархия — не располагаем временем для подобных экспериментов. Допрос должен быть проведен.

— Похоже так. Хотя мне претит такое обращение с коллегой…

— Ты боишься Великой Земли, — сказал вомбис. — Дорогой Валкол, позволь напомнить тебе…

— Да, да, гарантия Экзарха — я все знаю, — огрызнулся Валкол, к удивлению Саймона. — Тем не менее — мистер Де Кюль, вы у_в_е_р_е_н_ы, что у нас нет другого пути, кроме как отправить вас в Камеру Болтунов?

— Почему бы нет? — сказал Саймон. — Мне даже нравится слушать собственные мысли. По правде сказать, именно этим я и занимался, когда ваши стражники прервали меня.

10

Естественно, Саймон далеко не испытывал той смелости, что звучала в его голосе, но у него не оставалось выбора, кроме как положиться на преобразующую сыворотку, от которой его сознание трепетало и кружилось на грани, грозившей лишить их всех троих того, к чему они стремились. Конечно, об этом знал только Саймон; и только он знал кое-что похуже что, насколько могло судить его все более ухудшающееся чувство времени, противоядие должно было поступить в его кровеносную систему в лучшем случае через шесть часов, а в худшем, всего через несколько минут. После этого ставленник Экзархии станет единственным победителем — и единственным оставшимся в живых.

И когда он увидел топоскопическую лабораторию Гильдии, он подумал, сможет ли даже сыворотка защитить его. В ней не было ни одного хоть в малейшей степени устаревшего прибора, ничего подобного Саймон не встречал даже на Великой Земле. Оборудование Экзархии, сомнений нет.

И оборудование его не разочаровало. Оно вонзилось прямо в подсознание с непреодолимым равнодушием острия, протыкающего воздушный шарик. И тут же несколько динамиков над его распростертым телом ожили многоголосой жизнью:

— Это какой-то трюк? Ни у кого, кроме Беренца, нет разрешения на перевод…

— Теперь переполненное второе «я» должно болтать и дать мне…

— Ви шаффен зи ес, зольхе энтфернунген бай унтерлихтгешвиндиг-кайт цурюкцулеген?

— ПОМНИ ТОР-ПЯТЬ!

— Пок. Пок. Пок.

— Мы так устали брести в крови, так устали пить кровь, так устали видеть кровь во сне…

Последний голос перешел в вопль, и все динамики резко отключились. Валкол, озадаченный, но еще не встревоженный, склонился над Саймоном, вглядываясь в его глаза.

— Так мы ничего не добьемся, — сказал он какому-то невидимому технику. — Ты наверно опустился слишком глубоко; ты, видимо, извлекаешь прототипы.

— Чушь. — Голос принадлежал Подстрекателю. — Прототипы звучат совершенно иначе — чему ты должен радоваться. В любом случае, мы прошли только самую поверхность коры мозга, посмотри сам.

Лицо Валкола исчезло. — Хм-м. Да, ч_т_о_-_т_о не так. Может у тебя слишком широкий зонд. Попробуй еще раз.

Острие вернулось на место, и динамики возобновили свою многоголосую болтовню.

— Носентампен. Эддеттомпик. Беробсилом. Аймкаксетчок. Санбетогмов…

— Дит-люи ке ну люи ордоннон де ревенир, ан вертю де ля Луа дю Гран Ту.

— Может ему следует работать на другую страну.

— Не может ли мамочка лестница космолет нормально подумать, пока, до встречи, две ветреные папочка бутылки секунды…

— Нансима макамба йонсо какосилиса.

— У звезд нет острых лучей. Они круглые, как шарики.

Звук вновь отключился. Валкол раздраженно сказал: — Не может быть, чтобы он сопротивлялся. Ты просто что-то делаешь не так, вот и все.

Хотя вывод, сделанный Валколом, не соответствовал действительности, он явно показался Подстрекателю бесспорным. Последовала довольно долгая тишина, лишь иногда нарушаемая негромким гудением и звяканьем.

Лежа в ожидании, Саймон вдруг почувствовал постепенное облегчение в мочке левого уха, как будто слабенькое, но противоестественное давление, с которым он давно свыкся, начало уменьшаться — в точности, как будто прорвалась киста.

Это был конец. Теперь у него оставалось лишь пятнадцать минут, в течение которых топоскоп еще будет извергать белиберду — становящуюся все более связной — а уже через час перестроится и его физический облик, что уже не будет иметь ни малейшего значения.

Настало время воспользоваться последней возможностью — сейчас, прежде чем зонд проникнет сквозь кору мозга и лишит его возможности управлять своей речью сознательно. Он сказал:

— Оставь, Валкол. Я дам тебе то, что ты хочешь.

— Что? Во имя Гроу, я не собираюсь давать тебе…

— Тебе ничего не нужно мне давать; я ничего не продаю. Ты сам видишь, что эта машина не поможет тебе заполучить материал. И любая другая подобная тоже, могу добавить. Но я пользуюсь возможностью перейти на вашу сторону, по законам Гильдии, что обеспечивает мне безопасность, этого достаточно.

— Нет, — раздался голос Подстрекателя. — Это невероятно — он не испытывает мук и обманул машину; с какой стати он должен сдаваться? К тому же, секрет его сопротивляемости…

— Замолчи, — вмешался Валкол. — Меня так и подмывает спросить, не вомбис ли ты; на этот вопрос машина, без сомнения, сможет ответить. Мистер Де Кюль, я уважаю закон, но вы меня не убедили. Причину, пожалуйста?

— Великая Земля еще не все, — сказал Саймон. — Помнишь Эзра-Цзе? «Последняя измена это последнее искушение… поступить честно из ошибочного побуждения». Я лучше буду честен с тобой, а потом буду долго стараться стать честным по отношению к себе. Но только с тобой, Валкол. Зеленому Экзарху я не продам ничего.

— Понимаю. Чрезвычайно интересная сделка, согласен. Что тебе понадобится?

— Часа три чтобы прийти в себя от последствий сопротивления вашему допросу. Потом я продиктую недостающий материал. В данный момент он совершенно недоступен.

— В это я тоже верю, — с сочувствием согласился Валкол. — Ну, ладно…

— Нет, не ладно, — почти взвопил вомбис. — Эта сделка полное нарушение…

Валкол повернулся и посмотрел на существо так сурово, что оно само замолчало. И вдруг Саймон понял, что Валколу больше не нужны проверки, чтобы сделать вывод, кем является Подстрекатель.

— Я и не думал, что ты это поймешь, — сказал Валкол очень мягким голосом. — Это вопрос стиля.

11

Саймона перевели в комфортабельные апартаменты и оставили одного намного больше чем на те три часа, которые он просил. К тому времени перестройка его тела завершилась, хотя требовался по меньшей мере день, чтобы исчезли все остаточные ментальные эффекты воздействия сыворотки. Когда Верховный Предатель наконец явился в апартаменты, он даже не попытался скрыть ни свое изумление, ни свое восхищение.

— Отравитель! Великая Земля по-прежнему мир чудес. Позвольте спросить, что вы сделали со своим, э-э, перенаселенным приятелем?

— Я от него избавился, — сказал Саймон. — У нас предателей хватает и без него. Вот ваш документ; я написал его от руки, но вы можете получить топоскопическое подтверждение, когда вам будет угодно.

— Как только мои техники освоят новое оборудование — мы, конечно, застрелили этого монстра, хотя я не сомневаюсь, что Экзарх будет негодовать.

— Когда вы увидите остальной материал, вы перестанете беспокоиться о том, что думает Экзарх, — сказал Саймон. — Вы увидите, что я привез вам прекрасный союз — хотя Гроу очень колебался, прежде чем предложить его вам.

— Я начал подозревать подобное. Мистер Де Кюль — я полагаю, что вы все еще он, иначе можно сойти с ума — этот акт сдачи был самым элегантным жестом, который мне довелось видеть. Одно это убедило меня, что вы действительно Верховный Предатель Великой Земли и никто иной.

— Разумеется, я им и был, — сказал Саймон. — Но теперь, если вы позволите, я, пожалуй, готов стать кем-нибудь другим.

С учтивостью и тревогой Валкол оставил его. И очень вовремя. У Саймона появился противный привкус во рту, не имевший никакого отношения к мучениям… и, хотя никто лучше него не знал, насколько бессмысленна любая месть, неодолимые воспоминания о Джиллит.

Возможно, подумал он, и впрямь «Справедливость есть любовь» — дело не в стиле, а в духе. Он надеялся, что все эти вопросы исчезнут, когда противоядие полностью подействует, унесутся в прошлое вместе с людьми, которые сделали то, что они сделали, но они не исчезли; они были частью его самого.

Он победил, но видимо, от него теперь уже никогда не будет пользы Великой Земле.

Почему-то это его устраивало. Человеку не нужна преобразующая сыворотка, чтобы помимо своей воли раздвоиться; ему предстояло покаяться еще во многих грехах, и не такая уж долгая жизнь, чтобы успеть это сделать.

А пока, в ожидании, возможно, он сможет научиться играть на саре.

На Марсе не до шуток

Люди занимаются освоением Марса. Как выяснилось, планета была обитаемой, самым крупным марсианским животным считалась дюнная кошка. Дюнные кошки отдаленно напоминали земных кошек, но на животе у нее имелась кожная складка-карман, где находился жизненно необходимый для кошки марсианский ароматический шарик.

Земляне-колонисты занимались браконьерством и отнимали у кошек эти шарики до тех пор, пока на Марсе не появилась специальный корреспондент Кэйрин…

* * *

Скиммер парил в полуденном небе, иссиня-черном, как только что пролитые чернила. Сила тяжести на Марсе до того незначительна, что едва ли не каждый предмет, если его снабдить дополнительным запасом энергии, можно превратить в летательный аппарат. Так и с Кэйрин. На Земле она никогда не замечала за собой особых летных качеств, а на Марсе весила всего-навсего сорок девять фунтов и, подпрыгнув, с легкостью взмывала в воздух.

Справа от Кэйрин, пристегнутый ремнями к креслу, сидел военный в чине полковника. Она была первым репортером, которого послала сюда Земля после полуторагодового перерыва, и ее сопровождал не кто иной, как сам начальник гарнизона Порта-Арес.

— Мы летим сейчас над пустыней, настоящей марсианской пустыней, говорил он голосом, приглушенным кислородной маской. — Оранжево-красный песок — это гематит, одна из разновидностей железной руды. Как почти все окислы, он содержит немного воды, и марсианским лишайникам удается ее отделять. А закрутится он вихрем — вот вам и отменная песчаная буря.

Кэйрин ничего не записывала. Все это она знала еще до своего отлета с мыса Кеннеди. И потом ее больше интересовал Джо Кендрикс, гражданский пилот скиммера. Полковник Мэрголис был безупречен: молод, атлетически сложен, прекрасно воспитан, в глазах скромность человека, преданного своему долгу, то особое выражение, которое отличает служащих Межпланетного Корпуса. Вдобавок, подобно большинству офицеров гарнизона Порта-Арес, он выглядел так, словно почти весь срок своей службы на Марсе провел под стеклянным колпаком. А Кендрикса, видно, хорошо потрепала непогода.

Сейчас все свое внимание он уделял скиммеру и простиравшейся под ними пустыне. Он тоже был корреспондентом, его послала сюда одна крупная радиовещательная компания. Но поскольку он находился на Марсе с момента второй высадки, его постигла обычная участь репортера, надолго обосновавшегося какой-нибудь глухомани: к нему привыкли и постепенно он как бы стал невидимкой. Вероятно, из-за этого, а может, просто от скуки, от одиночества или же тут сработал целый комплекс разного рода причин — в своих последних статьях он писал о дерзкой борьбе за освоение Марса с оттенком цинизма.

Возможно, при таких обстоятельствах это было естественно. Но тем не менее, когда от Кендрикса перестали регулярно поступать репортажи для еженедельной передачи «Джоки на Марсе», редакция радиовещания на Земле несколько всполошилась. Не откладывая дела в долгий ящик, она послала на Марс Кэйрин, которая, преодолев сорок восемь миллионов миль дорогостоящего пространства, должна была срочно навести там порядок. Ни пресса, ни Межпланетный Корпус отнюдь не жаждали, чтобы у налогоплательщиков сложилось мнение, будто на Марсе происходят какие-то непонятные события.

Кендрикс резко накренил скиммер и указал вниз.

— Кошка, — произнес он, ни к кому не обращаясь.

Полковник Мэрголис поднес к глазам бинокль. Кэйрин последовала его примеру. В кислородной маске смотреть в бинокль трудно было, и еще трудней — навести его на фокус руками в толстых тяжелых перчатках. Но Кэйрин справилась с этими сложностями, и перед ее взором вдруг возникла большая дюнная кошка.

Она была на редкость красива. Все энциклопедии утверждали, что дюнная кошке — самое крупное марсианское животное; средняя величина ее — около четырех футов, считая от кончика носа до основания спинного хребта (хвоста у нее не было). Ее узкие, как щелочки, глаза с дополнительными веками, служившими защитой от песка, придавали этому животному отдаленное сходство с кошкой. Так же, как и пестрая — оранжевая с синими разводами — шкура, которая в действительности была не шкурой, а огромной колонией одноклеточных растений-паразитов, обогащавших кровь животного кислородом. Но кошкой оно, разумеется, не было. И хотя на животе у него имелась кожная складка-карман, как у кенгуру или опоссума, оно не относилось и к сумчатым.

Грациозными скачками, взлетая на ржавого цвета дюны, кошка мчалась почти по прямой. Скорей всего она направлялась к ближайшему оазису.

— Какая удача, мисс Чендлер, — сказал полковник Мэрголис. — На Марсе нам редко приходится наблюдать баталии, а встреча с кошкой всегда сулит возможность поразвлечься таким зрелищем. Джоки, не найдется ли у вас лишней фляги?

Репортер кивнул и, развернув скиммер, стал описывать широкие круги над бегущим животным, а Кэйрин тем временем пыталась угадать, что имел в виду полковник. Какие еще баталии? В единственной хорошо запомнившейся ей энциклопедической справке сообщалось, что кошка «сильна и подвижна, но для людей не представляет никакой опасности и держится от них в отдалении».

Джо Кендрикс достал плоский сосуд с водой, несколько ослабил затычку и, к изумлению Кэйрин — ведь вода на Марсе в полном смысле слова была на вес золота, — выбросил флягу за борт скиммера. Из-за малой силы тяжести она падала медленно, точно это происходило во сне, но, когда под самым носом у кошки она наконец соприкоснулась с поверхностью планеты, от удара затычка вылетела.

В тот же миг песок вокруг кошки ожил. Какие-то существа, одни бегом, другие ползком, ринулись к быстро испарявшейся лужице воды. Два существа, которые предстали перед глазами Кэйрин во всех подробностях, выглядели ужасно. Они были около фута длиной и походили на помесь скорпиона и сороконожки. И сейчас, когда все остальные пресмыкающиеся тупо устремились к влажному пятну на песке, эта парочка смекнула, что в первую очередь им нужно разделаться с дюнной кошкой.

Кошка дралась с беззвучной яростью, нанося сильные удары одной лапой, а в другой у нее был зажат какой-то предмет, поблескивавший в слабых лучах далекого тусклого солнца. На клешни этих чудовищ она не обращала никакого внимания, зато явно остерегалась их жал. У Кэйрин вдруг мелькнуло, что эти жала наверняка ядовиты.

Казалось, это сражение длилось целую вечность. На самом же деле не прошло и минуты, как кошка расправилась с двумя страшилищами и одним прыжком перенеслась к валявшейся неподалеку открытой фляжке. Запрокинув голову, она вылила в пасть то жидкое «золото», которое еще в ней оставалось.

А через мгновение она, так и не взглянув вверх, неслась, точно ураган, к недалекому горизонту, Тут до Кэйрин дошло, что она, увлекшись этим зрелищем, забыла заснять его на пленку. Полковник Мэрголис, войдя в раж, колотил Джо Кендрикса рукой по плечу.

— За ней! — возбужденно крикнул он. — Только бы не упустить ее, Джоки! Гоните вовсю!

Даже кислородная маска не могла скрыть, каким суровым и отчужденным стало лицо Кендрикса, однако скиммер послушно устремился вслед за исчезнувшей из виду дюнной кошкой. Кошка бежала очень быстро, но ей не под силу было состязаться в скорости с гнавшимся за ней скиммером.

— Высадите меня на милю впереди нее, — сказал полковник.

Он расстегнул кобуру пистолета.

— Полковник, — обратилась к нему Кэйрин, — неужели вы… неужели вы собираетесь убить кошку? И это после того, как она выдержала такой бой?

— Нет, что вы, — искренне удивился полковник Мэрголис. — Я только хочу получить причитающееся нам маленькое вознаграждение за воду, которой мы ее побаловали.

— Вы же знаете, что это незаконно, — неожиданно произнес Кендрикс.

— Тот закон чистый анахронизм, — ровным голосом сказал полковник. — Он не проводится в жизнь уже много лет.

— Вам видней, — сказал Кендрикс. — Проведение в жизнь законов — это по вашей части. Что ж, прыгайте.

Офицер Межпланетного Корпуса спрыгнул со снизившегося скиммера на ржавый песок, а Кендрикс, снова подняв машину в воздух, принялся кружить над ним.

Когда кошка взлетела на гребень дюны и увидела перед собой человека, она остановилась как вкопанная, но, метнув взгляд вверх, на скиммер, даже не попыталась рвануть в другую сторону. Полковник уже вытащил пистолет из кобуры, однако держал его дулом вниз.

— Меня крайне интересует, — произнесла Кэйрин, — что же все-таки здесь происходит?

— Тихо-мирно браконьерствуем, — сказал Кендрикс. — У кошки в сумке находится некий предмет. А наш герой вознамерился его отобрать.

— Что за предмет? Какая-нибудь ценность?

— Огромная для кошки, но весьма существенная и для полковника. Когда-нибудь видели марсианский ароматический шарик?

Кэйрин видела, и не один: время от времени ей их дарили. То были покрытые пушком шарики примерно с виноградину величиной, которые, если их носить на цепочке, как ладанку, согревались теплом человеческого тела и начинали издавать сладкий, не сравнимый ни с одним земным запахом аромат. Кэйрин рискнула поносить такой шарик лишь один раз, потому что его запах обладал еще и слабым наркотическим действием.

— Этот шарик — часть ее тела? А может, какой-нибудь амулет?

— Трудно сказать. Специалисты называют его «железой выносливости». Если кошка лишится этого шарика, ей не пережить зиму. Он не соединен с ее телом, но, как показывают наблюдения, кошки не могут ни раздобыть себе другой шарик, ни вырастить новый.

Кэйрин стиснула кулаки.

— Джо… немедленно высадите меня.

— Я бы вам не советовал вмешиваться. Поверьте, вы ничего не добьетесь. Я уже через это прошел.

— Джо Кендрикс, одна особенность этого события известна вам не хуже, чем мне. Это материал для статьи — и я хочу его использовать.

— Вам не удастся опубликовать такую статью за пределами этой планеты, сказал Кендрикс. — Впрочем, ладно, будь по-вашему. Идем на посадку.

Когда они, проделав нелегкий путь по песку, были почти у цели, им показалось, что поднявшаяся на задние лапы кошка протягивает полковнику какой-то предмет. Кошка находилась ближе к гребню дюны, чем полковник, и поэтому создавалось впечатление, будто она одного с ним роста. Внезапно полковник Мэрголис закинул назад голову и расхохотался.

— У нее в лапе не шарик, — тихо сказал Джо Кендрикс, предупреждая вопрос Кэйрин. — Она пытается выкупить свою жизнь за осколок камня.

— Какого камня?

— Камня с письменами Строителей Каналов.

— Но Джо! Ведь ему наверняка нет цены!

— Он ломаного гроша не стоит: такими обломками усеяна вся планета. Строители писали на каждом камне, который шел в дело. Не исключено, что вот этот кошка подобрала только сейчас, не сходя с места.

Кошка уже увидела их; слегка изменив позу, она протянула камень Джо Кендриксу. Полковник Мэрголис, вздрогнув, обернулся через плечо, и в его взгляде отразилась досада.

— Брось эти штучки, кошка, — грубо сказал он. — Ты ведь не с ним торгуешься, а со мной. Опорожняй-ка сумку.

Сама ситуация и резкое, характерное для заправского потрошителя движение его рук уже объяснили кошке более, чем достаточно.

Снова чуть заметный поворот — и раскосые глаза, сверкавшие точно два сапфира в прорезях тигровой маски, встретились с глазами Кэйрин. Мучительно напрягая голосовые связки, не приспособленные для звуков человеческой речи, кошка просипела:

— Миссиссс сземлянка, фосссьмешь это?

И она протянула Кэйрин тот же самый кусок камня.

— С удовольствием, — сказала Кэйрин и шагнула вперед. — Полковник Мэрголис, молитесь господу богу и Межпланетному Корпусу, если нарушите заключенную мною сделку.

Рука в перчатке коснулась оранжевой лапы. Дитя Марса еще с минуту пристально вглядывалось в лицо Кэйрин. Потом оно покинуло их.

На обратном пути полковник Мэрголис не проронил ни слова, но, когда они прибыли в Порт-Арес, он решил устроить им разгон немедленно — разумеется, в своем ведомственном кабинете.

— После сегодняшнего происшествия я не могу вести себя как ни в чем не бывало, — произнес полковник с наигранным добродушием. — Кошки достаточно сообразительны, чтобы разнести весть о нем по всей планете, и пройдет не один месяц, пока удастся вбить в их голову, что ваш поступок ничего не значит. Но если вы пообещаете мне впредь не касаться этого вопроса, я буду избавлен от необходимости отправить вас на Землю с первым же космолетом.

— Который стартует через пять месяцев, — любезно добавил Джо Кендрикс.

— Лучше б этот мой поступок не стерся из памяти, как случайный эпизод, а стал добрым почином, — произнесла Кэйрин. — Вы думаете, женщины носили бы эти шарики, знай они, что это такое и какова их истинная цена? Необходимо открыть людям глаза. Я напишу об этом.

Какое-то время все молчали. Потом Джо Кендрикс сказал:

— Для публичного скандала одной статьи недостаточно.

— Даже если в центре событий сам начальник гарнизона базы?

Полковник слегка улыбнулся.

— Я не против взять на себя роль злодея, если такой злодей нужен колонии, — сказал он. — Посмотрим, много ли найдется на Земле людей, которые поверят вам, а не мне.

— Мои редакторы прекрасно знают, что ни разу в жизни я никого не оклеветала, — заявила Кэйрин. — Но мы уклонились от темы. Дело же не в количестве статей. Разоблачение позорного бизнеса! — вот из-за чего разгорится скандал.

Полковник произнес:

— Итак, мои слова пропали даром. Очередь за вами, Джоки.

— Видите ли, мисс Чендлер, Корпус не допустит, чтобы ваше вмешательство положило конец торговле ароматическими шариками. Разве неясно? Ведь служба в Корпусе несовместима с получением незаконных доходов, пусть даже самых мизерных. А доход от торговли этими шариками далеко не мизерный. Если закон систематически нарушается — и видит бог, что так оно и есть, половина населения Порта-Арес участвует в дележе прибыли.

— Все это из рук вон плохо, — сказала Кэйрин. — Но тем не менее, Джо, мы с этим справимся. И тут мне понадобится ваша помощь. Они ведь не могут сразу выслать нас обоих.

— Вы считаете, что я не пытался передать этот материал на Землю? взорвался Кендрикс. — Так ведь Корпус до последней строчки проверяет текст каждого сообщения, адресованного за пределы планеты. После сегодняшнего происшествия вот этот полковник будет читать мои репортажи лично…

— Можете не сомневаться, — вставил полковник Мэрголис с оттенком злорадства.

— Рано или поздно правда выплывет на поверхность, — убежденно сказала Кэйрин. — Никакая цензура не помешает вам со временем дать мне знать, что тут делается. Я умею читать между строк, а вы знаете, как между ними писать.

— Они могут убить меня, — бесстрастно сказал Кендрикс. — Если же найдут нужным, то заодно и вас. Следующий космолет отправляется на Землю через пять месяцев, а на Марсе то и дело кого-нибудь убивают.

— Джо, да вы просто струсили. На Марсе сейчас всего два репортера, и вы считаете, что начальник гарнизона осмелится ликвидировать их обоих? А как будет воспринят его отчет о таком двойном убийстве, даже если он продумает все до последней мелочи?

Полковник Мэрголис отвернулся от окна и с яростью взглянул на них. Но когда он заговорил, голос его был удивительно спокоен.

— Будем же благоразумны, — произнес он. — К чему поднимать такой шум из-за незначительного правонарушения, когда на Марсе ценой поистине титанического труда сделано столько полезного и нужного? Ведь здесь один из самых надежных сторожевых постов человечества. Так зачем же набрасывать на него тень ради какой-то сенсации? Почему нельзя решить этот вопрос по принципу «живи и жить давай другим»?

— Да хотя бы потому, что для самих вас этот принцип — пустой звук, ответила Кэйрин. — Неужели мы, расходуя миллиарды, летим к другим планетам только для того, чтобы по старому рецепту преступно истреблять аборигенов?

— Минуточку, мисс Чендлер! Ведь кошки — животные. Вы сгущаете краски.

— Я с вами не согласен, — тихо произнес Джо Кендрикс. — Дюнные кошки существа разумные. Убивать их — преступление. Я всегда придерживался этой точки зрения, и она же легла в основу того закона. Кэйрин, я постараюсь держать вас в курсе дела, но у Корпуса здесь достаточно своих людей, чтобы этому помешать, и если они как следует прижмут меня, я буду бессилен помочь вам. Впрочем, есть другой выход — я сам мог бы привезти домой остальной материал, но до моего возвращения на Землю пройдут годы. Вас такой долгий срок не смущает?

— Нисколько, — ответила Кэйрин. — С шутками, Джо, покончено.

Операция на планете Саванна

Не всякий Контакт полезен для аборигенов. Земляне умудрились заразить их вирусом табачной мозаики и теперь вынуждены принимать экстренные меры для спасения местных жителей на Саванне.

* * *

Французы, как известно, умеют хорошо готовить, равно как и итальянцы, которые и научили их этому. Умеют готовить и немцы, и скандинавы, и голландцы. Греческая кухня хороша, если вы любите острые приправы, хороша и армянская, если вам по вкусу бараний жир и мед. Испанская кулинария просто великолепна, если только ваш испанский повар найдет, из чего ему готовить; впрочем, это условие распространяется и на большинство азиатских и иных кулинарных рецептов.

Но корабельный кок космического корабля ООН «Брок Чизхолм» был англичанин. Он варил все, что ему подвернется. Иногда нам подавались всякие предметы в натуральном виде, обваленные в москитной сетке; иногда, для разнообразия, мы получали их в испаренном состоянии — конденсированные пары подавались с гарниром из обрывков вялых листьев салата, почерневших от старости.

Последнее блюдо иногда называлось супом, иногда — чаем.

Это всего лишь одна из наиболее обычных невзгод, с которыми сопряжено исследование межзвездных пространств; я слышал, правда, что за последнее время с этим стало полегче, но не могу сказать, что имел возможность лично в этом убедиться. На «Чизхолме» капитан Мотлоу не раз обвинял меня в излишнем угодничестве перед моим желудком, что было явно несправедливо.

— Источник боеспособности армии — в ее желудке, — утверждал я, — а я военный человек. Я мирюсь с тем, что должен сам ухаживать за своим оружием, что ординарец не знает, как отутюжить форменный китель, и даже с тем, что мне приходится тетешкаться с доктором Рошем. Все это входит в обычные тяготы полевой службы. Но…

— Да-да, — сказал капитан Мотлоу, высокий, тощий человек, который выглядел, если не считать подбородка, торчавшего наподобие кормы, так, будто он был вырезан из куска дубленой кожи. — Предполагается, Ганс, что вы, кроме всего, еще и астрогатор. Не угодно ли вам будет переключиться с мечты о жарком под кислым соусом к решению очередной задачи?

Я глянул на экраны, на которых светилась наша планета, и слегка скорректировал курс в направлении третьего ее спутника — крохотной иззубренной глыбы плотных скальных пород с ретроградным вращением и сильным эксцентриситетом. Учесть его влияние без дополнительных наблюдений, на которые мы просто не имели времени, было очень нелегко. И я, конечно, в эту минуту вспомнил кое о чем.

— Задача решена, — сухо сказал я, показывая на табло пульта, где светились вычисленные мной цифры коррекции курса. Капитан повернулся в своем кресле и глянул на них. — Не могу сказать, что мне это легко далось. Сколько еще продержится «Чизхолм», если его астрогатор со дня старта не получает витаминов В, не считая тех крох, какие ему удалось выдрать из запасов доктора Биксби? Астрогация требует крепких нервов… а тот кусок окаменелости, который был подан нам вчера в обед, похож на жаркое не больше, чем я.

— Не искушайте меня, лейтенант Пфейфер, — сказал капитан Мотлоу, — там, внизу, мы можем докатиться до людоедства. Если вы твердо уверены, что мы можем вывести «Чизхолм» на эту орбиту, мы пойдем послушаем доктора Роша. В промежутках между завтраком, обедом и ужином надо ведь еще и поработать немного.

— Конечно, конечно, — согласился я.

Мотлоу одобрительно кивнул и, повернувшись к пульту, нажал кнопку «Исполнение команды». Табло погасло, цифры с него исчезли, провалившись в блоки запоминающих устройств, «Чизхолм» застонал и содрогнулся, разворачиваясь на круговую орбиту вокруг планеты, которая была целью нашего полета. Надо отдать должное Мотлоу в одном: когда я говорил ему, что курс вычислен правильно, он верил мне и никогда не имел повода раскаиваться в этом.

К тому же он отнюдь не единственный капитан, который заставлял меня думать, что офицерам полевой службы просто-таки нравятся тушеные подметки.

* * *

Другим моим мучителем на борту «Чизхолма» был доктор Арман Рош, но он был настолько типичен как принадлежность всякой спасательной миссии ЮНРРА в дальнем космосе, что мне трудно особенно жаловаться на него, В конечном счете космические спасательные миссии — это крест, который несет все человечество и будет нести, может быть, еще несколько столетий. Это расплата за непредусмотрительность первых исследователей дальнего космоса, за их беспомощность в применении науки, именуемой гнотобиозом.

Возможно, их вовсе не следует винить в этом, поскольку они и слова такого не слыхали. Это наука о жизни в условиях полного отсутствия микробов, иными словами, наука о санитарии и мерах охраны здоровья в их максимально мыслимом выражении. В первые дни эры космических путешествий никто и не подозревал, что дело зайдет так далеко. Конструкторы первых автоматических ракет, как смогли, предусмотрели стерилизацию внутренности ракет. Мысль о том, что загрязнение других планет земными живыми организмами нецелесообразно и помешает научным исследованиям, была сформулирована в нескольких международных соглашениях. Но что сам человек может быть носителем такого загрязнения, додумались, когда уже было поздно.

Собравшиеся в кают-компании сосредоточенно внимали доктору Рошу. Этот маленький человечек в помятом костюме с обманчиво ласковым выражением лица умел вкладывать немалую страстность в свои речи, когда подвертывался удобный случай.

Фактически сам термин «гнотобиоз» появился впервые на страницах «Всемирного Медицинского Журнала» еще в марте 1959 года. Это была одна из многих важных и значительных идей, которые в изобилии рождались в те дни в Организации Объединенных Наций, не получая ни малейшей поддержки у человечества в целом. Уже тогда были люди, понимавшие, как тяжка будет ответственность за внесение бацилл туберкулеза, вирусов бешенства и энцефалита, спор сибирской язвы на другую планету…

— Не понимаю, почему? — не удержался светловолосый развязный сержант Ли, командир отделения морской пехоты. — Всем известно, что люди не могут заразиться болезнями других организмов, а животные не болеют человеческими болезнями. У них другой химизм.

— Это одна из тех «всем известных» вещей, которые не имеют ничего общего с истиной, — ответил доктор Рош. — По вашему лицу я вижу, что вы и сами это знаете. А за наводящий вопрос спасибо. Я подобрал приведенные мной примеры специально для того, чтобы затронуть этот момент. Все болезни, которые я назвал, относятся к числу так называемых зоонозов, то есть болезней, свободно распространяющихся среди многих различных видов живых существ на Земле. Бешенство, например, поражает практически все виды теплокровных животных и переходит от одного к другому беспрепятственно. Наиболее серьезные паразитарные болезни, наподобие бильгарциаза или малярии, передаются улитками, армадилами, комарами, козами; словом, назовите мне живое существо, и я тут же вам выложу, какой зооноз оно распространяет. Болезни человека возбуждаются бактериями, грибками, простейшими, вирусами, червями, рыбами, цветущими растениями и так далее. А болезни многих из этих организмов возбуждаются человеком.

— Вот уж не слышал, чтобы растение заболело от человека, — удивился солдат морской пехоты Оберхольцер.

— Значит, вы никогда не видели мимозы, а такими примерами можно исписать целую книгу. Более того, микроорганизмы, безвредные на Земле, вполне могут стать опасными на другой почве для других рас — что, по существу, уже неоднократно случалось. Собственно говоря, именно поэтому мы с вами оказались на орбите вокруг этой планеты…

— Мы что, их корью заразили?

— Не смешно, — процедил сквозь зубы доктор Рош. — Европейские исследователи привезли корь на Полинезийские острова, где ее никогда раньше не было, и она оказалась для неиммунизированных взрослых опаснейшей болезнью с массовым смертельным исходом. Сифилис из Вест-Индии в Европу импортировала, вероятно, экспедиция Колумба: в течение двух последующих столетий он косил европейцев беспощадно, как гангрена. Только когда антитела против этого микроорганизма оказались в крови всего населения Европы, сифилис принял позднейшую медленно протекающую форму. Вполне возможно, что вина за множество смертей, за страдания, утраты и позор, испытанные людьми в последующие столетия, пока не были найдены радикальные средства лечения, лежит только на каком-нибудь одном матросе флотилии Колумба. Так что риск тут страшнейший, однако первые исследователи дальнего космоса пошли на него, хотя им следовало бы поостеречься, — а мы до сих пор расплачиваемся за это. Наша экспедиция — часть этой расплаты.

— Выходит, если я чихну, когда буду в патруле, — сострил Оберхольцер, — мне вкатят наряд вне очереди на кухню?

Ли свирепо глянул на него.

— Нет, тебя пристрелят, — сказал он. — А пока заткнись и слушай.

(Раздражительность Ли была вполне объяснима. Он хотел напомнить Оберхольцеру и другим «зеленым» парням, что все мы, включая доктора Роша, были выращены на родильных фермах, и тем самым дать повод Рошу пресечь реплики, подобные тем, в каких упражнялся Оберхольцер. Сержант был естественно раздосадован неудачей своего весьма примитивного экскурса в область полемического искусства.)

Рош, однако, продолжал терпеливо объяснять. Земля еще не была и, вероятно, никогда не будет стерилизована. Даже сейчас никто всерьез не поддерживал идею полного нарушения общей экологии родной планеты ради защиты миров и рас, удаленных от Земли на многие световые годы или даже вообще еще не открытых. Но определенный промежуточный этап в этом направлении был достигнут, и, строго говоря, Рошу можно было об этом и не упоминать.

(Например, во всех животноводческих хозяйствах на Земле — уже на протяжении ряда столетий — каждая голова скота была гарантированно свободна от каких бы то ни было болезнетворных начал. Это обеспечивалось тем, что весь приплод извлекался из материнского чрева хирургическими методами и выращивался в специальных стеклянных сосудах.

Равным образом люди, находившиеся на борту «Чизхолма», как и все остальные космонавты, были досрочно извлечены из материнской утробы и помещены в абсолютно стерильную среду, которую они продолжали носить в себе; подобная же среда окружала их и на кораблях.)

Впрочем, я, может быть, требую слишком многого от солдата морской пехоты, впервые участвующего в спасательной миссии (да и вообще в космическом полете). Видимо, я сужу по себе. Депо в том, что по традиции астрогатор на корабле, выполняющем спасательную миссию, является одним из двух офицеров, составляющих интеллектуальную компанию для штатского деятеля ЮНРРА, возглавляющего обычно такую миссию. Второй офицер — судовом врач. Традиция эта исходит, видимо, из той предпосылки, что все остальные титаны ума, которые могут оказаться на корабле, будут слишком заняты. В этом есть зерно истины. Конечно, когда астрогатор занят, то работы у него по горло, но все дело в том, что работа эта по самому своему характеру сосредоточена в начале полета и в его конце, а между ними лежит долгая мертвая пауза. Благодаря этому я очень много читаю, больше поэзию. Ну, а докторская практика, как известно, вообще — «часом густо, часом пусто», в особенности когда обслуживаемый контингент сводится к малочисленному экипажу космического корабля, на котором едва ли отыщется один микроб (во всяком случае по идее).

Поэтому, хотя доктора Роша я слышал впервые, я наслушался уже много подобных речей. Все, что он рассказал до сих пор, я мог бы без труда поведать сам, да притом еще одновременно сыграть недурную партию в шахматы. Однако сейчас он переходил к вопросу, по которому никто, кроме него, не мог сказать ни слова: к характеристике конкретной обстановки на планете, которая была целью нашей миссии.

— Первые исследователи, высадившиеся на этой планете, назвали ее Саванна, хотя Тундра или Вельд были бы, наверно, более к месту, — рассказывал доктор. Это мир с высокой гравитацией, диаметром около семи тысяч миль, сложенный из плотных пород. Поверхность его представляет собой преимущественно плоские травянистые равнины, рассеченные кое-где горными хребтами вулканического происхождения и несколькими небольшими океанами.

Экспедиция не сумела детально разведать планету по причинам, о которых я скажу дальше. Она очень быстро установила контакт с туземцами, охарактеризовав их как дикарей, но дружелюбных к пришельцам. Однако по данным ее отчета, ни один ксенолог не согласился бы назвать их дикарями. В основном они охотники, но занимаются также скотоводством и земледелием. Им известно ткачество, они строят лодки и водят их по звездам. Кроме того, они обрабатывают металлы, проявляя большую техническую изобретательность; их успехи в металлургии пока что ограничены отсутствием источников энергии для осуществления в больших масштабах высокотемпературной плавки и ковки металлов.

У них существуют институт семьи и мелкие национальные общности типа племен. В трудные годы между племенами вспыхивают междоусобные войны. Эти обстоятельства сыграли свою роль в провале первой экспедиции на Саванну. Дело в том, что земляне неумышленно заразили этот народ, первоначально дружелюбный к нам, весьма заурядным земным вирусом, который оказался смертельно губительным для мужской части населения Саванны. Женщины гораздо более устойчивы к нему, хотя полного иммунитета не было и у них.

Этот мор вконец разрушил привычную структуру семей, что, в свою очередь, поставило под угрозу традиционные группировки и соотношение сил между племенами. Короче, туземцы быстро сообразили, что всему виной чужеземные гости, и однажды ночью, без малейшего предупреждения, напали на лагерь экспедиции. Очень немногие из высадочной группы вышли живыми из этой схватки. Раненых среди них не было.

— Отравленные дротики? — с любопытством спросил сержант Ли.

— Нет, — хмуро ответил Рош. — Стрелы.

Ли изумленно взметнул брови.

— Тяжелые, металлические стрелы, — пояснил доктор Рош. — Они мечут их из арбалетов с такой скоростью, что стрела наповал убивает человека одной силой удара, куда бы она ни попала. Это я к тому, чтобы вы заранее знали, что даже полный бронекостюм вам предоставит здесь сомнительную защиту. Нам надо спланировать все таким образом, чтобы не потерять ни одного из наших — и не убить и не ранить ни одного туземца. А решить, как это сделать, я вынужден просить вас.

Ли пожал плечами. Он привык к головоломным задачам.

— Ладно, — продолжал Рош. — Нам-то здесь нужно не так уж много. Мы должны захватить несколько туземцев, имеющих определенный вес у своих земляков, воины несомненно подойдут. Далее, нам нужно будет немного получше изучить их язык, завоевать их доверие и объяснить им, что у нас есть лекарство от мора. Самое главное, нам надо удержать их от естественного первого желания — дать антивирус своим воинам и князькам. Это бесполезно, они уже безнадежны. Антивирус надо будет давать только беременным особям женского пола.

— Уговорить их будет непросто, — сказал капитан Мотлоу.

— Согласен. Но меня и послали сюда главным образом поэтому. И это еще не все. Мы ограничены во времени. В отличие от людей, у жителей Саванны есть определенный строго фиксированный брачный сезон в году, так что все дети у них рождаются практически одновременно. Мы вылетели со всей мыслимой срочностью, как только узнали о случившемся, но добрались сюда уже к началу сезона рождений. Если мы не сделаем инъекции возможно большей части беременных особей женского пола, — а своими силами мы это не поднимем, нам нужна помощь туземцев, — раса мыслящих саваннян будет стерта с лица планеты. Все дети мужского пола умрут еще в младенческом возрасте, и это будет смертью расы.

Вот все, что знаю я и что известно вообще о положении на планете. На этом я и завершаю свое сообщение — это все, из чего мы вынуждены исходить.

Плотный пожилой человек с седой головой, корабельный врач Клайд Биксби поднял руку.

— Полагаю, доктор Рош, вы упустили один факт. По моему мнению, он представляет определенный интерес. Почему бы не сказать уважаемому собранию, что именно явилось возбудителем эпидемии?

— Ах да! Ну, конечно! Этот вирус табачной мозаики.

В первое мгновение ему никто не поверил, если не считать доктора Биксби, что было вполне естественно, поскольку он единственный разделял с доктором Рошем преимущество осведомленности. Но все же большинство сидевших в кают-компании с омерзением бросили свои сигареты на пол и раздавили их каблуками, словно это были ядовитые змеи. Рош рассмеялся.

— Не тревожьтесь, — сказал он. — Одна из причин, почему табачная мозаика так распространена на Земле, и заключается в полной ее безвредности для человека. А что касается табаководов, то на плантациях она поддается контролю — не полному искоренению, а именно контролю — с помощью опрыскивания стрептомицином.

— Это любопытно само по себе, — ввернул Биксби, — ведь ни на какие другие вирусы стрептомицин не действует.

— Он и на табачную мозаику действует не радикально, — ответил доктор Рош. Но сейчас это нам не важно. Суть дела такова: для табака табачная мозаика самая остро заразная болезнь из всех известных человеку. В отличие от большинства вирусов, поражающих человека, ее носитель не живой организм, пусть крохотный, но довольно сложный. Это просто некое химическое соединение. Его можно получить в кристаллической форме так же легко, как, скажем, каменную соль или сахарный леденец. Пока он не попал в клетку растения, он не живой, а жизнь, которая возникает в нем после попадания в клетку, целиком «заимствована» у клетки-хозяина. Химически он достаточно прост, так что большинство реагентов, как химических, так и физических, не разрушает его структуру.

В результате, если вы войдете в теплицу, где растет табак, куря сигарету, изготовленную из листа растения, пораженного табачной мозаикой, большинство растений в теплице заболеют этой болезнью. Они заразятся ею буквально от дыма. Именно это, судя по всему, произошло с саваннянами. Они заразились от сигарет, которыми угостили их первые исследователи.

— Своего рода трубка мира, — подал голос Биксби.

— Вполне возможно. И если это так, то перед нами грандиозный пример, какую кашу можно заварить, если слишком далеко распространить аналогию.

— Но почему они оказались такими восприимчивыми? — спросил я.

Рош развел руками.

— Один бог знает, Ганс. Им еще повезло, что мы знаем, как действует этот вирус. Он проникает непосредственно в хромосомы через клеточную мембрану и вызывает такие изменения в генах, что дочерние клетки становятся восприимчивыми к болезни в ее открытой или «клинической» фазе. Вот почему он убивает младенцев намного быстрее, чем взрослых, — у детей гораздо быстрее протекает деление клеток.

— Еще бы, — добавил док Биксби, — у людей клетки полностью обновляются на протяжении жизни в среднем десять раз, из них восемь раз за период от зачатия до двух лет!

— Главное, мы относительно легко можем обезвредить этот вирус, — сказал в заключение доктор Рош, — и саваннянам повезло, что мы можем это сделать, если успеем сделать вовремя. А сейчас, я полагаю, самое лучшее будет приступить к делу.

Лицо сержанта Ли, выражение которого в ходе беседы поминутно менялось, окаменело так мгновенно, что мне даже послышался щелчок.

* * *

Мы сели на Саванну этой же ночью на высадочной ракете, поскольку сам «Чизхолм» ни на эту планету, ни на другую посадить было невозможно. Я оказался на ее борту потому, что в мои служебные обязанности входило пилотирование этой разболтанной, неуклюжей, трудноуправляемой посудины. К тому же мне пришлось вести ее в полной темноте над местностью, знакомой мне в самых общих чертах, и я имел приказ посадить ее бесшумно, что практически почти невозможно на суденышке, оснащенном всего двумя ракетными двигателями (для космоса) и двумя воздушно-реактивными (для атмосферы).

Конечно, я не намеревался использовать ракеты при посадке, а воздушно-реактивные двигатели можно было легко выключить, когда надо. Я так и сделал, но мое суденышко пошло камнем вниз по крутой наклонной. Вообще-то у него были все признаки самолета, но поверхность несущих плоскостей была чрезвычайно мала, так что приписать ему способность планировать можно было только в порядке особой любезности (проявить которую мог лишь посторонний наблюдатель, которому это ничем не угрожало).

Тем не менее я отважно попытался сладить с суденышком. В чернильной тьме я вывел его, судя по приборам, на высоту около пятидесяти футов над участком вельда, который был выбран сержантом Ли для посадки. Затем прикрыл дроссели, чтобы сбросить скорость ниже минимальной аэродинамической, и выключил их совсем, надеясь вывести наш кораблик до поверхности грунта раньше полной потери инерции.

В общем, все так и вышло, но коряво. Мы были ближе к поверхности, чем показывали приборы, так что двигатели я вырубил, наверно, всего в нескольких дюймах от грунта. Так или иначе, бесшумной посадки не получилось — визг и шипение влажной травы, испаряющейся под полозьями нашей колымаги, мы слышали сквозь двухслойную оболочку корпуса.

К тормозам я даже не прикоснулся. У меня не было ни малейшего желания останавливаться, пока мы не откатимся как можно дальше от места, где мы наделали столько шума. Я вообще терпеть не могу шумных посадок. К тому времени, когда наш кораблик окончательно остановился, мы оказались милях в двадцати от намеченной точки посадки, и лица у всех нас были достаточно бледны — у меня, вероятно, больше, чем у остальных.

Я не против быть первооткрывателем, строго говоря, но надеюсь, что в следующий раз мне дадут лошадку попослушнее. Я даже не заметил, что высказал все это вслух, но, наверно, так оно и было, потому что следом сержант Ли кисло пробурчал:

— Надеюсь, в следующий раз, когда мне придется садиться на планете с высокой гравитацией, мне дадут пилота половчее.

Я продолжал хранить величественное молчание, как и подобает кадровому офицеру. Через несколько мгновений я услышал позади слабый лязг снаряжения солдаты морской пехоты отстегивали привязные ремни и проверяли свой боевой убор. К этому времени я тоже счел себя достаточно оправившимся от встряски и приступил к проверке своего костюма, шлема, баллона с воздухом, огневого стерилизатора и, наконец, самого главного маленького приборчика — переносного пульта, с помощью которого мы захлопнем нашу западню, если все сработает как надо. Пульт оказался в полном порядке, так же как и несколько реле на приборной доске, которые должны были принимать сигналы от пульта и реагировать надлежащим образом, Этими ответными действиями занимался сержант Ли; я знал, что ему можно было это доверить.

— Все в порядке, лейтенант Пфейфер?

— Вроде все. Пошли.

Я погасил все огни, загерметизировался и вслед за солдатами прошел через шлюз и спрыгнул в высокую траву. Небо над нами было темно-фиолетовое, звезды мерцали на нем словно светлячки — таким зрелищем космонавту не часто приходится наслаждаться. Мне показалось, что если бы я постоял немного и глаза привыкли бы к темноте, я смог бы даже распознать несколько созвездий из тех, что лучше всего мне знакомы. Отсюда, должно быть, можно узнать Орион и угадать искаженные очертания того созвездия, в котором наблюдается наше Солнце с больших расстояний, созвездия Попугая. Вообще-то выделить созвездия в далеком космосе может только ЭВМ, невооруженному глазу видны просто звезды, несметные тучи звезд, сверкающих и недвижных…

Однако у меня хватило ума не увлекаться всякими грезами наяву при выполнении служебного задания. Я закрыл люк шлюза, включив тем самым автоматику, и прислонился шлемом к наружной обшивке послушать, включатся ли огневые стерилизаторы. Они сработали как надо, с характерным звуком — это было нечто среднее между низкой нотой контрабаса и шумом запускаемого мотора. Более или менее удовлетворенный, я пошел прочь, продираясь сквозь высоченную траву.

* * *

Как-то одиноко почувствовал я себя, ступив на чужую планету. Мой обзорный радар помогал мне не терять из вида наше суденышко и не сбиваться с нужного направления, но рядом со мной не было никого; все солдаты поодиночке расходились по радиусам, все дальше и дальше от меня. Каждый из нас должен был занять свое место на намеченном периметре.

Возможно, меня уже заметили. Если наблюдатель присел ниже верхушек травы, радар его не засечет, так что я ничего сделать не мог. А надо мной все так же полыхал звездами фиолетовый небосвод. Луны не было — мы позаботились выбрать подходящее время для высадки, но и облачности не было тоже. Если у туземцев острое зрения, как и положено быть у охотников, они легко увидят отблеск звездного сияния на моем шлеме и даже на плечах скафандра. Сильно давал себя чувствовать вес. Каждый шаг был труден, словно ноги у меня стали слоновые. И я признался безмолвной чужепланетной ночи, что для воина, готовящегося принять бой, я нахожусь не в очень хорошей форме.

Мой огневик был укреплен на скафандре. Ни при каких обстоятельствах нам не разрешалось использовать их для самообороны; впрочем, если и захотеть нарушить приказ, то пока его отцепишь, надобность в нем отпадет. Так что как оружие они были бесполезны и назначение их было одно — стерилизация скафандров при входе в корабль на случай, если откажет стационарная система огневого стерилизатора в шлюзе.

Мне показалось, что я сделал целый миллиард шагов — каждый из них давался мне труднее предыдущего, и я обливался потом, — пока мой экран кругового обзора показал мне, что я прошел положенные две с половиной мили. Я переключил радар на ретрансляцию и увидел картину, наблюдаемую локатором нашей посадочной ракеты. Несколько всплесков по кругу могли означать наших солдат. Когда локатор показал мне дальнюю сторону круга, за ракетой, там некоторые солдаты еще продолжали шагать к намеченному рубежу. Меня это обрадовало — сам не знаю почему…

Наконец, все добрались до своих мест, и каждый всплеск, один за другим, вспыхнул красным огоньком — это они переключали на себя ретрансляцию, и, значит, теперь каждому стало ясно, где находятся остальные. Я посчитал их… десять, одиннадцать и, считая меня, двенадцать. Порядок!

Пока туземцев не было ни видно, ни слышно. Но они были тут, и мы к этому приготовились. Радар их не обнаруживал, глаза и инфракрасный снайперскоп мне тоже не открывали ничего, кроме глубокой ночи и волнующегося моря травы. Но доктор Рош заверил нас, что они будут тут, а теория игр проникает сквозь мглу стратегической неизвестности лучше любого наблюдательного прибора, живого или неживого. Я включил индивидуальный сигнал опознавания, мой всплеск на экране на мгновение вспыхнул зеленым, и в ответ мне все остальные замигали зелеными огоньками. Они приняли мой сигнал.

Настал момент поглядеть вокруг своими глазами. Я включил один из тумблеров на своем пульте, и в центре нашего круга возник белый, почти нестерпимо слепящий корпус нашего кораблика, а над ним — три мощные осветительные ракеты, рвущиеся в небо.

И тут я увидел аборигенов.

* * *

В течение трех секунд, пока светились ракеты, они сидели, замерев на своих шестиногих «скакунах», стиснув коленями их бока, непропорционально длинные туловища их были напряжены, длинные лысые головы откинуты назад, взгляд устремлен на сияющие ракеты. Мохнатые коричневые животные с хищными клювовидными мордами, на которых они сидели, тоже глядели в небо, вытянув свои длинные как у верблюдов шеи.

В моем секторе круга их было четверо. Один был так близко, что я сумел даже разглядеть слабый зеленоватый оттенок на его яркой темно-красной коже. Ноги его были обнажены, но туловище прикрывала грубая ткань, стянутая металлическим поясом, на котором были отчетливо видны вычеканенные изображения, похожие на тотемистические эмблемы.

Конечно, я не могу поручиться за точность красок, увиденных мной. Свет у ракет, как известно, слепящий и неестественный, да к тому же я слишком долго был в полной темноте. Но так или иначе, необычная окраска кожи туземца запечатлелась у меня именно такой, как я ее описал.

Еще я заметил у него арбалет, заряженный и взведенный, и колчан, полный толстых стрел. Стоило ему только оглянуться, и он увидел бы меня всего в десяти ярдах, неподвижно прикованного к земле словно снежная баба…

Но ракеты догорели и упали, оставив белые дымовые следы, извивавшиеся и вытянувшиеся почти горизонтально в тепловом потоке реактивных струй. Ровно через три секунды вспыхнули все прожекторы нашего кораблика.

Длинные, округленные головы мгновенно пригнулись. В то же мгновение их «лошади» издали истошный рев и взвились в прыжке так высоко, что сначала показалось, будто они летят. Они атаковали наш корабль, не помедлив ни секунды. Это было странное, невообразимое, потрясающее зрелище. Их шестиногие, чем-то похожие на лам, «кони» мчались во весь опор; казалось, они просто парят над травой, то взвиваясь, то немного опускаясь плавно и волнообразно, словно их нес на своих крыльях ночной ветер. Туземцы уверенно сидели на их спинах, как раз над средней парой ног, опираясь на короткие стремена, но без поводьев. Ничто не связывало их с яростно ревущими головами их «коней». Посадка их была настолько прочной, что всадник и зверь сливались в одно существо из какого-то страшного мифа — два кентавра, сросшиеся наподобие сиамских близнецов. Обязанность переднего из них — скакать и реветь, заднего — метко стрелять из арбалета. Скачка была великолепна, рев — устрашающ, а стрелы — стрелы все попадали в цель.

Первым они поразили один из прожекторов по правому борту, за ним — второй. Еще несколько секунд мне было видно двух всадников в моем секторе в отраженном свете прожектора левого борта, но затем погас и он. Немного больше времени они потратили на вращающийся прожектор, укрепленный наверху корпуса. Он был расположен немного впереди вертикального стабилизатора, и поразить его было труднее — его защищали и само вращение и кривизна корпуса. Но они разбили и этот прожектор, хотя им пришлось повозиться. Каждый раз, как его луч отворачивал в сторону, они стреляли по его валу, пока не заклинили его, а когда он перестал вращаться, в упор одной стрелой разбили его вдребезги.

Кромешная тьма. Нет, хуже тьмы, потому что она была заполнена плавающими как амебы фиолетовыми остаточными изображениями на сетчатке…

Я остался стоять, где стоял, и мне казалось, что я врос в грунт чуть ли не до пояса и не могу сдвинуться. Когда я решил, что смогу разобрать что-нибудь на своем экране, я включил ретрансляцию, хотя был почти уверен, что не смогу засечь никого из туземцев — они все сейчас в «мертвом пространстве», близ корпуса. Но я вообще не получил никакого кругового обзора с корабельного радара. Видимо, они сбили и антенну тоже, как только подошли поближе и увидели, что она вращается. Раз она крутится — стреляй в нее!

Пришлось ждать. Больше ничего не оставалось делать. Пока что прогноз доктора Роша оказался верным, во всяком случае в основных чертах, так что следующий этап придется начинать строго через определенное время, по часам.

После прекрасной ярости атаки это второе ожидание казалось просто бесконечным. Мне приходилось раньше участвовать в боевых схватках, где было больше и опасности и дела, в схватках, где я был вынужден защищать свою жизнь и защищал ее, но ничего похожего на эту атаку аборигенов Саванны я не видел и не надеюсь увидеть.

* * *

А в глазах все продолжали плавать фиолетовые пятна. Вдруг на одном из них дрожащими белыми буквами отпечаталось слово «конестога». Я даже зубами заскрипел. Привязалось ко мне это название, сил моих нет. Нельзя слишком далеко распространять аналогию, как сказал д-р Рош. Хуже всего то, что никто из состава нашей экспедиции и не помышлял ни о каких аналогиях. Просто кто-то не очень удачно пошутил, и шутка оказалась трагически уместной…

Мои часы дали сигнал. Время поворачивать назад. Казалось, целая вечность прошла, пока ко мне вернулась способность видеть звезды. В полумиле от нашего судна мне с неохотой пришлось снова отказаться от созерцания неба — я коснулся кнопки на моем пульте, и вверх взвилась четвертая осветительная ракета.

Большинство шестиногих «коней» мирно паслись. Два туземца стояли на страже снаружи, держа своих скакунов один у носа, другой у входного люка. И тут я прикоснулся к пульту в третий раз. Судовая сирена, включенная мной, завыла вибрирующим воем децибел на двадцать, и все шестиногие кони мигом сорвались и унеслись за горизонт, словно их катапультировали. Мне это не совсем понравилось. Уж не ошибся ли малость д-р Рош, черт возьми?

Но пока все было в порядке. Шестеро туземцев были уже внутри судна, как мы и ожидали, и крепко заснули, усыпленные газом по моему сигналу, как и их часовые, которых морская пехота уложила газовыми гранатами. Конечно, внутри гости принялись все крушить, но их за люком встретили несколько весьма активных кукол-автоматов, которые были предусмотрительно поставлены д-ром Рошем. Ни на что другое у них времени не хватило; они так и остались в камере-ловушке, специально собранной для их размещения и изолированной от стерильных отсеков корабля. Мы аккуратно уложили их, как нам было предписано, закрыли герметическую дверь и наружный люк и пошли через другой люк и шлюз к себе, предварительно прокалив свои костюмы огневым стерилизатором.

Впрочем, пользы от этой стерилизации было мало. Во внутренней обшивке торчали шестьдесят четыре головки стрел. Видно, мало кто из туземцев промахнулся… Мы срезали головки и наложили пластыри поверх их; но все равно на «Чизхолм» нам пришлось возвращаться, не снимая скафандров. Герметичность отсеков судна мы восстановили полностью, но в гнотобиотическом смысле оно было безнадежно разгерметизировано.

Мы латали эти пробоины весь остаток ночи и чуть было не прозевали расчетное время старта для рандеву, но д-ра Роша это, похоже, ничуть не тревожило.

Нашу посудину он приказал уничтожить, сняв с нее только камеру с туземцами. Я подозреваю, что он с самого начала именно так и решил сделать. Мне-то было не жалко. Я ненавидел эту «конестогу». Беда со мной в одном — я не могу забыть ее, точнее — это название. Глупо, конечно, когда память о большом деле омрачается какой-то мелочью. Но я ничего не могу поделать. Да и не такая уж это мелочь… Когда мы, наконец, проделали все процедуры стерилизации и дезинфекции, предписанные Рошем, и меня с сержантом Ли впустили в рубку управления, он только буркнул нам что-то невнятное. Он просматривал фильмы и, видно, уже не в первый раз, хотя когда он успел их подготовить, просто непонятно. Вид у него был, прямо скажу, невеселый. Капитан Мотлоу тоже был явно озадачен и раздосадован. Они были слишком заняты, и им было не до нас, я обиделся, а лицо сержанта Ли начинало все больше и больше походить на снеговую шапку гор Митчелла на Марсе.

— Что-то здесь не ладно, — пробормотал наконец д-р Рош себе под нос, — никак не пойму, в чем загвоздка.

— Все исполнено согласно плану, — сухо сказал Ли. Ему явно показалось, что его критикуют.

— Да-да, я не о том. Там все было в порядке. Они реагировали на стимулы, как и следовало ожидать от народа их уровня культуры. Уравнения теории игр не подводят, когда хватает данных по всем параметрам.

На физиономии сержанта Ли появилось выражение, какое и должно появиться у служаки корпуса морской пехоты, когда его роль в боевой операции низводится до какого-то параметра в уравнении. Рош, конечно, ничего не заметил.

— Нет, поведение их тут ни при чем. Мне непонятно что-то другое. Вся беда в том, что я никак не ухвачу, что именно.

В рубку вошел д-р Биксби. Рош повернул голову от экрана.

— А-а, это вы. Вы наблюдали за ходом операции. Скажите, вы не заметили чего-нибудь — ну, странного, что ли? Не хотите посмотреть фильм?

— Нет, — сказал д-р Биксби, загадочно улыбаясь. — Я знаю, о чем вы говорите, и могу ответить на ваш вопрос. Я только что осмотрел наших пациентов. Они пришли в сознание и чувствуют себя хорошо, так что как только вы будете готовы говорить с ними…

— Я готов, — сказал д-р Рош, вставая со стула. — Но я хотел бы все-таки узнать, что именно я упустил из виду. Объясните, пожалуйста.

— Проблема эволюции, — сказал док Биксби. — Мыслимы ли такой путь эволюции, такие мутации, при которых на одной и той же планете могут существовать одновременно четвероногие и шестиногие позвоночные?

Рош был ошеломлен. Он испустил глубокий вздох, помолчал и наконец произнес:

— Вот оно что. Это меня и сбивало с толку. Я смотрел и не видел. Длинные торсы! У них под одеждой рудиментарная средняя пара конечностей! Так ведь?

— Да. Только не рудиментарная, а вполне функционирующая.

— Любопытно. Ну, я очень рад, что все прояснилось. Я боялся, как бы не открылось что-нибудь существенно влияющее на нашу программу.

— Открылось, — сказал док Биксби все с той же странной улыбкой на лице.

Рош метнул на него подозрительный взгляд и поспешил в камеру, где были туземцы. Биксби и Ли последовали за ним.

* * *

Я задержался в рубке. Мне все равно предстояло рано или поздно рассчитать орбиту отрыва от Саванны, и я решил, что можно заняться этим сейчас. Работы хватало как раз на то время, пока Рош будет изучать язык туземцев. Современная эвристика позволяет изучить совершенно незнакомый язык примерно за восемь часов, но эта чертовски кропотливая и нудная процедура — тяжкое испытание для изучающего и абсолютно нестерпимое зрелище для праздного наблюдателя.

Капитан Мотлоу весьма подозрительно поглядывал на это необычное для меня проявление предусмотрительности, но меня на сей раз это не занимало. Открытие дока Биксби может и разрешило недоумение доктора Роша (хотя глядя на физиономию Биксби, я почуял, что Роша обязательно ожидает еще один конфуз), но, увы, не избавило меня от назойливого словечка, которое никак не уходило из моей памяти. Я говорю, конечно, опять о «конестоге».

Как я уже упоминал, это название появилось случайно, без всякой связи с операцией на Саванне. Обычно корабельные высадочные суда либо вовсе не имеют названий, либо носят название своего корабля-матки. Но во время первого испытательного рейса «Чизхолма» один из младших офицеров пошутил насчет «тропы Чизхолма»[124], а другой тут же вспомнил про «конестогу» — тип фургона, специально созданный для переходов по западным прериям, с большими колесами и широкими ободьями, рассчитанными для езды по рыхлому грунту. А высадочное судно рассчитано для удобства управления в атмосфере, а не в вакууме. Оно больше смахивает на самолет, чем на космический летательный аппарат. И им пришло в голову назвать нашу посудину «Конестогой». Потом эта кличка всем надоела, как надоедает избитая шутка, которая лезет в голову всякий раз, когда на глаза попадается вполне заурядный предмет. О ней забыли. И вот вдруг она вспомнилась мне.

Я пытался понять, что именно меня тревожит, какая ассоциация с этим словом? Кстати, название нашего корабля не связано вообще с «тропой Чизхолма». Его назвали в честь первого и, вероятно, самого выдающегося директора Всемирной медицинской ассоциации. И конестога тут вообще ни при чем. Но это не все, есть что-то еще. И я, как и д-р Рош, никак не мог ухватить, в чем же здесь загвоздка.

А если бы и ухватил, что я, собственно, мог бы сделать? Я ведь не доктор Рош, а всего только астрогатор. Впрочем, и Рош тут ничего бы не сделал со всей своей теорией игр. Слово, которое тревожило меня, относилось к слишком далекому прошлому, в котором ничего уже исправить нельзя…

Так думалось мне в тот момент, но я, как и большинство людей, недооценивал живучесть прошлого — то единственное, что поэты пытаются вдолбить в наши безмозглые головы с тех самых пор, как были изобретены слова.

Все узнаем из слов, а знаем лишь одно,

Что повторяется история нередко.

Связь этих строк с тем, что произошло на Саванне, пришла мне на ум много позднее, когда во время одной из моих «рабочих пауз», посвященных чтению, эти стихи попались мне на глаза.

Пока же мне оставалось только отбросить назойливую мысль о конестоге и продолжать мои расчеты.

Я так погрузился в работу, что прозевал свисток, приглашавший пожевать чего-нибудь. Капитану Мотлоу пришлось посылать за мной вестового.

Терпение у доктора Роша было просто феноменальное, особенно если принять во внимание, как подпирали его сроки. Но он добился своего, и как только смог начать разговаривать с нашими пленниками, сразу же попытался разъяснить им, какова ситуация. Оказалось, однако, что у них нет ни малейшего желания верить его словам.

Да и трудно было осудить их за это. Их заманили в какую-то лоханку. Правда, Рош постарался обеспечить в ней все их потребности, какие только мог предусмотреть, но все равно обстановка не только слишком резко отличалась от знакомой им среды, но просто была для них за пределами мыслимого. А Рош был для них огромным лицом на светящейся стене — лицом, похожим на лица тех демонов, которые принесли с собой мор их народу, только очень уж большим и с зычным голосом, который звучал неизвестно откуда. Рош позаботился, чтобы никто из нас — так сказать, демонов-ассистентов, — не попал в поле зрения телекамеры, но это не помогло. Туземцы уже решили, что их уволокли не иначе как в преисподнюю. Они стояли, скрестив свои верхние пары рук на узкой груди и с мрачной гордостью глядели в лицо архидемону, ожидая страшного суда. Правда, они вступили в диалог с этим потусторонним существом, что позволило Рошу немного освоить их язык, и даже назвали свои имена. Они выпалили их несколько раз трескучей скороговоркой по очереди, каждый раз в одном и том же порядке:

— Укимфаа, Мвензио, Куа, Джуа, Найе, Атакуфаа, Куа, Мвуа.

Д-р Рош что-то коротко сказал им, получил в ответ молчание и выключил экран, отирая лоб платком.

— Упрямые черти. Я ожидал нечто подобное, но… Никак не могу сладить с ними. О детях говорить не хотят.

— У двух одинаковые имена, — заметил док Биксби.

— Да, почтеннейший. Они все родня. Клан и одновременно боевая единица. «Куа» означает «если-то», то есть связь друг с другом по крови и по долгу. В этом-то и вся трудность.

— А другие имена тоже имеют какой-то смысл? — спросил я.

— Конечно. Типично для этого уровня общественного развития. А все вместе они составляют функциональную боевую единицу. Но у меня слишком мало данных, чтобы разобраться в характере их взаимных связей. Будь у меня такие данные, я мог бы сообразить, кто из них старший и сосредоточить все внимание на нем. Пока что я могу уверенно сказать только одно — ни один из Куа не может быть вожаком; тут, видимо, только скрещивание линий двоюродного родства.

Я чуть было не подавил в себе следующий вопрос, который у меня возник. Но Рош был явно в замешательстве, и я решил, что не поврежу ничему, если подбавлю малость шума.

— А не может она иметь грамматическое выражение? Я имею в виду связь между ними.

— Что? Чепуха! Не та культура… Г-м… Постойте-ка! С чего вдруг вы задали такси вопрос, Ганс?

— Да потому, что каждый раз они называли себя в одном и том же порядке. Вот я и подумал, если имена их являются значащими словами, может из них слагается предложение, имеющее определенный смысл.

Рош прикусил губу и помолчал. Потом сказал:

— Верно, черт возьми. Есть смысл. Правда, предельно лаконично выраженный. Погодите-ка минуту…

Он подтянул к себе блокнот и принялся очень медленно, с крайним напряжением, писать. Потом долго глядел на написанные им слова.

— Вот: «Дождливый сезон (кто-то) помощь (ему) если-то сухой сезон (может быть) ты». Господи, это же…

— Золотое правило, — тихо сказал Биксби. — Теория игр, первая теорема ненулевой суммы.

— Больше того… Впрочем, нет, не больше, а важнее для нас! Все слова связаны между собой. Это невозможно передать на нашем языке — язык саваннян отличается сильно развитой флективностью. Каждое из восьми слов находится в весьма точной иерархической связи с остальными семью. В уникальной грамматической позиции находится слово «помощь», все остальные дублируются либо по смыслу, либо по грамматической функции.

Он перевел дух и решительным щелчком включил экран.

— Мвензио! — крикнул он в микрофон.

Одно из существ с длинным трубчатым торсом мгновенно распрямилось и шагнуло вперед, гордо откинув пулевидную голову.

— Мпо-кусейя! — громко сказало оно и смолкло.

— Что это означает? — шепотом спросил Биксби за рамкой экрана. Это было грубым нарушением предписания Роша, но тот и сам не сумел сдержаться и шепнул в ответ:

— «Меня не сломить» — вот что это значит.

Туземец и посланец ЮННРА пристально смотрели в глаза друг другу, словно они стояли лицом к лицу, а не перед телеэкранами. Рош начал говорить, и тут, наконец, прорвалось все напряжение, которое он испытывал.

Я сомневаюсь, сумел ли бы я понять диалог между ним и Мвензио, даже если бы и знал язык, но теперь, из записей, я знаю его содержание:

— Воин, я требую, чтобы ты, ради любви к своим детям, выслушал меня. Мы пришли в этот мир не карать. Мы принесли помощь.

— Это мое имя, демон.

— Так пусть имя твое обяжет тебя ради детей твоих, которые, может быть, станут вождями.

— Я в плену. Волшебство есть волшебство. Против него у меня оружия нет. Но дети мои не в твоей власти и никогда не будут.

— Заверяю тебя смыслом имени твоего, что не добиваюсь этого. Я пришел только исправить зло, содеянное мной здесь.

Капитан Мотлоу и док Биксби оцепенели, услышав, что Рош принимает на себя вину первой экспедиции, но Рош уловил их реакцию и отмахнулся решительным жестом, постаравшись, чтобы это не было видно на экране.

— Как мне называть тебя? — спросил Мвензио.

— Называй меня Мботе (Жизнь).

— Ты не лжешь?

— Я не лгу, Мзензио.

Мвензио долго молчал, стоя неподвижно и опустив голову. Наконец он произнес:

— Говори мне, Мботе, твой слуга слушает.

— Слушай же и верь мне, потому что времени у нас мало.

Мы освободим тебя и твоих сородичей, и вы передадите мои слова кланам и племенам. Вы должны убедить своих вождей, что те, кто принес вам смертельный мор, вернулись сюда с лекарством. Но исцеление придет, только если вы все сделаете так, как мы скажем. Самое главное — лечение нужно начать сейчас, пока дети еще не родились. Лучше всего будет, если все матери, все, кто только сможет доехать, приедут туда, где мы вас высадим.

— Мы вот приехали, — сказал Мвензио. — Только уже поздно.

— Не может быть. Во всяком случае, не для всех. Если мы поспешим…

— Никто не может спешить назад, — сказал Мвензио и быстрым движением коротких рук, скрещенных над головой, стянул с себя грубо сшитую тунику и бросил ее на пол. Без всякого сигнала остальные семь воинов одновременно проделали то же самое.

У каждого из них на сложенной у узкого живота средней паре конечностей копошилось от шести до восьми крохотных детенышей, карабкаясь друг через друга в слепой, инстинктивной борьбе за право прильнуть к материнскому соску. Размером они были с бурундучков.

— Мы и есть матери, — сказал воин. — А вот наши дети. Они уже родились. Если еще не поздно, мы вверяем их тебе, Мботе. Исцели их.

* * *

Все знать не дано никому. Сведения, которые привезла с Саванны уцелевшая часть первой экспедиции, были довольно полные — во всяком случае они позволили д-ру Рошу вписать почти все параметры в его уравнения. Но только почти. Первая экспедиция пробыла на Саванне слишком мало времени, чтобы обнаружить, что у аборигенов шесть конечностей, не говоря уже о том, что все воины у них женщины. Мы тоже были не без греха, а больше всех — док Биксби. Он первый установил важнейшие биологические особенности аборигенов и помалкивал ради примитивного и глупого удовольствия полюбоваться, как побледнеет Рош, когда вскроется истинная картина.

Признаюсь, что не раз во время операции на Саванне я ловил себя на желании устроить Рошу что-нибудь подобное, но не могу понять, как наш доктор позволил подвести себя — и всех нас — так близко к катастрофе. Меня Рош просто раздражал своей всеобъемлющей ученостью; Биксби же, видимо, по-настоящему ненавидел его.

Биксби уже нет в живых, так что уточнять теперь все это не у кого. К счастью для него, тогда у него за душой было кое-что, кроме собственно «сюрприза», иначе он был бы списан из состава экипажа «Чизхолма» по возвращении на Землю, да и вообще мог лишиться врачебного патента. Но он позволил себе только одну-две секунды насладиться потрясенностью и отчаянием д-ра Роша, а затем сказал громко и отчетливо:

— Все в порядке. Физически детеныши уже родились, но биологически они еще с месяц будут связаны с организмом матери.

— Что? — переспросил Рош. — Черт возьми, Клайд, вы за это поплатитесь. Если бы вы сказали раньше…

— Я сказал своевременно, — спокойно ответил Биксби, хотя неприкрытая ярость в голосе Роша все же заставила его отшатнуться. — Детеныши эмбриологически еще не созрели, только и всего. С точки зрения их развития, они еще нерожденные плоды. Судя по всему, они извергаются из утробы, как только начинают управлять своей мускулатурой, и вползают на средние конечности матери, где и дозревают до «срока» — наподобие сумчатых на Земле. Я предположил это, как только понял, что у них должно быть два функциональных тазовых пояса. Если они предназначены служить опорами для двух пар задних конечностей — а первоначально так оно и было, о чем можно судить по их «лошадям», — то естественный баланс прочности не позволит им быть одновременно достаточно гибкими, чтобы допустить рождение детенышей, выношенных до конца. Вот я и предположил, что они рожают очень рано и донашивают детей до срока вне утробы. Они, вероятно, рожают больше детенышей, чем могут выносить. Наиболее слабые просто не добираются до своей колыбели — средних конечностей, отпадают и погибают. Неплохая система естественного отбора (жестокая для детенышей, но благотворная для расы). Каждые роды — эволюция.

— Очень похоже на сумчатых, — проговорил Рош глухо и спокойно.

— Что я уже отметил.

— А что дала сумчатым эволюция? Опоссумы и кенгуру — общеизвестно мало жизнеспособные животные. Они отбрасывают своих слабых детенышей таким способом миллионы лет, ну и что? Они ничуть не лучше приспособлены для выживания, чем раньше. Впрочем, ладно — этого-то мы изменить не можем. Я хочу знать вот что: можем мы еще иммунизировать этих детенышей? Можем мы считать их нерожденными в этом смысле? Короче говоря, Клайд, теперь, когда вы вполне усладились вашей шуткой, есть ли еще у нас время? Я дал обещание. Сумею я его сдержать?

— Я не хотел… Да, конечно, сумеете. Я взял кровь и проверил титры антител у одного из детенышей, сразу как их обнаружил. Пока они не «родились», они иммунны; они получают нужные бетаглобулины из молока матери. Вы можете их спасти.

— Не благодарю вас, — сказал Рош резким, колючим шепотом.

— Да, конечно, — сказал Биксби. — Полагаю, не за что. Могу сказать одно если бы было уже поздно, я бы предупредил вас до того, как вы что-либо обещали. А сейчас у вас еще есть время.

В камере воины протягивали своих детей к экрану.

* * *

В конце концов все завершилось благополучно. Ко времени нашего отлета с Саванны заболеваемость резко упала, и Рош в обнимку со своей ЭВМ пришли к убеждению, что в самое ближайшее время болезнь утратит характер серьезной пандемии. Полностью искоренить ее, конечно, не удастся. Вирус обосновался в столь большом числе живых клеток, что будет переходить от поколения к поколению, защищенный в своей внутриклеточной среде от возможной концентрации антител, циркулирующих во внеклеточных соках тела. Но именно эта хроническая инфекция будет поддерживать высокие титры антител, что помешает вирусу вызывать открытую форму заболевания. Иммунитет будет продолжать действовать, чего мы, собственно, добивались и добились.

Вот и вся история с Саванной.

Добавлю к этому: я, наконец, понял, что меня тревожило все время в слове «конестога». Оказалось, что это вовсе не бред, и не причуда. В то мгновение, когда я вскрыл пакет с новым предписанием и обнаружил, что снова назначен астрогатором на «Чизхолм», это вдруг возникло у меня в мозгу во всей своей неотвратимо устрашающей, отталкивающей реальности.

Я вспомнил в это мгновение, что именно фургоны «конестога» занесли к индейцам туберкулез…

А в предписании далее значилось, что «Чизхолм» вновь отправляется на Саванну…

Король на горе

Полковник Хэл Гаскойн знал, что он единственный человек на борту космического корабля-спутника № 1, но ему от этого было не легче. Нисколько не легче, хотя он и старался не думать о своем одиночестве.

А теперь, когда он сидел перед бомбардировочным пультом мокрый от пота, несмотря на прекрасно кондиционированный воздух, один из его людей опять заговорил с ним:

— Полковник, сэр…

Гаскойн повернулся в кресле, и сержант — у полковника вертелось на языке его имя — четко отдал честь.

— Ну?..

— Бомба номер один подготовлена, сэр! Какие будут приказания?

— Какие будут приказания? — задумчиво повторил за ним Гаскойн.

Но человек уже ушел. Гаскойн, собственно, не видел, как сержант покинул кабину управления, но его там уже не было.

Пока полковник пытался сообразить, куда пропал сержант, в кабине послышался другой голос, безжизненный и нудный, какой всегда бывает по радиотелефону:

— Радиолокационная рубка. Цель засечена.

Ровное, бессмысленное попискивание: это включилась синхронирующая цепь.

Откуда же взялись люди? В радиолокационной никого нет. И в бомбовом отсеке — тоже никого. Вообще на борту космического корабля № 1 не было никого, кроме Гаскойна. Никого с тех пор, как он сменил Гринела, который первым летал на этой космической станции.

— Кто же был тот сержант? Его звали… звали…

Стук телетайпа отогнал эти мысли. Звук был гулкий, как от скорострельной пушки в металлическом ангаре. Гаскойн встал и подплыл к аппарату, скользя по кабине с легкостью человека, для которого невесомость стала чуть ли не естественным состоянием.

Пока он добрался до телетайпа, аппарат умолк, и сначала лента показалась ему пустой. Но вот Гаскойн утер пот, туманивший глаза, и увидел текст:

МНВЮСХЦ ЛЮТ ИГФДС ПЮТР АОИУ ЕУИО КРАЛЦМ

Он достал справочник и нашел последовательность букв, на которой был построен код. Расшифровка была сделана за десять минут.

БОМБА 1 ВАШИНГТОН 17 00 ЧАСОВ ТАММАНАНИ

Вот оно! Вот для чего он подготовлял бомбу! Значит, должен быть более ранний приказ, предписывающий подготовку. Он начал перематывать бумажную ленту. На ней ничего не оказалось.

Как же это — Вашингтон? Чего ради объединенные начальники штабов приказывают ему…

— Полковник Гаскойн, сэр…

Гаскойн круто повернулся и ответил на приветствие сержанта.

— Как ваше имя? — буркнул он.

— Суини, сэр, — отозвался сержант.

Это почему-то прозвучало не слишком похоже на «Суини» и вообще ни на что не похоже. Просто какой-то шум. По лицо человека показалось полковнику знакомым.

— Подготовлена бомба номер два, сэр.

Сержант отдал честь, повернулся, сделал два шага и растаял. Он не исчез, но и не вышел за дверь. Он просто отступил, потемнел, сжался — и вот его совсем не стало. Казалось, он и Гаскойн разошлись во мнениях о том, какой эффект может дать перспектива при ярком свете Земли, и Гаскойн оказался неправ.

В полном оцепенении он закончил перемотку ленты. Сомнения не было: вот он, приказ, черным по белому, яснее ясного. Бомбить столицу своей родины в 17.00. И, между прочим, не задумываясь разбомбить собственный дом. Поработать основательно — сбросить две бомбы. И не смущаться, если произойдет ошибка на несколько дуговых секунд и бомбы упадут не на Вашингтон, а на Балтимору, или на Силвер-Спринг, или на Милфорд, штат Делавэр. Гражданская группа информации даст вам координаты, но непременно покройте квадрат. Такова обычная процедура.

Пальцы онемели, стали резиновыми. Все же Гаскойн начал нажимать ими на клавиши телетайпа. Работая на частоте Гражданской группы информации, он напечатал:

ПРИШЛИТЕ ПОМОЩЬ СЕРЬЕЗНОЕ ПОВТОРЯЮ СЕРЬЕЗНОЕ ЗАТРУДНЕНИЕ С ПЕРСОНАЛОМ ТОЧКА НЕ ЗНАЮ КАК ДОЛГО СМОГУ ДЕРЖАТЬСЯ ТОЧКА СПЕШНО ГАСКОЙН КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ ОДИН ТОЧКА

За его спиной ритмично попискивал генератор, соединенный со спусковым устройством.

— Радиолокационная рубка. Цель засечена.

Гаскойн не обернулся. Он сидел перед бомбардировочным пультом, потный, несмотря на прекрасно кондиционированный воздух. И где-то в глубине мозга его собственный голос повторял: «Стой, стой, стой!»

Как мы впоследствии установили, с этого и началось происшествие с космическим кораблем № 1. Большая удача, что Гаскойн адресовал свое донесение непосредственно нам. Гражданскую группу информации редко призывают на помощь в случае аварии, если аварийное состояние только что возникло. Обычно Вашингтон пытается «вычерпать воду» сам. И, только обнаружив, что лодка все равно тонет, он передает черпак нам обычно с требованием, чтобы мы мгновенно превратили его в центробежный насос.

Мы не возражаем. Неумение Вашингтона создать правительственный орган, по функциям схожий с ГГИ, оправдывает ее существование. Прибыли, конечно, идут Обществу подсобных предприятий. Свободному объединению университетов и отраслей промышленности. Оно-то и дало деньги на постройку «Ультимака», а именно из-за «Ультимака» Вашингтон так часто прибегает к помощи Гражданской группы информации.

Но на этот раз вряд ли наша большая электронно-вычислительная машина могла принести нам ощутимую пользу. Я так и сказал Жоане Адамар, заведующей отделением общественных наук, передавая ей послание.

— Гм, — ответила она. — «Затруднение с персоналом»? Что он хочет сказать? На этой космической станции у него нет никакого персонала!

Для меня в ее словах не было ничего нового. Сначала Гражданская группа информации представила цифровые данные, необходимые, чтобы вывести на орбиту космический корабль № 1. А затем, именно по нашему совету, полетел лишь один человек. Экипаж космического корабля либо должен быть многочисленным, либо состоять из одного человека. Промежуточные варианты не годятся. К тому же КК-1 был недостаточно велик, чтобы вместить большой экипаж, члены которого рано или поздно перегрызли бы друг другу глотки.

— Он подразумевает под персоналом самого себя, — объяснил я. — Вот почему я не думаю, чтобы это было подходящей задачей для вычислительной машины. «Затруднение» должно быть преодолено в разговоре с глазу на глаз. Я уверен, что Гаскойн одурел от сознания ответственности. Такая опасность всегда может возникнуть, когда посылают одного человека.

— Единственное приемлемое решение — обеспечить орбитальные станции полным штатом, — согласилась Жоана. — Пентагону надо потребовать от конгресса достаточную сумму, чтобы построить большую станцию.

— Не понимаю, почему Гаскойн вызвал нас, а не свое начальство.

— Это просто. Цифры обрабатываем мы. Пентагон нам верит. Он считает нас непогрешимыми. И Гаскойн заразился этим от Пентагона.

— Плохо! — сказал я.

— Никогда этого не отрицала.

— Так вот, по-моему, плохо, что он вызвал нас, вместо того чтобы воспользоваться обычными каналами. Это значит, что беда на самом деле серьезна.

Я думал над возникшей проблемой еще с минуту, а Жоана тем временем быстро набрала какой-то номер. Как уже знали все жители Земли — за исключением, быть может, обитателей Тибета, — у человека, летевшего на КК-1, прямо под ногами находились три водородные бомбы, и он мог с большой точностью сбросить их над любым пунктом земного шара. Гаскойн, можно сказать, был живым олицетворением американской международной политики. Он мог бы отпечатать у себя на лбу девиз: «Превосходство в космосе».

— Что говорит Штаб воздушных сил? — спросил я Жоану, когда она повесила трубку.

— Они говорят, что немного беспокоятся за Гаскойна. Он очень стойкий человек, но вышло так, что его никто не сменил и ему пришлось работать лишний месяц. Почему — они не объясняют. В последнюю неделю он посылал очень путаные донесения. Начальство намерено задать ему хорошую головомойку.

— Головомойку! Им следует поосторожнее обходиться со своим штатом, не то самим придется туго. Жоана, кому-нибудь надо махнуть наверх. Я обеспечу быструю доставку, а ты сообщи Гаскойну, что помощь скоро придет. Кому же отправиться туда?

— У меня нет предложений, — сказала Жоана. — Спросим-ка вычислительную машину.

Я сейчас же это проделал.

«Ультимак» ответил: Гаррис.

— Счастливого пути, Питер, — спокойно — слишком спокойно! — проговорила Жоана.

— М-да, — произнес я. — Доброй ночи!

Я уже не помню, чего именно я ожидал, когда моя связная ракета приблизилась к космическому кораблю № 1. Я решил, что не могу брать с собой целый отряд. Если психоз Гаскойна действительно зашел далеко, полковник не допустит высадки нескольких человек. А одного человека он может впустить. Все же я не сомневался, что сначала он поспорит.

Ничего подобного не случилось. Он не окликнул ракету и не ответил на наши приветственные сигналы. Контакт со станцией был осуществлен с помощью радиолокационных автоматов, и высадиться на борт оказалось легче и быстрее, чем войти в кинозал.

В рубке управления было темно, и сначала я не разглядел Гаскойна. Там, где находились иллюминаторы, все было залито ярким солнечным светом, но остальное пространство почти полностью тонуло во тьме, только поблескивали линзы приборов.

Тихий звук, напоминавший хихиканье, помог мне сориентироваться — вот он, Гаскойн! Он стоял спиной ко мне, сгорбившись над бомбардировочным пультом. В одной руке он держал небольшой инструмент, похожий на щипцы для пробивки билетов. Губки инструмента непрерывно выкусывали кружки в натянутой ленте, перебегавшей между двумя катушками. Получался тот щелкающий звук, который я услышал. В инструменте я без труда узнал ручной перфоратор.

Но почему Гаскойн не слышал, как я входил?

— Оставьте это, мистер! — свирепо произнес Гаскойн. — Лента будет работать.

— Какой у вас объект?

— Вашингтон, — сказал Гаскойн и провел рукой по лицу. По-видимому, он забыл о воображаемых очках.

— Кажется, вы сами там живете?

— Совершенно верно, — подтвердил Гаскойн. — Чертовски верно, мистер. Чудесно, а?

Это было и впрямь чудесно. Дурни из Штаба воздушных сил в Пентагоне будут иметь в своем распоряжении десять миллисекунд, чтобы пожалеть, что не послали со мной кого-нибудь сменить Гаскойна. «Сменить — кем? Мы не можем послать второго заместителя раньше чем через неделю: человеку нужна добавочная тренировка. А первый заместитель лежит в госпитале с тяжелой травмой. Кроме того, Гаскойн — лучший человек для данной работы. Его надо выловить хоть черпаком».

Да. Психологическим центробежным насосом, конечно. А тем временем лента будет бежать и бежать.

— Хватит вам вытирать лицо! Лучше выключите увлажнение воздуха, — сказал я. — А то у вас опять запотели очки.

Медленно, держась преувеличенно прямо, как морской конек, он прошел по кабине и остановился перед иллюминатором. Я сомневался, удастся ли ему увидеть в стекле свое отражение, но, может быть, он по-настоящему и не хотел его видеть.

— Они и вправду запотели, спасибо.

И он снял «очки» и опять старательно протер воздух.

Но уж если Гаскойн полагал, что он носит очки, то что же он увидит без них? Я скользнул к программатору и отключил движение ленты. Теперь я был между катушками и Гаскойном, но не мог же я удерживать эту позицию вечно.

— Поговорим минутку, полковник — сказал я. — Право, в этом не будет ничего худого.

Гаскойн улыбнулся, лицо его светилось детской хитростью.

— Поговорим только тогда, когда вы снова пустите ленту, отозвался он. — Прежде чем снять очки, я наблюдал за вами в зеркало.

Вранье! Пока он смотрел в иллюминатор, я не шелохнулся. Когда же он «протирал очки», его «бедные, слабые слезящиеся глаза» видели каждое мое движение. Я пожал плечами и отошел от программатора.

— Пустите ленту сами. Мне неохота брать на себя ответственность, — сказал я.

— Приказ есть приказ, — деревянным голосом произнес Гаскойн. Он снова пустил ленту. — Ответственность несут они. О чем же вы хотели поговорить со мной?

— Полковник Гаскойн, случалось ли вам кого-нибудь убить?

Он, видимо, был удивлен.

— Да, однажды было дело, — охотно ответил он. — Я врезался самолетом в дом. Убил всю семью. А сам остался невредим, отделался ожогом ноги. Через несколько недель она зажила. Но пришлось перейти из летчиков в бомбометатели. Для работы пилота нога все-таки не вполне годилась.

— Печально!

Он захихикал — внезапно, судорожно.

— А теперь посмотрите на меня, — сказал он. — Я скоро перебью всю свою семью. А также миллионы других людей. Может быть, всех на свете.

Как нужно было понимать это «скоро»?

— Что вы имеете против всех этих людей?

— Против кого? Против людей? Ничего. Прямо-таки ни черта. Посмотрите на меня: я здесь король на горе. Мне не на что жаловаться. — Он умолк и облизал губы. — В мои детские годы все было по-другому. Тогда так не скучали. В те годы вы могли взять настоящую газету, развернуть ее и выбрать, что вам хочется прочесть. Иное дело теперь, когда новости приходят к вам разжеванные, на куске бумаги или по радио. Вот в чем беда, если хотите знать!

— Какая беда? С чем беда?

— С новостями. Вот почему теперь они всегда плохие. Тут много причин: молоко подают пастеризованным, хлеб — нарезанным на ломтики, автомобили сами собой управляют, радиолы издают такие звуки, каких не может издавать ни один музыкальный инструмент. Слишком много лишней возни. Слишком много людей суют нос куда не следует. Вам когда-нибудь случалось топить печь для обжига?

— Мне? — с недоумением спросил я.

— Нет? Так я и думал. В наши дни никто не производит гончарных изделий. По крайней мере вручную. А если б стали производить, кто бы их покупал? Люди давно отвыкли от подобных вещей.

Лента продолжала двигаться. Откуда-то снизу послышалось тяжелое громыхание — то ли что-то тяжелое перекатилось по рельсам, то ли открылся грузовой люк.

— Так вы теперь собираетесь сделать что-то с земным шаром? — медленно произнес я.

— Я ни при чем. Таков приказ.

— Это ваши собственные измышления, полковник Гаскойн. На катушках ничего нет.

Что я мог еще сделать? У меня не было времени, чтобы протащить его по всем фазам психоанализа и подвести к пониманию самого себя. Кроме того, у меня нет диплома для медицинской практики даже на Земле.

— Я не хотел вам это говорить, но приходится.

— Что говорить? — подозрительно спросил Гаскойн. — Что я сошел с ума? Так, что ли?

— Нет. Я этого не говорил. Это сказали вы, — подчеркнул я. — Но я скажу вам, что ваши рассуждения о недостатках современного мира — сплошная галиматья. Или философствование, если вам нужно менее неприятное слово. На вас лежит бремя чудовищной вины, полковник, сознаете вы это или нет?

— Я не знаю, о чем вы болтаете. Почему вы еще не убрались прочь?

— Я не уйду, и вы это хорошо знаете. Вы рассказали мне, как при аварии вашего самолета вы убили целую семью. — Выдержав паузу в десять секунд, я как мог суровее спросил его: — Как их звали?

— Откуда мне знать? Что-то вроде Суини. А может, иначе. Не помню.

— Не можете не помнить! И неужели вы думаете, что, убив свою семью, вы этим вернете к жизни убитых вами Суини? — У Гаскойна дергались губы, но он, по-видимому, этого не замечал.

— Чепуха! — сказал он. — Я не признаю подобных психологических фокусов. Это вы несете вздор, а не я.

— Почему же вы так ругаетесь? «Галиматья», «чепуха», «вздор»… Для человека, который ни во что не верит, вы удивительно яростны в своем отрицании.

— Убирайтесь! — загремел он. — У меня — приказ. Я его выполню.

Тупик. Ни туда, ни сюда. Но здесь не могло быть тупика. Мне грозило поражение.

Лента бежала. Я не знал, что делать.

Когда ГГИ в последний раз занималась вопросом о бомбах, задачу поставили мы сами. Над нью-йоркской гаванью по нашему распоряжению была сброшена холостая бомба, чтобы проверить, насколько быстро мы можем распознать характер упавшего снаряда. Положение на борту КК-1 было совершенно иное.

Стоп! А иное ли? Может быть, я что-то нащупал.

— Полковник Гаскойн, — медленно начал я, — не скрою, что у вас ничего не выйдет. Даже если вы и сбросите бомбу.

— Как так? Что мне помешает?

Он сунул один палец за ремень пояса, так что остальные легли на рукоятку пистолета.

— Ваши бомбы мертвые.

Гаскойн хрипло рассмеялся и махнул рукой в сторону рычагов управления.

— Скажите это счетчику Гейгера в бомбовом отсеке! Ступайте. Там прибор, вы можете прочесть его показания — на самом бомбардировочном пульте.

— Совершенно верно, — сказал я. — Бомбы радиоактивны. Это так. А вы хоть раз проверили период полураспада?

Тонко рассчитанный ход! Гаскойн был специалистом по оружию. Если только можно было провести такую проверку на борту КК-1, он, наверно, ее сделал. Но я не считал, что это возможно.

— Зачем бы я стал это делать?

— Как дисциплинированный военный человек, вы могли этого и не делать. Вы полностью доверяете начальству. А я, полковник, человек штатский. В ваших бомбах нет элемента, который мог бы распасться или расщепиться. У трития и лития-шесть период полураспада слишком велик, а у урана-двести тридцать пять и изотопа тория он слишком мал. У вас, вероятно, стронций-девяносто, короче говоря, ваши бомбы — блеф.

— Бомбу надо сбросить раньше, чем я мог бы кончить проверку. А вы ее тоже не проверяли. Придумайте что-нибудь другое!

— Мне это ни к чему. И вам вовсе не нужно мне верить. Мы будем просто сидеть и ждать падения бомбы, а тогда все станет ясно. Потом, конечно, вас предадут военному суду за сбрасывание холостой бомбы без приказа. Но если вы готовы стереть с лица земли вашу семью, вас не смутит такой пустяк, как отсидеть двадцать лет за решеткой.

Гаскойн равнодушно посмотрел на бегущую ленту.

— Это верно, — сказал он. — Но я получил приказ. Если я ослушаюсь, меня ждет то же самое. Если никто не пострадает тем лучше.

Внезапный прилив чувства — я принял его за горе, но, может быть, ошибся, — на миг потряс его тело.

— Правильно. Не пострадает ваша семья. Весь мир узнает, что ваш полет — блеф. Но если таков приказ…

— Я не знаю, — резко произнес Гаскойн. — Я даже не знаю, получил ли я приказ. — Не помню, куда я его положил. Может быть, он и не существует.

Он растерянно посмотрел на меня с видом мальчугана, признавшегося в какой-то шалости.

— А вы знаете? — вдруг сказал он. — Я больше не понимаю, что существует, а что — нет. Со вчерашнего дня я потерял способность разбираться. Я даже не знаю, существуете ли вы и ваша личная карточка. Что вы об этом думаете?

— Ничего, — сказал я.

— Ничего! Ничего! В этом-то моя беда. Ничего! Я не могу распознать, где ничего, а где что-нибудь. Вы говорите, что мои бомбы — блеф. Отлично! А что, если блеф вы сами, а бомбы в порядке? Отвечайте-ка!

Его лицо сияло торжеством.

— Бомбы холостые, — сказал я. — А вот очки у вас опять запотели. Почему вы не хотите выключить увлажнение, чтобы хоть три минуты видеть ясно?

Гаскойн подался вперед — так резко, что едва не потерял равновесие, — и уставился мне в лицо.

— Не угощайте меня этим, — хрипло произнес он. — Не… угощайте… меня… этими бреднями…

Я застыл на месте. Гаскойн некоторое время смотрел мне в глаза. Он медленно поднес руку ко лбу и начал тереть его, водя рукой вверх и вниз, пока не размазал пот по всему лицу до самого подбородка.

Отведя руку, Гаскойн стал разглядывать ее, словно она только что душила его и он не понимал зачем.

— Это неверно, — уныло заметил он. — Я не ношу очков. Я перестал их носить с десяти лет. Последнюю пару я сломал, играя в короля на горе.

Он сел перед бомбардировочным пультом и опустил голову на руки.

— Ваша взяла, — сокрушенно проговорил он. — Похоже, что я совсем рехнулся. Я не понимаю, что вижу, а чего не вижу. Отберите-ка у меня пистолет. Если я выстрелю, могу что-нибудь повредить.

— Вы правы, — сказал я, нисколько не лицемеря, и, не теряя времени, убрал сначала пистолет, а затем ленту.

— Он поправится, — сказал я Жоане, когда увиделся с ней. — И, надо признать, он держался молодцом. С другим я не посмел бы так себя вести. Крепкий человек!

— Все равно, — ответила Жоана. — Им следует чаще сменять командиров космических станций. Следующий может оказаться не таким крепким. А что, если это будет шизофреник?

Я промолчал. Мне и без того хватало забот.

— Ты сделал большое дело, Питер, — проговорила Жоана. Хорошо бы записать его в памяти машины. Когда-нибудь эти данные могут пригодиться.

— А разве нельзя?

— Объединенные начальники штабов не разрешают. И не говорят почему. Они не желают, чтобы такие случаи записывались хотя бы частично «Ультимаком» или как угодно иначе.

Я уставился на нее. Вначале ее слова показались мне лишенными смысла. Потом я постиг их значение, и это было еще хуже.

— Подождите минутку, Жоана, — сказал я. — Правильно ли я понял? «Космическое превосходство» обанкротилось, так же как и «массированное возмездие»? Возможно ли, что спутник… и бомбы… Неужели я сказал Гаскойну правду и бомбы были холостые?

Жоана пожала плечами.

— Кто, не имея мудрости, затемняет истину, тот не оправдывает своего жалованья, — промолвила она.

Маникюр

Лицо девушки было невыразительным и напряженным, что могло быть проявлением либо открытого неповиновения, либо страха. Ладони ее были как-то неловко зажаты между колен.

— Положите руки на стол! — приказал следователь. — Мы знаем, что на них что-то нарисовано.

В его голосе чувствовалось сильное раздражение. Возможно, он привык, выказывая свою осведомленность, давать узникам понять, что следствию уже все известно. Но сейчас не было похоже, чтобы он слишком интересовался этой девушкой.

— Вы Маргарет Ноланд. Ваш адрес: Вашингтон, Бетезда Т, северное крыло, ночлежка номер четыреста пятьдесят восемь, — сказал он. — Имя вашего мужа — Линкольн Ноланд. Не имеете права работать. Ваш личный номер 26-Л24-10Х5.

— Действительно? — удивилась она. — А я никак не могу его запомнить.

Следователь что-то записал. Возможно, это было: «реакционерка, отвергает двенадцатиричную систему счисления». А вслух сказал только:

— Положите руки на стол! — Его интонация при этом не изменилась.

Теперь Маргарет подчинилась. Ее ногти украшал великолепный маникюр, причем на каждом пальце был свой орнамент. В последнее время повсюду распространилась такая мода, хотя вряд ли она привилась в переполненных ночлежках для безработных. Девушка не носила на запястье, подобно амулету, увеличительное стекло. Это была привилегия представительниц высших слоев общества, то есть тех женщин, которые жили в пристойных домах и имели собственный доход. Сквозь такие увеличительные стекла они рассматривали друг у друга новые узоры на ногтях.

— Вы их рисуете? — спросил следователь.

— Нет, — ответила Маргарет. — Я просто наклеиваю.

— Вы не имеете права работать.

— Да, — шепотом произнесла она.

— Как же вы устраиваетесь?

— Мне звонят, — сказала она. — Я иду по вызову.

— Это нам известно. Как вы их наклеиваете?

— Ну, вначале я накладываю слой грунтовки, чтобы заполнить неровности на поверхности ногтей, — неуверенно сказала она. — Когда грунтовка высохнет, поверхность становится очень гладкой и приобретает светочувствительность. Затем я накладываю на ноготь пленку, словно негатив на фотобумагу. Для осуществления экспозиции достаточно обычной лампы дневного света. Сложнее добиться правильной цветопередачи при проявлении. Нужна вода и немного йода, но температуру воды нужно выдерживать точно.

Постепенно складывалось впечатление, что она чрезмерно усердствует, хотя отдает себе отчет в том, что происходит. Может, она все же думает, что интерес следователя к ней чисто деловой? Неожиданно она как бы спохватилась.

— Очень просто, — сказала она. — Все равно что вымыть ребенку руки. Никакая это не работа.

— У вас никогда не было детей, — грубо сказал следователь. — Кто поставляет вам пленки?

— Разные люди, — ответила она вновь без всякого выражения. — Я достаю их то здесь, то там. Люди их продают. Это не противозаконно.

Следователь дотронулся до выключателя. Ее руки почувствовали тепло. На экране, слева от следователя, появились все десять ее ярко раскрашенных пальцев в натуральном цвете, но значительно увеличенные.

— Мне звонят. Я иду по вызову, — повторил следователь без видимой попытки подражать ей. — А затем кое-кто звонит нам. Вы пользуетесь спросом. Ваши композиции оригинальны, не лишены воображения и реакционны. А это что такое?

На экране возник его собственный указательный палец, застывший напротив одного из ее ногтей.

— Что это?

— Это… я не знаю. Что-то очень древнее. Орнамент, который был изображен на щите в те времена, когда ими еще пользовались в битвах. Больше я ничего не знаю.

— Не знаете, в чем гласит надпись на этом завитке?

— Я… я даже понятия не имею, что это надпись. Просто какие-то каракули.

— Снится весенняя радуга, — прочел следователь. — Вы не знаете, что это означает?

— Нет, поверьте, я даже не подозревала, что это может иметь какой-то смысл.

— Даже если это может означать ваш смертный приговор?

— Нет, нет! Что вы! Это всего лишь орнамент, просто орнамент…

Его палец неожиданно исчез с экрана.

— А это что такое?

— И вовсе ничего, — сказала она, и голос ее зазвучал увереннее. Разноцветные крапинки, разбросанные как попало. Людям нравится смотреть на них и отыскивать в них различные фигуры — это все равно что смотреть на облака.

Раздался глухой щелчок, и обычный свет сменился кроваво-красным. Теперь всю поверхность экрана заполнял один из ногтей. При монохромном освещении орнамент не был цветным, но четко были видны буквы, которые складывались из точек:

ПУШКИ ОЖИДАЮТСЯ

ПЯТОГО ОДИННАДЦАТОГО

ПАРОЛЬ ПРЕЖНИЙ.

— Эти пушки уже у нас, — заметил следователь. — И многие из тех, кто знал пароль «Все за одного». Итак, снова спрашиваю: кто поставляет пленки?

— Хорошо, — сказала Маргарет. — Их делаю я. Хотя я не имею права работать.

— Вы только что совершили самоубийство. Вы отдайте себе и этом отчет?

Она пренебрежительно повела плечами.

— Ужасно жить, не имея работы. Мне все равно.

— Ваш муж — искусный микрогравировщик.

— У него есть разрешение на работу, — сказала она.

— Разрешение с ограничением. Он не имеет права быть дизайнером.

Маргарет молчала. Она медленно убрала руки со стола и снова сложила их вместе, прижав ногти к ладоням, словно ребенок, который приготовился играть. Следователь наблюдал за ней, и впервые за время допроса на лице его промелькнуло выражение интереса.

— Итак, — сказал он, — игра окончена, но вы все еще пытаетесь спрятать концы в воду. Ваш муж к настоящему времени, наверное, уже скрылся. Я предлагаю вам побыстрее рассказать мне все остальное.

Маргарет молчала.

— Если мы решим заняться расследованием, — негромко, с угрозой в голосе сказал следователь, — придется удалить вам ногти. Если же вы захотите с нами сотрудничать, мы, по всей вероятности, сделаем вам обезболивание.

Неожиданно девушка как будто сникла. Она вся подалась вперед и положила на стол кулак. При этом большой палец оказался сверху.

— Это карта, — сказала она ничего не выражавшим голосом. — Она видна в ультрафиолетовых лучах. Изображение немного тусклое, но, пожалуйста, не торопитесь, мне будет больно при сильном освещении.

Следователь, не говоря ни слова, щелкнул выключателем. Освещение не было видимо для глаза, но она мгновенно почувствовала, как ультрафиолетовое излучение проникает в нее. В какую-то делю секунды ладонь и запястье девушки начали интенсивно темнеть. Однако на экране не было никакого изображения, только едва заметное для глаза быстрое мерцание зеленоватого света.

Следователь, сидевший очень прямо, вдруг сложился пополам и издал ужасающий крик отчаяния. Потом конвульсивно дернулся и упал на пол.

Экран вспыхнул и погас. С ногтя большого пальца девушки сошла тонкая пленка флюоресцентной краски. Маргарет убрала со стола руку (на ней уже начали проступать пузыри), встала и обошла стол. Следователь лежал распластавшись на полу, не подавая признаков жизни. Линкольн был прав: этот человек — эпилептик. Несколько секунд интенсивного воздействия ионизирующего излучения — и с ним случился апоплексический удар…

Конечно, другого выхода не было после того, как он закричал. Через несколько секунд сюда ворвутся охранники. Пусть получают своего следователя. Он не сможет вспомнить того, что здесь с ним произошло, сколько бы ни старался. В конце концов начальники забеспокоятся и поставят на его место другого. Какое-то время симптомы эти не будут проявляться, так что могут понадобиться годы, прежде чем возникнет подозрение, что у него эпилептические припадки. Сейчас нужно создать видимость покушения. Она занесла ногу и точно ударила его носком в голову, возле уха.

Острая боль в руке помешала ей ударить осторожнее.

Из коридора до нее донеслись приглушенные крики. Маргарет оглянулась. Все сделано как надо, и надеяться ей больше не на что. Она сняла пленку с большого пальца правой руки и проглотила ее.

Яд был быстродействующий. В последнее мгновение она снова вспомнила, что наложить пленку на ноготь было до смешного просто — как вымыть ребенку руки.

Ни железная решетка…

Арпи был капитаном корабля «Улетающий-2» потому что именно он изобрел совершенно новый двигатель, а экипаж состоял из специалистов, которые создавали этот корабль и хорошо разбирались в его отдельных системах. Кроме того, на нем было сто пассажиров, которые были близкими родственниками членов Первой Экспедиции на Центавр.

Самое сложное заключалось в том, что это был экспериментальный полет, но никто не хотел ждать…

1

«Улетающий-2», достаточно большой для того, чтобы вместить сотню пассажиров, казался Гордону Арпи в два раза больше с одной только командой на борту — огромный и молчаливый, на расстоянии тысячи миль от Земли.

— Когда они прибудут? — по меньшей мере в четвертый раз спросил доктор (теперь капитан) Арпи. Первый офицер, Фридрих Острейчер, взглянул на хронометр и со скукой отвернулся.

— Первая партия будет на борту через пять минут, — резко ответил он. — По-видимому, они все уже достигли СЛА-1. Остается только перевезти их.

Арпи начал грызть ногти. Несмотря на то что он всегда был нервным (равно как высоким и худым), это занятие не входило в его привычки.

— Я все равно считаю безумием брать пассажиров в полет, подобный этому, — сказал он.

Острейчер ничего не ответил. Перевозка пассажиров была ему не в новинку. Он уже десять лет служил капитаном пассажирского корабля, летающего на Марс, и выглядел соответствующе: тридцатилетний мускулистый и коренастый парень с коротко стриженными волосами, в которых уже появилась седина, несмотря на то что он был на пять лет младше Арпи. Он был вторым в команде «Улетающего-2», так как не знал принципа действия нового двигателя. С другой стороны, Арпи назначили капитаном только потому, что изобрел двигатель и единственный разбирался в нем. Но как бы то ни было, Острейчеру это не слишком нравилось.

В любом случае, первый офицер будет являться капитаном большую часть времени. Арпи признавал, что не умеет управлять космическим кораблем. Более того, мысль о пассажирах приводила его в ужас. Он надеялся как можно меньше связываться с ними.

Но, проклятие, было сумасшествием брать сто человек, половину из которых составляли женщины и дети, в первый полет нового межзвездного корабля, основываясь только на вере доктора Гордона Арпи, что его детище сработает. Конечно, истинной причиной являлось не только это. Все сотрудники проекта «Улетающий», главой которого был Арпи, и правительство тоже верили, что оно сработает. Двенадцать лет назад была отправлена первая экспедиция к созвездию Центавра, судя по всему еще находившаяся в полете. Несмотря на исключительно захватывающий полет Гаррарда, они предпочли пойти трудным путем, на ионном двигателе корабля Хартэля, что фактически являлось приговором и могло повредить здоровью команды. Открытие Арпи было совершенно неожиданным прорывом, дающим возможность отправить новую партию опытных специалистов, чтобы помочь Первой Экспедиции основать колонию, прибыв лишь месяц спустя после ее высадки. А если отправляешь помощь, почему бы не отправить также и семьи — семьи Первой Экспедиции, оставшиеся на Земле?

Именно это объясняло наличие двух команд. В одну входили люди из проекта «Улетающий», построившие различные части корабля, или смоделировавшие их, или просто хорошо в них разбирающиеся. Другая состояла из людей, которые некоторое время (иногда в течение двух полных путешествий) служили в Космическом Сервисе под началом Острейчера.

Энергия, питавшая силовое поле, вырабатывалась генератором Нернста: плотным облаком кипящего водорода, удерживавшегося в камере сгорания сильным магнитным полем, которое трансформировало тепло в электрический ток, перпендикулярный магнитным силовым линиям. Такой же генератор питал ионные ракеты обычного межпланетного полета, и поэтому мог обслуживаться обычными командами. С другой стороны, Арпи попытался превзойти уравнение Лоренца-Фицджеральда путем придания всему кораблю отрицательной массы, а это понятие было совершенно чуждым даже самым опытным космонавтам. Только физик, знавший дыры Дирака достаточно хорошо для того, чтобы назвать их «Пэм», имел представление об изобретении.

Но оно сработает. Арпи был уверен в этом. Тело с отрицательной массой могло очень сильно приблизиться к скорости света до того, как его настигало сжатие Фицджеральда; кроме того, не было большого синусоидального отклонения в субъективное время, которое влияло на пассажиров в корабле Хартэля, противника Фицджеральда. Если поле успешно поддерживалось, несмотря на сжатие, не было никаких серьезных причин, которые бы помешали превысить скорость света; в подобных условиях корабль вообще не был материальным объектом.

Полярность масс ведет себя иначе, чем электромагнитная полярность. В гравитационном поле, где сохраняется масса, одинаковое притягивается, а разнородное отталкивается. Сам заряд поля должен с большой скоростью оттолкнуть заряженный объект от Земли.

Модели не разочаровали. Они исчезали мгновенно, с шумом, похожим на удар грома. И когда на каждый атом корабля оказывалось одинаковое влияние, ускорение не чувствовалось, что соответствовало первичному требованию к идеальному двигателю. Выглядело неплохо…

Но не для экспериментального полета с сотней пассажиров на борту!

— Вот и они, — сказал Гарольд Стаффер, второй офицер. Жилистый и светловолосый, он был даже младше Острейчера и имел маленький подбородок и красивые черты, что в сочетании обычно именуется «слабым лицом». Стаффер был, как уже знал Арпи, примерно таким же слабым, как дизельный локомотив — физиогномика подкачала. Офицер показывал на смотровой монитор.

Арпи вздрогнул и посмотрел в указанном направлении. Сначала он не увидел ничего, кроме Спутникового Летательного Аппарата-1, казавшегося на таком расстоянии размером с пятидесятицентовую монету. Затем крошечный язычок огня около СЛА-1 обнаружил первый из паромов, приближающийся к ним.

— Нам лучше спуститься в тамбур газоубежища, — заметил Острейчер.

— Хорошо, — рассеянно отозвался Арпи. — Идите. Мне еще нужно кое-что проверить.

— Лучше поручите это кому-нибудь другому, — посоветовал Острейчер. — Капитан по традиции должен встретить пассажиров, высаживающихся на борт. Они этого ожидают. Эти люди наверняка испуганы, учитывая то, что они на себя взяли. Я бы не нарушал заведенный порядок, если бы был на вашем месте, сэр.

— Я могу провести проверку, — с готовностью произнес Стаффер. — Если у меня будут сложности с двигателем, сэр, я всегда смогу позвать начальника смены. И тогда он решит, приглашать вас или нет.

Уступив, Арпи последовал за Острейчером вниз, к тамбуру.

Прибывший паром завершил стыковку, его вздернутый нос быстро отделился и ушел вверх. Первым вышедшим пассажиром оказался двухлетний ребенок, укутанный так, что никто не смог бы сказать, мальчик это или девочка. Он сразу упал, затем поднялся и, как ни в чем не бывало, потопал вперед, крича «Пока-пока-увидимся, пока-пока-увидимся, пока-пока…» Затем он остановился как вкопанный, рассматривая огромную металлическую пещеру круглыми глазами.

— Джуди? — раздался голос из парома. — Джуди! Джуди, подожди маму!

Мгновение спустя показалась обладательница голоса, красивая невысокая девушка, на вид лет восемнадцати. Между тем ребенок заметил члена команды, улыбавшегося шире всех, и атаковал его, тараторя «Папа-Папа-Папа-Папа-Папа-Папа», как пулемет. Женщина, покраснев от смущения, последовала за ним. Мужчина не смутился. Было очевидно, что младенцы на трех планетах и пяти спутниках уже звали его папой, и он, возможно, не смог бы сказать, насколько это соответствовало истине. Он поднял маленькую девочку и нежно ущипнул ее.

— Привет-привет, Джуди, — сказал он. — Я вижу тебя. Где Джуди? Я вижу ее.

Джуди радостно вскрикнула и закрыла лицо ручонками, подглядывая сквозь пальцы.

— Что-то здесь не так, — шепнул Арпи Острейчеру. — Как может человек, двенадцать лет путешествующий к созвездию Центавра, иметь двухлетнюю дочь?

— На вашем месте, сэр, я бы не задавал такого вопроса, — ответил Острейчер, практически не шевеля губами. — Пассажиры бывают разными. Лучше к этому привыкнуть.

Его слова были полностью проиллюстрированы. Следующей паром покинула пожилая женщина, очевидно, мать одного из членов Первой Экспедиции к Центавру; по обыкновенным стандартам, она не могла вынести космическое путешествие и, конечно, не помогла бы никому по прибытии. За ней следовала эффектная брюнетка в облегающем коротком трико, с фигурой танцовщицы. Ей могло быть от 20 до 40; она не носила кольца, и жесткое выражение ее миловидного лица вызывало предположение, что она не замужем. Между тем Арпи она показалась знакомой, он подтолкнул Острейчера и кивнул в сторону девушки.

— Селия Госпарди, — тихонько произнес Острейчер. — 3-V комическая актриса. Я уверен, вы ее видели, сэр.

Он действительно видел ее раньше, но никогда бы не узнал, потому что она не улыбалась. Ее присутствие здесь не поддавалось никаким разумным объяснениям.

— На экране или нет, в этом есть какое-то несоответствие, — негромко сказал Арпи. — Очевидно, была ошибка при интервьюировании. Возможно, мы вернем кого-нибудь из этой группы обратно.

Острейчер пожал плечами.

— Это ваш корабль, сэр, — сказал он. — Однако я не советую этого делать.

Арпи вряд ли слышал его. Если некоторые из этих пассажиров на самом деле были такими неподходящими, какими выглядели… и не будет времени послать кого-то другого… Наугад он начал с мамы маленькой девочки.

— Извините, мэм…

Девушка удивленно повернулась, а затем вспыхнула от удовольствия.

— Да, капитан!

— Э… мне кажется, что, возможно… э… произошла ошибка. Места на «Улетающем-2» предназначены строго для технического персонала и для… э… законных родственников Первой Экспедиции. Так как вашей Джуди, кажется, не больше двух, а прошло двенадцать лет с тех пор, как…

Глаза девушки стали ледяными, и она избавила его от необходимости закончить речь, чего, как Арпи только что осознал, он никогда не смог бы сделать.

— Джуди, — ровно произнесла она, — внучка капитана Виллогби Первой Экспедиции. Я его дочь. Сожалею, что моего мужа нет в живых, иначе он бы все растолковал вам, капитан. Есть еще какие-нибудь вопросы?

Арпи поспешно ретировался, чтобы подсчитать потери. В разгар отступления его остановил тринадцатилетний мальчик в необыкновенно толстых очках, с копной грязно-желтых волос, торчащих в разные стороны.

— Сэр, — сказал мальчик. — Как я понял, это новый тип корабля. По-моему, он похож на грузовой корабль SC-47. Не так ли?

— Да, — ответил Арпи. — Да, именно. У него такой же корпус. Я имею в виду, что двигатели и фитинги новые.

— Эх-хэх, — произнес мальчик. Развернувшись, он побрел дальше.

Шум становился громче по мере того, как заполнялось приемное отделение. Арпи было неприятно сознавать, что Острейчер наблюдает за ним с плохо скрываемым презрением, но уйти он не мог: какой-то маленький плотный человечек в сером костюме взял его за локоть.

— Капитан Арпи, я Форрест из Президентской Комиссии и должен высадиться перед отправлением, — низким голосом пробормотал человечек так быстро, что одно слово едва можно было отличить от другого. — Мы проверили вас, и, кажется, вы находитесь в хорошей форме. Просто хочу напомнить вам, что ваш двигатель более важен, чем все остальное, что находится на борту. Если это возможно, доставьте пассажиров туда, куда они хотят, любыми средствами, но если нет, правительство хочет получить этот двигатель обратно. Другими словами, если это необходимо, избавьтесь от пассажиров без сожалений. Ясно?

— Хорошо.

Это внушалось ему практически с момента его назначения, но, после того как пассажиры действительно прибыли на борт, вдруг показалось не таким уж хорошим планом. Неожиданно на Арпи нахлынул ужас, он отодвинул в сторону правительственного чиновника и, проклиная традицию, отправился на мостик так быстро, как только мог, предоставив Острейчеру общаться с оставшимися новоприбывшими. В конце концов, Острейчер умеет это делать.

Но самое тяжелое испытание было еще впереди. Корабль не мог улететь до окончания двенадцатичасового периода, во время которого пассажиры привыкнут к своим каютам и получат ответы на множество вопросов, благодаря чему не будут забредать в служебные отсеки корабля. И еще оставался традиционный капитанский обед — необходимая церемония, в течение которой пассажиры привыкают есть в невесомости, избавляются от первой неловкости в обращении с космическим оборудованием и знакомятся друг с другом. В отличие от капитанского обеда на море, этот космический символизировал начало путешествия.

— Стаффер, как прошла проверка?

— Пожалуйста, сэр, мистер Стаффер, — вежливо ответил офицер. — Все в порядке, сэр. Я попросил начальника смены занести это в журнал, что он и сделал.

— Очень хорошо. Спасибо… э… мистер Стаффер. Продолжайте.

— Слушаюсь, сэр.

Похоже, ожидался долгий вечер. Быть может, Острейчер пропустит капитанский обед? Арпи почему-то сомневался в этом.

Конечно, он не захотел. Он уже давно приготовился к нему. Так как на переделанном грузовом судне не было салона, обед провели в одном из небольших трюмов, содержимое которого временно разместили в коридорах. Все внутреннее пространство трюма занимали столы в форме седел, к которым гости пристегивались ремнями; обслуживание проводилось прямо в воздухе.

За столиком Арпи собрались тринадцатилетний мальчик, которого он встретил раньше, корабельная няня, два техника из специалистов среди пассажиров-колонистов, служащий при генераторе Нернста и Селия Госпарди, сидевшая рядом с ним. Ее не пригласили за семейный столик, так как с ней не было детей; кроме того, она являлась знаменитостью.

Арпи ужаснулся, узнав, что она была не единственной знаменитостью на борту. За соседним столиком сидел Дэрион Хаммер-смит, человек, которого прозвали Завоевателем Титана. Невозможно было не узнать широкоплечего, яркого исследователя и его звучный голос; он привлекал внимание всех присутствующих, особенно женщин. Лысина делала его похожим на прусского офицера старой школы. Вообще он производил впечатление человека жестокого и мужественного и вызывал ассоциации с пантерой, вышедшей на охоту.

В течение некоторого времени Арпи не знал, каким разговором занять гостей. Он очень надеялся, что идиотская пустота в голове продлится не очень долго; а быть может, пассажиры посчитают его флегматиком и… Но тишина за капитанским столиком становилась заметной, особенно на фоне шума, который производили дети. И Хаммерсмит, сидевший по соседству, начал рассказывать космические байки.

И какие байки! Арпи очень мало знал о Титане, но почему-то был уверен, что там не было ни снежных тигров, разгрызающих фундаменты зданий, ни каких-либо трехглазых аборигенов, наслаждающихся замерзшим человеческим мясом, нагревая его до тех пор, пока соки не превращались из Льда-4 в Лед-3. Если они там и были, то это не соответствовало книге Хаммерсмита об экспедиции на Титан, в которой они не упоминались. Но болтовня исследователя делала молчание Арпи еще более заметным; он должен был что-то сказать.

— Мисс Госпарди, ваше присутствие для нас — большая честь. Я полагаю, ваш любимый муж полетел в Первой Экспедиции?

— Еще хуже, — ответила она, вгрызаясь ослепительно белыми зубами в жареную ножку. — Мой пятый муж.

— О! Ладно, сначала вам не повезло — так обычно и бывает, не так ли? Вы решились на такое долгое путешествие, чтобы снова быть с ним. Я рад, что теперь вы чувствуете такую уверенность в силе ваших чувств.

— Я уверена, — спокойно произнесла она. — Да, это долгая поездка. Но он сильно ошибся, когда думал, что она будет слишком долгой для меня.

Тринадцатилетний мальчишка смотрел на нее с совиным выражением. Похоже, для него это была душная ночь.

— Конечно, Титан значительно изменился с тех пор, как я там был, — весело гудел Хаммерсмит. — Говорят, с новым куполом там почти уютно, если не считать ветра. Этот ветер — я все еще мечтаю о нем, как тогда, так и сейчас.

— Я восхищаюсь вашим мужеством, — сказал Арпи 3-V звезде, начиная слегка льстить. Казалось, у него неплохо получалось — возможно, он обладал скрытыми талантами, которыми доселе пренебрегал.

— Это не мужество, — ответила женщина, освобождая кусок хлеба из зажима. — Это безрассудство. Ненавижу космические полеты. Я-то знаю, мне приходилось достаточно часто летать на Лунные шоу. Но я собираюсь вернуть этого вшивого труса обратно, даже если это будет последним, что я сделаю.

Она отломила добрую треть куска одним точным движением.

— Я бы не думала об этом, если бы не проиграла своего шестого мужа Пегги Вальтон. Подумать только, увлечься этим охотником за юбками; должно быть, я была не в себе. А Джонни и не подумал развестись со мной перед тем, как сбежал в эту охотничью экспедицию на Центавр. Это было ошибкой. Я собираюсь за шиворот притащить его обратно.

Она согнула остаток хлеба и осторожно разломила его надвое. Мальчишка вздрогнул и отвернулся.

— Нет, я не могу сказать, что сильно скучаю по Титану, — произнес Хаммерсмит задумчивым голосом, который тем не менее разнесся по всему трюму. — Мне нравятся планеты, на которых небо почти всегда чистое. Мое хобби — микроастрономия. Собственно говоря, строго как любитель я имею определенную репутацию в этой сфере. Я понимаю, что звезды в созвездии Центавра должны быть необычайно яркими, но там, конечно, нет ничего интересного для действительно серьезной работы.

— Сказать по правде, — продолжала Селия, хотя, по мнению Арпи, она уже наговорила правды более чем достаточно. — Я до смерти боюсь этого вашего раздутого гроба. Но какого черта, я в любом случае мертва. На Земле всем известно, что я не могу оставаться замужем два года, неважно сколько писем от поклонников я получаю. И сколько предложений, честных или корыстных. Нет ничего хорошего в том, что три миллиона мужчин говорят, что любят меня. Я знаю, что они имеют в виду. Каждый раз, когда я выбираю одного из них, он исчезает.

Согнутый кусок хлеба беззвучно исчез.

— Вы на самом деле собираетесь стать колонистом? — спросил кто-то Хаммерсмита.

— Если соберусь, то надолго, — ответил исследователь. — Я беру туда свою невесту… — При этих словах две двадцатилетние женщины заметно изменились в лице. — …чтобы создать семью, и надеюсь поспешить с проверкой крейсера. Я предполагаю, что у нашего корабля могут быть некоторые навигационные сложности, и оседлаю своего любимого конька — сейчас же займусь их устранением.

У Арпи глаза на лоб вылезли. Он был почти уверен, что не существовало такой дисциплины, как микроастрономия, и абсолютно уверен, что любое выравнивание крейсера (Хаммерсмит даже не знал этого термина), необходимое кораблю, будет выполнено только Гордоном Арпи, или же через его труп.

— Этот человек… — неумолимо продолжала Селия Госпарди. — Я выдержу, даже если мне придется гоняться за ним по всей Галактике. Я покажу ему, как убегать от меня, предварительно не оформив развод.

Ее вилка выхватила порцию салата и окунула ее в комок русской приправы, которую специальный автомат по ее желанию выстрелил в воздух.

— Куда он думал попасть — в Иностранный Легион? — спросила она, не обращаясь ни к кому в особенности. — Он? Да он не мог найти выход из супермаркета без карты!

Арпи глотал воздух как рыба, вытащенная на берег. Девушка, окутанная облаком мускусной парфюмерии, с которой тщетно боролись корабельные вентиляторы, приветливо ему улыбалась. Никогда он не чувствовал себя менее похожим на капитана огромного корабля. В следующую секунду он смутился и почти покраснел.

— Сэр… — это был Острейчер, склонившийся над его ухом. Арпи с благодарностью вырвался из сетей очарования.

— Да, мистер Острейчер?

— Мы готовы начать задраивать люки; СЛА-1 попросил нас освободить зону заранее из-за предполагаемого интенсивного движения. Если вы можете оставить своих собеседников, нам следует быть на мостике.

— Прекрасно. Леди и джентльмены, прошу извинить, но у меня есть дела. Надеюсь, вы продолжите обед без меня и хорошо проведете время.

— Что-то случилось? — спросила Селия Госпарди, глядя ему прямо в глаза. Сердце его взволнованно забилось.

— Все в порядке, — спокойно сказал Острейчер за его спиной. — У офицера всегда много работы. Готовы, капитан?

Арпи оттолкнулся от кресла, едва не сбив стюарда, проплывавшего поблизости. Затем офицер взял его под локоть как раз вовремя, чтобы помочь не врезаться головой в переборку.

— У нас есть два часа на то, чтобы пассажиры поели и легли спать, — сообщил Острейчер в кабине управления. — Затем мы начнем создавать поле. Вы уверены, что не нужны никакие приготовления к перегрузкам?

Теперь Арпи пришел в себя; когда дело касалось технических вопросов, он был в своей стихии.

— Нет, совсем не нужны. Пока поле создается, оно не ощущается. Оно должно достигнуть определённого порога, прежде чем возымеет действие. Когда поле пересекает эту точку на прямой, оно вступает в силу целиком, одновременно. Никто не должен ничего почувствовать.

— Хорошо. Тогда можно поваляться на койке пару часов. Я предлагаю, сэр, чтобы мистер Стаффер нес первую вахту; я возьму вторую; это позволит вам быть на палубе, когда двигатель заведется, если, конечно, это может быть отложено на столько времени. Мы уже находимся на слабой обратной кривой с СЛА-1.

— Это можно отложить на столько, на сколько нам надо. Поле не пересечет порога, пока мы не замкнем этот ключ.

— Понятно, — произнес Острейчер. — Очень хорошо, сэр. Тогда давайте нести обычные вахты и отправимся в путь в установленное время, когда будем в апогее спутниковой станции. Лучше всего будет следить за нормальным режимом работы, до тех пор пока путешествие неизбежно не станет ненормальным.

Без сомнения, это было мудрое решение. Арпи не оставалось ничего, кроме как согласиться, хотя он сильно сомневался, что сможет сейчас заснуть. Мостик опустел, остались только Стаффер и человек из команды Нернста, и корабль затих. Утром, когда пассажиры еще спали, Арпи замкнул ключ.

«Улетающий-2» беззвучно исчез.

2

Мама Мама Мама Мама Мама Мама.

Мне снится, что я вижу его Джонни я люблю тебя он спускается вниз по лестнице в яму и я не могу последовать и он уже ушел и время для следующего акта.

Космический корабль Я лечу на нем и Бобби видит меня и всех людей.

Какая-то авария но тогда почему не сработала сигнализация Надо позвонить Стафферу.

Папа? Папа? Пока-пока-увидимся? Папа.

Где бутылка Я знал мне не следовало втягиваться в эту игру.

Ветер постоянно ветер.

Падаю падаю почему я не могу остановиться умру ли я если остановлюсь.

Два точка восемь три четыре Два точка восемь три четыре Я продолжаю думать два точка восемь три четыре это то что показывает счетчик два точка восемь три четыре.

Кто-то остановил этот ветер Я говорю вам он разговаривает Я говорю вам я слышу его Слова в ветре Джонни не ходи Я еду на слоне и он пытается спуститься вниз по лестнице за тобой и она сейчас сломается.

Нет сигналов тревоги Все хорошо Но не могу думать Не могу мама лестница космический корабль думать для пока-пока-увидимся два ветреный папа бутылка секунды прямой Что с бутылкой проблемой игрой, так или иначе Где эти два точка восемь три четыре для физика какое у него пока-пока-имя папа Джонни Арпи

Умру ли я если остановлюсь

Я люблю тебя

Ветер

Два точка

Мама

СТОП.

СТОП. СТОП. Арпи. Арпи. Где вы? Остальные, прекратите думать. СТОП. Мы читаем мысли друг друга. Все, постарайтесь перестать, пока мы не спятили. Капитан Арпи, вы меня слышите? Придите на мостик. Арпи, вы меня слышите?

Я слышу вас. Я иду. Боже мой.

Вы там у счетчика напряжения поля.

Два точка восемь три четыре.

Да, вы. Сконцентрируйтесь, постарайтесь не обращать внимание ни на что другое.

Да, сэр. 2834. 2834. 2834.

Люди с детьми, постарайтесь успокоить их, уложите их спать снова. Мистер Хаммерсмит!

Ветер… Да?

Проснитесь. Нам нужна ваша помощь. Это Острейчер. Приготовьтесь к дублирующим действиям.

Но… Хорошо, мистер Острейчер. Иду.

Как только ситуация оказалась под контролем первого офицера, яростный шторм эмоций и снов постепенно утих. Остался лишь приглушенный фон: море страха и бегающие по его поверхности белые барашки истерии. Арпи нашел в себе силы думать собственными мыслями. Без сомнений, все, кто был на борту «Улетающего-2», неожиданно стали телепатами.

Но в чём могла быть причина? Поле? Нет. Не было никаких теоретических предпосылок, более того, поле действовало уже около часа с одинаковой интенсивностью и не производило такого ада.

— Вот мои наблюдения, — сказал Острейчер, когда Арпи вошел на мостик. — Обратите внимание: сейчас мы можем видеть, что происходит вне корабля, и внешние сенсорные приборы работают снова. Этого не было несколько минут назад; мы ослепли, как только порог был пересечен.

— И что дальше? — спросил Арпи. Оказалось, что говорить вслух помогало отвлечься от потока чужих мыслей. — Это должно быть характерно для пространства, в котором мы находимся, где бы оно ни было. Есть ли у нас ключи к разгадке?

— Снаружи солнце, — ответил Стаффер. — И у него есть планеты. Через минуту у вас будет его изображение. Но одно я могу сказать уже сейчас: это не Альфа Центавра. Слишком тусклая.

Почему-то Арпи и не ожидал этого. Альфа Центавра была расположена в обыкновенном космосе, а с ними явно случилось что-то необыкновенное. Он улавливал изображения, по мере того как они появлялись в мозгу Стаффера: диаметр звезды — около тысячи миль (могло ли это быть верным? Да, это соответствовало истине. Невероятно). Число планет — шесть. Диаметр самой далекой от центра планеты — около тысячи миль; расстояние от звезды — около 50 млн. миль.

— Что это за спиралевидная система? — запротестовал Стаффер. — Шесть планет внутри шести астрономических объединений, и наиболее удаленная такая же большая, как ее солнце? Это динамически невозможно.

Конечно, это было невозможно, и все-таки до противного знакомо. Постепенно правда начала доходить до Арпи существовала только одна система, в которой диаметр и солнца, и планеты составляли соответственно 1/50000 расстояния до наиболее удаленной орбиты. Он временно отбросил эту мысль, отчасти чтобы увидеть, можно ли было скрыть что-то от остальных при данных обстоятельствах.

— Проверьте орбитальные расстояния, мистер Стаффер. Должно быть только две цифры.

— Две, сэр? Для шести планет?

— Да. Вы обнаружите два тела, занимающие одинаковое расстояние, и другие четыре на расстоянии 50 млн. миль.

— Великий Боже, — произнес Острейчер. — Только не говорите мне, что мы оказались внутри атома, сэр!

— Похоже на то. Скажите, мистер Острейчер, вы узнали это из моих мыслей или из слов?

— Я догадался об этом, — озадаченно ответил Острейчер.

— Хорошо; теперь мы знаем еще кое-что: этим способом можно подавить мысль. Я держал мысль «атом углерода» чуть ниже уровня моего активного сознания в течение нескольких минут.

Острейчер нахмурившись, подумал: «Полезные сведения, это увеличивает возможность контролирования паники и…» Медленно, словно тонущий корабль, остаток мысли скрылся. Первый офицер тренировался.

— Вы правы насчет планет, сэр, — сообщил Стаффер. — Думаю, это означает, что они все одного размера, и также нет эклиптики.

— Конечно. Это электроны. «Солнцем» является ядро.

— Но как это случилось? — спросил Острейчер.

— Могу только догадываться. Поле придает нам отрицательную массу. Мы не сталкивались с отрицательной массой нигде в природе, кроме как в микромире. Очевидно, это единственная область, где она может существовать. Следовательно, как только мы достигли отрицательной массы, нас выбросило в микромир.

— Великолепно, — проворчал Острейчер. — Мы сможем выбраться, сэр?

— Не знаю. Положительная масса допустима в микромире, поэтому даже если мы выключим поле, существует вероятность застрять в атоме. Нам придется все тщательно взвесить. Но сейчас меня больше интересует телепатия, ей должно быть разумное объяснение.

Арпи размышлял. До настоящего момента он вообще не верил в телепатию; ее существование в макромире настолько противоречило всем известным физическим законам, что было легче считать ее мошенничеством. Но законы макромира не действовали здесь; корабль попал в сферу квантовой механики — хотя телепатия не подчинялась и этой науке. Возможно ли, что «парапсихологическое» поле являлось частью сложной структуры микровселенной, как электромагнитные поля были сложной структурой макромира? Если так, любые телепатические явления, проявляющиеся в макромире, были всего лишь отголоском, мимолетным и изменчивым, и нельзя было надеяться контролировать их…

Арпи заметил, что Острейчер с огромным интересом следит за его рассуждениями.

— Я не привык к мысли, что электроны обладают сложной структурой, — сказал офицер.

— Ну, все атомные частицы имеют спин, и, чтобы измерить его, вы должны отметить какую-либо точку на частице, меняющей свое положение в пространстве — хотя бы по аналогии. Я бы сказал, что аналогия установлена; все, что нам нужно сделать, — это выбрать место посадки.

— Вы подразумеваете, что мы можем приземлиться на одну из этих штук, сэр? — спросил Стаффер.

— Я думаю, да, — ответил Арпи. — если, конечно, есть что-то, с помощью чего можно до нее добраться. Предоставляю слово мистеру Острейчеру.

— Почему нет? — ответил Острейчер и, к удивлению Арпи, добавил: — Если есть возможность исследовать неизведанное, то надо ее использовать.

Неожиданно океан страха, о котором Арпи почти успел забыть, начал угрожающе увеличиваться; огромные волны чистой паники мчались по нему.

— Уф, — произнес Острейчер. — Мы плохо прикрывались — забыли, что они слышат каждое слово наше слово. Им явно не понравилась то, о чем мы говорили.

Он не ошибся. Сложно было уловить отдельные мысли, но основной мотив был вполне понятен. Эти люди путешествовали к Центавру и хотели попасть именно туда. Вероятность того, что они оказались в ловушке на атомном уровне, и так была достаточно пугающей, а уж брать на себя дальнейший риск приземления на электрон…

Внезапно Арпи почувствовал грубую силу Хаммерсмита, яростно борющуюся с общим потоком. Мыслей исследователя Арпи не слышал с самого начала; очевидно, тот быстро научился маскировке. Казалось, на мгновение его воинственный контрудар произвел успокаивающий эффект…

Одинокая нить чистого ужаса выделилась из массы. Это была Селия Госпарди; она только что проснулась, и вся ее напускная храбрость полностью улетучилась. Следуя ее беззвучным крикам, волны паники начали расти…

— Нам надо как-то успокоить женщину, — напряженно произнес Острейчер. Арпи с интересом отметил, что он прятал мысль, которую говорил, достаточно сложным образом, стараясь замаскировать ее при восприятии. — Она взбудоражит весь корабль. Вы разговаривали с ней прошлой ночью, сэр, может, попробуете?

— Хорошо, — неохотно ответил Арпи, делая шаг по направлению к двери. — Я думаю, она все еще в своей…

Хлоп!

Селия Госпарди была в своей комнате.

Там же находился и капитан Арпи.

При виде его она коротко вскрикнула.

— Не пугайтесь, — быстро произнес он, хотя был встревожен почти так же, как она. — Мистер Острейчер и все остальные, внимание: будьте осторожны! Имея в мозгу какую-либо определенную цель, не делайте резких движений. Скорее всего, вы немедленно окажетесь в том месте, о котором думали. Это характеристика пространства, в котором мы находимся.

— Я слышу вас, сэр. Значит, телепортация — это прыжок между энергетическими уровнями? Да, это может сыграть злую шутку.

— Очень… мило с вашей стороны… попытаться… успокоить меня, — робко сказала девушка. Арпи отметил, что она даже не смогла замаскировать проклятия. Ему придется взвешивать каждое слово, потому что она сделает его известным всему кораблю. В каком-то смысле это было очень плохо. Будучи привлекательной на экране, Селия в момент испуга была откровенно красивой.

— Пожалуйста, не теряйте самообладания, мисс Госпарди, — попросил он. — Не похоже, чтобы в данный момент существовала какая-либо опасность. Корабль исправен, его механизмы работают как должно. Запасы энергии не ограничены, продовольствия хватит на целый год — мы сможем улететь. Сейчас нечего бояться.

— Я ничего не могу поделать, — беспомощно ответила женщина. — Я не могу даже правильно думать. Мои собственные мысли теряются среди чужих.

— Мы все столкнулись с подобным затруднением. Если вы сосредоточитесь, то поймёте, что можете отфильтровывать около девяноста процентов посторонних мыслей. И вам нужно попытаться это сделать, потому что если вы не поборете испуг, то вызовете панику у всех остальных, особенно у детей. Они беззащитны против эмоций взрослых даже без телепатии.

— Я… я попытаюсь.

— Это вам поможет, — добавил он со слабой улыбкой. — В конце концов, если вы думаете о своём пятом муже так же, как говорите, вам будет приятна небольшая остановка в пути.

Ему не следовало этого говорить. Сразу же в глубине её сознания с беззвучной болью прозвучал голос: «Но я же люблю его!»

Слёзы бежали по её щекам. Арпи, чувствуя себя беспомощным, ретировался.

Он шёл осторожно, не торопясь повторить свой пространственный прыжок. На сходном трапе его почти сразу же догнал младший офицер.

— Извините, сэр. У меня сообщение от корабельного хирурга. Доктор Хоули сказал, что это срочно, и будет лучше, если я лично сообщу вам об этом.

— Ох. Хорошо, в чем дело?

— Доктор Хоули предлагает проверить давление кислорода. У него есть пассажир, которому потребовалось срочное хирургическое вмешательство, а это означает, что мы, возможно, подходим к девяти тысячам.

Арпи постарался осмыслить услышанное. Информация мало о чем ему говорила, но привела в замешательство. Он знал, что по традиции, сложившейся ещё во времена полётов в атмосфере, давление кислорода на космических кораблях выражали в земных футах по высоте; но 9000 футов, которые, без сомнения, вызвали бы некоторый дискомфорт, не могли представлять опасно низкую концентрацию. И он не видел никакой связи между медленно сокращающимся уровнем кислорода и срочным хирургическим вмешательством. Кроме всего прочего, его слишком волновала Селия Госпарди.

Разговор с ней закончился не так, как он рассчитывал. Хотя, возможно, было лучше оставить её грустящей, нежели паникующей. Хотя, конечно, если она передаст свою печаль всему кораблю, где находится множество людей, у которых есть такие же причины для скорби, это вряд ли пойдёт на пользу.

— Беда парализует, — сказал Острейчер, когда Арпи вернулся на мостик. — Даже в самом худшем случае она не вызовет бунта. Взбодритесь, сэр. Уверен, я не смог бы сделать ничего лучшего.

— Спасибо, мистер Острейчер, — покраснев, ответил Арпи. Очевидно, он забыл замаскировать свои мысли; выражение «мысли вслух» приобретало особый смысл в данной ситуации. Для прикрытия он предложил обескураживающее сообщение Хоули.

— Что? — Острейчер шагнул к пульту и быстро взглянул на измеритель Бордона. — Он прав. Сейчас мы достигли уровня девять тысяч. Когда уровень будет больше десяти тысяч, нам придётся заставить всех надеть маски. А я думал, что просто испытываю лёгкое головокружение. Мистер Стаффер, прикажите увеличить давление, и пусть газовая команда продублирует.

— Хорошо, — отчеканил второй офицер.

— Мистер Острейчер, что всё это значит?

— У нас большая утечка, сэр, или, скорее всего, несколько больших утечек. Нам необходимо узнать, куда уходит весь этот воздух. Возможно, мы уже убили пациента Хоули.

Арпи тяжело вздохнул. Удивительно, но Острейчер ухмыльнулся.

— Всегда существуют протечки, — бросил он непринуждённым тоном. — Без этого не обходится в космосе. В полёте на Марс, невзлюбив капитана, мы обычно желали ему интересного путешествия. Это путешествие интересное.

— А вы, оказывается, психолог, мистер Острейчер, — сказал Арпи, но тот умудрился ухмыльнуться снова. — Хорошо, но что будем делать сейчас? Я чувствую некоторую тяжесть.

— Мы сделали попытку подвести ракету к ближайшему электрону, сэр, и, кажется, нам это удалось. Не вижу причины, по которой нам следует приостановить полет. Очевидно, третий закон движения здесь не выполняется.

— Это ошибка, — нахмурился Стаффер. — Газовая команда должна двигаться, но на это нужно время. Капитан, что мы наблюдаем? Гамма-лучи? Не похоже, чтобы космос здесь был темным.

— Гамма-лучи имеют слишком большую длину волны, — ответил Арпи. — Возможно, это волны Бройля. Освещенное небо, вероятно, иллюстрирует Парадокс Облера: так выглядело бы наше пространство, если бы звёзды размещались равномерно. Это заставляет меня думать, что мы находимся внутри довольно большого небесного тела. И СЛА-1 было ближайшим.

— О-хо-хо, — вздохнул Стаффер. — А что же будет с нами, когда космическое излучение проникнет сюда и разрушит наш атом?

Арпи улыбнулся:

— Мы уже получили на это ответ. Обнаружили ли вы движение в электроне, к которому мы приближаемся?

— Небольшое — всего лишь обычное планетарное движение. Около четырнадцати миль в секунду — предполагаемое для орбиты.

— Если бы продолжительность нашей жизни измерялась по чрезвычайно ускоренной временной шкале, этого нельзя было бы предположить. По нашей внутренней временной шкале мы не пробыли тут и миллиардной доли секунды. Мы можем провести остаток нашей жизни здесь, так и не увидев свободного нейтрона или планеты.

— Это утешает, — сказал Стаффер с некоторым сомнением.

Они молчали, наблюдая, как маленький мир постепенно увеличивается в иллюминаторах. Детали поверхности просматривались плохо, альбедо было высоким. По мере их приближения причина обоих эффектов стала очевидной, так как с каждым мгновением очертания тела становились всё более неопределёнными. Казалось, что оно окутано подобием густого тумана.

— Достаточно, — властно произнес Острейчер. — В любом случае, мы не можем совершить посадку на «Улетающем»; мы вынуждены будем отправить двоих исследователей на корабле-разведчике. Есть какие-либо предложения?

— Я пойду, — немедленно отозвался Арпи. — Я не упущу подобной возможности ни за что на свете.

— Не могу обвинять вас, — сказал Острейчер. — Но не похоже, чтобы то тело имело какую-либо твёрдую оболочку. Что если вы просто утонете в нем, погрузившись в самый центр?

— Это невозможно, — ответил Арпи. — У меня имеется небольшой фрагмент отрицательной массы, и я сохраню его, увеличив поле корабля при помощи антенны. Электрон лёгкий, но его масса положительная; другими словами, он легко оттолкнёт меня, и я не провалюсь далеко.

— Ну хорошо, кто пойдет с вами? — спросил Острейчер, очень осторожно маскируя каждое слово. — Одного опытного наблюдателя в принципе достаточно, но вам понадобится человек, который будет поддерживать связь. Я удивлен, что мы еще ничего не слышали от Хаммерсмита. Вы заметили, как крепко он закрылся, как только возникла эта тема?

— Именно так, — обескураженно согласился Арпи. — Я не слышал от него ни звука в течение последнего часа. Ладно, это его личное дело; может, ему вполне хватило Титана.

— Как насчет мисс Госпарди? — предложил Стаффер, — Кажется, ее успокаивает ваше присутствие, капитан; прогулка даст ей новую пищу для размышлений и одновременно уберет из корабля центр зарождающейся паники. За время вашей поездки, надеюсь, люди успокоятся.

— Идет, — сказал Арпи. — Мистер Стаффер, дайте команду на запуск исследовательской капсулы.

3

Все-таки маленький мирок имел твердую поверхность, хотя она так постепенно переходила в сияющую дымку атмосферы, что её очень сложно было разглядеть. Казалось, Арпи и девушка шли, по пояс погруженные в какую-то клубящуюся, опаловую субстанцию, которая содержала коллоидную металлическую пыль. Слабые удары об их скафандры не ощущались как таковые; вместо этого казалось, что они шли в гравитационном поле, составляющем около одной десятой части земного.

— Здесь ужасно тихо, — сказала Селия.

Радио в скафандре, как заметил Арпи, не работало. К счастью, свойства пространства вокруг них, в которые входило передавать мысли, оставались неизменными.

— Я вовсе не уверен, что звук будет передаваться в этом веществе, — ответил он. — В любом случае, это не газ, в нашем понимании. Это просто проявление неопределенности. Электрон никогда точно не знает, где он находится; он просто носится в пределах своих границ, не находясь в точности нигде.

— Да, это жутко. Сколько мы должны оставаться здесь?

— Недолго. Я просто хочу получить некоторое представление о том, на что это похоже.

Он наклонился. Поверхность просматривалась до мельчайших подробностей, хотя он снова не смог увидеть в них какого-либо смысла. Там и тут он видел крошечные, изогнутые ручейки какой-то субстанции с бриллиантовым сиянием, очень похожей на ртуть, и — да, была лужа неправильной формы, показывающая точный мениск. Когда он погрузил в неё палец, лужа глубоко вдавилась, но не разбилась, и его перчатка осталась сухой. Упругость ее поверхности должна была быть огромной; он гадал, состояла ли она целиком из одинаковых частиц. Шар казался полностью покрытым сетью из этих сияющих нитей.

Теперь, когда его глаза привыкли, он увидел, что «воздух» также был полон этих светящихся жилок, что определённо делало его похожим на мрамор.

Жилки не мешали их продвижению; ни одной почему-то не оказывалось рядом, хотя всегда было много впереди. По мере того как Арпи и Селия шли вперед, вокруг них без видимой причины возникали маленькие эмоциональные потоки, слишком мимолетные, чтобы распознать их.

— Что это за серебристая штука? — со страхом спросила девушка.

— Не имею ни малейшего представления, Селия. Какие частицы могут быть меньше электрона? Даже для разработки одного только научного предположения потребовался бы век исследований. Это все странное и новое, не похожее на другие явления, с которыми когда-либо сталкивался человек. Сомневаюсь, чтобы можно было точно описать это.

Земля, казалось, тоже была разных цветов. При слабом освещении трудно было сказать, каких именно; то и дело возникали оттенки серого с зеленоватыми и голубоватыми переливами.

Эмоциональные волны немного усилились, и Арпи неожиданно распознал доминирующую.

Это была боль.

Охваченный смутным предчувствием, он резко повернулся и посмотрел назад. На разноцветных дорожках резко выделялся двойной ряд широких черных следов, таких четких, словно они были нарисованы.

— Мне это не нравится, — произнес он. — Наш корабль имеет в этой системе почти планетарную массу, и мы чересчур большие для этой планеты. Откуда мы знаем, что представляют собой все эти мелкие детали? Но, чем бы они ни являлись, мы одинаково уничтожаем их везде, куда бы ни ступили. Леса, города, клетки какого-то организма, что-то загадочное… Нам придется немедленно вернуться.

— Поверьте, я тоже этого хочу, — сказала девушка.

Самые старые следы, которые они оставили, когда выходили из исследовательского корабля, начинали покрываться по краям чем-то серебристым, как будто инеем или плесенью. Или это была та же субстанция, из которой состояли ручейки? Предположений было бесконечное множество, но все они оставались без ответа. Арпи неприятно было думать о длинном овальном пятне, которое, должно быть, оставила после себя исследовательская капсула. Он мог только надеяться, что последствия разрушения исчезнут сами собой; было в этом месте что-то особенно… организованное.

Он быстро поднял корабль и не мешкая вывел его из опаловой атмосферы, стремясь как можно скорее поймать разнообразное бормотание умов на борту «Улетающего-2».

Только когда он заметил, что смотрит на небо в поисках корабля, он осознал, что ничего не видит.

— Селия, вы хорошо слышите мои мысли, не так ли?

— Ясно, как колокол. Так я чувствую себя намного лучше, капитан.

— Тогда что же с кораблем? Я не слышу ни души.

Она нахмурилась.

— Да, и я тоже. Где…

Арпи указал вперед.

— Он там, прямо там, где мы оставили его. Их всех было достаточно хорошо слышно на этом расстоянии, когда мы опускались на электрон. Так почему не слышно сейчас?

Он разогнал корабль, забыв всякую осторожность. Прибытие в воздушную камеру «Улетающего-2» получилось довольно беспорядочным, и Арпи потерял несколько минут, устанавливая маленький челнок в правильное положение, после чего они буквально вывалились из него.

На борту «Улетающего-2» никого не было. Никого, кроме них.

Мысленное молчание не оставило у Арпи и Селии никаких сомнений, но на всякий случай они тщательно обыскали огромный корабль. Он был пуст.

— Капитан! — закричала Селия. Паника вновь обуяла ее. — Что случилось? Куда они могли деться? Нет никакого места…

— Понимаю, что нет. Я не знаю. Успокойтесь на минутку, Селия, и дайте мне подумать. — Арпи сел на подпорку и на минуту невидяще уставился на корпус. Трудно было вдыхать разреженный воздух; он пожалел, что они сняли скафандры. Наконец он поднялся и вместе с девушкой, отчаянно вцепившейся в его локоть, вернулся обратно на мостик.

Все было в порядке. Это выглядело так, словно целый корабль опустел в одно мгновение. Трубка Острейчера уютно лежала в своем зажиме рядом с чартерной панелью; хотя в ней не было никаких следов смеси, которую подчиненные Острейчера окрестили «Старый Порох», чашечка все еще была горячей.

— Это случилось не более получаса назад, — прошептал Арпи. — Будто они все одновременно совершили прыжок, подобный тому, который перенес меня в вашу комнату. Но куда?

Неожиданно его осенило. Был только один ответ. Конечно, они никуда не уходили.

— Как это? — закричала Селия. — Я понимаю, что вы думаете, но это бессмысленно!

— В этой вселенной есть определенный смысл — угрюмо ответил он. — Селия, нам придется действовать быстро, пока Острейчер не сделал шага, который может оказаться безвозвратным. К счастью, всё работает, как будто команда всё ещё здесь и занимается своим делом, так что, я полагаю, мы справимся и вдвоем. Вам нужно будет быстро и четко выполнять инструкции, не останавливаясь ни на мгновение и не задавая лишних вопросов.

— Что вы собираетесь делать?

— Выключить поле. Нет, не возражайте — вы ведь не имеете ни малейшего представления о том, что это значит. Располагайтесь у этого пульта и следите за моими мыслями. В то самое мгновение, когда я подумаю, что вам нужно делать дальше, делайте это. Понятно?

— Нет, но…

— Вы поняли все, что нужно. Вперед!

Он начал быстро уменьшать напряжение в потоке Нернста, поступающего в генераторы поля, мысленно диктуя Селии ее действия для поддержания расплавленной сферы точно напротив уменьшающегося расхода. В течение минуты ему удалось уменьшить поле до порогового уровня; вспомогательные двигатели работали ровно, что не слишком его удивляло, таким образом выполняя свои основные функции.

— Хорошо, теперь я собираюсь полностью его выключить. На вашем пульте будет большой люфт. Видите главный счетчик, прямо перед вами, вверху пульта? К нему подключена чёрная ручка с надписью «Обратная ЭДС». Когда я поверну этот переключатель, счетчик будет выдавать показания выше красной черты. В ту же минуту вы повернёте ручку в точности на то же самое показание. Но если вы перестараетесь, поток Нернста исчезнет, и мы останемся вообще без питания. Если повернёте ее недостаточно, взорвется генератор. Вам нужно сделать всё предельно точно. Понятно?

— Думаю, да.

— Хорошо, — сказал Арпи. Он надеялся, что всё будет в порядке. Обычно отключение производилось полностью автоматически, но при этом энергия в выключаемом поле расходовалась равномерно; они не отважились на такой шаг. Арпи оставалось только молиться, чтобы Селия сделала все как можно быстрей.

— Начали. Пять секунд, четыре, три, две, одна, выключай.

Селия повернула диск.

Мгновение ничего не происходило. Затем — Ад.

— Командир Нернст-команды, докладывайте! Что вы делаете? Приказы не были…

— Капитан! Мисс Госпарди! Откуда вы появились?

Это был Острейчер. Он стоял справа от Арпи.

— Звёзды! Звёзды! — одновременно кричал Стаффер. — Эй, смотрите! Звёзды! Мы вернулись!

Люди в недрах «Улетающего-2» кричали от радости. Но в мозгу Арпи царила блаженная тишина: не было больше мыслей сотен людей. Его мозг принадлежал только ему.

— Молодец, Селия, — похвалил он девушку. — Мы успели вовремя.

— Как вам это удалось? — спросил Острейчер. — Мы не могли вас вычислить. Мы следили за тем, как продвигалось ваше исследование, когда внезапно пропала целая планета, а вместе с ней и вся система. Мы оказались в другом атоме и думали, что потеряли вас.

Арпи слабо улыбнулся:

— Знали ли вы, что корабль остался позади, когда вы прыгнули?

— Но… это невозможно! Он всё время был здесь.

— Да, и здесь тоже. Он использовал свою способность в одно и то же время быть в разных местах. Будучи телом с отрицательной массой, он обладал некоторыми свойствами чёрной дыры; в частности, он мог отражаться где-то во вселенной электроном. Вы оказались в одной из оболочек второго атома?

— Да, — ответил Стаффер, — и не могли из неё выбраться.

— Вот почему я выключил поле, — объяснил Арпи. — Я не знал, что вы будете делать в сложившейся ситуации. Но я был вполне уверен, что при отключении поля корабль приобретет свою обычную массу. Конечно, масса такой величины не может существовать в микромире, поэтому корабль должен был вернуться обратно. А в макромире тело не может находиться одновременно в двух местах. Так что мы, джентльмены, воссоединились.

— Очень хорошо, — сказал Стаффер; однако в его голосе не было ничего похожего на восхищение. — Но где же мы?

— Э? Извините, мистер Стаффер, разве вы не знаете?

— Нет, сэр, — сказал Стаффер. — Но могу сказать точно: далеко от дома, как и от созвездия Центавра. Кажется, мы потерялись.

Он бросил взгляд на измеритель Бордона и тихо добавил:

— И мы продолжаем терять воздух.

4

Общая тревога не обеспокоила никого, кроме экипажа, который только и знал, как редко она звучала. Что же касается газовой команды, то те пассажиры, которые были в курсе ее значения, милосердно держали рот на замке (возможно, Хаммерсмит угрозами заставил их молчать), а остальные, успокоенные панорамой звёзд, только удивлялись, наблюдая взрослых мрачных людей, шествующих по коридорам, выдувая в воздух мыльные пузыри. Через некоторое время газовая команда исчезла: они работали между корпусами.

Арпи был сбит с толку и обеспокоен.

— Посмотрите сюда, — неожиданно сказал он. — Эта критическая ситуация Хоули… Я забыл о ней, но, похоже, она имеет кое-какое отношение к нашей проблеме с воздухом. Давайте…

— Он идет, сэр, — сказал Острейчер. — Я вызвал его, как только… А вот и он.

Хоули был пухлым человеком с гладким лицом, вечно поджатыми губами и вечным выражением упрека на лице. В своем белом халате, на корабле он выглядел несколько странно. Но стоит добавить, что за успехи в космической медицине Хоули четырежды получал медаль Хабера.

— Это была селезеночная грыжа, — первым делом сказал он. — То, что мы теряли кислород, равносильно предательству по отношению к жизни моего пациента. Я оперировал, когда звонил капитан, иначе бы высказался более ясно.

— Ага, — сказал Острейчер. — Тогда ваш пациент — негр.

— Негритянка. Восемнадцатилетняя девушка, и, между прочим, одна из красивейших женщин, которых я видел за много-много лет.

— Какое отношение к этому имеет ее цвет кожи? — спросил Арпи, чувствуя что-то наглое в очевидном мгновенном понимании ситуации Острейчера.

— Все, — ответил Хоули. — Как и у многих людей африканского происхождения, у нее есть sicklemia — наследственное состояние, в котором некоторые красные кровяные клетки принимают характерную форму серпа. В Африке это способствовало выживанию, потому что такие люди не столь подвержены малярии, как люди с нормальными эритроцитами. Но sicklemia уменьшает их способность усваивать воздух, бедный кислородом, — это было открыто еще в сороковых годах двадцатого века, в эпоху аэропланов, летающих низко и потому не испытывающих высокого давления. С этим невозможно бороться только путем поддержания достаточного высокого количества кислорода в окружающем воздухе, но…

— Как она? — спросил Арпи.

— Умирает, — резко ответил Хоули. — Что еще? Я поместил ее в кислородную палатку, но мы не можем бесконечно держать её там. Мне необходимо, чтобы в послеоперационной комнате было нормальное давление. А если мы не можем этого сделать — быстро верните ее на Землю.

Он с чувством попрощался и ушёл. Арпи беспомощно посмотрел на Стаффера, который снимал спектр с быстротой, значительно превышавшей возможности самого капитана. Первая попытка ориентации — сферический снимок видимого неба, в надежде определить хотя бы одно созвездие. Однако эта попытка ни к чему не привела. Ни компьютер, ни один из офицеров были не в состоянии определить ни одной сколько-нибудь значимой связи.

— Пойдет ли нам на пользу, если мы найдём Солнце? — сказал Острейчер. — И не окажемся ли мы в той же ситуации, если совершим ещё один прыжок?

— Здесь С-Дорадус, — провозгласил Стаффер. — В любом случае, это начало. Но, чёрт побери, она не в том положении, которое я смог бы узнать.

— Мы надеемся найти источник утечки, — напомнил Арпи офицеру. — Но, если у нас не получится, думаю, что я смогу просчитать быстрый прыжок — туда и обратно. Хотя, надеюсь, нам не надо будет его совершать. Придётся использовать выброс очень тяжёлого атома — достаточно тяжёлого, чтобы быть нестабильным…

— Ищете Солнце? — раздался грохочущий неприятный голос из пристройки. Конечно, это был Хаммерсмит. По пятам за ним шёл доктор Хоули, выглядевший ещё более недоброжелательно, чем обычно.

— Послушайте, мистер Хаммерсмит, — сказал Арпи. — Это непредвиденная ситуация. Вам совершенно нечего делать на мостике.

— Непохоже, чтобы вы очень далеко продвинулись, — заключил Хаммерсмит, пренебрежительно поглядев на Стаффера. — От этого зависит моя жизнь, так же как и жизнь всех остальных. Вовремя я помог вам.

— Мы справимся, — покраснев, сказал Острейчер. — Ваш вклад в дело не больше, чем у любого другого пассажира.

— Это не совсем так, — печально констатировал доктор Хоули. — Чрезвычайная ситуация наполовину связана с Хаммерсмитом.

— Ерунда, — резко сказал Арпи. — И если чья-то назойливость помешает нам, это в первую очередь повлияет на вашего пациента.

— Но девушка — невеста Хаммерсмита, — сказал доктор Хоули, разводя руками.

Через мгновение Арпи, ошеломлённый этим известием, понял, что рассердился, но не на Хаммерсмита, а на себя самого. Ничто не указывало на такой союз, и даже возможность такового не могла прийти в голову. Очевидно, его подсознание до сих пор сохраняло предрассудки, которые он вырвал с корнем тридцать пять лет назад.

— Почему вы скрывали это? — медленно спросил он.

— Для безопасности Хелен, — с горечью ответил Хаммерсмит. — На Центавре мы можем получить возможность создать нормальную семью. На нее бы глазели и шептались по всему кораблю, если бы мы были вместе. Она предпочла не разглашать нашу связь.

Вошел младший лейтенант в скафандре без шлема, неуклюже отдал честь и оставил руку в поднятом положении, давая ей отдых. В своём космическом одеянии он был похож на маленькую куклу, которую ребенок умудрился запихнуть в более большую.

— Докладывает газовая команда, сэр, — сказал он. — Мы не смогли найти каких-либо утечек, сэр.

— Вы не в своем уме, — резко произнес Острейчер. — Давление продолжает падать. Где-то есть дыра, в которую можно просунуть голову.

— Нет, сэр, — устало ответил младший лейтенант. — Таких дыр нет. Целый корабль протекает. Воздух выходит прямо через металл. Уровень потерь кислорода везде одинаковый, где бы мы его ни проверяли.

— Осмос! — воскликнул Арпи.

— Что вы имеете в виду, сэр? — поднял бровь Острейчер.

— Я не уверен, мистер Острейчер. Но я все время удивлялся — догадываюсь, все остальные тоже, — как все это дело повлияет на структуру корабля. Очевидно, оно ослабило молекулярные связи всего, что есть на борту — и теперь у нас есть хороший структурный титан, ведущий себя как полупроницаемая мембрана! Более того, могу поспорить, что это характерно для кислорода, а двадцатипроцентное падение давления мы и наблюдаем.

— Как насчет влияния на людей? — спросил Острейчер.

— Это должен знать доктор Хоули, — ответил Арпи. — Но я сильно сомневаюсь, что это влияет на живую материю. Она находится в состоянии, противоположном энтропии. Но когда мы вернемся, я хочу, чтобы корабль был измерен. Могу поспорить, что его длина и обхват увеличились на несколько метров по сравнению с первоначальными размерами.

— Если мы вернемся, — заметил Острейчер, глядя исподлобья.

— Это может уничтожить корабль? — мрачно спросил Стаффер.

— Это может сделать межзвездный перелет довольно дорогим, — признал Арпи. — Похоже, нам придется выбросить корабль на свалку после одной поездки туда и обратно.

— Ну, мы с успехом утилизовали «Улетающий-1» после поездки в один конец, — задумчиво сказал Острейчер. — Так что наш случай — своего рода прогресс.

— Послушайте, вся эта болтовня никуда нас не приведет, — произнес Хаммерсмит. — Вы хотите, чтобы я посадил корабль, или нет? Если нет, я бы лучше побыл с Хелен, чем стоял здесь, следя за вашей беседой.

— Что вы намереваетесь делать? — спросил Арпи, считая невозможным смягчить тон.

— Учить вас вашей работе, — ответил Хаммерсмит. — Полагаю, вы установили нашу удалённость от С-Дорадуса для пускового устройства. Если бы у меня были эти данные, я бы использовал звезду как маяк, чтобы привести в соответствие мои следующие измерения. Затем мне понадобился бы усилитель изображения, с подсоединенным микровольтметром прямых показаний — такой примитивный прибор у вас должен быть.

Стаффер молча указал на него.

— Хорошо.

Хаммерсмит сел и начал изучать звезды с помощью усилителя. Счетчик молча показывал излучение каждой в виде крошечных импульсов электричества. Хаммерсмит напряженно наблюдал за ними. Наконец он снял с запястья хронометр и начал засекать время движений стрелки с помощью секундомера.

— Глаз Быка, — неожиданно сказал он.

— Солнце? — недоверчиво спросил Арпи.

— Нет. Это DQ Геркулес — микропеременная давно открытая звезда. Она изменяется на четыре сотых величины каждые шестьдесят четыре секунды. Теперь у нас есть две звезды для вычислений; возможно, компьютер сможет с их помощью дать нам координаты Солнца. В любом случае, давайте попробуем.

Стаффер попробовал. Компьютер сегодня решил притвориться бестолочью. Тем не менее он сузил район поиска до маленького сектора неба, содержащего примерно шестьдесят звезд.

— Солнце испускает что-нибудь похожее? — спросил Острейчер. — Я знаю, это была переменная звезда в радиочастотах, но как насчет видимого света?

— Если бы мы могли установить достаточно большую RF-антенну, мы бы тут же нашли Солнце, — сказал Хаммерсмит, размышляя. — Но со светом дело обстоит сложнее… Ммм. Если это Солнце, мы должны быть даже дальше от него, чем я думал. Доктор Хоули, не возьмёте ли вы мои часы и не проверите ли пульс?

— Ваш пульс? — испуганно переспросил доктор Хоули. — Вы себя плохо чувствуете? Воздух…

— Я чувствую себя хорошо, я дышал и более разреженным воздухом, чем этот, и выжил, — раздраженно ответил Хаммерсмит. — Проверьте мой пульс, затем всех остальных и скажите мне среднее значение. Я бы использовал весь корабль, если бы у меня было время, но у меня его нет. Если никто из вас, экспертов, не понимает, что я делаю, я не собираюсь тратить время на объяснения. К черту, речь идет о жизнях!

Его губы сжались, Арпи только молча кивнул Хоули — он опасался говорить. Доктор пожал плечами и начал измерять пульс, начав с самого исследователя. Через некоторое время у него были средние результаты, которые он протянул Хаммерсмиту на полоске бумаги, вырванной из книги отчетов.

— Хорошо, — сказал тот. — Мистер Стаффер, пожалуйста, занесите эти данные в реестр. Сделайте поправку на допустимую погрешность в два процента и разделите число на сотню и шесть увеличений и уменьшений каждую; затем скажите мне, каково процентное отношение. Сможете сделать?

— Достаточно просто. — Стаффер задал программу. Компьютер выдал ответ ещё до того, как второй офицер прекратил печатать. Стаффер передал бумажную ленточку Хаммерсмиту.

Арпи наблюдал за происходящим с некоторым восхищением. Он не понимал, что делает Хаммерсмит, но после всего увиденного начинал верить в существование микроастрономии.

В то время как Хаммерсмит сканировал звёзды, одну за другой, стояла мёртвая тишина. Наконец он, просияв, сказал:

— Вот вы где! Эту девятую по величине работу я завершил. Там Солнце. Между прочим, мы немного ближе к Альфа Центавра, чем к дому — хотя одному Богу известно, как далеко мы от обоих.

— Откуда у вас такая уверенность? — спросил Арпи.

— Я не совсем уверен. Но настолько, насколько могу на таком расстоянии. Выберите, куда вы хотите отправиться, совершите прыжок, а после я всё объясню. Мы не можем себе позволить тратить время на лекции.

— Нет, — сказал Арпи. — Я не сделаю этого. Я не собираюсь отбрасывать наш, может быть, единственный шанс: не похоже, чтобы корабль мог выдержать больше одного прыжка, основанного на подсчетах, разумного объяснения которым я не знаю.

— А какова альтернатива? — насмешливо спросил Хаммерсмит. — Сидеть здесь и умереть от гипоксии? Просто из-за проклятого упрямства?

— Я капитан этого корабля! — вспыхнув, ответил Арпи. — И мы не сдвинемся с места до тех пор, пока я не получу удовлетворительного объяснения ваших требований. Понятно? Таков мой приказ, и на этом закончим.

Несколько мгновений два человека, застыв, как истуканы, свирепо смотрели друг на друга.

Хаммерсмит закрыл глаза. Казалось, он слишком устал, чтобы переживать.

— Вы теряете время, — сказал он. — Очевидно, быстрее было бы проверить спектр.

— Простите, капитан, — возбуждённо сказал Стаффер. — Я только что сделал это. И, думаю, что та звезда — Солнце. Она удалена от нас на восемьсот световых лет…

— Восемьсот световых лет!

— Да, сэр, по меньшей мере. Половина линий спектра отсутствует, но те, которые достаточно определены, совпадают со спектральными линиями Солнца. Я не уверен в отношении той звезды, которую Хаммерсмит считает Альфа Центавра, но, по крайней мере, это её спектроскопический двойник, расположенный примерно на пятьдесят световых лет ближе.

— Мой Бог, — пробормотал Арпи. — Восемьсот.

Хаммерсмит снова открыл глаза.

— Разве это существенно? — хрипло спросил он. — Ради всего святого, давайте начнём. Пока мы здесь пререкаемся, она умирает!

— Прыжка не будет без разумного обоснования, — твёрдо сказал Арпи. Острейчер искоса посмотрел на него. В это мгновение Арпи почувствовал, что его положение пошатнулось, но не был намерен сдаваться.

— Очень хорошо, — мягко произнес Хаммерсмит. — Дело обстоит так. Солнце — переменная звезда. За небольшим исключением, величина импульсов не превышает общего среднего излучения — солнечной постоянной — более, чем на два процента. Период обращения составляет 273 месяца. Внутри него есть, по меньшей мере, шестьдесят три второстепенных круга. Один состоит из 212 дней. Другой длится только чуть более шести с половиной — я забыл точное число, но период составляет 1/1250 основного цикла, если вы хотите выразить это на Бесси.

— Я догадывался об этом, — сказал Арпи. — Но что это нам дает? У нас нет специальных таблиц…

— Эти циклы обладают интересными свойствами, — пояснил Хаммерсмит. — Например, шестидневный цикл сильно влияет на земную погоду. А 212-дневный цикл один к одному отражается в ритме человеческого пульса.

— Ого, — сказал Острейчер. — Теперь я понимаю. Это… капитан, это значит, что мы никогда не потеряемся! Никогда, пока Солнце различимо — можем мы идентифицировать его или нет. Единственный маяк, который нам нужен, у нас в крови!

— Да, — ответил Хаммерсмит. — Так обстоят дела. Лучше брать средний результат всех пульсов, которые можно измерить, так как один человек может быть слишком взволнован, чтобы получилось точное число. Я и сам очень волнуюсь. Интересно, запатентован ли этот способ? Нет, думаю, это закон природы; кроме того, слишком легко нарушаемый, почти как патент на бритье… Но он справедлив, мистер Острейчер. Вы можете уйти куда угодно, но Солнце останется в вашей крови. Фактически, вы всегда находитесь дома.

Он поднял голову и посмотрел на Арпи воспаленными глазами и тихо, почти шепотом произнес:

— Пожалуйста, ну теперь-то мы можем отправиться? И, капитан, если эта задержка убила Хелен, вы мне за это ответите, даже если мне придется гоняться за вами до самой маленькой, самой отдаленной звезды, которую когда-либо создал Бог.

Арпи сглотнул.

— Мистер Стаффер, — сказал он. — Приготовьтесь к прыжку.

— Куда, сэр? — спросил второй офицер. — Обратно домой или к цели?

И тут возникло затруднение. После следующего прыжка «Улетающий-2» больше не сможет находиться в космосе. Если они применят его, добираясь до Центавра, они окажутся будто на необитаемом острове; они используют свою поездку туда и обратно за один раз. Кроме того… «Ваш корабль важнее, чем все остальное на борту. Доставьте пассажиров туда, куда они хотят, если это возможно, всеми средствами, но если нет, правительство хочет корабль назад… Понятно?»

— Мы заключили контракт с пассажирами лететь к Центавру, — сказал Арпи, усаживаясь перед компьютером. — Туда мы и полетим.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Острейчер. Это были лучшие из слов, которые Арпи когда-либо слышал в своей жизни.

Прелестная негритянка, не утратившая своих чар даже во время пребывания у порога смерти, была первой, кто сошел с корабля на большой перевозочный паром. Хаммерсмит с искаженным болью лицом шел с ней рядом.

Затем началась напряжённая работа по эвакуации всех остальных. Все: и пассажиры, и личный состав — теперь были в масках. После прыжка сквозь сильное космическое излучение, которое, как отметил Арпи, состояло из голых ядер, в любом случае летящих к Центавру, «Улетающий-2» терял воздух, словно был сделан из чего-то типа хирургической марли. С кораблем было покончено.

Острейчер повернулся к Арпи и протянул руку.

— Великое достижение, сэр, — сказал первый офицер. — Я рад, что был с вами.

— Спасибо, мистер Острейчер. Вы не будете скучать по маршруту на Марс?

— Здесь тоже понадобятся межпланетные капитаны, сэр, — он сделал паузу. — Я лучше пойду помогу мистеру Стафферу с эвакуацией.

— Хорошо. Еще раз спасибо, мистер Острейчер.

Затем он остался один. Он должен был последним покинуть корабль: после такого длительного проживания совместно с Острейчером и всем персоналом он пришел к выводу, что традиции не вырастают из ничего. Однако через некоторое время дверь в переборке тяжело распахнулась, и вошел доктор Хоули.

— Капитан, вы устали. Лучше бросьте это.

— Нет, — хрипло ответил Арпи, не прекращая смотреть сквозь экран на пылающее отправление парома к коричневато-зеленой планете, которая, кроме странных очертаний континентов, так была похожа на Землю.

— Хоули, что вы думаете? У нее еще есть шанс?

— Не знаю. Всё пойдёт своим ходом. Может быть. О ней позаботится Вилсон — он был корабельным хирургом на «Улетающем-1». Он уже не молод, но в своё время считался очень хорошим хирургом. В данном случае главное — практика. Но… девушка долгое время была без сознания. Она может быть немного…

Он замолчал.

— Продолжайте, — сказал Арпи. — Скажите мне прямо. Я знаю, что был не прав.

— Ей долгое время не хватало кислорода, — ответил Хоули, не глядя на Арпи. — Может случиться, что она будет немного… другой в смысле умственного состояния, когда поправится. А может и нет; такие вещи нельзя предсказать. Но одно точно: она никогда не осмелится снова отправиться в космос. Даже обратно на Землю. Еще одно, пусть и легкое падение кислородного давления убьет ее. Я даже не советую ей летать на аэропланах, и Вилсон согласен с этим.

Арпи сглотнул.

— Хаммерсмит это знает?

— Да, — ответил Хоули. — Знает. Но он останется с ней. Он любит ее.

Больше не было видно парома, уносящего исследователя и его невесту, дочь капитана Виллогби с ее Джуди и многих других. С болью в сердце Арпи наблюдал Центавр 3, поворачивающийся под ними. Эта планета была воротами к звездам — для всех, живущих на ней, кроме Дэриона и Хелен Хаммерсмит. Дверь, закрывшаяся за ними, когда они вошли на паром, была для них дверью тюрьмы. Но вдруг Арпи осознал, что — пусть тюрьма! — но в ней будет жить и творить великий человек, один из тех, кого можно назвать учителем Человечества. И сам он, Арпи, обладающий свободой, никогда не сможет достичь таких вершин. Зато он умел путешествовать к звездам. Он все-таки доставил Селию Госпарди и других туда, куда они хотели, и теперь был маленьким героем для своей команды. И наконец, его — доктора Гордона Арпи, иногда лабораторного затворника, иногда эрзац-капитана космического корабля, иногда небольшого героя — поцеловала на прощанье 3-V звезда. Но всё было позади. С этой минуты ему оставалось лишь бездельничать да представлять, как другие совершенствуют его двигатель: четырехлетняя пауза в сообщении между Центавром и домом исключает его из экспериментальной работы. Как если бы он был изгнанником — или Дэрионом Хаммерсмитом. Когда в следующий раз Арпи увидит земного физика, у него не будет ни малейшего шанса понять, о чем тот говорит.

Это тоже была тюрьма; тюрьма, в которой капитан Гордон Арпи сам разместился, а затем выбросил ключ.

— Прошу прощения, капитан?

— Ой. Извините, доктор Хоули. Я забыл, что вы все еще здесь. — Арпи в последний раз взглянул вниз на зелено-коричневую планету и глубоко вздохнул: — Я сказал: «Да будет так».

Произведение искусства

Знаменитого композитора Рихарда Штрауса, благодаря новейшей технологии, оживили в 2161 году. Оживили для того, чтобы он мог опять сочинять, опять писать выдающиеся произведения.

И он создаёт здесь, в своём новом будущем, абсолютно новую оперу. Но что-то всё-таки не так: и опера не приносит удовлетворения, и чувствует он себя как-то странно…

* * *

Он почти сразу вспомнил, как умирал. Он помнил это как бы издалека, как некое воспоминание, а не реальный случай; как если бы он не присутствовал при собственной смерти.

Однако это, несомненно, было воспоминание о том, что он видел собственными глазами, а не с точки зрения некоего стороннего, отделенного от тела наблюдателя, которым, вероятно, должна была быть его душа.

В тот момент он яснее всего осознавал хрипы, когда воздух толчками перемещался в его грудной клетке. Быстро расплываясь, лицо доктора склонилось над ним, приблизилось, принимая угрожающие размеры, а потом вышло из поля зрения — доктор нагнулся, чтобы прослушать его легкие.

Быстро стало темнеть, и затем, только затем, он понял, что это, очевидно, его последние минуты. Он попытался из чувства долга произнести имя Паулины, но его память не содержала никаких следов этого звукосочетания — только треск дыхания и тонкая пленка черноты, сгущающаяся в воздухе и скрывающая все в течение мгновения.

Только мгновение — а затем воспоминание закончилось. Комната снова была ярко освещена, и он с удивлением обнаружил над собой потолок мягкого зеленого цвета. Голова доктора показалась снова и смотрела на него сверху вниз.

Это был другой доктор, гораздо моложе, с аскетическим лицом и лихорадочно поблескивающими глазами. Тут не оставалось никакого сомнения. Одной из последних внятных мыслей, которые у него возникали, была благодарность лечившему его врачу. Этот врач не принадлежал к числу тех людей, кто тайно ненавидел его за прежние связи с нацистами. Вместо этого посещения доктора отличались забавным настроением, какое и должно быть у швейцарского эксперта, вызванного к смертному ложу выдающегося человека: смесь озабоченности перспективами выздоровления столь исключительного пациента и удовлетворенности от мысли, что в случае смерти в столь пожилом возрасте никто не обвинит доктора. В 85 лет пневмония — вещь весьма серьезная, вне зависимости от того, применяется пенициллин или нет.

— Все в порядке, — произнес новый доктор, освобождая голову своего пациента от многочисленных коротких паутинок из серебристого металла, которые были прикреплены к своего рода сетчатому колпаку. — Отдохните немного и попытайтесь успокоиться. Вы знаете, как вас зовут?

Он осторожно попробовал вздохнуть. Кажется, теперь с его легкими все в порядке. Более того, он положительно чувствовал себя здоровым.

— Конечно, знаю, — проговорил он с легким раздражением. — А вы знаете, как вас зовут?

Доктор криво улыбнулся:

— Это вполне в вашем характере. Мое имя — Бэркун Крис, я Скульптор сознания. А ваше?

— Рихард Штраус.

— Очень хорошо, — сказал доктор Крис и отвернулся.

Но Штраус уже был отвлечен новой странностью. «Штраус» — не только фамилия, но и имя нарицательное. В немецком языке у него много значений — страус, букет… Фон Вольцоген в свое время хорошо постарался, обыграв все возможные каламбуры на эту тему в либретто «Feuersnot». И именно «Штраус» волей случая стало первым немецким словом, которое он произнес после странного момента своей смерти. Язык, на котором говорили они оба, не был ни французским, ни итальянским. Больше всего он напоминал английский, но не тот английский, который Рихард знал. Тем не менее он без каких-либо проблем мог говорить и даже думать на этом языке.

«Хорошо, — подумал он, — я наконец-то смогу дирижировать «Любовью Данаи». Не каждому композитору доведется дирижировать посмертной премьерой собственной оперы».

Однако было во всем этом нечто необычное. И самым необычным было убеждение, которое никак не покидало его — что он действительно был мертв в течение короткого отрезка времени. Конечно, медицина делает большие успехи, но…

— Объясните мне, что произошло, — сказал он, приподнимаясь на локте. Кровать тоже была другой и куда менее удобной, чем та, на которой он умирал. Что касается комнаты, она походила скорее на ангар для силовой установки, чем на больничную палату. Может быть, это какое-то современное устройство для оживления трупов в подвалах компании Сименс-Шуккерт?

— Один момент, — произнес доктор Крис. Он откатил какой-то прибор в сторону — на прежнее место, как подумал нетерпеливо ожидавший Штраус, — и вернулся к койке. — Вот и все. Есть многие вещи, которые вы должны счесть само собой разумеющимся и не пытаться их понять, мистер Штраус. Не все в сегодняшнем мире объяснимо с вашей точки зрения. Пожалуйста, имейте это в виду.

— Очень хорошо. Я слушаю вас.

— Сейчас, — начал доктор, — 2161 год по вашей системе летоисчисления. Другими словами, прошло двести двенадцать лет после вашей смерти. Естественно, вы понимаете, что к этому моменту от вашего тела не осталось ничего, кроме костей. Тело, которым вы сейчас располагаете, предоставлено добровольцем. Прежде чем вы посмотрите в зеркало, запомните, что выглядите вы не так, как раньше. Но все эти изменения сделаны исключительно для вашей пользы. Это дает вам отличное здоровье, не вызывающее неприятных ощущений у окружающих, и физиологический возраст около пятидесяти лет.

Чудо? Нет, в этом новом веке — конечно, нет. Это просто научный прогресс. К чему он привел? Вечное ницшеанское повторение и бессмертие сверхчеловека, гармонично объединенные!

— И где я нахожусь? — осведомился композитор.

— В Порте Йорк, штат Манхэттен, Соединенные Штаты. Вы найдете, что наша страна в некоторых отношениях изменилась куда меньше, чем, как мне представляется, вы подумали. Некоторые изменения, конечно, покажутся вам весьма радикальными. Я не рискну предсказать, какие из них покажутся вам таковыми. Определенная гибкость с вашей стороны только приветствуется.

— Я понимаю, — Штраус сел на кровати. — Еще один вопрос, пожалуйста: в этом столетии композитор все еще может найти средства к существованию?

Доктор Крис улыбнулся.

— На самом деле мы ожидаем, что именно этим вы и будете заниматься. Это — одна из целей, ради которых мы возродили вас.

— Как я понимаю, — несколько сухо проговорил Штраус, — на мою музыку все еще есть спрос. Раньше критики…

— Я имел в виду не совсем то, — прервал его собеседник. — Насколько мне известно, некоторые ваши произведения все еще исполняются, но, откровенно говоря, я очень мало что могу сказать относительно вашей нынешней популярности. Мои интересы…

Открылась дверь, и вошел еще один человек. Он был старше и представительнее Криса. От него так и веяло духом академизма. Однако одет он был в такой же странный хирургический костюм и рассматривал пациента сияющими глазами художника.

— Все прошло успешно, Крис? — произнес он. — Мои поздравления.

— Пока еще неизвестно, — отозвался доктор. — Для того чтобы убедиться окончательно, нужно кое-что проверить. Мистер Штраус, если вы достаточно хорошо себя чувствуете, мы с доктором Сиэдсом желали бы задать вам несколько вопросов. Мы хотим убедиться, что ваша память сохранена.

— Конечно. Пожалуйста.

— Согласно нашим записям, — начал Крис, — когда-то вы знали человека с инициалами Р.К.Л.; это было, когда вы дирижировали в Вене «Staatsoper». — Он протянул звук «а» по крайней мере вдвое дольше, чем это сделал бы немец. Немецкий язык, похоже, уже относился к «мертвым» языкам, и доктор Крис постарался воспроизвести «классический» акцент. — Как его звали и кем он был?

— Его звали Курт Лист. Его первое имя — Рихард, но он его не использовал. Он был помощником режиссера.

Доктора переглянулись.

— Почему вы решили написать новую увертюру к «Женщине без тени» и подарили рукопись Вене?

— Таким образом я освобождался от необходимости платить налог за уборку мусора на вилле Марии Терезии, которую они мне предоставили.

— На заднем дворе вашего дома в Гармиш-Патренкирхен находился надгробный камень. Что было на нем написано?

Штраус нахмурился. Это был вопрос, на который он был бы счастлив не иметь возможности ответить. Если хочешь сыграть ребяческую шутку над самим собой, лучше не увековечивать ее на булыжнике и не устанавливать его туда, где он будет попадаться на глаза каждый раз, когда вы выходите, чтобы повозиться со своим «Мерседесом».

— Там написано, — ответил он утомленно, — «Светлой памяти Гунтрама, миннезингера, жестоко убитого симфоническим оркестром его собственного отца».

— Когда состоялась премьера «Гунтрама»?

— В… позвольте… в 1894 году, кажется.

— Где?

— В Веймаре.

— Кто исполнял главную женскую партию?

— Паулина де Ахна.

— Что случилось с ней впоследствии?

— Я на ней женился. Она… — с нетерпением начал Штраус.

— Нет, — оборвал доктор Крис. — Сожалею, но у нас недостаточно возможностей, чтобы оживлять более или менее обычных людей.

Композитор вздохнул. Он не мог с уверенностью сказать, расстроило это его или нет. Конечно, он достаточно любил Паулину, и эта новость должна была его огорчить. С другой стороны… как было бы приятно начать новую жизнь, не делая над собой усилий, например не снимать туфли каждый раз, входя в дом, чтобы не царапать полированный паркет. И, возможно, столь же приятно не слышать в два часа пополудни вечный призыв Паулины: «Рихард-jetzt komponierti».

— Следующий вопрос, — сказал он.

По причинам, которых Штраус не понял, но согласился считать само собой разумеющимся, доктор Крис и доктор Сиэдс оставили его, как только убедились, что память композитора вполне сохранна, а состояние стабильно. Его имущество, как ему дали понять, давно разошлось — неутешительный конец для состояния, которое было одним из самых крупных в Европе. Но его обеспечат достаточными средствами, чтобы купить жилье и продолжать вести активную жизнь. Также он получил некоторые рекомендации, которые впоследствии оказались весьма ценными.

Ему потребовалось больше времени, чем он ожидал, чтобы приспособиться к тем изменениям, которые произошли в музыке. Музыка, как он вскоре начал подозревать, была вымирающим искусством, и вскоре должна приобрести статус не намного более высокий, чем имело составление букетов в его век. К сожалению, тенденция к стилевой раздробленности, уже начинавшая проявляться при его жизни, к 2161 году почти достигла своей заключительной стадии.

Американским популярным мелодиям он уделил внимания не больше, чем позаботился бы уделить в своей прошлой жизни. Было очевидно, что они по-прежнему создаются конвейерным методом: все композиторы без стеснения использовали устройство типа логарифмической линейки под названием «Хит-Машина» и претендовали на сочинение музыки, которая относилась к разряду серьезной.

Консерваторы этих дней хранили верность двенадцатитоновой системе, которую Штраус еще в прежней жизни считал сухой и механистической, но сейчас она была просто мертвенной. Их боги — Берг, Шенберг и фон Веберн — воспринимались посещающей концерты публикой как большие мастера, возможно, не слишком понятные, но достойные почтения, как любой из трех «Б»[125].

Существовало еще одно крыло консерваторов, которые также считали двенадцатитоновую систему оптимальной. Эти люди сформировали стиль, названный «стохастической музыкой». Каждая нота соотносилась с какой-то цифрой, а музыкальные произведения создавались при помощи таблицы случайных чисел. Их библией, их базовым текстом, являлся трактат под названием «Действующая эстетика». Этот трактат, в свою очередь, был написан на основании дисциплины, именуемой «теория информации», ни одно слово которой, кажется, не имело никакого отношения к технике и методам композиции, которые были известны Штраусу. Идеалом, к которому стремились композиторы этого направления, была «универсальная» музыка — то есть полностью лишенная какого бы то ни было намека на индивидуальность композитора и воплощавшая универсальные Законы Случайности. Возможно, Законы Случайности имели свой собственный стиль; но Штраусу он напоминал манеру игры ребенка-идиота, которого научили барабанить по клавишам фортепиано, чтобы он не создавал более серьезных проблем.

Однако подавляющее число произведений попадало в категорию, которая носила вводившее в заблуждение название «научная музыка». Этот термин отражал всего лишь характер названий этих произведений. В них фигурировали космические полеты, путешествия во времени и другие подобные вещи романтического и маловероятного свойства. Трудно было вообразить что-то менее научное, чем эта музыка, которая состояла из смешения клише и разнообразных естественных звуков. В этом коктейле Штраус с ужасом узнавал современные ему образы, но искаженные и выхолощенные.

Наиболее популярной формой «научной музыки» были девятиминутные композиции, называющиеся «концертами», хотя их форма не имела ни малейшего сходства с формой классического концерта. Это была своего рода свободная рапсодия, отдаленно напоминающая рапсодии Рахманинова — очень отдаленно. Типичный образчик, именуемый «Песня космического пространства», сочинение некоего X.Валериона Краффта, начинался громким боем тамтамов. Затем весь оркестр исполнял гамму в унисон в сопровождении — на почтительном расстоянии — параллельного движения арфы и одного кларнета, играющих в размере 6/4. Когда гамма поднялась до высшей точки, ударили тарелки (forte possibile)[126], и весь оркестр разразился мажорным воплем — своего рода мелодией. Исключение составляли французские рожки, которые не спеша играли нисходящую гамму — очевидно, это должно было означать контрапункт. Вторую фразу темы подхватывала сольная труба с намеком на тремоло. Оркестр полностью сникал, готовясь произвести новый звуковой шквал, и тут — это мог предсказать и четырехлетний ребенок — фортепиано вступало со второй темой.

Позади оркестра стояла группа из тридцати женщин, готовая огласить зал хоровым вокализом, который, по всей видимости, изображал мрачные глубины космического пространства. Но в этот момент Штраус, наученный опытом, уже привык вставать и уходить.

К тому же он мог встретить в фойе Синди Нонисса, агента, с которым его познакомил доктор Крис. Этот человек устраивал работы возрожденного композитора, написанные ранее. Синди знал о привычке своего клиента покидать зал до окончания концерта и терпеливо ждал у бюста Карло Менотти. Правда, эти выходы посреди концерта нравились агенту все меньше и меньше. В последнее время он приветствовал Штрауса то бледнея, то заливаясь краской, подобно шесту, который служит вывеской парикмахера и переливается красно-белым.

— Вы не должны так поступать, — вспылил он после инцидента на концерте Краффта. — Вы просто не имеете права выходить, когда исполняют новую композицию этого автора. Он президент Межпланетного Общества Современной Музыки. Как я смогу убедить их принять вас, если вы продолжаете относиться к ним так неуважительно?

— А в чем, собственно, дело? — произнес Штраус. — Они же не знают меня в лицо!

— Вы не правы. Они знают вас очень хорошо и наблюдают за каждым вашим перемещением. Вы первый крупный композитор, которого возродили Скульпторы сознания, и МОСМ было бы радо вернуть вас обратно, заявив, что произошла ошибка.

— Почему?

— Ох, — вздохнул Синди. — На то есть масса причин. Скульпторы — снобы, члены МОСМ — тоже. Каждый из них стремится доказать другому, что только его искусство самое главное. И потом существует такая вещь, как конкуренция. Им было бы легче устроить вам провал, чем позволить выйти на рынок. Если честно, я думаю, что для вас лучше было бы возвратиться в прошлое. Я мог бы придумать какую-нибудь уважительную причину…

— Нет, — кратко ответил Штраус. — У меня есть работа, которую я хочу выполнить.

— Но в этом-то и дело, Рихард. Как мы сможем поставить оперу, написанную композитором, который не вступил в МОСМ? Это не то же самое, что написать какие-то сольные вещи или нечто, что не будет стоить труда…

— У меня есть работа, которую я хочу выполнить, — повторил Штраус и удалился.

И он работал. Этот труд поглощал его целиком, как ни один другой проект в течение последних тридцати лет его жизни. Он едва касался пером нотной бумаги: и перья, и бумагу было удивительно трудно достать. Штраус вдруг осознал, что его долгая музыкальная карьера не принесла ему стопроцентной уверенности, ему сложно было определить критерии, по которым он мог бы оценивать правильность своего творческого поиска. Старые хитрости оживали и тысячами роились в его мозгу. Необычный звук вдруг возникал на пике мелодии вместо ожидаемого. Застывшие напряженные интервалы. Нагромождение струнных, трепещущих на высоких обертонах в неустойчивой точке кульминации. Музыкальные фразы, вспыхивающие, подобно молнии, то в одной группе оркестра, то в другой. Мерцание меди, смешок кларнетов, смешение красок, подчеркивающие драматическую напряженность.

Но ничто из этого не удовлетворяло его теперь. Да, он мог довольствоваться этими приемами в течение большей части своей жизни, он заставил их воплотиться в череде изумительных произведений. Но теперь наступило время изобрести что-то новое. Некоторые прежние хитрости теперь даже отталкивали его. Как он мог упорно думать на протяжении десятков лет, что скрипки, кричащие в унисон где-то в стратосфере, — настолько интересное звучание, чтобы несколько раз подряд использовать этот прием в одной композиции, не говоря уже обо всех его сочинениях?!

И никто, с удовлетворением отмечал он, никогда не приближался к началу нового периода своей жизни и творчества, будучи вооруженным лучше, чем он. У него был не только собственный опыт, который жил в его памяти и к которому он мог беспрепятственно обратиться. Помимо этого, он был вооружен непревзойденной техникой оркестровки; даже враждебные критики не могли ему в этом отказать. Теперь, когда он, в некотором смысле, взялся за первую свою оперу — первую после пятнадцати предшествующих! — у него имелись все возможности создать шедевр.

И он был исполнен этого намерения. Существовало, конечно, множество незначительных помех. Одна из них заключалась в поиске старомодной нотной бумаги, а также перьев и чернил. Лишь немногие из современных композиторов, как он выяснил, записывали свою музыку в прежнем смысле этого слова.

Подавляющее большинство использовало магнитофонные записи. Они соединяли вместе кусочки тонов и звуков, вырезанных с разных лент, накладывали одну запись на другую и вносили изменения в полученный результат при помощи сложной системы кнопок и ручек, комбинируя их разными способами.

С другой стороны, почти все композиторы 3-V группы сами писали звуковую дорожку, быстро строча зубчатые волнистые строки. После того как дорожка проходила через считывающее устройство, аппарат воспроизводил звуки, подобные звучанию оркестра, даже с сохранением обертонов и всего прочего. Последние могикане, которые все еще фиксировали свои сочинения на бумаге, делали это с помощью музыкальной пишущей машинки. Устройство, которое предложили Штраусу, представляло собой ее усовершенствованный вариант. У машинки были мануалы и педали, как у органа. Она примерно вдвое превосходила размерами обычную и позволяла получать весьма качественную партитуру.

Но композитора вполне устраивал собственный почерк, тонкий и очень разборчивый, и он не пожелал отказываться от удовольствия писать партитуру вручную, хотя он смог найти в продаже лишь одно перо, да и то быстро затупилось. Это был мостик, соединяющий его с собственным прошлым. Вступление в МОСМ также оказалось связанным с некоторыми неприятными моментами, хотя Синди изрядно потрудился над политической платформой Штрауса. Представитель Общества, который экзаменовал композитора на право влиться в их ряды, выслушивал его ответы с таким же интересом, с каким, вероятно, ветеринар изучает своего четырехтысячного заболевшего теленка.

— Есть опубликованные сочинения?

— Да, девять симфонических поэм, около трехсот песен…

— Нет, не тогда, когда вы были живы, — произнес экзаменатор с некоторой тревогой. — Я имею в виду, с тех пор как Скульпторы вас вернули.

— С тех пор как Скульпторы… а, я понял. Да, струнный квартет, два цикла песен…

— Хорошо. Альфия, запишите: «песни». Играете на каком-нибудь инструменте?

— На фортепиано.

— Хм… — заметил представитель МОСМ, изучая свои ногти. — О, хорошо. Вы играете музыку с листа? Или вы используете скрайбер или звуковые клипсы? Или Машину?

— Я играю с листа.

— Хорошо.

Экзаменатор усадил Рихарда перед пюпитром, по освещенной поверхности которого перематывалась бесконечная лента подсвечиваемой снизу бумаги. На свитке была изображена увеличенная до гигантских масштабов звуковая дорожка.

— Просвистите мне эту мелодию и назовите инструменты, которые ее могут исполнять.

— Я не читаю Musikstichein, — ледяным тоном произнес Штраус, — и их записи тоже. Я использую стандартную нотацию, на нотной бумаге.

— Альфия, запишите: «читает только ноты», — потребовал представитель и положил лист партитуры, отпечатанной на серой бумаге, на пюпитр поверх стекла. — Насвистите мне это.

«Это» оказалось популярной мелодией под названием «Лидер, Гуляка и источник кредитов Длинный нос», которая была написана в 2159 году при помощи Хит-машины и исполнялась одним политиканом под псевдогитару во время предвыборной гонки. (В некотором отношении, как отметил Штраус, Соединенные Штаты действительно не очень изменились.) Песенка приобрела такую бешеную известность, что ее мог промурлыкать кто угодно, просто услышав название. Для этого было совершенно необязательно знать ноты. Штраус просвистел мотив и для очистки совести добавил:

— Начинается с си-бемоль.

Экзаменатор подошел к выкрашенному в зеленый цвет пианино и нажал засаленную черную клавишу. Инструмент был ужасающе расстроен: звук, извлеченный из него, оказался куда ближе к стандартным 440 герц[127], нежели к си-бемолю. Не обратив на это внимания, представитель Общества сказал:

— Действительно. Альфия, запишите: также знает бемоли. Хорошо, сынок. Теперь вы — член МОСМ. Очень приятно, вы теперь один из нас. Немногие сегодня могут читать эту нотацию старого стиля. Большинство полагают, что слишком хороши для этого.

— Благодарю вас.

— По моему ощущению, если она устраивала старых мастеров, то вполне может устраивать и нас. У нас с тех пор не появлялось музыкантов, подобных им, как мне кажется. За исключением доктора Краффта, конечно. Это были великие люди, эти старинные композиторы — люди вроде Шилкрита, Стейнера, Темкина и Перла… и Уилдера и Яннсена. Настоящий goffin.

— Doch gewiss, — вежливо ответил Штраус.

Но работа быстро продвигалась. Теперь благодаря мелким сочинениям у него имелся небольшой собственный доход. Люди, казалось, почувствовали особый интерес к композитору, который вышел из лабораторий Скульпторов сознания. К тому же Штраус был вполне уверен, что материал и сам по себе достаточно хорош, чтобы бойко продаваться.

А задуманная опера росла и росла под его пером, свежая и новая, как его вторая жизнь, основанная на знании и опыте, как его долгая богатая память.

Первой проблемой было найти либретто. Он попытался обнаружить что-либо подходящее среди сценариев, обычно использовавшихся для 3-V, хотя с самого начала сомневался в результате. Его сомнения подтвердились. Невозможно было увидеть что-то хорошее в этих туманных формах, изобилующих непонятными технологическими инструкциями. В конечном итоге, третий раз на протяжении своей карьеры, он обратился к пьесам, написанным на чужом для него языке. А подобрав произведение, впервые решился писать оперу на языке оригинала.

Он выбрал пьесу Кристофера Фрая «Обнаруженная Венера». По мере того как Штраус воплощал свой замысел, он все больше убеждался, что это идеальное во всех отношениях оперное либретто. Фактически это была комедия с запутанным клубком забавных перипетий. Но стихи отличались глубиной, а образы сами просились в музыку. Плюс затаенное течение пронзительной осенней трагедии, листопада и осыпающихся яблонь — совсем в духе полной противоречий драматической смеси, которую фон Гофманшталь обеспечил ему в «Кавалере роз», «Ариадне на Наксосе» и «Арабелле».

Увы, Гофманшталя уже нет в живых. Но сейчас Рихард имел дело с другим давно умершим драматургом, столь же одаренным. Перед композитором открывались неограниченные возможности. Например, второй акт заканчивается пожаром — какой это подарок для композитора, которому оркестровка и контрапункт так же важны, как и воздух и вода! Или взять момент, где Перпетуа выстрелом выбивает яблоко из руки Герцога. Возникшая на мгновение единственная мимолетная цитата могла бы напомнить зрителю бессмертного «Вильгельма Телля» Россини, но это прозвучало бы как легкая ироническая сноска! И длинный финальный спич Герцога, начинающийся словами:

Сожалею ли я о себе? При имени Морталити

Я сожалею о себе. Ветви и сучья,

Бурые холмы, долины, теряющиеся в тумане,

Рябь на озере…

Это была речь для великого трагического комика в духе Фальстафа. Это был гармоничный союз смеха и слез, перемежающийся сонными комментариями Ридбека, чьим звучным храпом (тромбоны, никак не менее пяти, con sordini[128]?) опера плавно завершалась. Что могло быть лучше? И тем не менее он пришел к пьесе только после серии самых невероятных провалов. Сначала он планировал написать откровенно грубоватый фарс, в духе «Молчаливой женщины». Помня, что в прежние дни Цвейг написал для него либретто, переделав драму Бена Джонсона, Штраус начал разыскивать английские пьесы периода сразу после Джонсона.

Вскоре он столкнулся с непреодолимыми трудностями, обратившись к ужасному образчику героических куплетов под названием «Сохраненная Венеция» некоего Томаса Отуэя. Пьеса Фрая следовала в сборнике непосредственно после данного сочинения. Сначала он заглянул в нее исключительно из любопытства: зачем драматургу двадцатого века использовать название в духе восемнадцатого, да еще явный каламбур[129]? После того как он прочитал пару страниц пьесы Фрая, незначительная проблема каламбура абсолютно перестала его беспокоить. Удача снова вернулась к нему. У него была опера. Синди творил чудеса, готовя постановку. Дату премьеры назначили прежде, чем партитура была завершена. Это напомнило Штраусу радость тех тяжелых дней, когда Fuerstner схватил с его рабочего стола только что оконченную партитуру «Электры», еще пахнущую чернилами, и бросился к граверу, чтобы опубликовать ее в срок. Сейчас ситуация была не менее сложной. Некоторые части партитуры были еще не переписаны набело, другие существовали только в клавире, кое-что было отпечатано старым способом, а так не годилось для современной постановки. В такие моменты у Синди, кажется, прибавлялось седых волос.

Но «Обнаруженная Венера» под пером Штрауса близилась к завершению и, как обычно, обещала быть законченной в срок. Запись музыки в черновике была адски изнурительной работой. И все-таки возможность создать нечто совершенно новое приносила композитору такое ощущение полноты жизни, какое не дало странное пробуждение в лаборатории Бэркуна Криса со всеми туманными воспоминаниями о собственной смерти. Штраус с удовлетворением обнаружил, что еще вполне сохранил свою прежнюю способность почти без усилий оркестровать клавир. И ему не мешало ничто: ни Синди, вполголоса ворчащий у него в комнате, ни устрашающее буханье невидимых ракет, которые, взмывая над городом, преодолевали звуковой барьер.

Когда опера была завершена, у него в запасе оставалось еще два дня до начала репетиций. Однако с этим процессом Рихарду не хотелось иметь ничего общего. Технология постановок в этом веке столь тесно переплелась с электронным искусством, что сводила весь его опыт в этой области — его, Kapellmeister[130], мастера, превосходящего их всех! — до уровня несчастного примитива.

Он не возражал. Написанная им музыка должна была говорить сама за себя. Между тем он нашел для себя благодарное занятие на этот репетиционный месяц, в течение которого, казалось, все забыли о его существовании. Штраус возвратился в библиотеку. Там он лениво и беспорядочно читал старые стихи, блуждая в поисках текстов, которые могли бы подойти для песен. Он знал, это лучше, чем беспокоиться из-за современных поэтов, ведь те ничего не говорили ему. Однако его современники-американцы (то есть американцы начала XX века) могли, как он полагал, дать ему ключ к пониманию Америки 2161 года, а если к тому же какое-нибудь их стихотворение ляжет на музыку, то ничего лучшего и быть не могло.

Эти поиски дарили ему возможность расслабиться, и он позволил себе отдаться этому удовольствию. Наконец он наткнулся на запись, которая ему особенно понравилась: стихи, которые читал надтреснутый старый голос с гнусавым акцентом Айдахо — это была гнусавость 1910 года, забытой молодости Штрауса. Имя поэта было Паунд. Его голос повествовал:

…души великих людей

Иногда проходят сквозь нас,

И мы растворяемся в них, и мы

Не сохраняем отпечатков их душ.

Значит, я Данте пространства, и я

Франсуа Вильон, король баллад и вор;

И я столь свят, что не могу писать,

Чтобы «Кощунство» не было написано против моего имени;

Это — не для мгновения. Пламя пришло.

Словно в самом центре каждого из нас сияет сфера,

Подсвеченная снизу, расплавленное золото, которая есть «Я»,

И в нем формы отражают сами себя:

Христос, или Джон, или улыбка Флорентины;

И словно ясное пространство — не есть форма,

Налагаемая вслед за тем,

Так, что мы отказываемся от всего, что временно,

И они, Мастера Душ, продолжают жить.

Рихард улыбнулся. Этот урок повторялся снова и снова, начиная с Платона. Это стихотворение было описанием его собственного случая — иллюстрации своего рода метапсихической теории. Он сам пережил это и сейчас двигался по описанному пути. Стихотворение заслуживало того, чтобы написать маленький гимн в честь своего возрождения и гениального озарения поэта.

Череда торжественных, словно исполняемых на затаенном дыхании аккордов, сопровождающих речитатив, звучали в его ушах. Трепетная, сосредоточенная тишина в начале… и затем трагический пассаж, в котором великие имена Данте и Вильона зазвенят, как колокола времени… Он сделал несколько заметок в своей записной книжке и только после этого возвратил катушку на полку.

«Это доброе предзнаменование», — подумал он.

И наступил вечер премьеры. Зрители, наполнившие зал, 3-V камеры, движущиеся в воздухе на невидимых опорах, и Синди, вычисляющий свою долю от гонорара клиента (это напоминало сложную пьесу, которую его пальцы исполняли на калькуляторе, и основным правилом, похоже, было то, что один плюс один равнялось десяти). Зал был до отказа забит людьми всех социальных слоев, словно предстояло цирковое представление, а не опера.

Как ни странно, в зале присутствовало пятьдесят Скульпторов сознания, аристократично отчужденных, одетых в униформу, напоминающую их хирургические костюмы, только черного цвета. Они заняли несколько соседних рядов недалеко от авансцены, которую вскоре должны были заполнить гигантские 3-V фигуры (реальные певцы выступали на небольшой сцене на цокольном этаже), чьи пропорции казались чудовищно искаженными. Однако Штраус решил, что это будет принято в расчет, и отогнал от себя неприятную мысль.

Когда Скульпторы появились, по залу прокатилась волна шепота и вместе с ней, словно подводное течение, странное возбуждение, смысл которого для Рихарда остался непонятен. Он не стал пытаться вникнуть в подобную реакцию; его охватило напряжение, как всегда в день премьеры, несмотря на весь многолетний опыт.

Идущий непонятно откуда мягкий свет в зале погас, и Штраус поднялся на подиум. Перед ним лежала открытая партитура, но он сомневался, что она ему понадобится. В непосредственной близости, распиханные среди музыкантов, торчали неизбежные 3-V камеры, готовые транслировать его изображение певцам на сцене.

Зал стих. Момент настал. Его палочка взлетела, затем решительно опустилась, и звуки увертюры хлынули из оркестровой ямы.

Какое-то время он погружался во всегда мудреное дело соединения огромного оркестра в единое целое и чутко зондировал музыкальную паутину, трепещущую под его рукой. Как только его контроль укрепился, задача стала немного проще, и он смог уделить больше внимания звучанию оркестра.

Решительно, происходило что-то странное. Конечно, в его жизни случались неожиданные сюрпризы, например, когда сочетание тембров оказывалось совершенно другим, нежели он ожидал; это случалось с каждым композитором, даже самым опытным. Бывали моменты, когда певец, исполняя фразу, которая оказывалась более трудной, чем ожидалось, издавал звуки, словно наступили на хвост кошке (хотя сегодня никто ни разу не сфальшивил; это была самая лучшая оперная труппа из всех, с кем ему доводилось работать).

Но это были незначительные детали. Все перекрывало ощущение, что что-то идет не так. Он потерял не только возбуждение, которое всегда испытывал в день премьеры — в конце концов, оно не могло оставаться на одном уровне весь вечер, — но и весь интерес к происходящему на сцене и в оркестровой яме. Штраус начал уставать; дирижерская палочка в его руке становилась все тяжелее. В то время как второе действие должно было быть наполнено страстным излиянием чувств и пронизано солнечным светом, он чувствовал себя таким утомленным, что не хотел ничего, кроме как возвратиться за свой стол и продолжать работать над тем гимном.

Второе действие закончилось — оставалось только одно, последнее. Он едва слышал аплодисменты. Двадцатиминутного отдыха в его уборной хватало в обрез, чтобы восстановить необходимые силы.

И вдруг, в середине последнего действия, он все понял.

В этой музыке не было ничего нового. Прежний Штраус слышался в каждом такте, в каждой ноте — но более слабый, более выхолощенный, чем когда-либо. По сравнению с сочинениями композиторов вроде Краффта его опера, звучащая в этом зале, действительно могла показаться шедевром. Но его самого не обманешь. Его решимость, его стремление отказаться от старых клише и старой манеры, его желание сказать нечто новое — все это ничего не значило против силы привычки. Быть перенесенным в жизнь означало перенести в эту новую жизнь все неизгладимые черты своего прежнего стиля, неизменные, как рефлексы. Ему было достаточно взять в руки перо, и они пересилили все его сознательные намерения. Творческие рефлексы имели такую же власть, как и те, что заставляют отдернуть палец от пламени.

Его глаза видели ясно, его тело чувствовало себя молодым. Но он был стариком, глубоким стариком. Еще тридцать пять таких лет? Никогда. Он уже сказал все это столетием раньше. Почти полстолетия потребовалось, чтобы сказать то же самое снова, но слабее и немощнее, осознавая, что даже это обесцененное столетие должно рано или поздно распознать в нем только тень прошлого блеска. Нет, никогда, никогда. Он тупо осознал, что опера заканчивается. Аудитория в восторге аплодировала. Этот звук был ему хорошо знаком. Они так же отвратительно орали на премьере «Дня мира», одобряя музыканта, которым он был. Сейчас звук казался ему еще более бессмысленным: возгласы невежества, не более того.

Штраус медленно повернулся. С изумлением и удивительным чувством облегчения он увидел, что рукоплескания, оказывается, предназначались не ему, а доктору Бэркуну Крису.

Крис стоял среди Скульпторов сознания и раскланивался. Коллеги один за другим пожимали ему руку. Смысл происходящего стал более понятен, когда доктор вышел в проход и направился к подиуму. Поднявшись, он пожал безвольную руку композитора, и крики в зале стали совершенно исступленными.

Бэркун поднял руку. Овации смолкли, наступила чуткая тишина.

— Благодарю вас, — отчетливо произнес он. — Дамы и господа, прежде чем мы простимся с мистером Штраусом, я позволю себе еще раз сказать ему, какой честью для нас было услышать этот свежий образец его мастерства. Я уверен, никакие аплодисменты не могут быть достаточной благодарностью за это.

Овации бушевали пять минут и продолжались бы еще столько же, если бы доктор Крис не остановил их.

— Мистер Штраус, — сказал он, — в тот момент, когда я скажу вам определенную фразу, вы поймете, что ваше имя — Джером Бош[131]. Вы родились в нашем столетии, и жизнью ваша связана с ним целиком и полностью. Наложения памяти, которые заставили вас принять маску великого композитора, его персону[132], исчезнут. Я сообщаю это вам, чтобы вы поняли, почему эти люди аплодируют не только вам, но и мне.

Волна одобрительных аплодисментов.

— Искусство Скульптора сознания — создание искусственных личностей для эстетического наслаждения — никогда уже не сможет достичь таких высот. Вам следует понять, что как Джером Бош вы не имели совершенно никаких музыкальных способностей. Мы приложили много усилий, чтобы найти человека, который был бы совершенно не в состоянии воспроизвести даже самую простую мелодию. Однако мы смогли повторить на таком неперспективном материале не только личность, но и гений великого композитора. Этот гений полностью принадлежит вам — персоне, которая мыслит себя как Рихард Штраус. Здесь нет ни малейшей заслуги человека, ставшего добровольцем для скульптуры. Это ваше торжество, и эти аплодисменты — в вашу честь.

Теперь овация стала совершенно неудержимой. Штраус с кривой улыбкой наблюдал, как раскланивается доктор Крис. Подобное ваяние разума отличалось трезвой жестокостью, так свойственной этому веку, но импульс к ней, конечно, существовал всегда. Это был тот же импульс, который заставлял Рембрандта и Леонардо превращать трупы в произведения искусства.

Что же, это искусство заслужило соответствующую плату в духе lex talionis: око за око, зуб за зуб — и неудачу за неудачу.

Ни в коем случае он не станет сообщать доктору Крису, что «Штраус», которого тот создал, лишен гения. Этот «Штраус» был пустой оболочкой, сохранявшей видимость содержания. Эта нераскрытая шутка должна навсегда остаться со Скульптором, который оказался неспособен услышать пустоту в музыке, теперь сохраненной на 3-V лентах.

В этот момент волна протеста охватила его и заставила кровь закипеть. «Я буду собой, — подумал он, — я буду Рихардом Штраусом, пока не умру, и никогда не стану Джеромом Бошем, который не в состоянии воспроизвести даже самую простую мелодию!» Его рука, все еще держащая дирижерскую палочку, резко взлетела, словно для того, чтобы нанести или отразить удар — он не мог сказать.

Он позволил ей снова опуститься и наконец поклонился — не зрителям, а доктору Крису. Он ни о чем не жалел, когда тот повернулся к нему, чтобы произнести слова, которые должны были снова погрузить его в забвение. За исключением одного. Теперь он никогда не сможет воплотить то стихотворение в музыке.

Расплата

К тому времени, когда война окончилась, все оставшиеся в живых находились на милю под землей. Тридцать пять миллионов людей Америки уже двадцать пять лет жили под поверхностью земли. И тогда появилась программа Преобразования, которая позволяла вывести людей на поверхность, а значит выиграть войну…

* * *

Человек в белой куртке остановился у двери с надписью «Преобразовательный Проект — Полковник X. X. Маджетт, Офицер-Командующий» и подождал, пока сканер осмотрит его. Он проходил через эту дверь тысячу раз, но сканер так тщательно выполнял свою работу, словно никогда прежде его не видел.

Так было всегда, потому что фактически всегда была вероятность, что прибор действительно никогда его не видел, что бы там ни думали способные ошибаться человеческие существа, которым он отдавал рапорт. Сканер тщательно изучил его маленькое жилистое тело, начиная со стриженной ежиком головы и заканчивая непроницаемыми для любых реактивов ботинками, совместил его силуэт с образцом, проверяя посетителя на вкус и запах так, будто тот был залежавшимся апельсином.

— Имя? — спросил он наконец.

— Карсон, Сэмюэль, 32–454-0698.

— Занятие?

— Медицинский руководитель, Ре-Эд 1.

Пока Карсон ждал, далекое тяжелое сотрясение докатилось до него сквозь гранитную толщу над головой. В тот же миг буквы на двери — как и все прочее, что он видел — задрожали, и острая боль пронзила голову. Это была сверхзвуковая составляющая взрыва — безвредная, если не считать того, что она всегда причиняла ему боль и пугала.

Цвет огонька на дверном сканере, бывший до этого желтым, опять поменялся на красный, и машина начала всю работу заново, так как звуковая бомба перезагрузила ее. Карсон терпеливо вынес повторную проверку, еще раз назвал свое имя, серийный номер и миссию и на сей раз дождался зеленого. Он вошел, на ходу разворачивая кусок дешевой папиросной бумаги, который нес с собой.

Маджетт, оторвав взгляд от стола, наконец спросил:

— Что на сей раз?

Врач бросил перед ним кусок бумаги и сказал:

— Резюме: реакция прессы на речь Хэмлина прошлой ночью. Общее настроение против нас. До тех пор пока мы не заставим Хэмлина изменить решение, протест против Преобразования солдат прежде гражданского населения будет работать на наше поражение в войне. Стремление снова жить на поверхности зрело много лет; теперь появилась цель, на которой можно сосредоточиться. Крепкий, грузный, такой же низкорослый, как Карсон и с такими же серыми, коротко подстриженными волосами, Маджетт грыз карандаш, читая резюме. Год назад Карсон обязательно сказал бы ему, что никому в Ре-Эд не доставило бы удовольствия грызть случайные предметы даже изредка, не говоря уже о том, чтобы это вошло в привычку; сейчас же он просто ждал. Теперь не было ни мужчины, ни женщины, ни ребенка из уцелевших тридцати пяти миллионов «здравомыслящих» людей Америки, кто не был бы подвержен подобному тику после двадцати пяти лет подземной жизни.

— Он знает, что это невозможно, разве нет? — резко бросил Маджетт.

— Конечно, нет, — с нетерпением ответил Карсон. — Он знает истинную суть проекта не лучше, чем другие люди. Он думает, что Преобразование, которое мы проводим, является чем-то вроде техники выживания… Так же думают и газеты, ты же прекрасно видишь, что они пишут на первых страницах.

— Хм. Если бы мы сперва взяли газеты под контроль…

Карсон ничего не ответил. Маджетт прекрасно знал, что все аспекты гражданской жизни находятся под контролем военных и что человеческому сознанию необходима хотя бы видимость свободомыслия — видимость, которая не может сохраняться без хоть какой-то опоры на действительность.

— Допустим, мы это сделаем, — продолжил наконец Маджетт. — Положение Хэмлина в Государственном департаменте лишает нас возможности заставить его замолчать. Но у нас должна быть возможность объяснить ему, что ни одно незащищенное человеческое существо не сможет жить на поверхности, независимо от того, сколько знаков отличия оно имеет за умение мастерить из дерева или за оказание первой помощи. Вероятно, мы даже смогли бы взять Хэмлина в небольшую поездку наверх; держу пари, он никогда такого не видел.

— А что если он там умрет? — холодно спросил Карсон. — Мы и так теряем три пятых каждой партии, а Хэмлин неопытен…

— Возможно, это было бы лучше всего, не так ли?

— Нет, — ответил Карсон. — Это выглядело бы как специально запланированная акция. На следующее утро газеты заставили бы бурлить все население.

Маджетт тяжело вздохнул, оставив еще один двойной ряд вмятин на карандаше.

— Должен же быть какой-то выход, — сказал он.

— Он есть.

— Ну?

— Привести его сюда и просто показать, что мы делаем. Преобразовать его, если необходимо. Если мы сообщим газетам, что он прошел курс… Ну, кто знает, они просто могут возмутиться тем, что он злоупотребил своими привилегиями государственного служащего.

— Мы нарушим наш основной принцип, — задумчиво произнес Маджетт. — Верните Землю людям, которые сражаются за нее. Но все же план имеет некоторые достоинства…

— Хэмлин уже в вестибюле, — заметил Карсон. — Привести его?

В течение второй недели войны — недели, названной Смертью городов, — радиоактивность никогда особенно не превышала опасного уровня. Последние остатки благоразумия, сохранившиеся у высшего командования обеих сторон, не позволяли применять оружие со встроенным самоликвидатором, сбрасывать кобальтовые бомбы и постоянно отравлять территории. Генералы все еще помнили, что нейтральная территория, неважно насколько опустошенная, все же является нейтральной.

Но все это не относилось к биологической войне. Ее можно было контролировать: болезни, с которыми не умели справляться, никогда не использовались против врага. Конечно, могли быть некоторые промахи, но расплата…

Промахи случались. Но в основном биологическая война себя оправдывала. Сильнейшие лихорадки захлестывали Землю, словно волны, одна за другой. В уцелевших после бомбежки городах тишину нарушали только громыхание грузовиков, везущих груды вздувшихся трупов к братским могилам, и единичные выстрелы; но вскоре прекратились и они, а грузовики стояли рядами, ржавея.

Но человеческие существа не были единственными жертвами. Выпущенные болезни поражали животных и растения. Пшеничная ржавчина, рисовая плесень, кукурузные болезни, свиная холера, птичьи воспаления выбрасывались в воздух из секретных лабораторий или распылялись на большой высоте в реактивном потоке с помощью эскадрильи ракет. Желатиновые капсулы, начиненные жаберной гнилью, дождем падали на обширные рыбные угодья Ньюфаундленда, Орегона, Японии, Швеции и Португалии. Сотни видов животных были отобраны в качестве вторичных носителей человеческих болезней, их заразили и выпустили для переноса инфекции своим собратьям.

Выяснилось, что небольшие количества антибиотиков тетрациклиновой серии, долгое время использовавшиеся в качестве пищевых добавок для быстрого наращивания массы скота, также могли служить для выращивания самых больших москитов из всех когда-либо виденных, способных преодолевать большие расстояния против ветра и переносить необычайно интересный новый вид малярии и желтой лихорадки…

К тому времени, когда война окончилась, все оставшиеся в живых находились на милю под землей.

Навсегда.

— Я все еще не в состоянии понять, почему, — произнес Хэмлин, — если, как вы настаиваете, вам известны методы Преобразования солдат для жизни на поверхности, вы не можете сделать то же для гражданского населения. Или наоборот.

Заместитель министра, высокий худощавый человек с лысиной на макушке и выпуклым лбом, разговаривал со странным неопределенным акцентом опытного дипломата, хотя дипломатическая служба прекратила свое существование с полвека тому назад.

— Мы как раз хотим попытаться растолковать вам это, — ответил Карсон. — Но мы думали, что сначала постараемся объяснить еще раз, почему, на наш взгляд, это было бы неправильно, не говоря уже о физической невозможности.

Конечно, все стремятся как можно быстрее попасть наверх. Даже люди, смирившиеся с этими бесконечными пещерами и коридорами, мечтают о лучшей участи для своих детей — проблеске солнечного света, небольшом дожде, листопаде. Это сейчас более важно для всех нас, чем война, в которую мы больше не верим. Она даже не имеет военного смысла, так как у нас теперь недостаточно сил, чтобы занять вражескую территорию, а у врагов нет сил, чтобы занять нашу. Мы понимаем все это. Но нам также известно, что враг полон решимости довести войну до конца. В своих пропагандистских передачах они заявляют, что хотят нас уничтожить, и ваше министерство докладывает, что, похоже, именно так и есть. Таким образом, было бы просто самоубийством прекратить воевать с ними. Вы все еще согласны со мной?

— Да, но я не вижу…

— Подождите еще минуту Если нам придется сражаться дальше, мы должны иметь в виду, что та из сторон, которая первой выведет людей на поверхность — чтобы иметь возможность атаковать важные цели, а не просто держать их в изоляции среди морей чумы, — будет победившей стороной. Они тоже это осознают. У нас есть веские причины считать, что у них есть преобразовательный проект, который продвинут так же далеко, как наш.

— Взгляните на это следующим образом, — неожиданно вступил в разговор полковник Маджетт. — Сейчас мы в безвыходном положении. Диверсант случайно определяет местоположение одного из подземных городов и пускает туда чуму. Иногда это наш город, иногда их. Но это происходит постоянно — просто одно из занятий, которым мы, волей-неволей, предаемся, пока можем. Если мы первыми доставим войска на поверхность, то будем в состоянии в срочном порядке провести разведку их важных объектов и выдвинуть ультиматум о безоговорочной капитуляции. Они примут его. Другие действия будут равносильны медленному самоубийству, которое происходит и сейчас.

Хэмлин скрестил руки.

— Вы, джентльмены, читаете мне лекцию о политике, будто я никогда не слышал этого слова. Я прекрасно знаком с вашими аргументами в пользу первоочередной отправки наверх солдат. Вы считаете, что знаете мои доводы в пользу того, чтобы начать с гражданского населения, но вы ошибаетесь, потому что некоторые из них не обсуждались за пределами министерства. Я собираюсь привести некоторые; думаю, они заслуживают особого внимания.

Карсон пожал плечами:

— Я бы очень хотел, чтобы вы меня убедили, господин секретарь. Действуйте.

— Доктор Карсон, вам лучше других должно быть известно, насколько наше подземное общество близко к психологическому распаду. Например, число подростковых банд, бродящих по этим коридорам, увеличилось на 400 % с тех пор, как начали распространяться сплетни о Преобразовательном проекте. Или еще: количество отдельных немотивированных преступлений, совершенных лишь для того, чтобы отвлечь совершившего от мучительной монотонности жизни, которую мы все ведем, в настоящее время превысило общее количество всех других вместе взятых.

А что касается подлинного безумия, то из еще не госпитализированных тридцати пяти миллионов людей есть четыре миллиона потенциальных преступников, каждый из которых мог бы прямо сейчас совершить преступление на почве ранней параноидальной шизофрении — и тогда наша промышленность пострадала бы от потери рабочей силы больше, чем от врага. Каждый из этих четырех миллионов человек представляет серьезную опасность для общества, но как мы можем обойтись без них? И что мы можем сделать с нераспознанными, не наблюдавшимися в клинике случаями, которых, возможно, в два раза больше? Сколько мы еще сможем проработать в таких условиях?

Карсон потер бровь.

— Я и не подозревал, что все зашло настолько далеко.

— Очень далеко, — ледяным тоном произнес Хэмлин, — и положение все ухудшается. Ваш проект способствует этому. Полковник Маджетт упомянул о проникновении чумы в изолированные города. Рассказать вам, как пал Луисвилл?

— Предполагаю, опять шпион, — сказал Маджетт.

— Нет, полковник, не шпион. Банда мятежников. Я хорошо знаком с вашим лозунгом «Земля тем, кто сражается за нее». Известен ли вам народный лозунг?

Они ждали. Хэмлин улыбнулся и сказал:

— «Давайте умрем на поверхности.» Они захватили местное военное отделение, убили городскую администрацию и открыли шахту на поверхность. Около тысячи людей заполнили ее фактически доверху. Через двадцать четыре часа город был мертв. Зачинщиков предупреждали, что это может случиться, но предупреждение их не испугало, как не защитило и благоразумных горожан, не принимавших участия в событиях.

Хэмлин неожиданно подался вперед.

— Люди не станут дожидаться своей очереди быть преобразованными. Они устанут, до безумия устанут жить на дне норы. Они просто уйдут, джентльмены, оставив мир врагу… или, что более вероятно, крысам. Сейчас только у них есть иммунитет ко всем болезням.

Последовала долгая пауза. Наконец Карсон мягко спросил:

— Почему же у нас нет иммунитета ко всем болезням?

— А? Ну… новые поколения. Они никогда не болели.

— Среди нас еще остались люди, пережившие войну: люди, переболевшие одной или несколькими (некоторые до пяти) новыми болезнями, захлестнувшими мир, и все же выздоровевшие. У них до сих пор сохраняется иммунитет. Это факт: мы их проверяли. Взяв пробы, мы выяснили, что ни одна из сторон не выпускала новые заболевания более десяти лет. Против всех известных у нас имеются иммунизационные средства: сыворотки, антибиотики и тому подобное. Думаю, вам, как и всем, делают прививки каждые шесть месяцев, возможность заболевания невелика, а если и возникают инфекции, то они должны протекать легко, — говоря это, Карсон угрюмо смотрел на младшего секретаря. — Теперь ответьте мне на один вопрос: почему, несмотря на все меры защиты, каждый человек в открытом городе умирает?

— Не знаю, — ответил Хэмлин, внимательно смотревший на них. — Судя по вашим показаниям, некоторые из них будут выздоравливать.

— Должны, — сказал Карсон. — Но этого не происходит. Почему? Потому что сама природа заболеваний изменилась с тех пор, как мы ушли под землю. Сейчас повсюду в мире существуют виды бактерий, способные обходить все иммунные механизмы человеческого тела. Проще говоря, если такие микробы проникнут в ваш организм, он не сможет распознать их как захватчиков. Он не будет вырабатывать антитела. В результате микробы смогут размножаться без всякого труда, и вы умрете. Как и мы все.

— Понимаю, — произнес Хэмлин. Казалось, самообладание необычайно быстро вернулось к нему. — Я не ученый, джентльмены, но то, о чем вы говорите, делает наше положение определенно безнадежным. И все же, очевидно, у вас есть ответ.

Карсон кивнул:

— Есть. Но вам важно понять ситуацию, иначе ответ не будет ничего значить для вас. Итак, для вас сейчас очевидно, что никакое Преобразование мозга человека, будь это солдат или мирный житель, не поможет ему выжить на поверхности?

— Вполне очевидно, — с явной доброжелательностью ответил Хэмлин.

Карсон слегка оживился, а секретарь продолжил:

— Но если вы не преобразовываете его мозг, что тогда? Может, рефлексы?

— Нет, — сказал Карсон. — Лимфатические узлы и селезенку.

На тонких губах Хэмлина появилась насмешливая улыбка:

— Вам следовало бы выбрать лучший источник информации, — заметил он. — Если то, что вы говорите, правда (а я допускаю, что так и есть), тогда термин «преобразовать» не просто неправильный — он полностью вводит в заблуждение. Если бы вы с самого начала выбрали менее вызывающее и более точное название, я бы не причинил вам и половины теперешних неприятностей.

— Я согласен, что нам дали плохой совет, — ответил Карсон. — Но не совсем по этим причинам. Да, название вводит в заблуждение: это одновременно и характеристика, и функция названий сверхсекретных проектов. В данном случае название «Преобразование», как оказалось, неудачное: оно подвергло людей, выбравших его, роковому соблазну. Хотя, вообще говоря, оно точное.

— Игра слов, — произнес Хэмлин.

— Вовсе нет, — вмешался Маджетт. — Мы собирались поделиться с вами теоретическим обоснованием нашего проекта, господин секретарь, но теперь вам придется просто принять его. Фактически, способность организма отличать собственные клетки от чужеродной ткани — скажем, пересаженной кожи или бактерий, вторгшихся в кровь, — не является наследственной. Это приобретенное свойство. Немного поразмыслив, вы увидите, что так и должно быть. Клетки организма тоже умирают, и от них приходится избавляться. Что бы произошло, если бы удаление этих клеток вызывало реакцию антител, как происходит при разрушении чужеродных клеток? Мы бы умерли от анафилактического шока, еще будучи младенцами.

По этой причине организму приходится учиться выборочно удалять клетки. Человеческое тело полностью усваивает урок лишь по прошествии месяца после рождения. В течение этого времени новорожденный младенец защищен антителами, которые он получает с молозивом, «первым молоком», из груди в течение трех или четырех дней с момента рождения. Он не может вырабатывать собственные; это, так сказать, не позволено до тех пор, пока он не научится очищать организм, не пуская в ход защитные механизмы. Любые мертвые клетки с отметкой «свои» должны быть уничтожены каким-либо другим путем.

— Это кажется достаточно понятным, — сказал Хэмлин. — Но к чему вы об этом говорите?

— Сейчас мы в таком положении, что различие между собственным и чужеродным больше не работает. Эти бактерии стали «своими» с помощью мутации. Другими словами, некоторые из их белковых молекул, возможно молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты, имеют конфигурацию или «опознавательные единицы», идентичные нашим клеткам, и организм не может их различить.

— Но как это связано с Преобразованием?

— Очень просто, — ответил Карсон. — То, чем мы здесь занимаемся, это наложение на клетки тела — на все из них — нового набора опознавательных единиц под руководством лимфатических узлов и селезенки, которые являются органами, производящими антитела. Новые единицы достаточно сложны, и возможность копирования бактерий в процессе эволюции даже при усиленном отборе слишком мала, чтобы принимать её во внимание. Вот что такое Преобразование. Если хотите, мы покажем вам, как оно происходит.

Хэмлин затушил пятую сигарету в пепельнице Маджетта и задумчиво сложил вместе кончики пальцев. Карсон попытался угадать, сколько понятий о распознавательных метках впитал младший секретарь. Надо было признать, что он удивительно быстро схватывал абстрактные понятия, но конкретную теорию об иммунитете — как и все остальное в иммунологии — было практически невозможно объяснить неспециалисту, не важно, насколько умному.

— Этот процесс, — нерешительно произнес Хэмлин, — он занимает много времени?

— Около шести часов на каждого, и одновременно мы можем работать лишь с одним человеком. Понятно, что к концу века мы рассчитываем на вывод в поле не более семи отрядов. Если мы хотим быстро завершить войну, это должны быть профессионалы.

— Значит — никаких мирных жителей, — подытожил секретарь. — Понятно. Окончательно вы меня не убедили, но, в любом случае, давайте посмотрим, как это делается.

Оказавшись внутри, младший секретарь старался изо всех сил, чтобы всё как следует рассмотреть. Комната, вырезанная в скале, была приблизительно две сотни футов высотой. Большую ее часть занимал корпус Преобразовательного монитора, механизма высотой с пятнадцатиэтажный дом и площадью примерно с городской квартал. Часовые охраняли его со всех сторон, и поверхность машины кишела техниками.

— Невероятно, — пробормотал Хэмлин. — Такой огромный объект и может обрабатывать только одного человека за раз?

— Вы правы, — откликнулся Маджетт. — К счастью, ему не приходится воздействовать непосредственно на каждую клетку. Он работает через кровь, преобразуя клетки посредством небольших изменений в химии сыворотки.

— Изменений какого рода?

— Ну, — начал Карсон, старательно подбирая каждое слово, — это более или менее кладбищенский секрет, господин секретарь. Мы можем открыть вам следующее: машина использует огромную массу кристаллинов, сложных сахаров, они ведут себя как протеины, от которых зависит группа крови. Они внедряются в сыворотку в небольших количествах, под контролем ежесекундных анализов крови. Расчеты, с помощью которых определяются количество и конкретная природа каждого введенного химического препарата, очень сложны. Поэтому устройство имеет такие размеры. В общем, оно работает как искусственная почка.

— Я видел искусственные почки в больницах, — нахмурившись, произнес Хэмлин. — Они довольно компактные.

— Потому что их функция — удалять продукты обмена из крови пациента и восстанавливать жидкостный и электролитический баланс. Это лишь самые несущественные функции почек у высших млекопитающих. Основная же задача этого органа — химический контроль иммунитета. Если бы Вернет и Феннер знали это в 1949, когда формулировалась теория об иммунитете, мы уже давно бы имели Преобразование.

— Машина обязана своими размерами по большей части вычислительной секции, — подчеркнул Маджетт. — В организме эти вычисления проводит мозговой ствол, как орган, поддерживающий гомеостаз. Но мы не можем иметь мозговой ствол снаружи; он не находится под сознательным контролем. Как только тело будет преобразовано, оно переподготовит недоступный нам гипоталамус.

Неожиданно две вращающиеся двери у основания машины распахнулись, и оттуда появился передвижной операционный стол, направляемый двумя сопровождающими. На нем лежал человек, до подбородка накрытый белой простыней. Лицо пациента было неподвижным и почти таким же белым.

Хэмлин с явным замешательством смотрел на стол, выезжающий из огромной полости. Он спросил:

— Этот процесс — он болезненный?

— Нет, не совсем, — ответил Карсон. Его ужасно интересовало, чем был вызван вопрос, но он не осмеливался показывать это. — Но любая неосторожность с иммунными механизмами может привести к появлению симптомов: лихорадка, общее недомогание и т. д. Мы стараемся защитить наших людей, сперва проводя легкую шоковую анестезию.

— Шок? — повторил Хэмлин. — Вы имеете в виду электрошок? Я не понимаю, как…

— Зовите это стрессовой анестезией. Мы даем человеку стероидный препарат, действие которого похоже на анестезию, которую организм вырабатывает в моменты сильнейшего стресса — скажем, на поле битвы или сразу после серьезного ранения. Она действует быстро и не имеет побочных эффектов. Между прочим, в этом нет секрета; применяемое лекарство — это 21-гидроксипрегнан-3,20-дионсукцинат натрия, использовавшийся еще в 1955.

— О, — только и вымолвил младший секретарь. Звучное название химического соединения произвело, как и надеялся Карсон, ритуально успокаивающий эффект.

— Джентльмены, — с колебанием произнес Хэмлин. — Джентльмены, у меня к вам довольно… довольно необычная просьба. И, я боюсь, достаточно эгоистичная. — Короткий нервный смешок. — Эгоистичная во всех смыслах, извините меня за каламбур. Вы можете не колеблясь отказать мне, но…

Казалось, он не способен продолжать. Карсон мысленно скрестил пальцы и вступил в разговор:

— Вы хотели бы сами пройти процесс?

— Ну да. Да, именно так. Это кажется нецелесообразным? Мне следует знать, что я поддерживаю, не так ли? Знать это самому, из личного опыта, а не только из теории? Конечно, я понимаю, что нарушаю ваши принципы, но уверен, что вы не обратите это в какое бы то ни было политическое преимущество. И, возможно, не будет большим прегрешением, если вы преобразуете лишь одного простого человека наряду с семью тысячами ваших солдат.

Получилось, с Божьей помощью! Лицо Карсона, смотрящего на Маджетта, оставалось непроницаемым. Нельзя соглашаться слишком быстро.

Но Хэмлина было уже не остановить:

— Ваши сомнения мне понятны. Возможно, вы считаете, что я пытаюсь получить какое-нибудь преимущество или даже попасть на поверхность раньше моих последователей. Для вашего успокоения я с радостью пойду в ряды вашей наступательной армии. Не пройдет и пяти лет, как я смогу научиться некоторым техническим навыкам, полезным экспедиции. Все требующиеся документы будут подписаны незамедлительно.

— Едва ли это необходимо, — заметил Маджетт. — После вашего Преобразования мы сможем просто сообщить об этом и сказать, что вы согласны присоединиться к наступательной кампании, когда придет время.

— А, — произнес Хэмлин, — вот в чем проблема. Нет, это поставит меня в трудное положение. И если нет другого пути…

— Извините, мы ненадолго, — сказал Карсон. Хэмлин кивнул, и доктор отвел Маджетта в сторону, чтобы их не могли услышать.

— Не переиграйте, — пробормотал он. — Вы перегибаете палку с этим разговором об огласке, полковник. Секретарь предлагает нам взятку, но он достаточно умен, чтобы понять, что цена, которую вы предлагаете, равна всей его политической карьере — он не станет платить так много.

— Что тогда? — хрипло прошептал Маджетт.

— Найти кого-нибудь, кто подготовит нечто вроде неофициального контракта, который Хэмлин предлагает подписать. Наложить на него гриф секретности, так что его вообще нельзя будет показать прессе. Наш секретарь достаточно хорошо знает, что такая секретность может быть нарушена, если наша политика когда-либо опередит президентскую проверку — и это удержит его от проведения такой проверки. Не стоит требовать слишком многого. Когда он будет преобразован, ему придется пять лет жить со знанием того, что он может жить наверху в любое время, когда захочется — и у него нет ограничений, которые есть у наших людей. Держу пари, он свалит до того, как пройдут пять лет — и скатертью дорожка.

Они вернулись к Хэмлину, который рассеяно напевал, наблюдая за машиной.

— Я убедил полковника, — сказал Карсон, — что, когда придет время, ваши услуги в армии могут быть весьма ценными, господин секретарь. Если вы подпишете бумаги, то для вашей безопасности мы поместим их под гриф секретности, и тогда, думаю, мы сможем внести вас в сегодняшнюю программу процедур.

— Благодарю вас, доктор Карсон, — ответил Хэмлин. — Благодарю от всей души.

Через пять минут после инъекции Хэмлин, безучастный ко всему, исчез за вращающимися дверьми. Однако часовое обсуждение возможных последствий, проведенное в уединении офиса Маджетта, не принесло результатов.

— Это наш единственный шанс, — произнес Карсон. — Мы надеялись добиться этого от его визита, должным образом подстроенного под обстоятельства. Все сводится к одному: Хэмлин пошел на риск, и он это знает.

— Но, — спросил Маджетт. — думаете, он был прав? Что насчет всех этих разговоров о массовом безумии?

— Я уверен, это правда, — голос Карсона дрожал, несмотря на все попытки доктора контролировать его. — В течение следующих пяти лет здесь будет тяжелее, чем когда-либо, полковник. Наше единственное утешение в том, что у неприятеля должна быть точно такая же проблема, и если мы сможем выбить их на поверхность…

— Тсс! — сказал Маджетт.

Карсон замолчал. Он удивился, почему сканер продержал человека за дверью так мало времени, а потом без всякого предупреждения пропустил его. Неужели проклятое создание нельзя научить стучаться?!

Вошедший был служащим гематологического отдела.

— Здесь предварительное краткое изложение по вашему «пациенту X», доктор Карсон, — сказал он.

Отсалютовав Маджетту, служащий вышел. Карсон приступил к чтению. Через мгновение он покрылся холодным потом.

— Полковник, взгляните на это. Я ошибся. Ужасно ошибся. Я не видел образца, подобного образцу группы крови Хэмлина с тех пор, как был студентом-медиком, да и тогда это был всего лишь наглядный пример, а не живой пациент. Взгляните на этот образец с генетической точки зрения — миграционные факторы.

Он передал протокол через стол. Маджетт не был ученым, но он был необыкновенно способным администратором, из тех, что считают своей прерогативой знать частности, на которых в конечном счете основывается любой проект. Он едва ли прочел больше половины копии, когда его брови взлетели вверх.

— Карсон, мы не можем отправить этого человека в машину! Он…

— Он уже там, полковник, и вы это знаете. Если мы прервем процесс раньше срока, мы убьем его.

— Так давайте убьем его, — отрезал Маджетт. — Скажем, что он умер во время процесса. Страна будет нам только благодарна.

— Это вызовет адское количество неприятностей. Кроме того, у нас нет свидетельских показаний.

Маджетт взволнованно помахал протоколом.

— Это не доказательство ни для кого, кроме гематолога.

— Но, Карсон, этот человек — диверсант! — выкрикнул Маджетт. — Ни у кого, кроме азиата, не может быть такого состава крови! И он также не может быть продуктом плавильного котла — он классическая смесь, вполне возможно грузин. И каждое действие, произведенное им с тех пор, как мы впервые о нем услышали, было нацелено конкретно на нас — а еще более конкретно на то, чтобы обманом заставить нас поместить его в машину!

— Согласен, — угрюмо проговорил Карсон. — Надеюсь только на то, что у врага не очень много столь же блестящих агентов.

— Одного достаточно, — ответил Маджетт. — Он, несомненно, будет загружен катализирующими ядами до последнего эритроцита крови. Как только машина примется за его лимфу, мы пропали: перепрограммирование компьютера займет годы, если это вообще будет возможным. Процесс просто необходимо остановить!

— Остановить? — изумился Карсон. — Но он уже остановлен. Меня беспокоит другое. Машина прекратила работу 50 минут назад.

— Не могу поверить! Как она могла? У нее же нет необходимой информации!

— Конечно, есть. — Карсон подался вперед, забрал у полковника карандаш и сделал аккуратную пометку возле одной из записей протокола. Маджетт уставился на помеченный пункт.

— Тромбоциты Rh VI? — пробормотал он. — Но какое отношение это имеет к… Ах да, понимаю. Этого типа тромбоцитов сейчас вообще не существует среди нашего населения, не так ли? По крайней мере, я никогда не видел его раньше.

— Нет, — по-волчьи ухмыляясь, ответил Карсон. — Он никогда не был распространен на Западе, а погром 1981 уничтожил его. Об этом знает только машина. Как только она сделает ему стандартную прививку анти-IV, его тромбоциты начнут разлагаться, и он будет признан негодным из-за начинающейся тромбоцитонии. — Он засмеялся. — Для своей собственной защиты! Но…

— Но он получает в машине закись азота, и в любом случае будет находиться под наркозом в течение шести часов — также для собственной защиты, — перебил Маджетт, глядя на Карсона с идиотской усмешкой. — Выйдя оттуда, он будет считать, что его преобразовали, и пошлет врагам сообщение, что отравил нашу машину, так что они будут уверены в том, что смогут выбить нас наверх. И он пойдет кратчайшим путем — по поверхности.

— Да, — согласился Карсон. — Конечно, он пойдет по поверхности и обязательно умрет. Но что это даст нам? Мы не сможем скрыть, что он лечился здесь, если вообще будет проведено какое-либо расследование. А его смерть даст основания думать, что мы занимаемся мошенничеством. Общественность не давала нам покоя все это время! Тем не менее мы не заплатили музыканту — мы убили его. И «тромбоциты Rh VI» не будут достаточным объяснением ни для прессы, ни для последователей Хэмлина.

— Это меня не волнует, — проворчал Маджетт. — Кто об этом узнает? Он уйдет из нашей лаборатории крепким и здоровым. Он не умрет до тех пор, пока не выберется на поверхность. После этого мы сможем сочинить неплохой некролог для прессы. Героический государственный чиновник, известный политик, которому не терпелось вывести своих последователей на поверхность, умер от излишней поспешности. Преобразовательный проект с сожалением напоминает каждому, что никакая технология не опробована полностью…

Маджетт выдержал долгую паузу, во время которой успел прикурить — весьма необычное действие для человека, никогда не курившего.

— Собственно говоря, Карсон, — произнес он, — это естественно.

Карсон согласился с ним. Казалось, это должно было сработать. А «Хэмлин» получит такое сложное свидетельство о смерти, какое заслужил — не официально, конечно, но в умах тех, кто знает правду. Причиной его смерти, когда она наступит, будет объявлена тромбоцитония, из-за которой его забраковала Преобразовательная машина — а тромбоцитония является болезнью младенцев. Если вы не станете как дети…

Анемия новорожденного была подходящей причиной для признания его негодным к наземной жизни.

Доктор тяжело вздохнул, даже не заметив, что сдерживал дыхание.

— Это правда, — мягко произнес он. — Пора расплатиться с музыкантом.

— Когда? — спросил Маджетт.

— Когда? — удивленно повторил Карсон. — Ну, до того как он станет как дети.

«Би-и-ип!»

Вопрос скоростной передачи информации на большие расстояния в далеком будущем нашёл решение. Однако один побочный эффект очень повлиял на все представления человечества о будущем и влиянии на него.

1

Джозеф Фабер слегка опустил газету. Увидев на садовой скамейке девушку, смотревшую на него, он улыбнулся вымученно смущённой улыбкой женатого человека, считающего ворон, и снова уткнулся в газету.

Он был абсолютно уверен, что выглядит как постоянно занятый, безобидный гражданин средних лет, наслаждающийся воскресным отдыхом от бухгалтерии и семейных обязанностей. Он был также вполне уверен, что, несмотря на официальные инструкции, даже если он и не выглядит таковым, это не будет иметь большого значения. Эти задания «юноша встречается с девушкой» всегда были успешными и никогда ещё не требовали его вмешательства.

Между прочим, газета, которую он использовал для прикрытия, интересовала его значительно больше, чем выполняемая работа. Десять лет назад, когда Служба завербовала его, он только начинал подозревать очевидное; теперь же, после десятилетнего пребывания агентом, он всё ещё поражался тому, как гладко проходят действительно важные события. Опасные события — а не свидания.

Взять, к примеру, дело Туманности Чёрной Лошади. Несколько дней назад все газеты и комментаторы начинали свои репортажи с сообщений о возмущениях в этом районе, и тренированный глаз Джо сразу же выхватил основное. Назревало что-то крупное.

Наконец всё тайное стало явным: из Туманности Чёрной Лошади внезапно появились сотни кораблей, армада, вобравшая в себя более чем столетние усилия целого звёздного скопления. Это была атака, проводимая жестоким и наиболее изуверским образом…

И, конечно, Служба не зевала. Она послала в три раза больше кораблей в тщательно просчитанную точку Вселенной, чтобы уничтожить всю армию, когда та изверглась из Туманности. Это была настоящая бойня, атака противника провалилась ещё до того, как обычный гражданин мог бы начать высчитывать, куда она была направлена — и снова добро восторжествовало над злом.

Естественно.

Вдруг его внимание привлек звук шуршащих по гравию шагов. Он посмотрел на часы. Они показывали 14:58:03. Это было время, когда «юноша должен был встретиться с девушкой».

Ему были даны строжайшие указания ни в коем случае не препятствовать этой встрече и действовать по инструкции, регламентирующей подобные ситуации. И, как обычно, ему ничего не оставалось больше делать, кроме как наблюдать. Встреча неизменно завершалась в нужное время и в заданной точке без какого-либо вмешательства со стороны Джо. Так было всегда.

Естественно.

Вздохнув, он сложил газету, улыбаясь парочке — конечно, это был тот самый человек — и, словно нехотя, двинулся прочь. Интересно знать, что бы случилось, если бы он отклеил фальшивые усы, бросил газету на траву и ускакал прочь с радостными воплями. Он подозревал, что ход истории не изменился бы даже на мгновение, но у него и в мыслях не было экспериментировать.

В парке было хорошо. Двойное солнце согревало дорожку и зелень, но совсем не тем губительным жаром, который придёт позже, летом. В общем, Рэндолф был самой комфортабельной планетой из тех, на которых он побывал за много лет, возможно, немного отсталой, но в то же время спокойной.

От Земли Рэндолф находился на расстоянии чуть более ста световых лет. Интересно все-таки, каким образом в штабе Службы, находящемся на Земле, узнали, что свидание состоится именно здесь и точно в 14:58:03.

Или, например, как штаб Службы смог с микрометрической точностью напасть из засады на большой межзвёздный флот, очевидно, не располагая другими сведениями, кроме пространных комментариев в газетах и по телевидению за последнюю неделю.

Пресса на Рэндолфе, так же как и везде, была свободной. Она печатала любые новости, которые удавалось получить. Чрезвычайное скопление кораблей Службы в районе Чёрной Лошади, так же как и где-либо ещё, было бы незамедлительно замечено и обнародовано. Служба не запрещала подобные сообщения ни по причинам безопасности, ни по любым другим. Но средства массовой информации ничего такого не говорили, а только: а) армада ошеломляющих размеров без предупреждения вырвалась из Туманности Чёрной Лошади, и б) Служба была к этому готова.

Сейчас стало уже банальным, что Служба была всегда ко всему готова. Вот уже в течение двух столетий у неё не случалось провала или даже оплошности. И речи не могло быть о фиаско, этом волнующе звучащем слове, относительно возможности того, что свидание могло не произойти. Джо остановил кеб. Уже внутри он освободился от усов, лысины, морщин на лбу — всего того, что придавало ему беззаботно дружелюбный вид. Водитель наблюдал за всем этим процессом в зеркало заднего вида. Джо поднял глаза и встретился с ним взглядом.

— Простите меня, мистер, вас не беспокоит, что я вас увидел без усов? Должно быть, вы человек Службы.

— Верно. Доставите меня в Службу HQ?

— Конечно.

Водитель запустил двигатель, и кеб мягко поднялся на заданную высоту.

— Первый раз я так близко общаюсь с человеком Службы. Я едва поверил своим глазам, увидев, как вы снимаете лицо. Вы выглядели совершенно не так, как сейчас.

— Иногда приходится, — озабоченно ответил Джо.

— Бьюсь об заклад. Не удивительно, что вы знаете все обо всем до того, как оно случается. У каждого из вас, должно быть, тысяча лиц, ваша собственная мать не узнала бы вас, а? Вас не волнует, что я теперь в курсе того, как вы, замаскировавшись, суете нос в чужие дела?

Джо ухмыльнулся. Усмешка вызвала слабое тянущее ощущение на его щеке прямо рядом с носом. Он оторвал торчащий кусок ткани и критически его осмотрел.

— Конечно, нет. Маскировка — это элементарная часть работы Службы. Любой может догадаться об этом. Собственно говоря, мы не часто ее применяем — только на очень простых заданиях.

— О, — водитель был слегка разочарован. Он помолчал минуту, а затем заключил: — Иногда я думаю, что Служба, должно быть, путешествует во времени. Предметы, которые они перетаскивают… Ну вот мы и на месте. Удачи, мистер.

— Спасибо.

Джо пошел прямо в офис Красны. Красна, уроженец Рэндолфа, обученный на Земле, хотя и подчинялся земному штабу, был себе на уме. Его лицо носило выражение спокойной и жесткой уверенности — выражение, характерное для представителей Службы, даже для тех, у кого не было лиц, чтобы носить его.

— Юноша встретил девушку, — кратко сказал Джо. — В нужное время и в нужной точке.

— Хорошая работа, Джо. Сигарету? — Красна толкнул пачку через стол.

— Нет, не сейчас. Хотел бы поговорить с тобой, если у тебя есть время.

Красна нажал на кнопку, и похожий на поганку стул выдвинулся из пола позади Джо.

— Что у тебя на уме?

— Ну, — осторожно начал Фабер, — я удивляюсь, почему ты только что выразил мне одобрение за несделанную работу.

— Ты сделал работу.

— Нет, — решительно ответил Джо. — Юноша встретился бы с девушкой независимо от того, был бы я здесь, на Рэндолфе, или же вернулся назад на Землю. Дела истинной любви идут с завидным постоянством. Это относится ко всем случаям свиданий, прошедшим как у меня на глазах, так и у любого другого агента, с которым я сравнивал записи.

— Ну хорошо, — улыбаясь, сказал Красна. — Они проходят именно так, как нам нравится и именно так, как мы ожидаем. Но, Джо, нам хочется иметь кого-то рядом, кого-то с репутацией изобретательного человека, просто на случай, если возникнет что-либо из ряда вон выходящее. Как ты мог заметить, такого практически не бывает. Но — если бы было?

Джо фыркнул.

— Если то, что вы делаете, — всего лишь попытка создать предпосылки для будущего, любое вмешательство агента Службы отбросит нас дальше от цели. Мне известно многое о такой возможности.

— И что заставляет вас думать, что мы пытаемся строить будущее?

— Это очевидно даже для хопперов на вашей собственной планете; тот, который привез меня сюда, например, предполагает, будто Служба путешествует во времени. И правительствам, и населению в целом известно, что Служба ликвидирует серьёзные беспорядки на протяжении столетий и никогда ещё не было ни единой неудачи. — Джо пожал плечами. — И агенту не нужно сопровождать большого количества свиданий, чтобы понять: Служба таким образом охраняет будущих детей этих встреч. Следовательно, Служба знает, какими будут эти дети, и у неё есть причины хотеть, чтобы их будущее существование было гарантировано. Что ещё можно заключить из всего этого?

Красна достал сигарету и не спеша закурил; очевидно, он хотел обдумать свой ответ.

— Ничего, — наконец ответил он. — Конечно, у нас есть определённое предвидение. Мы не смогли бы создать себе имя только на шпионаже. Но, несомненно, есть и другие способы: например, генетика и операционное исчисление, теория игр, передатчик Дирака — целый арсенал, и, конечно, во всём этом велика роль предвидения.

— Понимаю, — ответил Джо, усевшись поудобнее. Передумав насчёт сигареты, он тоже закурил. — Но всё это не стыкуется с безошибочностью — и в этом качественное отличие, Крас. Возьмём, например, дело армады Чёрной Лошади. Предположим, что в тот миг, когда армада появилась, Земля услышала об этом от Дирака и начала снаряжать свою флотилию. Но ведь нужно определенное время для того, чтобы сосредоточить в одном месте корабли и людей, даже если система оповещения мгновенна.

— Флотилия Службы уже была наготове. Она так долго и без суеты создавалась, что никто этого даже не заметил до самого дня битвы. Лишь окружающие планеты начали что-то отслеживать и беспокоиться. Но они не слишком тревожились. Служба всегда побеждает — это подтверждено статистическими данными на протяжении столетий. Столетий! Боже, ты не представляешь, сколько времени заняла бы у нас подготовка операции без Дирака! Дирак дает нам преимущество от десяти до двадцати пяти лет в действительно сложных случаях на окраинах галактики, но не более того.

Внезапно Джо почувствовал, что докурил сигарету до конца и обжег губы, и сердито отшвырнул её прочь.

— Это разные вещи, — сказал он, — знать в общих чертах, как собирается действовать враг или какие дети будут у заданной пары в соответствии с законами Менделя. Это значит, что у вас есть способ очень подробно предсказать будущее. Это противоречит тому, чему меня учили, но я вынужден верить тому, что вижу.

Красна рассмеялся. Казалось, он искренне доволен.

— Это очень грамотное представление. Думаю, ты помнишь, что был впервые привлечён в Службу, когда начал удивляться, почему известия всегда хорошие. Всё меньше и меньше людей удивляются этому сейчас; это стало частью их повседневной жизни. — Он встал и провёл рукой по волосам. — Теперь ты перешёл на следующую ступень. Поздравляю с повышением, Джо.

— В самом деле? — недоверчиво воскликнул Джо. — Я пришёл сюда с мыслью, что могу быть уволен.

— Нет. Подойди поближе, и я покажу тебе кое-что интересное.

Красна снял крышку со стола, открыв небольшой экран. Джо послушно встал и обошел вокруг стола туда, где он мог видеть чистую поверхность.

— У меня есть типовая обучающая запись, посланная мне неделю назад в предвидении, что ты будешь готов к ее просмотру. Гляди.

Красна прикоснулся к пульту. В центре экрана появилась небольшая световая точка и снова исчезла. В то же время послышался короткий звуковой сигнал. Затем на экране появилось изображение.

— Как ты и подозревал, Служба вездесуща, — сказал Красна. — Вот то, что началось несколько столетий назад.

2

Дана Лье, отец которой был голландцем, а мать родилась на Целебесе, опустилась на стул, который указал ей капитан Робин Вейнбаум, и в ожидании скрестила ноги. Иссиня-черные волосы девушки сияли в свете ламп. Вейнбаум насмешливо смотрел на нее. Отец, давший девушке ее целиком европейское имя, был пикантно вознаграждён, ибо в красоте его дочери не было ничего европейского. На взгляд стороннего наблюдателя Дана казалась особенно хрупкой девой Бали, несмотря на западное имя, одежду и уверенность в себе. Сочетание, уже миллионами признанное пикантным — теми миллионами, которые наблюдали ее телевизионную колонку — и Вейнбаум, на первый взгляд, также нашел ее очаровательной.

— Как одна из ваших самых последних жертв, — начал он, — я не уверен, что вы оказали мне честь, мисс Лье. Некоторые из моих ран до сих пор кровоточат. Но я сильно озадачен целью вашего посещения. Вы не боитесь, что я нанесу ответный удар?

— У меня не было намерения атаковать лично вас, и не думаю, что я это сделала, — серьезно ответила девушка. — И так достаточно ясно, что наша разведка по уши влезла в дело Эрскина. Сказать об этом было моей работой. Очевидно, вы должны были пострадать, так как вы глава Бюро, но в этом не было злого умысла.

— Слабое утешение, — сухо произнес Вейнбаум. — Но тем не менее спасибо.

Евразийская девушка пожала плечами.

— Это в любом случае не то, за чем я сюда пришла. Скажите, капитан Вейнбаум, вы когда-нибудь слышали о компании, называющей себя Межзвездная Информация?

Вейнбаум покачал головой.

— Звучит, как сыскное Бюро. В наше время это не очень лёгкое дело.

— Это именно то, что я подумала, впервые увидев шапку их письма. Но само письмо было не таким, какое написала бы частная фирма. Разрешите мне прочитать отрывок из этого послания.

Пошарив своими тонкими пальцами в кармане, она вытащила листок бумаги. Вейнбаум автоматически отметил, что это была простая перепечатка: она принесла с собой только копию, оставив оригинал дома. Тогда копия должна быть неполной — возможно, умышленно.

— Звучит примерно так: «Дорогая мисс Лье, как телекомментатору с широкой аудиторией и серьёзными возможностями вам необходимо иметь доступ к лучшим источникам информации. Мы бы хотели предложить вам наши бесплатные услуги в надежде доказать, что мы лучше, чем любой из источников информации на Земле. Поэтому ниже мы предлагаем несколько предсказаний относительно событий, которые произойдут на Геркулесе и в так называемом районе Трёх привидений. Если эти предсказания исполнятся не меньше, чем на 100 %, мы просим вас принять нас на службу в качестве ваших корреспондентов в этих районах, на условиях, которые будут согласованы позже. Если же предсказания окажутся неправильными в любом аспекте, вам не нужно далее принимать нас во внимание».

— Н-да, — протянул Вейнбаум. — Это самоуверенные ребята, и это странное сочетание. Три привидения составляют только маленькую звездную систему, зато район Геркулеса может включать целое звёздное скопление и даже целую галактику, что составляет значительную часть неба. Этим вступлением они пытаются сообщить вам, что имеют тысячи собственных местных корреспондентов, может быть столько же, сколько и у правительства. Если так, то уверен, что они хвастаются.

— Но это действительно может быть так. Но перед тем, как принять решение, послушайте одно из двух предсказаний. — Письмо зашуршало у Даны в руке. — В 03:16:10 в день года 2090 межзвездный лайнер Хесс типа Бриндиси будет атакован в окрестностях системы Трёх привидений четырьмя…

Вейнбаум сидел прямо, как стрела, на своем вращающемся стуле. Его голос задрожал от плохо скрываемой тревоги:

— Дайте мне посмотреть это письмо!

— Сейчас, — ответила девушка, спокойно поправляя юбку. — Очевидно, предчувствие меня не подвело. Я продолжаю: четырьмя хорошо вооруженными кораблями с опознавательными огнями флота Хаммерсмита-2. Корабль в это время будет находиться в точке с координатами 88-А-тета-88-алеф-Д, и, по существу, он будет…

— Мисс Лье, — проговорил Вейнбаум, — извините, что снова прерываю вас, но то, что вы уже сказали, позволит заключить вас под стражу, как бы громко ни протестовали ваши спонсоры. Я не знаю об этом Межзвёздном Бюро, а так же о том, действительно ли вы получили письмо, подобное тому, которое сейчас цитируете. Но могу сказать вам, что вы выказали знание информации, которая известна только вашему покорному слуге и ещё четырём людям. Слишком поздно напоминать вам, что всё сказанное может быть использовано против вас; всё, что я могу сказать сейчас, это то, что вам самое время замолчать!

— Так я и думала, — ответила она, нисколько не обеспокоившись. — Известно, что затем упомянутый лайнер пересечет эту точку и закодированное время совпадает с временем Вселенной. И на самом деле Бриндиси будет иметь на борту сверхсекретные средства связи?

— Вы умышленно пытаетесь заставить меня заключить вас под стражу? — вспылил Вейнбаум, заскрежетав зубами. — Или это всего лишь трюк, задуманный, чтобы показать мне, что в моем собственном отделе полно утечек информации?

— Можно повернуть и так, — признала Дана. — Однако нет, Робин, я была как могла искренна с вами. Я предлагаю вам честную сделку и не подвела бы вас. Если эта неизвестная организация обладает такой информацией, она, вероятно, легко получила её оттуда, откуда намекает: с поля сражения.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что информация о вопросе ещё даже не достигла моих собственных агентов на поле сражения, следовательно, она не смогла бы достигнуть Хаммерсмита-2, не говоря уж о системе Трёх привидений! Вы знаете, что письма следует доставлять на кораблях. Если мне нужно послать приказы на ультракоротких волнах моему агенту в Трёх привидениях, то ему пришлось бы ждать триста двадцать четыре года до их получения. На корабле он сможет получить их чуть более чем за два месяца. Данные приказы находятся в пути к нему пять дней. Даже если кто-то прочитал их на борту лайнера, они не могут быть отправлены в Три Привидения быстрее, чем путешествуют сейчас.

Дана кивнула темноволосой головой.

— Хорошо. Тогда остается только утечка информации в вашем штабе?

— Да, конечно, — ухмыляясь, ответил Вейнбаум. — Лучше ответьте, кем подписано это письмо?

— Подписано: Дж. Шелби Стивенс.

Вейнбаум включил селекторную связь:

— Маргарет, поищите в бизнес-справочнике фирму, называющуюся Межзвёздная Информация, и выясните, кто её владелец.

— Разве вы не интересуетесь остальной частью предсказания? — спросила Дана Лье.

— Вы уверены в этом? Там говорится о том, как называется средство связи?

— Да.

— Что же это?

— Коммуникатор Дирака.

Вейнбаум тяжело вздохнул и снова включил селектор:

— Маргарет, позовите доктора Вальда. Скажите ему, чтобы он все бросил и поторопился. Что-нибудь удалось выяснить?

— Да, сэр, — ответил селектор. — Этой фирмой владеет один человек, Дж. Шелби Стивенс из Рико-Сити. Она была зарегистрирована в этом году.

— Арестуйте его по подозрению в шпионаже.

Дверь широко открылась и вошёл доктор Вальд. Его рост составлял шесть с половиной футов, у него были очень светлые волосы, и выглядел он неуклюжим и добрым, хотя и не слишком умным.

— Познакомьтесь, эта молодая леди — наша типографская немезида, Дана Лье. Дана, доктор Вальд — изобретатель коммуникатора Дирака, о котором у вас имеется чертовски много информации.

— Он уже отправлен? — спросил Вальд, изучая девушку с молчаливой медлительностью.

— Да, и более того — намного более. Дана, вы, по сути, неплохая девушка, и, по некоторым причинам, я доверяю вам, хотя в моей профессии доверять кому-либо глупо. Я задержу вас до Дня Года, независимо от того, будет телепередача или нет. Вместо этого я хочу сейчас попросить вас разобраться в этом деле и собираюсь объяснить почему.

— Давайте.

— Я уже упоминал о том, как медленно осуществляется связь между звёздами. Нам приходится доставлять корреспонденцию на кораблях так же, как мы делали до изобретения телеграфа. Сверхвысокие энергии позволяют нам превышать скорость света, но не сильно и только на границах на действительно большие расстояния. Вам это понятно?

— Конечно, — ответила Дана. Она казалась немного раздражённой, и Вейнбаум решил побыстрее ей всё рассказать. После всего сказанного следовало признать, что она информирована лучше, чем средний обыватель.

— Что нам было уже давно необходимо, — сказал он, — так это некий способ мгновенной передачи сообщения из одного места в другое. Любое запаздывание по времени, независимо от того, каким бы малым оно не казалось сначала, имеет тенденцию к увеличению при увеличении расстояний. Рано или поздно мы должны получить этот мгновенный способ, или у нас не будет возможности посылать сообщения из одной системы в другую достаточно быстро для того, чтобы поддерживать наш контроль над близлежащими районами космоса.

— Подождите, — вставила Дана. — Я всегда думала, что ультракороткие волны быстрее света.

— Теоретически это так, физически — нет. Вам это понятно?

Она покачала своей темноволосой головой.

— В двух словах, — сказал Вейнбаум. — Ультракороткие волны — это излучение, а всё излучение в открытом космосе ограничено скоростью света. Путь, который мы используем с ультракороткими волнами, — это старое применение теории управления волнами, в которой настоящая передача энергии происходит при скорости света, но воображаемая скорость фазы выше. Но этот выигрыш в скорости передачи невелик — с помощью ультракоротких волн мы доставляем сообщение на Альфа Центавра за год вместо почти четырёх. На более длинные расстояния этого недостаточно.

— А разве нельзя ещё более ускорить процесс, — спросила девушка, нахмурившись.

— Нет. Представим себе пучок ультракоротких волн между нами и Центавром в виде гусеницы. Сама гусеница двигается достаточно медленно, точно со скоростью света. Но импульсы, проходящие по её телу, идут быстрее, чем она сама — это так, если вы когда-нибудь наблюдали за гусеницей. Но числу импульсов есть физический предел, и мы его уже достигли. Возможности фазовой скорости полностью использованы. Вот почему нам необходимо нечто более быстрое. Долгое время релятивистские теории лишали нас надежды получить что-нибудь быстрее, даже скорость управляемой волны с большим периодом не опровергает эту теорию; она просто нашла ограниченную математическую воображаемую петлю в них. Но когда Тор начал разбираться в вопросе скорости распространения импульса Дирака, он нашел ответ. Коммуникатор, который он разработал, похоже, способен действовать на больших расстояниях, на любом расстоянии, мгновенно — и он может разрешить вопрос о приложении теории относительности к данному предмету.

Лицо девушки выразило крайнее изумление.

— Не уверена, что меня обманули все технические точки зрения, — сказала она. — Но если бы у меня было какое-то представление о политической подоплёке всего этого…

— …Вы бы держались подальше от моего офиса, — угрюмо закончил Вейнбаум. — Хорошо, что вы этого не сделали. Бриндиси выносит модель коммуникатора Дирака к периферии для окончательной проверки. Предполагается, что корабль свяжется со мной оттуда в заданное земное время, которое мы рассчитали очень тщательно, чтобы учесть остаточные преобразования Лоренца и Ми льне, сопутствующие полету, и многие другие временные феномены, которые вам совсем ничего не скажут. Если сигнал поступит в заданное время, тогда кроме суматохи, которую это создаст среди физиков-теоретиков, когда мы раскроем секрет, у нас будет постоянный коммуникатор, и мы сможем объединить весь обитаемый космос в одну временную зону. И мы будем иметь огромное преимущество перед любым нарушителем, которому приходится прибегать к ультракоротким волнам местного масштаба и к письмам, перевозимым кораблями в длительных рейсах.

— Нет, — сердито подытожил доктор Вальд, — если это уже стало известным.

— Остается выяснить, что именно известно, — сказал Вейнбаум. — Принцип работы устройства довольно специфический, Тор, и одно название не скажет многого даже искусному ученому. Я думаю, что таинственный осведомитель Даны не вдавался в технические детали… Или вдавался?

— Нет, — ответила девушка.

— Говорите правду, Дана. Я знаю, что вы замалчиваете часть письма.

Она слегка вздрогнула.

— Хорошо — да, замалчиваю. Но там нет ничего технического. Это другая часть предсказания, раскрывающая число и класс кораблей, которые вы пошлете на защиту Бриндиси. Между прочим, там говорится, что их будет достаточно. И я никому ничего не сказала, чтобы увидеть, не противоречит ли это остальному. Если нет, я думаю, я бы стала корреспондентом.

— Если нет, — твердо произнес Вейнбаум, — вы бы стали преступником. Посмотрим, что сможет сделать читающий мысли Дж. Как-его-там Стивенс в подземелье форта Яфанк.

3

Вейнбаум зашёл в камеру Стивенса, закрыл за собой двери, передал ключи охраннику и уселся на ближайшую табуретку. Заключенный улыбнулся слабой благожелательной улыбкой пожилого человека, отложив свою книгу в сторону. Вейнбаум знал, что с тех пор, как его люди поработали над ней, книга представляла собой всего лишь томик приятных, безобидных стихов поэта новой династии Нимса.

— Оказались ли наши предсказания точными, капитан? — спросил Стивенс высоким музыкальным голосом, похожим на детское сопрано.

Вейнбаум кивнул. — Вы до сих пор не хотите рассказать нам, как вы это сделали?

— Но я уже рассказал, — запротестовал глава компании. — Наша разведывательная сеть радиотрансляционных установок — лучшая во Вселенной, капитан. Как показали события, она даже превосходит вашу замечательную организацию.

— Могу признать: её результаты превосходны, — мрачно произнес Вейнбаум. — Если бы Дана Лье проигнорировала ваше письмо, мы бы потеряли Бриндиси и преобразователь Дирака. Между прочим, предсказывало ли ваше подлинное письмо точное число кораблей, которое мы бы послали?

Стивенс любезно кивнул; при этом его аккуратно подстриженная белая борода слегка выпятилась вперёд.

— Этого я и боялся. — Вейнбаум подался вперёд. — Стивенс, у вас есть преобразователь Дирака?

— Конечно, капитан. Как иначе смогли бы мои корреспонденты передавать мне информацию с эффективностью, которую вы наблюдали?

— Тогда почему же наши приёмники не уловили передачи ваших агентов? Доктор Вальд говорит, что передачи Дирака улавливаются всеми без исключения устройствами, настроенными на них. На данной стадии мы передаем настолько мало, что почти с абсолютной точностью уловили бы любое сообщение, не исходившее от наших приборов.

— Не сочтите меня невежливым, но я отказываюсь отвечать на этот вопрос, — слегка дрожащим голосом произнес Стивенс. — Я старик, капитан, и это разведывательное агентство — основной источник моего дохода. Если бы я рассказал вам, как мы действуем, мы бы лишились всех преимуществ перед вашей службой, кроме ограниченной свободы от секретности, которой мы обладаем. Квалифицированные юристы заверили меня, что я имею право действовать в частном Бюро расследований, лицензированном должным образом, в любой области, которую я захочу выбрать; И у меня есть право хранить мои методы в тайне, как так называемую «интеллектуальную собственность» моей фирмы. Если вы хотите использовать нашу службу — очень хорошо. За соответствующую плату мы будем полностью снабжать вас гарантированной информацией. Но наши методы — это наша собственность.

Робин Вейнбаум криво усмехнулся.

— Мистер Стивенс, я далеко не наивный человек, и моя служба так же не наивна. Вам, как и мне, хорошо известно, что правительство не может разрешить вам действовать не по найму, снабжая сверхсекретной информацией любого, кто заплатит за нее, даже если вы получили эту информацию не путем шпионажа — что, между прочим, я не исключаю. Если вы сможете в точности воспроизвести это представление с Бриндиси по своему желанию, нам придётся использовать только ваши службы. Короче говоря, вы становитесь гражданским служащим моего Бюро.

— Полностью, — по-отечески улыбнулся в ответ Стивенс. — Мы, конечно, предвидели это. Однако мы рассматриваем другие соглашения, в частности с Эрскиным. Если нам придётся работать исключительно для Земли, возможно, наши тарифы будут включать и компенсацию за отказ от других выгодных предложений.

— Почему же? Патриотично настроенные общественные служащие работают на свои правительства себе в убыток, если не могут иначе.

— Мне это прекрасно известно. Я вполне готов отказаться от других предложений. Но мне требуется плата.

— Сколько? — спросил Вейнбаум, до боли сжав кулаки.

Казалось, Стивенс задумался, медленно покачивая старчески седой головой.

— Нужно посоветоваться с моими компаньонами. Однако на первый случай будет достаточно суммы, равной той, которая расходуется на ваше Бюро, с последующими переговорами.

Вейнбаум резко вскочил, широко открыв глаза:

— Старый пират! Ты не хуже моего знаешь, что я не могу тратить весь бюджет на одну единственную гражданскую службу! Тебе разве не приходило в голову, что большинство гражданских компаний, работающих на нас, действуют по дополнительным контрактам, и что нашим гражданским служащим оплачивают только один кредит в год, по их собственному выбору? Ты требуешь почти две тысячи кредитов от своего собственного правительства и в то же время настаиваешь на легальной защите, которую оно и так предоставляет тебе, чтобы позволить тем фанатикам на Эрскине увеличить цену!

— Цена умеренная, — заявил Стивенс. — Оплата соответствует работе.

— В этом ты не прав. Изобретатель устройства работает на нас. Мы можем найти способ применения устройства, которым ты торгуешь, менее чем за половину суммы, которую ты просишь. Можешь быть полностью уверен в этом.

— Опасное заблуждение, капитан.

— Возможно. Скоро увидим! — Вейнбаум свирепо посмотрел на невозмутимого старика. — Я уполномочен заявить вам, что вы свободны, мистер Стивенс. Мы не смогли доказать, что вы получили информацию каким-либо незаконным способом. Вы классифицировали факты, которые были в вашем распоряжении. И ваша привилегия как гражданина — делать догадки, независимо от образования. Но рано или поздно мы с вами справимся. Если бы вы были благоразумны, вы могли бы оказаться с нами в хороших отношениях, ваш доход был бы гарантирован политически, и вы стали бы полноценной уважаемой личностью. Теперь же, однако, вы — объект цензуры и даже представить себе не можете, насколько это может быть унизительно. Я позабочусь о том, чтобы вы это узнали. Больше не будет сенсаций для Даны Лье или для кого-либо ещё. Я хочу видеть подробную копию любого документа, который вы предоставляете любому клиенту вне Бюро. Каждое слово, нужное мне, будет использовано, и вам заплатят за него один цент — именно столько ФБР платит любому анонимному осведомителю. Всё, что покажется мне бесполезным, будет уничтожено без сожаления. Со временем у нас появится модификация Дирака, которую используете вы, и когда это случится, вы вконец разоритесь.

Вейнбаум перевёл дух, поражённый собственной яростью.

Высокий голос Стивенса прозвучал в глухой камере без окон:

— Капитан, я нисколько не сомневаюсь, что вы можете проделать всё это со мной, хотя и не полностью. Но это ни к чему не приведет. Я бесплатно дам вам прогноз. Он гарантирован, как и все наши предсказания. Вот он: вы никогда не найдёте такой модификации. Возможно, я сам дам ее вам, но вы никогда не найдёте ее самостоятельно и не отнимете у меня. В скором времени вы не сможете прочитать ни слова из копии. Хоть вы и орудие правительства, я могу позволить себе подождать, пока вы выйдите из игры.

— Все это пустые угрозы, — ответил Вейнбаум.

— Это факты. То, что сказали вы, и есть пустые угрозы — болтовня, ни на чём больше не основанная, кроме как на надежде. Я, однако, знаю, о чем говорю… Но давайте завершим дискуссию. Она бесцельна; вам необходимо увидеть, как я докажу свою точку зрения. Спасибо за предоставленную свободу. Мы продолжим наш разговор при других обстоятельствах — дайте подумать — да, 9 июня 2091 года. Тот год, думаю, будет полностью наш.

Стивенс снова взял свою книгу, с безвредным и добрым выражением кивая Вейнбауму; руки его старчески дрожали. Вейнбаум беспомощно двинулся к двери и повернул ключ. Сквозь закрывающуюся решетку до него донесся голос заключенного:

— Да, счастливого Нового года, капитан.

Вейнбаум мчался обратно в свой офис, злой как тысяча чертей, имея довольно мрачное представление о своем возможном будущем. Если окажется, что второй прогноз Стивенса будет таким же феноменально точным, как и первый, капитан Робин Вейнбаум вскоре будет торговать поношенной форменной одеждой.

Он бросил свирепый взгляд на свою секретаршу Маргарет Соме; она не отвела глаза, так как слишком давно его знала, чтобы испугаться.

— Есть что-нибудь? — спросил капитан.

— Доктор Вальд ждет вас в вашем офисе. Получено несколько полевых сообщений и пара Дираков лично вам. Удалось что-нибудь со старым чудаком?

— Это, — важно ответил он, — большой секрет.

— Уф. Это значит, что кроме Дж. Шелби Стивенса никто так и не знает ответа.

Внезапно Вейнбаум потерял присутствие духа и бросил:

— Вы совершенно правы. Именно так и есть. Но рано или поздно мы принудим его раскрыться. Нам придётся это сделать.

— Вы это сделаете, — сказала Маргарет. — Есть ещё что-нибудь для меня?

— Нет. Сообщите канцелярским работникам, что сегодня короткий день, затем послушайте музыку, или пообедайте, или что-нибудь на выбор. Мне и доктору Вальду нужно отправить несколько частных телеграмм, и, хотя я горько ошибаюсь, есть личная бутылочка водки для опорожнения.

— Правильно, — заметила секретарша. — Выпейте её за меня, шеф. Я знаю, что после водки хорошо пить пиво, и послала за ним.

— Если вы вернётесь после того, как я напьюсь в стельку, — добавил Вейнбаум, чувствуя себя уже немного лучше, — я поцелую вас за вашу заботу. Думаю, это надолго задержит вас у стерео.

Когда он выходил из офиса, она сдержанно сказала вслед:

— Конечно, так и будет.

Однако, как только дверь закрылась, его настроение стало почти таким же мрачным, как и до этого. Несмотря на свою относительную молодость — ему было только пятьдесят пять, — он находился в службе уже долгое время, и ему не нужно было рассказывать о возможных последствиях, которые могли иметь место, если преобразователь Дирака попадет в частные руки. Если бы когда-нибудь в Галактике существовала Федерация Человека, во власти Дж. Шелби Стивенса было разрушить её еще до ее появления. И, казалось, с этим ничего нельзя было бы поделать.

— Привет, Тор, — мрачно сказал он. — Передай бутылку.

— Привет, Робин. Чувствую, дела плохи. Рассказывай.

Вейнбаум кратко посвятил его в курс дела.

— И самое плохое во всём этом то, — закончил он, — что сам Стивенс предсказывает, будто мы не найдем модификацию Дирака, которую он использует, и, следовательно, нам придётся купить её за назначенную им цену. Почему-то я верю ему, но не могу понять, как это возможно. Если бы мне пришлось рассказать Конгрессу, что я собираюсь полностью потратить свои ассигнования на единственную гражданскую службу, меня бы выгнали не позднее трёх следующих сессий.

— Возможно, это не настоящая цена, — предположил учёный. — Если он хочет поторговаться, то, естественно, начнёт с требований, далеко превосходящих его реальные запросы.

— Несомненно, несомненно… но, кладя руку на сердце, Тор, если бы у меня была возможность избежать этого, я бы отказался дать даже единственный кредит старому негодяю. — Вейнбаум вздохнул. — Ладно. Давай посмотрим, что пришло нам из поля.

Тор Вальд молча отодвинулся от стола Вейнбаума, в то время как офицер развернул сообщение и включил экран Дирака. Записи, о которых упоминала Маргарет, были аккуратно сложены рядом с ультрафоном, устройством, которое ещё несколько дней назад Вейнбаум считал безнадёжно устаревшим. Он заправил первую в Дирак и повернул главный рычаг в положение «пуск».

Экран тут же стал белым, и громкоговорители издали почти сразу же прекратившийся рёв — сигнал, который, как уже знал Вейнбаум, имел продолжительный диапазон от 30 до 18 000 колебаний в секунду. Затем свет и шум исчезли, словно их и не было; вместо этого появилось знакомое лицо и раздался голос подчиненного Вейнбаума из Рико-Сити.

— В методе работы преобразователей в офисах Стивенса нет ничего необычного, — без всякого вступления доложил служащий. — И нет никаких местных сотрудников Межзвёздной Информации, кроме одной очень глупой стенографистки. Всё, чего мы смогли от неё добиться, это фраза, что Стивенс «такой приятный старичок». Нет причин думать, что она дурачится: она абсолютно глупа, из породы тех, что думают, будто Бетельгейз — это то, чем индейцы красят свою кожу. Мы искали что-то вроде списка или зашифрованной таблицы, которые помогли бы протянуть ниточку к полевым служащим Стивенса, но всё безрезультатно. Сейчас мы устанавливаем на стыке улиц круглосуточные часы Динвиди. Какие будут указания?

Вейнбаум надиктовал на чистую полоску бумаги следующее: «Маргарет, когда в следующий раз вы будете посылать сюда какие-либо записи Дирака, первым делом уберите из них этот проклятый сигнал. Скажите ребятам в Рико-Сити, что Стивенса освободили и что я в целях безопасности приступаю к прослушиванию его переговоров по ультрафону и по местным линиям — уверен, мы сможем убедить суд, что прослушивание необходимо. Также (и будьте абсолютно уверены, что зашифровали это) велите им начать прослушивание немедленно, независимо от того, разрешит это суд или нет. Вероятно, я напечатаю для них более полную проповедь. Мы не можем играть в куличики со Стивенсом: его возможности слишком велики. И, Маргарет, отправьте сообщение с курьером и отдайте общий приказ больше не использовать Дирак, за исключением тех случаев, когда расстояние и время превышают среднюю величину. Стивенс уже признался, что он может получать сообщения Дирака».

Он отложил микрофон и мрачно уставился на деревянное эриданское покрытие своего стола. Вальд вопросительно кашлянул и подал водку.

— Извини, Робин, — сказал он, — но мне следовало подумать о том, что это сработает двояко.

— Так же, как и мне. Но следует признать, что мы никогда не получали ничего кроме слухов как от Стивенса, так и от его агентов. Я не могу придумать способ, которым можно чего-либо добиться, но, очевидно, он существует.

— Хорошо, давай ещё раз обдумаем проблему и посмотрим, что мы имеем, — сказал Вальд. — Я, конечно, не хочу говорить так перед лицом молодой леди (я имею в виду мисс Лье, а не Маргарет), но правда то, что Дирак, по сути, старое устройство. И на самом деле я сомневаюсь, существует ли способ передачи по нему сообщения, который нельзя обнаружить — изучение теории при этом условии может дать нам нечто новое.

— При каком условии? — спросил Вейнбаум. Тор Вальд намного опережал его в этом вопросе.

— Дело в том, что передача Дирака не обязательно доходит до всех коммуникаторов, способных принять её. Если это так, то причины, по которым это происходит, должны вытекать из теории.

— Понимаю. Продолжим рассуждение. Я просматривал досье Стивенса, пока вы разговаривали, и могу сказать, что это тёмный лес. Там нет никакой секретной информации о пресловутом главе компании, кроме открытия офиса в Рико-Сити. Голову даю на отсечение, он использовал псевдоним, когда я первый раз разговаривал с ним. Я спросил, что значит «Дж.» в его имени, на что он ответил: пусть это будет Джером. Но кто скрывается за этим псевдонимом…

— Возможно ли, что он использует собственные инициалы?

— Нет, — ответил Вейнбаум. — Обычно только глупцы так делают. Более умные либо меняют местами слоги, либо вообще исключают любую связь с собственным именем. Это люди с серьезными эмоциональными проблемами, люди, которые предпочитают оставаться неизвестными, но дают ключи. И ключи эти в действительности — крик о помощи, желание открыться. Конечно, мы работаем в этом направлении: нельзя ничем пренебрегать, но я уверен, что Дж. Шелби Стивенс — не такой человек. — Вейнбаум резко встал. — Ладно, Тор, что на первом месте в твоей технической программе?

— Так… Я предполагаю, что нам следует начать с проверки используемых частот. Возьмем прием Дирака: он работает очень хорошо, так же, как и всегда. Это движение позитрона через кристаллическую решётку, сопровождающееся колебаниями де Брогля, которые, по сути, являются преобразованными колебаниями электрона в любой точке Вселенной. Таким образом, если мы управляем частотой и движением позитрона, мы управляем положением электрона — заставляем его появляться в цепях преобразователя в нужном месте. После всего этого остаётся лишь усилить вспышки и прочитать сигнал.

Вейнбаум, нахмурившись, покачал светловолосой головой.

— Если Стивенс выведывает сообщения, которые мы не принимаем, мое первое предположение заключается в следующем: он разработал хорошо настроенную цепь, которая более чувствительна, чем наша, и так или иначе протаскивает свои сообщения под нашими. Насколько я могу судить сейчас: единственный способ, которым это можно сделать, — что-то действительно фантастическое в методе точного контроля частоты его позитронной пушки. Если это так, то логично будет вернуться к началу наших испытаний и повторить наши дифракции, чтобы посмотреть, сможем ли мы повысить точность измерений частот позитрона.

Ученый делал это заключение с таким мрачным видом, что завеса безысходности окончательно накрыла Вейнбаума, пытающегося приободрить собеседника.

— Непохоже, чтобы ты ожидал обнаружить что-то новое.

— Нет. Видишь ли, Робин, в физике кое-что изменилось по сравнению с двадцатым веком. В те времена предполагалось, что физика безгранична — классическое заявление было сформулировано Вейлем, который сказал: «Основное свойство материи — это её неисчерпаемость». Теперь нам известно, что это не так, за исключением дистанционных ассоциативных видов пути. Физика в наше время — ограниченная и самодостаточная наука; она по-прежнему охватывает огромные области, но её больше нельзя считать бесконечной. В физике элементарных частиц это более очевидно, чем в любом другом разделе науки. Половина проблем, возникавших у физиков прошлого столетия, была связана с геометрией Евклида — вот почему они так часто использовали усложнённую релятивистскую теорию, — а эту геометрию линий можно бесконечно подразделять. Когда Кантор доказал, что, говоря математическим языком, бесконечность действительно существует, казалось, это окончательно решит и вопрос о возможности существования бесконечной физической Вселенной.

Взгляд Вальда стал рассеянным, и он сделал паузу, чтобы быстро проглотить такую порцию лакричной водки, которая заставила бы волосы Вейнбаума встать дыбом.

— Помнится, человек, который много лет назад преподавал нам теорию цепей в Принстоне, говорил, что существует множество бесконечных пространств. То был безумный старик!

Вейнбаум поспешно схватил бутылку.

— Продолжай, Тор.

— О, — прищурился Вальд. — Да, теперь мы знаем, что геометрия, которую можно применять к элементарным частицам, таким как позитрон, ни в коем случае не Евклидова. Это геометрия не линий, а точек, геометрия Пифагора. Если вы измерили один из параметров, вы можете делать это до необходимого предела, и не важно, какое количество вы измеряете. С этой точки зрения, Вселенная становится прерывистой и дальнейшее усовершенствование ее невозможно.

Я бы тоже сказал, что наши измерения частот позитрона уже исчерпали свой предел. Во Вселенной нет элемента с большей плотностью, чем плутоний. Тем не менее у нас получаются одинаковые значения частоты при дифракции через кристаллы плутония и через кристаллы осмия — ни малейшего различия. Если Дж. Шелби Стивенс оперирует на языке долей этих величин, то он совершает действие, которое органисты называют «мгновенной игрой». Таковое действие вы можете представлять в теории, но на самом деле его невозможно осуществить. Ик.

— Ик? — переспросил Вейнбаум.

— Извини. Это просто икота.

— Хорошо, возможно, Стивенс каким-то образом перестроил орган?

— Если он перестроил метрическую систему Вселенной, чтобы зарегистрировать частную фирму, копирующую следы, — твёрдо сказал Вальд, — то я не вижу причины, по которой мы не можем противостоять ему… ик… объявив всю Вселенную несуществующей и пустой.

— Ладно, ладно, — усмехнулся Вейнбаум. — Я не намеревался заводить твои аналогии так далеко — просто спросил. Но, в любом случае, давай продолжим работу. Мы не можем позволить Стивенсу выйти сухим из воды. Если всё, касающееся частоты, окажется таким безнадёжным, каким представляется, попробуем что-нибудь ещё.

Вальд сычом уставился на бутылку с водкой.

— Прелестная задача, — сказал он. — Я когда-нибудь пел тебе песню, которая в Швеции называется «Нат-ог-Даг»?

— Ик, — высоким фальцетом, к собственному удивлению, ответил Вейнбаум. — Прости. Нет. Давай послушаем.

Компьютер занимал целый этаж здания Безопасности; его, по-видимому, одинаковые группы лежали бок о бок на полу вдоль выдвинутой вперёд патологической структуры, «заполняющей пространство» петли Пеано. К выходному концу был подсоединён пульт управления с большим телевизионным экраном в центре, около которого расположился доктор Вальд. Вейнбаум молчал, нетерпеливо заглядывая через его плечо.

Экран показывал некий образец, который, кроме того что был нарисован зелёным цветом на тёмно-сером фоне, по структуре сильно напоминал хорошо отполированное красное дерево. Фотографии похожих образцов были прикреплены к столу справа от ученого, а некоторые просто валялись на полу.

— Вот оно, — выдохнул Вальд. — И я не удержусь от фразы «об этом я и говорил». Робин, ты вынудил меня подтвердить около половины основных постулатов физики элементарных частиц, поэтому я и потратил так много времени несмотря на то, что это был первый проект, который мы начали.

Он выключил экран.

— Определённо, у Дж. Шелби больше нет лазеек.

— Если бы ты сказал «это окончательно», вот была бы шутка, — угрюмо сказал Вейнбаум. — Посмотри… разве здесь не может скрываться ошибка? Если не по твоей вине, Тор, то по вине компьютера? В конце концов, он настроен на работу с элементами заряда современной физики; не следует ли нам разъединить цепи, которые содержат это смещение, до того, как устройство будет выполнять данные нами инструкции, связанные с элементами заряда?

— «Разъединить», говорит он, — усмехнулся Вальд, непроизвольно потирая бровь. — Мой друг, смещение существует в любом устройстве, потому что оно функционирует везде, на одних и тех же элементах заряда. Это не повод для вычитания группы; нам пришлось добавить ещё одну с собственным смещением, чтобы скорректировать исправления, которые компьютер в противном случае внес бы в наши инструкции. Техники решили, что я спятил. Теперь, по прошествии пяти месяцев, я доказал, что был прав.

Вейнбаум криво улыбнулся над собственной недогадливостью.

— А что насчёт остальных планов?

— Между прочим, некоторое время назад всё это было осуществлено. Мы вместе со служащими проверили каждую отдельную запись Дирака, которую получили после освобождения Дж. Шелби из Яфанка, на любой признак взаимомодуляции, побочных сигналов или ещё чего-нибудь в этом роде. Ничего, Робин, абсолютно ничего. Это наш конечный результат по всем статьям.

— Который оставляет нас на исходных позициях, — заключил Вейнбаум — Все планы наблюдения привели к той же мёртвой точке. Я сильно подозреваю, что Стивенс не рискнул звонить своим служащим из домашнего офиса, хотя, казалось, был абсолютно уверен, что нам никогда не удастся перехватить эти звонки, как не удавалось до сих пор. Даже наша местная станция перехвата сообщений не зафиксировала ничего, кроме звонков секретаря Стивенса, назначающего деловые встречи с различными клиентами, существующими и потенциальными. Любую информацию, которую он сейчас продает, он передает лично, а не из офиса; наши жучки, расставленные там, ничего не уловили.

— Это должно очень сильно ограничить сферу его деятельности, — возразил Вальд.

Вейнбаум кивнул:

— Без сомнения, но он не проявляет никаких признаков беспокойства по этому поводу. Например, в последнее время он не мог послать какие-либо сведения на Эрскин, потому что наша последняя неразбериха с этой командой обернулась очень хорошо для нас, даже несмотря на то, что пришлось использовать Дирак для посылки приказов нашему эскадрону. Если он и подслушивал нас, то даже не пытался ничего передать. По его словам, он занимается вымогательством, — Вейнбаум сделал паузу. — Подожди минуту, сюда идет Маргарет. И, судя по её шагам, я бы сказал, что она задумала нечто особенно неприятное.

— Клянусь, это так, — мстительно сказала Маргарет Соме. — Провалиться мне на этом месте, если я не угадала. В конце концов команда Аи Ди вычислила Дж. Шелби Стивенса при помощи одного только голосового компаратора.

— Как он работает? — поинтересовался Вальд.

— Мерцающий микрофон, — нетерпеливо ответил Вейнбаум. — Разделяет интонации на отдельные, как правило ударные, слоги и совмещает их. Обычная поисковая техника Аи Ди, как раз на случай такого рода, но это занимает так много времени, что мы обычно получаем информацию другими средствами. Ну, не стойте как истукан, Маргарет. Кто он?

— Он, — усмехнулась Маргарет, — ваша любимая звезда телеэкрана мисс Дана Лье.

— Они спятили! — сказал Вальд, уставившись на нее.

Вейнбаум постепенно оправился от первого шока.

— Нет, Тор, — наконец сказал он. — Нет, это вполне вероятно. Если женщина собирается маскироваться, есть два типажа, которые она может использовать: юноша и старик. А Дана настоящая актриса, это для нас не новость.

— Но… но зачем она это сделала, Робин?

— Вот это мы сейчас и будем выяснять. Так значит, мы бы не получили модификацию Дирака своими силами, а? Ладно, есть другие способы получить ответы, кроме физики элементарных частиц. Маргарет, у вас есть ордер на арест этой девушки?

— Нет, — ответила секретарша. — Я хотела, чтобы вы сами разобрались с этим. Вы даете мне полномочия, и я посылаю ордер — не раньше.

— Язвительное дитя. Тогда отправьте его, и хвала моим усилиям. Пошли, Тор, расколем этот орешек.

Когда они выходили из компьютерного зала, Вейнбаум внезапно остановился, словно громом пораженный, и начал что-то бормотать.

— Что случилось, Робин? — спросил Вальд.

— Ничего. Меня все еще волнуют эти предсказания. Какое сегодня число?

— Ммм… Девятое июня. А что?

— Проклятие, «Стивенс» предсказал, что именно в этот день мы встретимся снова! Что-то подсказывает мне, что все будет не так просто, как кажется.

Если Дана Лье и имела какое-то представление о том, во что она втянулась (учитывая тот факт, что именно она являлась «Дж. Шелби Стивенсом»), было совсем не похоже, что это ее пугало. Она с присущей ей безмятежностью сидела напротив Вейнбаума, курила свою вечную сигарету и ждала, скрестив ноги так, что ее колено указывало прямо на офицерский нос.

— Дана, — начал Вейнбаум, — на сей раз мы собираемся узнать все и не будем церемониться. Просто (на случай, если вы не знаете этого) есть конкретные законы, связанные с передачей ложной информации офицеру охраны, по которым мы можем посадить вас в тюрьму как минимум на пятнадцать лет. Во-первых, это Устав о запрещении использования средств сообщения с целью обмана, во-вторых, различные местные законы, запрещающие трансвестизм, псевдонимы и так далее. Мы, очевидно, могли бы накопить достаточно добавочных сроков, чтобы держать вас в Яфанке до тех пор, пока у вас действительно не вырастет борода. Так что я советую вам открыться.

— У меня самой есть такое намерение, и я без колебаний это сделаю, — ответила Дана. — Я знаю, практически слово в слово, как будет продолжаться этот разговор, какую информацию я собираюсь вам выдать и когда именно. Даже в курсе, сколько вы собираетесь за нее заплатить. Я знала все это много месяцев назад. Поэтому у вас не будет оснований меня задерживать.

— То, что вы говорите, мисс Лье, — покорно произнес Тор Вальд, — означает, что будущее предопределено и вы можете прочитать его до мельчайших деталей.

— Именно так, доктор. Обе эти вещи являются правдой.

На минуту воцарилось молчание.

— Хорошо, — угрюмо согласился Вейнбаум. — Говорите.

— Прекрасно, капитан Вейнбаум, заплатите мне, — спокойно ответила Дана.

Вейнбаум хрюкнул.

— Но я вполне серьезна, — сказала она. — Вы все еще не располагаете сведениями, что именно мне известно о коммуникаторе Дирака. Меня не заставишь этого рассказать, угрожая тюрьмой и тому подобным. Видите ли, я знаю наверняка, что вы не собираетесь отправлять меня в Яфанк, или давать мне наркотики, или еще что-нибудь в этом роде. Наоборот, я знаю, что вы заплатите мне, поэтому будет глупо говорить что-либо, пока вы этого не сделаете. В конце концов, вы покупаете настоящий секрет. Как только я открою его вам, вы и вся Служба сможете читать будущее, как это делаю я, и тогда подобная информация потеряет для меня всякую ценность.

Вейнбаум на минуту погрузился в молчание. Наконец он сказал:

— Дана, у вас сердце из чистейших денег, так же как и колено с невидимым прицелом. Я не собираюсь сообщать вам мою цель, невзирая на то, что может или не может сказать о ней будущее. Я не собираюсь выдавать ее вам, потому что способ, которым мое правительство — и ваше — управляет вещами, делает такую цену невозможной. И действительно ли это ваша цена?

— Это моя истинная цена… но есть и другая. Предложение — это мой следующий выбор. Цена, которую бы я назначила, делится на две части: а) чтобы меня взяли в вашу Службу на пост ответственного офицера; и б) выйти замуж за капитана Робина Вейнбаума.

Вейнбаум выплыл из своего кресла. У него было такое ощущение, будто окрашенное медью пламя на целый фут вырывается из его ушей.

— Все из… — начал он, но не смог продолжать: у него пропал голос.

Позади него, где стоял Вальд, раздалось что-то похожее на грубый хохот скандинавского типа, прерванный обмороком. Дана сама, похоже, слегка улыбалась.

— Видите ли, — сказала она, — я не направляю свое лучшее и самое меткое колено на каждого мужчину, которого встречаю.

Вейнбаум медленно и аккуратно опустился обратно в кресло.

— Спокойно, не беги к ближайшему выходу, — произнес он. — Первым делом женщины и похожие на детей офицеры охраны. Мисс Лье, вы пытаетесь внушить мне мысль, что вы прошли сквозь это тщательно разработанное мошенничество — борода и все остальное — из пылающей страсти к моей унылой и низкооплачиваемой персоне?

— Не совсем, — ответила Дана Лье. — Я также хочу работать в Бюро. Однако, капитан, разрешите мне поставить вас перед жизненным фактом, с которым, как мне кажется, вы вообще не сталкивались. Вы признаете, что я могу в деталях читать будущее, а следовательно, оно предопределено?

— Если Тор способен примириться с этим, думаю, я тоже могу — условно.

— В этом нет ничего условного, — твердо сказала Дана. — Вернемся в недалекое прошлое. Итак, когда я только столкнулась с этим… э… этим явлением, то одной из первых вещей, которую я выяснила, было то, что мне предстоит пройти сквозь маскарад с «Дж. Шелби Стивенсом», пробиться в персонал Бюро и выйти замуж за тебя, Робин. В то время я одновременно и удивилась, и взбунтовалась. Я не хотела служить в Бюро, мне нравилась моя независимая жизнь телекомментатора. Я не хотела выходить за тебя замуж, хотя была бы не прочь немного пожить с тобой — скажем, месяц или около того. И самое главное, маскарад поразил меня своей нелепостью.

Но факты — упрямая вещь. И я собиралась осуществить всё предсказанное. Не было альтернативы: ни причудливых «стволов времени», ни отправных точек, которые можно изменить, чтобы тем самым модифицировать будущее. Мое будущее, так же как и ваше, доктор Вальд, также как и будущее любого другого, было предопределено. Мои желания не имели никакого значения. Причинно-следственной связи, как я решила для себя, просто не существует. Одно следует за другим просто потому, что события в космическом времени так же устойчивы, как материя и энергия.

Это была самая горькая из всех пилюль. Пройдет много лет, прежде чем я проглочу её до конца, да и вы тоже. Доктор Вальд придёт в себя немного раньше. Во всяком случае, я была мысленно убеждена, что все должно идти именно так, и мне пришлось отстаивать собственное душевное здоровье. Я сознавала, что не смогу ничего изменить, но мне пришлось снабдить себя мотивами, чтобы, по крайней мере, защититься. Или, иначе говоря, просто очевидными рационалистическими объяснениями. Кажется, мы вольны это делать: благоразумный наблюдатель просто следует за гонкой сквозь время и не в силах влиять на события, но он способен комментировать, объяснять, изобретать основания своих поступков. Это хорошо, потому что никто не может действовать из побуждений, не имеющих никакого личного значения.

Итак, я запаслась очевидными мотивами. Постановив выйти за вас замуж и зная, что этого не избежать, я постаралась убедить себя, что люблю вас. Теперь это так. С тех пор как я решила поступить на службу в Бюро, я продумала все преимущества этой работы перед работой телекомментатора и обнаружила, что получился внушительный список. Вот мои мотивы.

Но с самого начала они, конечно, отсутствовали. На самом деле за любыми нашими действиями нет никаких мотивов. Все действия установлены. То, что мы называем поводом, — просто беспомощная реакция рассудительного наблюдателя, который достаточно умён, чтобы почувствовать приближение какого-либо события. Такой индивид сознает, что не может предотвратить это событие, и вместо этого ищет аргументы в пользу его желательности.

— Ух ты! — громко сказал Вальд.

— «Ух ты, или Полная галиматья» — вот как можно это назвать! — согласился Вейнбаум. — Перед нами актриса, Тор, так что не ударим в грязь лицом. Дана, напоследок я приберег действительно трудный вопрос. Этот вопрос — как? Как ты вышла на эту модификацию преобразователя Дирака? Помни, в отличие от квалификации «Дж. Шелби Стивенса», нам известна твоя квалификация. Ты не учёный. Да, среди твоих дальних родственников были высокоинтеллектуальные люди, но это не означает…

— Я дам вам несколько ответов на этот вопрос, — кивнула Дана Лье. — Выберите тот, который вам больше понравится. Они все правдивы, хотя то и дело противоречат друг другу.

Начнем с того, что вы, конечно же, правы относительно моих родственников. Если вы заново проверите моё досье, то обнаружите, что эти так называемые «дальние» — единственные, кто выжил в нашем роду, кроме меня. Когда они умерли, все их поместья перешли ко мне, хотя я им седьмая вода на киселе. Среди их имущества я и обнаружила набросок мгновенного коммуникатора, основанного на опрокидывании волн де Брогля. Материалы были сырыми и, в основном, выше моего понимания, потому что я, как вы говорите, не учёный. Но они меня заинтересовали: я смутно догадывалась, сколько это может стоить — и не только в денежном выражении.

Мой интерес подогрели два случайных стечения обстоятельств — совпадения, которые не могли быть вызваны просто причинно-следственными связями, но могли иметь место в мире неизменных событий. Во-первых, большую часть моей взрослой жизни я так или иначе была связана с индустрией коммуникаций, в основном с телевидением. Более того, я ежедневно пила кофе с инженерами-связистами. Сначала я усвоила терминологию, затем некоторые методики и, наконец, получила немного настоящих знаний. Кое-что из того, чему я научилась, нельзя было приобрести никак иначе. Некоторые вещи, обычно доступные только высокообразованным людям, таким, как доктор Вальд, я узнала случайно — в перерывах между поцелуями или во время других развлечений, присущих богемной среде телевизионщиков.

К своему удивлению, Вейнбаум почувствовал, что слова «в перерывах между поцелуями» участили его дыхание. Непроизвольно он быстро спросил:

— Каково же второе совпадение?

— Утечка сведений из вашего Бюро.

— Дана, мне нужны доказательства.

— Делайте, как вам нравится.

— Я не могу делать, как мне нравится, — раздражённо сказал Вейнбаум. — Я работаю на правительство. Поступали ли эти сведения лично вам?

— Сначала нет. Именно поэтому я продолжала настаивать, что, возможно, существует такая утечка, и намекала на это публично, в своей программе. Я надеялась, что вы сможете изолировать её внутри Бюро прежде, чем мой довольно незначительный контакт с ней будет потерян. Когда я спровоцировала вас на собственную защиту, то рискнула самостоятельно вступить в непосредственный контакт с осведомителем. Первая же часть секретной информации, которую я получила, была конечной точкой, необходимой мне, чтобы собрать коммуникатор Дирака. Когда прибор был смонтирован, оказалось, что он способен на большее, нежели просто осуществлял связь — он предсказывает будущее. И я могу сказать вам почему.

Вейнбаум задумчиво ответил:

— По-моему, это не так уж трудно понять. Отвлекаясь от философии, это даже придаёт некий смысл делу «Дж. Шелби Стивенса». Старик приобретает известность как человек, знающий о преобразователе Дирака больше, чем Служба, и он охотно идет на переговоры с каждым, у кого есть деньги. А источник утечки информации продолжает работать на вас — больше, чем на враждебные правительства.

— Именно так всё и было, — сказала Дана. — Но не это было причиной или целью маскарада Стивенса. Я уже подробно объяснила вам, почему это случилось.

— Хорошо, но лучше бы вы разоблачили упомянутый источник до того, как человеку удастся скрыться.

— Не раньше, чем это будет оплачено. В любом случае, предотвратить бегство уже невозможно. Теперь, Робин, я продолжу и дам тебе другой ответ на вопрос, почему мне удалось найти этот частный секрет Дирака, а тебе — нет. Те объяснения, которые я давала до сих пор, были причинно-следственными, более удобными для вас. Но я хочу внушить вам, что все очевидные причинно-следственные связи случайны. Не существует понятия «причина», как не существует и понятия «следствие». Я знаю тайну, потому что я должна была узнать ее. Это событие было установлено, и те обстоятельства, которые, как кажется, могут объяснить, почему я нашла её, нельзя объяснить причинно-следственными связями. Короче говоря, вы, со всем вашим превосходным оборудованием и мозгами, не нашли её по одной единственной причине: потому что вы не нашли её. История будущего говорит, что не нашли.

— У меня остаётся только один выбор — заплатить, так? — печально произнес Вейнбаум.

— Боюсь, что так — и мне нравится это не больше, чем тебе.

— Тор, что ты думаешь по этому поводу?

— Всё это не впечатляет, — рассудительно ответил Вальд. — Однако логика в этом есть. Детерминистская Вселенная, которую рисует мисс Лье, была характерной чертой старых релятивистских теорий и, предположительно, имеет даже более длинную историю. По большому счету я бы сказал, что, насколько мы поверим этому рассказу, настолько будем опираться на её так называемый метод прочтения будущего. Если он действительно нагляден, тогда и остальное становится вполне вероятным — философия и тому подобное. Если нет, остаётся изумительное актёрское мастерство плюс немного метафизики, которая, согласуясь с личностью, не оригинальна для мисс Лье.

— Вы говорите так, будто я вас подготовила, доктор Вальд, — заметила Дана. — Мне бы хотелось обратить ваше внимание ещё на одно обстоятельство. Я могу читать будущее, поэтому у «Дж. Шелби Стивенса» никогда не возникала необходимость в частной шпионской сети и ему никогда не требовалось отправлять сообщения Дирака с риском, что вы их перехватите. Все, что ему нужно было делать, это давать предсказания по данным прибора, неизменно надежным.

— Понимаю, — сухо сказал Вейнбаум. — Хорошо, Дана, давай поставим вопрос следующим образом: я тебе не верю. Возможно, что-то из рассказанного тобой и соответствует истине, но по большому счету — ты лжешь. Хотя если ты действительно говоришь правду, то определённо заслуживаешь места в персонале Бюро — было бы чертовски опасно отпускать тебя. Ну а женитьба — более или менее второстепенное дело для всех, кроме нас с тобой. Это тебя ни к чему не обязывает; я хочу быть купленным не более тебя. Итак, если ты скажешь мне, где находится источник информации, будем считать эту часть вопроса закрытой. Я ставлю это условие не в качестве платы, а потому что не хочу быть помолвленным с девушкой, которую могут расстрелять как шпиона в течение месяца.

— Я понимаю, — ответила Дана. — Робин, твой источник — Маргарет Соме. Она — служащий Эрскина и никакая не пустышка. Это высокообразованный человек, хорошо знающий своё дело.

— Проклятие! — вскричал поражённый Вейнбаум. — Тогда птичка уже улетела: она первая сказала мне, что тебя опознали. Очевидно, Соме поступила на эту работу с целью придерживать спешную почту и быть в курсе последних новостей, чтобы всегда иметь возможность вовремя сбежать.

— Правильно. Но вы поймаете её послезавтра. А ты теперь на крючке, Робин.

Вальд сдержанно кашлянул.

— Я принимаю свою судьбу с радостью, — сказал Вейнбаум, глядя на свои колени. — Теперь расскажи, как тебе удалось совершить этот головокружительный трюк. Если это согласуется с твоей предыдущей информацией, думаю, тебя примут в Бюро и все санкции в отношении тебя будут аннулированы. В противном случае, возможно, мне придется целовать новобрачную через тюремную решетку.

Дана рассмеялась.

— Секрет очень прост. Он в сигнале.

Челюсть Вейнбаума отпала.

— Сигнал? Шум Дирака?

— Верно. Вы не поняли этого, потому что посчитали сигнал просто помехой и приказали мисс Соме вырезать его со всех лент перед тем, как послать их вам. А мисс Соме, подозревавшая об истинной значимости шума Дирака, была более чем счастлива так поступить, предоставляя чтение сигнала исключительно «Дж. Шелби Стивенсу» — который, как она считала, собирался стать клиентом Эрскина.

— Объясните, — напряженно произнес Тор Вальд.

— В точности как вы и полагали, каждое послание Дирака улавливается любым приемником, способным обнаружить его. Любым — включая первый из когда-либо созданных (то есть ваш, доктор Вальд), включая сотни тысяч, которые будут существовать в Галактике в двадцать четвертом веке, бесчисленные миллионы, созданные в тридцатом веке, и так далее. Сигнал Дирака — это одновременный прием каждого из посланий Дирака, которые когда-либо были или будут посланы. Между прочим, общее количество этих посланий ограниченно и сравнительно невелико. Даже если вы разобьете каждое послание на отдельные «биты», их будет намного меньше действительно больших определенных чисел, например количества электронов во Вселенной.

— Конечно, — воскликнул доктор Вальд. — Конечно! Но, мисс Лье… как вы настроились на индивидуальные послания? Мы пробовали дробные позитронные частоты и зашли в тупик.

— Я даже не знала, что дробные позитронные частоты существуют, — призналась Дана. — Нет, это просто — так просто, что удачливый дилетант вроде меня может добиться успеха. Вы улавливаете отдельные послания из сигнала с помощью отставания времени. Все послания приходят в одно и то же мгновение, в мельчайшую из существующих временную долю, иногда называемую «хрононом».

— Да, — заметил Вальд. — Это время, требующееся электрону, чтобы перейти с одного квантового уровня на другой. Это особенность измерения времени по Пифагору.

— Спасибо. Очевидно, никакой обычный физический приемник не может реагировать на столь краткое послание, по крайней мере, именно так я сперва подумала. Но так как в самом аппарате есть реле, переключатели, различные формы обратной связи и тому подобное, то сигнал приходит к выводящему концу в виде сложной пульсации, которая «расплескалась» вдоль временной оси на целую секунду или более. Вы можете усилить этот эффект, записывая «расплесканный» сигнал на высокоскоростную ленту таким же образом, каким записывали бы любое событие, которое хотели бы изучить в замедленном движении. Затем вы настраиваете различные параметры в вашем приемнике, чтобы увеличить одну остановку и уменьшить остальные, а с помощью подавляющей шум техники убираете фон.

Тор Вальд нахмурился.

— После всего проделанного у вас бы все равно оставались сильные искажения. Вам бы пришлось подбирать сообщения…

— Как я и делала; небольшая лекция Робина об ультракоротких волнах навела меня на эту мысль. Я поставила перед собой цель выяснить, каким образом канал ультракоротких волн переносит так много сообщений одновременно, и обнаружила, что вы отбираете поступающую пульсацию каждую тысячную секунды и передаете на один короткий высокий сигнал только тогда, когда волна определенным образом отклоняется от среднего значения. Я не особо верила, что это сработает с сигналом Дирака, но, как оказалось, сработало так же успешно: 90 процентов оказались такими же понятными, как первоначальная передача, прошедшая через подавляющее устройство. Конечно, я узнала из сигнала уже достаточно, чтобы привести свой план в исполнение, но теперь любое голосовое сообщение в нем было доступным и кристально ясным. Если же вы подберете три коротких сигнала каждую тысячную секунды, вы даже можете уловить музыку (слегка искаженную, но достаточно четкую, чтобы понять, какие инструменты играют), а это самая точная проверка средств связи.

— Возникает один вопрос, не совсем относящийся к теме, — сказал Вейнбаум, для которого технический разговор становился слишком сложным. — Дана, вы говорите, что знали направление, которое примет эта беседа, но она не записывается, и я не вижу причины, по которой какое-либо ее резюме было бы впоследствии передано Дираком.

— Это правда, Робин. Однако, когда я уйду отсюда, я сама отправлю такое резюме, с помощью собственного Дирака. И это не подлежит сомнению, потому что я уже получила послание из сигнала.

— Другими словами, вы собираетесь позвонить самой себе — в прошлое.

— Именно, — ответила Дана. — Это не настолько полезная техника, как вы могли подумать вначале, потому что опасно делать подобные передачи, пока события все еще развиваются. Вы можете «сообщить детали назад» только после того, как данная ситуация подошла к завершению. Зная, однако, что, используя Дирак, вы имеете дело со временем, вы можете добиться некоторых очень странных вещей от этого прибора.

Сделав паузу, она улыбнулась.

— Я слышала, — живо продолжила она, — голос президента нашей Галактики из 3480 года, провозглашающего объединение Млечного Пути и Магелланова облака. Я слышала командира межзвездного крейсера, путешествующего с 8873 по 8704 вокруг планеты Ханшера, которая вращается вокруг звезды на краю NGC 4725. Он взывал о помощи через одиннадцать миллионов световых лет, но о какой помощи он просил или будет просить, остается за пределом моего понимания. И ещё многое другое. Когда вы будете проверять мои слова, вы тоже услышите всё это и тоже изумитесь свойствам времени.

Вейнбаум и Вальд уже казались изумлёнными.

Её голос слегка помрачнел:

— Большинство голосов в сигнале Дирака взывают о помощи, а вы услышите их за десятилетия или столетия до того, как их обладатели попадут в беду. Вы будете чувствовать себя обязанным ответить на каждый призыв и постараться помочь. И, слушая следующие сообщения, вы будете говорить: «Добрались ли мы — доберёмся ли мы туда вовремя? Поняли ли мы вовремя?»

И вы не будете ни в чем уверены. Вы узнаете будущее, но большую его часть просто не поймете. Чем дальше в будущее вы начнете углубляться, тем более непонятными станут сообщения. Вам придется признать, что время будет следовать собственным путём до тех пор, пока не накопится достаточно информации, которая позволит осмыслить эти отдаленные сообщения.

Эффект «длинной трубы», как я понимаю. Мы не сможем знать все: наше существование полностью выхвачено из потока времени и целиком открыто для обозрения лишь с одной стороны. Вместо этого Дирак, в сущности, просто перемещает бусины сознания из настоящего в будущее на определённое расстояние. Пятьсот или пять тысяч лет — все это можно будет увидеть. Отсюда вступает в действие закон уменьшающихся возвращений (или, другими словами, шумовой фактор начинает неравномерно распределять информацию), и наблюдатель продолжает путешествовать во времени с первоначальной скоростью, но слегка опережает самого себя.

— Похоже, ты много размышляла об этом, — медленно произнес Вальд. — Страшно представить, что могло бы случиться, если бы менее честный человек наткнулся на сигнал.

— Этого не было в планах.

Стало тихо, и Вейнбаум почувствовал что-то, похожее на слабое разочарование. Как будто обещано было больше, чем получили; как вкус свежего хлеба по сравнению с его запахом, как открытие, что шведская народная песня «Нат-ог-Даг», исполненная Тором Вальдом, — не что иное, как «Ночь и День» Кола Потера, только на другом языке. Робин узнал это чувство: это было необычное ощущение охотника, закончившего охоту, или прирожденного детектива, наконец составившего версию совершенного преступления. Но, посмотрев на улыбающуюся Дану Лье ещё мгновение, он был почти доволен.

— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал он. — Не хочется быть скептиком, но мне нужно посмотреть все это в работе. Тор, когда мы сможем создать образец и подавляющее устройство, описанные Даной, и испытать их?

— Через пятнадцать минут, — ответил доктор Вальд. — Почти все необходимое уже имеется в нашем большом приемнике ультракоротких волн, и не составит особого труда добавить к нему высокоскоростное записывающее устройство. Я сделаю это прямо сейчас.

Он вышел. Вейнбаум и Дана с минуту не отрываясь смотрели друг на друга. Затем с чувством мрачной решимости офицер Службы безопасности встал и обнял свою невесту, предвкушая сопротивление.

Этот первый поцелуй задумывался чисто для проформы. Но к тому времени, как Вальд вернулся в офис, последняя была существенно вытеснена чувством. Ученый остановился, положив свою ношу на стол.

— Все к этому и шло, — заметил он. — Ладно, мне пришлось обшарить всю библиотеку, чтобы найти запись Дирака, на которой еще остался сигнал. Минуту, сейчас я соединю все необходимое…

Вейнбаум использовал эту минуту, чтобы прийти в себя, хотя до конца это так и не удалось ему. Затем две ленточки записи начали жужжать, словно рой пчёл, и звук сигнала Дирака заполнил комнату. Вальд остановил прибор, снова включил его и очень медленно запустил грязную запись в противоположном направлении.

Из микрофона послышался отдалённый гул голосов. В тот момент, когда Вейнбаум напряжённо склонился вперёд, один голос четко и громко сказал, перекрывая другие:

— Приветствую Земное Бюро. Лейтенант Ти. Эл. Матьюз со станции NGC 6341 на Геркулесе. Дата передачи — 13.22.2091. Мы проходим последнюю точку на орбитальной кривой, заданной вами, и сама кривая указывает на маленькую систему, на расстоянии около двадцати пяти световых лет от здешней базы; у нее даже нет названия на наших картах. Разведчики обнаружили населенную планету, укрепленную по меньшей мере вдвое лучше, чем мы ожидали, поэтому нам нужен другой крейсер. У нас на сигнале есть ваше разрешение, но мы ждем, как было приказано, чтобы получить его в настоящем. NGS 6341, Матьюз. Конец связи.

На мгновение ошарашенный — ничто не могло подготовить его к такому ошеломляющему факту — Вейнбаум, очнувшись, схватил карандаш и с бешеной скоростью начал писать. Как только голос затих, он отшвырнул карандаш и восхищенно посмотрел на доктора Вальда.

— Семь месяцев тому вперед! — сказал он, зная, что улыбается как идиот. — Тор, ты знаешь, какая проблема у нас была с этой иголкой в Геркулесовом стоге сена! Матьюзу только предстоит придумать этот трюк с орбитальной кривой, по крайней мере, он еще не приходил ко мне с этим, и пока нет даже намека на то, что решение этой проблемы займет всего шесть месяцев. Компьютеры рассчитали, что на это уйдет еще три года.

— Это новая информация, — серьезно согласился доктор Вальд.

— Ради бога, не останавливайся на этом! Давай послушаем еще!

На этот раз Вальд совершил ритуал намного быстрее. Из громкоговорителя раздалось:

— Насентампен. Эддетомпик. Беробсилом. Эймкаксетчок. Санбетогмов. Датдектамсет. Доматросмит. Конец связи.

— Ну и словечки! — присвистнул Вальд. — Что все это значит?

— Это то, о чем я говорила, — ответила Дана Лье. — По меньшей мере, половина получаемой информации столь же непонятна. Я предполагаю, именно таким будет английский язык через тысячи лет.

— Нет, это не так, — возразил Вейнбаум. Он закончил писать, но был все еще поглощен услышанным, несмотря на сравнительную краткость передачи. — Во всяком случае, не данный образец. Это шифр, леди и джентльмены, так как можете быть уверены, что ни один язык не состоит исключительно из четырехсложных слов. Более того, это версия нашего кода. Я не могу расшифровать его очень быстро (прочтение данного сообщения отнимет много времени даже у специалиста), но я разобрал дату и уловил некоторый смысл. Это 12 марта 3022, и там происходит что-то вроде массовой эвакуации. Послание, похоже, является обычным приказом.

— Но зачем нам понадобится код? — поинтересовался Вальд. — Это внушает опасения, что кто-то подслушает нас — кто-то, у кого тоже есть Дирак. Это может все запутать.

— Конечно, может, — ответил Вейнбаум. — Но, представляется мне, мы это выясним. Запустим ее еще раз, Тор.

— Попробовать на этот раз получить изображение?

Вейнбаум кивнул. Минуту спустя прямо перед ним возникло чье-то зеленое лицо, напоминавшее оживший дорожный знак в шлеме. Хотя у существа не было рта, громкоговоритель Дирака достаточно ясно произносил:

— Приветствую, шеф. Говорит Таммос, NGS 2287, дата передачи по моему календарю Гор 60, 302, по вашему календарю 2 июля 2973. Это паршивая маленькая планета. Все воняет кислородом, прямо как на Земле. Важно, что аборигены принимают нас. Ваш гений благополучно родился. Подробный рапорт придет позже. NGC 2287, Тамос. Конец связи.

— Хотелось бы мне получше знать мой Новый Общий Каталог, — сказал Вейнбаум. — Не тот ли это М 41 в Канис Мэджор, который с красной звездой в центре? Мы там будем использовать не гуманоидов? В любом случае, что это было за существо? Ладно, не важно, запускайте её снова.

Доктор Вальд опять запустил устройство. Почувствовав лёгкое головокружение, Вейнбаум прекратил записывать. Все будет позже, всё, что только можно. Сейчас ему хотелось только смотреть и слушать, всё больше и больше картин и голосов из будущего. Они были лучше, чем водка, даже с последующим глотком пива.

4

Обучающая запись закончилась, и Красна нажал на кнопку. Экран Дирака погас и беззвучно убрался обратно в стол.

— Нет, они не увидели дороги к нам, — сказал он. — Например, они не поняли, что когда какая-то часть правительства узнает слишком много информации, то какой бы малой эта фракция ни была изначально — она обязательно захватывает власть. Таким образом Бюро преобразовалось в Службу и выкинуло прочь всех остальных.

С другой стороны, не похоже, чтобы те люди боялись, что правительство, знающее почти все, будет управлять путем твёрдой диктатуры. Этого не могло случиться и не случилось, потому что чем больше вы знаете, чем шире становится поле ваших возможных действий, тем более динамичное общество вам необходимо. Жёстко регламентированное общество просто не смогло бы распространиться на другие звёздные системы.

— Я бы подумал, что могло, — медленно произнес Джо Фабер. — В конце концов, если вам заранее известно, что собирается делать каждый…

— Но мы не знаем, Джо. Это просто популярная фантастика — или, если тебе так больше нравится, что-то, отвлекающее внимание. К тому же не всё в космосе проходит через Дирак. Мы можем подслушать только те события, которые передаются в виде сообщений. Разве ты заказываешь обед по Дираку? Конечно, нет. До сих пор ты ни разу в жизни не транслировал ни слова по Дираку.

И дело не только в этом. Любая диктатура основывается на предположении, что правительство может каким-то образом контролировать мысли людей. Теперь мы знаем, что сознание наблюдателя — единственная свободная вещь во Вселенной. Не глупо стараться контролировать его, в то время как физика доказывает, что это невозможно? Вот почему Служба и не думает о Полиции Мыслей. Мы заинтересованы только в действиях. Мы — Полиция Событий!

— Но почему? — спросил Джо. — Если вся история предопределена, почему мы так беспокоимся, например, о назначениях свиданий? Встречи ведь произойдут в любом случае.

— Конечно, — немедленно согласился Красна. — Но смотри, Джо. Наши интересы, как интересы правительства, зависят от будущего. Мы действуем таким образом, как будто будущее так же реально, как прошлое, и до сих пор не разочаровывались: Служба оправдывает себя на 100 процентов. Но что бы случилось, если бы мы перестали наблюдать за событиями? Мы не знаем и не осмеливаемся попробовать. Несмотря на очевидность того, что будущее предопределено, нам приходится брать на себя роль опекуна неизбежности. Мы верим в постулат: ничто не может пойти неправильно… Но нам приходится действовать исходя из философского предположения, что история помогает только тем, кто помогает сам себе.

Именно поэтому мы охраняем огромное количество ухаживаний непосредственно до контракта и даже после него. Нам приходится убеждаться, что каждый отдельный человек, упомянутый в любой из передач Дирака, родится. Наша обязанность как Полиции Событий — сделать события будущего возможными, потому что они — решающие для нашего общества, даже самые незначительные из них. Это огромная задача, поверь мне, и с каждым днем она становится все больше и больше. Очевидно, так будет всегда.

— Всегда? — переспросил Джо. — А как насчет общественности? Ведь она узнает об этом рано или поздно? Очевидность нарастает с ужасающей скоростью.

— И да и нет, — ответил Красна. — Множество людей догадываются обо всем уже сейчас, так же как и ты. Но число новичков, необходимых Службе, растет быстрее. Оно всегда опережает число любителей, ищущих ключи к правде.

Фабер глубоко вздохнул и заметил:

— Ты воспринимаешь все вышесказанное так, словно это такое же обычное дело, как сварить яйцо, Крас. Тебя никогда не удивляли некоторые вещи, которые ты получаешь из сигнала? Например, передача, которую Дана Лье получила от Кейнса Венатичи, с корабля, путешествовавшего назад во времени? Как такое возможно? Какая могла быть цель? Это…

— Позволь, позволь, — перебил Красна. — Я не знаю и не переживаю из-за этого. И тебе не стоит. Событие происходит в слишком далеком будущем, чтобы нам о нем беспокоиться. Мы не можем оценить его смысла, поэтому бесполезно пытаться его понять. Если бы англичанин из 1600 года узнал об Американской революции, он бы посчитал ее трагедией; англичанин в 1950 году смотрел бы на это совершенно по-другому. Мы в таком же положении. Мы точно так же не в силах адекватно истолковать сообщения, которые получаем из действительно далекого будущего.

— Думаю, я понимаю, — произнес Фабер. — Полагаю, что со временем, после того, как поработаю с Дираком, я привыкну к этому. Позволено ли мне это по рангу?

— Да. Но, Джо, первым делом я хочу сообщить тебе правило этикета Службы, которое никогда не должно нарушаться. Тебе не разрешат находиться рядом с микрофоном Дирака до тех пор, пока это правило навсегда не врежется в твою память.

— Я весь во внимании, Крас, поверь мне.

— Хорошо. Слушай: в передаче Дирака никогда не должна упоминаться дата смерти работника Службы.

Джо моргнул, почувствовав холодок. Причина, на которой основывалось правило, казалась жесткой, но очевидной была ее предельная доброта. Он сказал:

— Я не забуду этого. Мне самому хочется этой защиты. Премного благодарен, Крас. Каково мое новое поручение?

— Для начала, — ответил Красна, ухмыляясь, — самая простая работа, которую я когда-либо давал тебе здесь, на Рэндольфе. Отправляйся и найди мне своего водителя кеба — того самого, который упоминал путешествия во времени. Он опасно близок к правде; в определённой степени ближе, чем был ты.

Найди его, и приведи ко мне. Служба готова принять новичка!

День Статистика

Писатель Дарлинг заметил странную закономерность: в один и тот же день в различных авариях и катастрофах почти все погибшие были машиностроителями, в другой — врачами и т. д. Это наблюдение привело его к парадоксальным выводам.

* * *

Уиберг четырнадцать лет проработал за границей специальным корреспондентом «Нью-Йорк Таймс», из них десять посвятил еще и другой, совсем особой профессии и в разное время провел в общей сложности восемнадцать недель в Англии. (В подсчетах он, естественно, был весьма точен.) Вот почему жилище Эдмунда Джерарда Дарлинга сильно его удивило.

Служба Контроля над народонаселением была учреждена ровно десять лет назад, после страшного, охватившего весь мир голода 1980 года, и с тех пор Англия почти не изменилась. Выезжая по автостраде номер четыре из Лондона, Уиберг вновь увидал небоскребы, выросшие на месте Зеленого пояса, которым некогда обведен был город, — под такими же каменными громадами бесследно исчезли округ Уэстчестер в штате Нью-Йорк, Арлингтон в Вирджинии, Ивенстон в Иллинойсе, Беркли в Калифорнии. Позднее таких махин почти не возводили, в этом больше не было нужды, раз численность населения не возрастала, однако построили их на скорую руку, и потому многие через некоторое время придется заменять новыми.

Городок Мейденхед, где численность населения остановилась на отметке 20 000, с виду тоже ничуть не переменился с тех пор, как Уиберг проезжал его в последний раз, направляясь в Оксфорд. (Тогда он наносил подобный визит специалисту по эрозии берегов Чарлзу Чарлстону Шеклтону, тот был отчасти еще и писатель.) Однако на этот раз у Мейденхед Тикет надо было свернуть с автострады, и неожиданно Уиберг оказался в самой настоящей сельской местности, он и не подозревал, что еще сохранилось такое, да не где-нибудь, а между Лондоном и Редингом!

Добрых пять миль он пробирался узеньким проселком — еле-еле впору проехать одной машине, сверху сплошь нависли ветви деревьев — и выехал на круглый, тоже обсаженный деревьями крохотный пятачок, который, кажется, переплюнул бы ребенок, не возвышайся посередине десятифутовая замшелая колонна-памятник павшим в первой мировой войне. По другую сторону ютилась деревня Шерлак Роу, куда он направлялся, там, похоже, всего-то было — церквушка, пивная да с полдюжины лавчонок. Должно быть, неподалеку имелся еще и пруд: откуда-то слабо доносилось утиное кряканье.

«Файтл», обитель романиста, тоже стояла на Хай-стрит, видимо единственной здешней улице. Большой двухэтажный дом, крыша соломенная, стены выбелены, дубовые балки когда-то были выкрашены в черный цвет. Солому совсем недавно сменили, поверх нее для защиты от птиц натянута проволочная сетка; в остальном вид у дома такой, словно его строили примерно в шестнадцатом веке, да так оно, вероятно, и есть.

Уиберг поставил свою старую машину в сторонке и нашарил в кармане куртки заготовленный агентством «Ассошиэйтед пресс» некролог, бумага чуть слышно, успокоительно зашуршала под рукой. Вынимать ее незачем, он уже выучил некролог наизусть. Именно эти гранки, доставленные почтой неделю назад, и заставили его пуститься в путь. Некролог должен появиться почти через год, но в печати уже сообщалось, что Дарлинг болен, а это всегда неплохой предлог — в сущности, им пользуешься чаще всего.

Он вылез из машины, подошел к огромной, точно у сарая, парадной двери и постучал; открыла чистенькая, пухленькая, румяная девушка, судя по платью горничная. Он назвал себя.

— Да-да, мистер Уиберг, сэр Эдмунд вас дожидается, — сказала она, и по выговору он сразу узнал ирландку. — Может, хотите обождать в саду?

— С удовольствием.

Очевидно, эта девушка служит совсем недавно, ведь знаменитый писатель не просто дворянин, но награжден орденом «За заслуги», а значит, его надо величать куда торжественней; впрочем, по слухам, Дарлинг равнодушен к таким пустякам и уж наверно даже не подумал бы поправлять горничную.

Она провела гостя через просторную столовую, где дубовые балки потолка низко нависали над головой, а очаг сложен был из самодельного кирпича, отворила стеклянную дверь в глубине, и Уиберг оказался в саду. Сад размером примерно в пол-акра — розы, еще какие-то цветущие кусты, их огибают посыпанные песком дорожки, тут же несколько старых яблонь и груш и даже одна смоковница. Часть земли отведена под огород, в уголке под навесом высажены какие-то растеньица в горшках; от дороги и от соседей все это заслоняют плетень из ивовых прутьев и живая изгородь — стена вечнозеленого кустарника.

Но любопытней всего показался Уибергу кирпичный флигелек в глубине сада, предназначенный для гостей или, может быть, для прислуги. В некрологе сказано, что тут есть отдельная ванная (или туалетная, как до сих пор деликатно выражаются англичане из средних слоев); в этой-то пристройке Дарлинг писал свои книги в пору, когда с ним еще жила семья. Вначале у домика была островерхая черепичная крыша, но ее давно почти всю разобрали, чтобы оборудовать знаменитую маленькую обсерваторию.

«Здешние края не слишком подходили для астрономических наблюдений, даже когда самого Дарлинга еще и на свете не было, — думал Уиберг, — а впрочем, наверно, Дарлинга это мало трогало. Он любитель наук (однажды назвал их «лучшим в мире спортом для созерцателей») и свою обсерваторию построил не для настоящих изысканий — просто ему нравится смотреть на небо».

Уиберг заглянул в окно, но внутри не осталось и следа былых занятий владельца; видно, теперь этим домиком пользуется только горничная. Уиберг вздохнул. Он был человек не слишком чувствительный — просто не мог себе этого позволить, — но порой его и самого угнетала его профессия.

Он опять пошел бродить по саду, нюхал розы и желтофиоли. В Америке он желтофиолей никогда не видал; какой у них пряный, экзотический аромат… так пахнет цветущий табак, а может быть (вдруг подсказало воображение), травы, которыми пользовались для бальзамирования в Древнем Египте.

Потом его позвала горничная. Опять провела через столовую и дальше, по длинной и просторной, сворачивающей под прямым углом галерее с камином из шлифованного камня и стеной, сплошь уставленной книжными полками, к лестнице. На втором этаже помещалась спальня хозяина дома. Уиберг шагнул к двери.

— Осторожно, сэр! Голову! — крикнула девушка, но опоздала, он не успел нагнуться и ушиб макушку. В комнате раздался смешок.

— Вам не первому досталось, — произнес мужской голос. — Если несешь сюда кой-что за пазухой, лучше поостеречься, черт подери. Ударился Уиберг не сильно и тотчас про это забыл.

Эдмунд Джерард Дарлинг в теплом клетчатом халате, опираясь на гору подушек, полусидел в огромной кровати — на пуховой перине, судя по тому, как глубоко утонуло в ней худое, слабое тело. Все еще внушительная грива волос, хоть они и поредели надо лбом по сравнению с последней фотографией, что красуется на суперобложках, и все те же очки — стекла без оправы, золотые дужки. Лицо его, лицо старого патриция, наперекор болезни, чуть пополнело, черты отяжелели, появилось в них что-то от доброго дядюшки — странно видеть это выражение у человека, который почти шестьдесят лет кряду в критических статьях немилосердно бичевал своих собратьев за невежество, за незнание самых основ родной литературы, не говоря уже о литературе мировой.

— Для меня большая честь и удовольствие видеть вас, сэр, — сказал Уиберг, доставая записную книжку.

— Жаль, что не могу отплатить такой же любезностью, — отозвался Дарлинг и указал гостю на глубокое кресло. — Впрочем, я давно уже вас поджидаю. В сущности, мысли мои занимает только один последний вопрос, и я был бы весьма признателен вам за прямой и честный ответ… разумеется, если вам позволено отвечать.

— Ну конечно, сэр, к вашим услугам. В конце концов, я ведь тоже пришел задавать вопросы. Спрашивайте.

— Кто вы? — спросил писатель. — Только предвестник палача или палач собственной персоной?

Уиберг смущенно, через силу усмехнулся.

— Право, я вас не понимаю сэр.

Но он прекрасно понял. Непонятно было другое: откуда у Дарлинга сведения, которые помогли додуматься до такого вопроса? Все десять лет важнейший секрет Службы Контроля охранялся самым тщательным образом.

— Если вы не желаете отвечать на мой вопрос, так и мне на ваши отвечать необязательно, — заметил Дарлинг. — Но не станете же вы отрицать, что у вас в кармане лежит мой некролог?

Обычное подозрение, Уибергу не раз приходилось с ним сталкиваться, и проще простого было ответить словно бы прямо и чистосердечно.

— Да, правда. Но ведь вы, конечно, знаете, что у «Таймс», да и у каждой большой газеты и крупного агентства печати заготовлены некрологи на случай несчастья с любым выдающимся деятелем, с любой знаменитостью. Естественно, время от времени наши сведения приходится подновлять; и, естественно, каждый репортер, когда его посылают брать у кого-нибудь интервью, для справок в них заглядывает.

— Я и сам начинал как журналист, — сказал Дарлинг. — И прекрасно знаю, что большие газеты обычно поручают такую пустяковую работу новичку, молокососу, а вовсе не специальному корреспонденту за границей.

— Не всякий, у кого берут интервью, удостоен Нобелевской премии, — возразил Уиберг. — А когда нобелевскому лауреату восемьдесят лет и сообщалось, что он болен, взять у него интервью, которое может оказаться последним, — задача отнюдь не для молокососа. Если вам угодно, сэр, считать, что цель моего прихода всего лишь освежить данные некролога, я бессилен вас переубедить. Пожалуй, в моем поручении есть и нечто зловещее, но вы, конечно, прекрасно понимаете, что это в конечном счете можно сказать почти обо всякой газетной работе.

— Знаю, знаю, — проворчал Дарлинг. — Стало быть, если вами сейчас не движет желание выставить себя в наиблагороднейшем свете, понимать надо так: уже одно то, что ко мне прислали не кого-нибудь, а вас, есть дань уважения. Верно?

— Н-ну… пожалуй, можно это определить и так, сэр, — сказал Уиберг. По правде говоря, именно так он и собирался это определить.

— Чушь.

Уиберг пожал плечами.

— Повторяю, сэр, не в моей власти вас переубедить. Но мне очень жаль, что вы так поняли мой приход.

— А я не сказал, что понимаю ваш приход так или эдак. Я сказал — чушь. То, что вы мне тут наговорили, в общем верно, но к делу не относится и должно только ввести в заблуждение. Я ждал, что вы скажете мне правду, надо полагать, я имею на это право. А вы преподносите мне явный вздор. Очевидно, вы всегда так заговариваете зубы неподатливым клиентам.

Уиберг откинулся на спинку кресла, его опасения усиливались.

— Тогда объясните, пожалуйста, сэр, что же, по-вашему, относится к делу?

— Вы этого не заслужили. Но какой смысл умалчивать о том, что вы и сами знаете, а я как раз и хочу, чтобы вы все поняли, — сказал Дарлинг. — Ладно, пока не станем выходить за рамки дел газетных.

Он пошарил в нагрудном кармане, вынул сигарету, нажал кнопку звонка на ночном столике. Тотчас появилась горничная.

— Спички, — сказал Дарлинг.

— Сэр, так ведь доктор…

— А ну его, доктора, теперь-то я уже точно знаю, когда мне помирать. Да вы не огорчайтесь, принесите-ка мне спички и по дороге затопите камин.

День был еще теплый, но Уибергу тоже почему-то приятно было смотреть, как разгорался огонек. Дарлинг затянулся сигаретой, потом одобрительно ее оглядел.

— Чепуха вся эта статистика, — сказал он. — Кстати, это имеет самое прямое отношение к делу. Видите ли, мистер Уиберг, на седьмом десятке человека обуревает интерес к траурным извещениям. Начинают умирать герои твоего детства, начинают умирать твои друзья, и незаметно пробуждается интерес к смерти людей чужих, безразличных, а потом и таких, о ком никогда не слыхал.

Пожалуй, это не слишком достойное развлечение, тут есть и немалая доля злорадства — дескать, вот он умер, а я-то еще живой. Кто хоть сколько-нибудь склонен к самоанализу, тот, конечно, все острей ощущает, что становится день ото дня более одиноким в этом мире. И кто душевно не слишком богат, того, пожалуй, все сильнее станет пугать собственная смерть.

По счастью, среди всего прочего я уже много лет увлекаюсь разными науками, особенно математикой. Я перечитал многое множество траурных объявлений в «Нью-Йорк Таймс», в лондонской «Таймс» и других больших газетах, сперва просматривал мельком, потом начал следить за ними внимательно — и стал замечать любопытные совпадения. Улавливаете ход моей мысли?

— Как будто улавливаю, — осторожно сказал Уиберг. — Какие же совпадения?

— Я мог бы привести вам наглядные примеры, но, думаю, довольно и общей картины. Чтобы заметить такие совпадения, надо следить не только за крупными заголовками и официальными некрологами, но и за мелкими объявлениями в траурных рамках. И тогда убедишься, что в какой-то день умерло, допустим, необычайно много врачей сразу. В другой день — необычайно много юристов. И так далее.

Впервые я заметил это в день, когда разбился пассажирский самолет и погибли почти все руководители видной американской машиностроительной фирмы. Меня это поразило, ведь к тому времени в Америке стало правилом: одним и тем же рейсом могут лететь двое ведущих работников любой фирмы, но ни в коем случае не больше. Меня как осенило, я просмотрел мелкие объявления и увидел, что это был черный день для всех вообще машиностроителей. И еще одно престранное обстоятельство: почти все они погибли при разных дорожных катастрофах. Неудачное совпадение с тем злополучным самолетом, судя по всему, оказалось ключом к некоему установившемуся порядку.

Я занялся подсчетами. Обнаружил много других связей. Например, при дорожных катастрофах нередко погибали целые семьи, и в таких случаях чаще всего оказывалось, что жену соединяли с мужем не только узы брака, но и профессия.

— Любопытно… и даже попахивает мистикой, — согласился Уиберг. — Но, как вы сами сказали, это явно только совпадение. В такой малой выборке…

— Не так уж она мала, если следишь за этим двадцать лет подряд, — возразил Дарлинг. — И я теперь не верю, что тут случайные совпадения, вот только первая авиационная катастрофа случайно заставила меня присмотреться — что происходит. И вообще речь уже не о том, чему верить или не верить. Я веду точный подсчет и время от времени передаю данные в вычислительный центр при Лондонском университете, только, понятно, не говорю программистам, к чему относятся эти цифры. Последние вычисления по критерию хи-квадрат делались как раз, когда вы телеграммой попросили меня вас принять. Я получил значимость в одну десятитысячную при доверительной вероятности 0,95. Никакие противники табака не могли с такой точностью высчитать вред курения, а ведь начиная примерно с 1950 года тысячи ослов от медицины и даже целые правительства действовали, опираясь на куда менее солидные цифры.

Попутно я занялся перепроверкой. Мне пришло в голову, что все решает возраст умирающих. Но критерий хи-квадрат показывает, что возраст тут ни при чем, с возрастом взаимосвязи совсем нет. Зато стало совершенно ясно, что люди, подлежащие смерти, подбираются на основе занятия, ремесла или профессии.

— М-м… Допустим на минуту, что ваши рассуждения верны. Как же, по-вашему, можно все это проделать?

— Как — не велика хитрость, — сказал Дарлинг. — Не может быть, чтобы все эти люди умирали естественной смертью, ведь природа, силы биологические не отбирают свои жертвы Так тщательно и не уничтожают их за такой строго определенный отрезок времени. Существенно здесь не как, а почему. А на это возможен только один-единственный ответ.

— Какой же?

— Такова политика.

— Простите, сэр, — возразил Уиберг, — но при всем моем к вам уважении должен признаться, что это… м-м… несколько отдает сумасшествием.

— Это и есть сумасшествие, еще какое, но так все и происходит, чего вы, кстати, не оспариваете. И сошел с ума не я, а те, кто ввел такую политику.

— Но что пользы в подобной политике… вернее, какую тут пользу можно себе представить?

Через очки без оправы старый писатель посмотрел на Уиберга в упор, прямо в глаза.

— Всемирная Служба Контроля над народонаселением официально существует уже десять лет, а негласно, должно быть, все двадцать, — сказал он. — И действует она успешно: численность населения держится теперь на одном и том же уровне. Почти все люди верят — им так объясняют, — что соль тут в принудительном контроле над рождаемостью. И никто не задумывается над тем, что для подлинной стабильности народонаселения требуется еще и точно предсказуемая экономика. Еще об одном люди не задумываются, и этого им уже не объясняют, больше того, сведения, которые необходимы, чтобы прийти к такому выводу, теперь замалчиваются даже в начальной школе: при нашем нынешнем уровне знаний можно предопределить только число рождений; мы пока не умеем предопределять, кто родится. Ну, то есть, уже можно заранее определить пол ребенка, это не сложно; но не предусмотришь, родится ли архитектор, чернорабочий или просто никчемный тупица.

А между тем при полном контроле над экономикой общество в каждый данный период может позволить себе иметь лишь строго ограниченное число архитекторов, чернорабочих и тупиц. И поскольку этого нельзя достичь контролем над рождаемостью, приходится достигать этого путем контроля над смертностью. А потому, когда у вас образуется экономически невыгодный излишек, допустим, писателей, вы такой излишек устраняете. Понятно, вы стараетесь устранять самых старых; но ведь нельзя предсказать заранее, когда именно образуется подобный излишек, а потому и возраст тех, что окажутся самыми старыми к моменту удаления излишков, далеко не всегда одинаков, и тут трудно установить статистическую закономерность. Вероятно, есть еще и тактические соображения: для сокрытия истины стараются, чтобы каждая такая смерть казалась случайной, с остальными никак не связанной, а для этого, скорее всего, приходится убивать и кое-кого из молодых представителей данной профессии, а кое-кого из стариков оставить до поры, покуда сама природа с ними не расправится.

И конечно, такой порядок очень упрощает задачу историка. Если тебе известно, что при существующей системе такому-то писателю назначено умереть примерно или даже точно в такой-то день, уже не упустишь случая взять последнее интервью и освежить данные некролога. Тот же или сходный предлог — скажем, очередной визит врача, постоянно пользующего намеченную жертву, — может стать и причиной смерти.

Итак, вернемся к моему самому первому вопросу, мистер Уиберг. Кто же вы такой — ангел смерти собственной персоной или всего лишь его предвестник?

Наступило молчание, только вдруг затрещало пламя в камине. Наконец Уиберг заговорил.

— Я не могу сказать вам, основательна ли ваша догадка. Как вы справедливо заметили в начале нашей беседы, если бы догадка эта была верна, то, естественно, я не имел бы права ее подтвердить. Скажу одно: я безмерно восхищен вашей откровенностью… и не слишком ею удивлен.

Но допустим на минуту, что вы не ошибаетесь, и сделаем еще один логический шаг. Предположим, все обстоит так, как вы говорите. Предположим далее, что вас намечено… «устранить»… к примеру, через год. И предположим, наконец, что я послан был всего лишь взять у вас последнее интервью — и ничего больше. Тогда, пожалуй, высказав мне свои умозаключения, вы бы просто вынудили меня вместо этого стать вашим палачом, не так ли?

— Очень может быть, — на удивление весело согласился Дарлинг. — Такие последствия я тоже предвидел. Я прожил богатую, насыщенную жизнь, а теперешний мой недуг изрядно мне досаждает, и я прекрасно знаю, что он неизлечим, стало быть, маяться годом меньше — не такая уж страшная потеря. С другой стороны, риск, пожалуй, невелик. Убить меня годом раньше значило бы несколько нарушить математическую стройность и закономерность всей системы. Нарушение не бог весть какое серьезное, но ведь бюрократам ненавистно всякое, даже самое пустячное отклонение от установленного порядка. Так или иначе, мне-то все равно. А вот насчет вас я не уверен, мистер Уиберг. Совсем не уверен.

— Насчет меня? — растерялся Уиберг. — При чем тут я?

Никаких сомнений — в глазах Дарлинга вспыхнул прежний насмешливый, злорадный огонек.

— Вы — статистик. Это ясно, ведь вы с такой легкостью понимали мою специальную терминологию. Ну а я математик-любитель, интересы мои не ограничивались теорией вероятностей; в частности, я занимался еще и проективной геометрией. Я наблюдал за статистикой, за уровнем народонаселения и смертностью, а кроме того, еще и чертил кривые. И потому мне известно, что моя смерть настанет четырнадцатого апреля будущего года. Назовем этот день для памяти Днем Писателя.

Так вот, мистер Уиберг. Мне известно также, что третье ноября нынешнего года можно будет назвать Днем Статистика. И, мне кажется, вы не настолько молоды, чтобы чувствовать себя в полной безопасности, мистер Уиберг.

Вот я и спрашиваю: а у вас хватит мужества встретить этот день? Ну-с? Хватит у вас мужества? Отвечайте, мистер Уиберг, отвечайте. Вам не так уж много осталось.

Примечания

1

Эпиграф из Кэпгрейва и посвящение фигурируют только в первом издании романа; соответственно, эпиграфы из Руссо и Хэрда (см. ниже) — во втором и последующих изданиях. Джон Кэпгрейв (1393–1464) — английский историк, теолог, агиограф и комментатор Библии; наиболее известен как автор «Хроники Англии» — важного источника по истории царствования Генриха IV (1366–1413). «Услада паломникам» — путеводитель по Риму (для паломников). (Здесь и далее, кроме приложения — прим. пер.)

2

Index Expurgatorius (лат.) — «очистительный список» (список литературы, запрещенной католической церковью).

3

Ad majorem dei gloriam (лат.) — к вящей славе Божией (девиз ордена иезуитов). Наиболее распространенная парафраза — ad majorem hominis gloriam (к вящей славе человеческой).

4

«Доул» — крупная фирма-экспортер тропических фруктов.

5

Таксономия — теория классификации и систематизации сложно-организованных областей действительности, имеющих обычно иерархическое строение (органический мир, объекты географии, геологии, языкознания, этнографии и т. д.).

6

«Человек по природе — животное общественное» (правильней — «политическое»; см. Аристотель, «Политика», кн. I, 1253).

7

Аффинный — от латинского affinis, т. е. соседний, смежный. Аффинная геометрия — раздел математики, изучающий величины и геометрические объекты, остающиеся неизменными при аффинных преобразованиях, т. е. преобразованиях плоскости или пространства, при которых прямые переходят в прямые и сохраняется их параллельность (в частности преобразования подобия, параллельного переноса и вращения).

8

Веблен, Торстейн (30.07.1857–03.08.1929) — американский экономист, знаменитый, в первую очередь, трудом «Теория праздного класса» (1899), в котором применил к современной экономике эволюционную теорию Дарвина. Именно в этой работе он ввел, например, такой термин, как «потребление напоказ», до сих пор активно использующийся.

9

Флоэма (от греческого phloios — кора, лыко) — попросту луб, сложная ткань высших растений, служащая для проведения органических веществ к различным органам, а также выполняющая некоторые другие функции.

10

Бертран Рассел, «Философские эссе» (№ 2).

11

Рутил — минерал, наиболее устойчивая полиморфная модификация двуокиси титана (TiO2). Встречается в виде призматических или игольчатых кристаллов.

12

Пегматит — залегающая в виде жил, линз и гнезд светлая крупнозернистая магматическая горная порода, по физическим свойствам аналогичная граниту. Используется в качествен сырья при производстве керамики. Причем тут литий — не совсем ясно: в составе пегматита встречаются Е, Br, Cl, однако Li при этом как-то не упоминается.

13

Английская, или большая тонна — 2240 фунтов (1016 кг); также применяется американская, или малая тонна (2000 фунтов, или 907,18 кг) и метрическая тонна (1000 кг).

14

Lithos (греч.) — камень.

15

Данте Алигьери, «Божественная комедия» («Ад», песнь третья, пер. М.Лозинского).

16

Джеймс Восуэлл (1740–1795), «Жизнь Сэмюела Джонсона», т. I, запись от 06.08.1763: говоря о теории епископа Беркли (1685–1753), будто материи не существует, Босуэлл заметил, что хоть они и убеждены, что это не так, опровергнуть им нечем. На что Джонсон (1709–1784) с силой ударил ногой по большому камню и заявил: «Сим опровергаю».

17

Смею напомнить, что роман был издан в 1958 году.

18

Манихейство — если в двух словах — религия, возникшая в III веке в Персии, основанная полумифическим проповедником Мани (216–277) и быстро распространившаяся по свету — от Италии до Китая. Она представляла собой некий синтез зороастризма и христианства — из последнего была позаимствована идея мессианства (Мани считался посланником небесного мира света). Основой же веры являлся зороастрийский дуализм, признание двух субстанциональных начал бытия: противоборствующих царства света, добра, духа — и царства тьмы, зла, материи. В первом господствует Бог, во втором — Дьявол (в данном случае — с прописной буквы). Борьба двух царств должна завершиться катастрофой, в результате которой материя погибнет, а дух обретет свободу. По манихейским воззрениям мир — суть средоточие зла. Человек же, будучи существом дуалистическим (душа — порождение света, тело — порождение тьмы), может помочь силе света в борьбе против силы тьмы.

19

Solamen miseris socius habiusse doloris (латин.) — Утешение для несчастных — иметь товарищей по несчастью. В «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло этой репликой Мефистофель отвечает на вопрос Фауста, зачем Люциферу нужна душа доктора.

20

Евангелие от Матфея, 6:10. «Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

21

Малопонятная ошибка (обычно в вопросах таксономии Блиш вполне аккуратен): имаго — слово, конечно, красивое, но означает взрослую стадию развития насекомого.

22

Есть подозрение, что именно угорек — а не просто рыбешка — назван Блишем с умыслом. Была в середине XVIII века знаменитая естественнонаучная дискуссия по поводу опытов английского иезуита Нидгема: тот (цитируя в изложении Вольтера) «насыпав в бутылки муку, добытую из пораженной спорыньей ржи, и хорошенько заткнув эти бутылки, в которые был также добавлен бараний соус <…>, он затем сделал вывод, что этот бараний соус и ржаная мука породили угорьков, тотчас же породивших следующее поколение, и, таким образом, порода «угрей» безразлично рождается и из бараньего сока, и из ржаного зерна».

23

In loco parentis (латин.) — вместо родителей.

24

Приблизительно переводится с японского как «Да ну!» (более правильная английская транслитерация — «Аа sou desu ka?»). Выражение часто используется в качестве связки для поддержания диалога и может означать как согласие с собеседником, так и наоборот. (За консультацию спасибо Г.Журавскому.)

25

«Волчья пасть» — незаращение твердого нёба.

26

«Principia» (латин.) — «Начала» (учебник математики Эвклида).

27

Fait accompli (фр.) — свершившийся факт.

28

Dramatis personae (лат.) — действующие лица.

29

От греческого «атараксия» — спокойствие духа, невозмутимость.

30

Эдлай И.Стивенсон (05.02.1900–14.07.1965) — американский политик и дипломат; в сороковых годах активно способствовал созданию ООН; в 1961–1965 гг. возглавлял там американскую делегацию; главным образом, известен своим красноречием и острословием как кандидат в президенты от демократов в 1952 и 1956 годах (оба раза проиграл Дуайту Эйзенхауэру). Некоторые образцы его афоризмов: «Полагаю, лесть никому не вредит — если, конечно, не вдыхать» (из телевизионного выступления от 30.03.52); «Предлагаю уговор — если они [республиканцы] перестанут клеветать на демократов, мы перестанем говорить о них правду» (из предвыборной речи в кампанию 1952 г.); «Свободное общество — это общество, в котором безопасно быть непопулярным» (из речи в Детройте 07.10.52).

31

Udienza speciale (итал.) — особая аудиенция.

32

Casa religiose (итал.) — гостиница для лиц духовного звания.

33

Stazione termini (итал.) — конечная станция.

34

Facchino (итал.) — носильщик.

35

Be’ ’a?.. Che be’ ’а?.. (итал.) — Чего?.. Чего-чего?

36

Alberghi diurni (итал.) — дневная гостиница (без ночлега).

37

«Perche mi scerpi? / поп hai tu spirito di pietate alcuno?» (итал.) — «Прекрати мученья! Ужели дух твой до того жесток?» (песнь XIII, пер. М.Лозинского).

38

Там же.

39

Тетраплоидные (биол.) — с учетверенным набором хромосом.

40

Лоуренс Т.Е. (15.08.1888–19.05.1935), он же «Лоуренс Аравийский» — археолог, ученый, военный летчик, стратег, писатель; легендарная фигура Первой мировой войны на Ближнем Востоке, которую и описал в беллетризованных мемуарах «Семь столпов мудрости» (1926).

41

Nolo contendere (лат.) — дословно: «не возражаю»; юридическая форма подтверждения согласия.

42

Псалмопевец — царь Давид.

43

«Господь есть Бог ревнитель и мститель; мститель Господь и страшен в гневе: мстит Господь врагам Своим, и не пощадит противников Своих» (Ветхий Завет, Книга пророка Наума, 1:2).

44

О felix culpa, quae talem ас tantum meruit habere Redemptorem (латин.) — О счастливая вина, что заслуживает иметь такого и столь могучего Искупителя (из «Ликования» на Святую субботу).

45

«Эти слезы стекают с проклятого иудина дерева» — из стихотворения Т.С.Элиота «Геронтион» (пер. А.Сергеева).

46

Scrofa Stercorate (итал.) — свинья навозная.

47

О Porcarie Pedicose (итал.) — о свинья вшивая.

48

Текст обрядовой формулы основан на Откровении Иоанна Богослова.

49

См. Микелис, Д., Руис-Санчес, Р.: «Лития. Предварительный отчет», ЖМИ, 4:225, 2050; резюме.

50

Цифра 40 световых лет, часто приводившаяся в литературе ранее, происходила от учета так называемой «космологической постоянной». Эйнштейн в свое время колебался, включать ли данную величину в свою теорию, и, как выяснилось, небезосновательно (см. Хэртль, ЖМИ, 1:21,2047).

51

См. Кларк, Дж. «Климат Литии». ЖМИ (готовится к печати).

52

См. Лей, У. «Экология Литии». ЖМИ (готовится к публикации).

53

Пирсон, Дрю (1897–1969) — авторитетный журналист, статьи которого, разоблачающие коррумпированных политиков, печатались во многих газетах (здесь и далее прим. переводчика).

54

Кинзи, Алфред — автор исследований сексуального поведения американцев. Приобрел известность книгами «Сексуальное поведение самца человека» и «Сексуальное поведение самки человека».

55

Опцион — сделка с премией (обусловленное уплатой премии право купить или продать ценные бумаги по установленному курсу).

56

Закрыть — иметь определенный курс на момент закрытия биржи.

57

Комиссия по ценным бумагам и биржевым операциям. Создана в 1934 г. для защиты инвесторов от мошенничества. Правила комиссии требовали полного раскрытия всей информации о ценных бумагах до заключения сделки.

58

Кифовер, Кэри Эстес — государственный деятель и сенатор. Выступал в Сенате против организованной преступности.

59

Гудини Гарри (1874–1926) — американский маг и эсхатологист.

60

Caveat inventor (латин.) — пусть изобретатель оберегает от опасности.

61

Данн, Джон Уильям (1875–1949) — английский мыслитель. Близок к теософии и другим неклассическим направлениям мысли. В книге «Опыт со временем» (1920) и «Серийный мир» (1927) развил концепцию множественности миров.

62

Основные сочинения Успенского Петра Демьяновича (1877–1947), русского философа, мистика, — «Четвертое измерение» (1910), «Терциум органум. Ключ к загадкам мира» (1911), «Новая модель универсума» (1931).

63

Разновидности покера.

64

Таламус — зрительные бугры — скопление ядер серого вещества в головном мозге, расположенные между средним мозгом и корой больших полушарий; центр, в котором собираются импульсы от всех органов чувств (кроме органов обоняния) и где осуществляется их первичный анализ.

65

Алькатрас — бывшая тюрьма, ныне музей на скалистом острове того же названия в бухте Сан-Франциско. В 1933–63 гг. на острове действовала федеральная тюрьма для особо опасных преступников. Имела репутацию тюрьмы, из которой невозможно бежать.

66

Илем — гипотетическое вещество химических элементов.

67

ЭЛТ — электролучевая трубка.

68

Крупный семиэтажный универмаг в центральной части г. Филадельфии, штат Пенсильвания. Одно из популярных мест встречи филадельфийцев.

69

Большое жюри — расширенная коллегия присяжных (от 12 до 23 чел.), решающая вопрос о предании обвиняемого суду и предъявлении ему официального обвинения.

70

Кодовое название правительственной научно-промышленной программы создания атомной бомбы, принятой администрацией Ф.Д.Рузвельта.

71

«Великое искусство».

72

«Иди со мной» (лат.), краткий путеводитель.

73

«Магическое путешествие» (лат.).

74

Пергамент, с которого соскоблен предыдущий текст.

75

Английский монах, философ и естествоиспытатель XIII века.

76

«Покупатель, будь бдителен» (лат.).

77

«Сохранился запах. О, если б также знать и о присутствии Бога» (лат.).

78

«Руководство».

79

Трансмутация — превращение элементов.

80

Однолетняя перелеска.

81

«Малый ключ Соломона».

82

«Жертва всесожжения».

83

«Приди» (лат.).

84

«Доброта» (лат.).

85

«Терпение» (лат.).

86

Здесь: быстротечность (лат.).

87

«Отрицание» (лат.).

88

Господи Боже мой, в Тебя же верую… Предаюсь Тебе, Господи, всем сердцем моим. Подобно тому, как олень стремится к источникам вод… Аминь (лат.).

89

Инквизиция; здесь — ее подобие.

90

Латинское ругательство (от stereus — кал).

91

«Чистая доска» (лат.).

92

«Господь — свет мой» (лат.)

93

«Рече безумец в сердце своем» (лат.) (Пс. 10)

94

«Трехдневник» (лат.)

95

«Троном Балдарея, вниманиеми усердием твоим, благодаря которым ты овладел палатиманамилой» (лат.).

96

«Захватчик, расточитель, искуситель, сеятель, пожиратель, подстрекатель и умировторитель» (лат.).

97

«Место духа» (лат.).

98

«Молю тебя и взываю к тебе» (лат.).

99

«Властью особой над женщинами обладает; смеясь и играя, их побуждает разоблачаться» (лат.).

100

«Под этим знаменем побеждаешь» (лат.).

101

«Разрушь» (лат.)

102

«Укрепи» (лат.)

103

«Поклоняемся тебе» (лат.)

104

«Здравствуй» (лат.)

105

«Наибольшая ересь — не верить в колдовство ведьм» (лат.).

106

Пища, приготовленная по еврейским религиозным обычаям.

107

Данте Алигьери «Божественная комедия», «Ад», песнь III (пер. Лозинского).

108

Толкование сновидений.

109

Санскритский счет от 1 до 11.

110

«По зову нашему тотчас явись пред нами» (лат.).

111

Одна из вершин Гарца, гор в Германии.

112

В современной квантовой физике есть понятие «поля духов». Они называются так потому, что содержатся лишь в исходных уравнениях и исчезают в конечных уравнениях для измеримых величин.

113

«Позвольте, позвольте!» (лат.).

114

«Извините, извините!» (лат.).

115

Высочайший Первосвященник из Первосвященников (итал.).

116

Деяния 8:9.

117

Герой фантастических детективов английского автора Сакса Ромера, мозг преступного мира.

118

См. картину небольшого светопреставления в 15 главе «Улисса».

119

vulgo — зд. слуга (лат.).

120

«Bayer» — фармацевтическая компания.

121

lignum vitae — гваяковое дерево. Из его твердой и тяжелой древесины изготавливают некоторые детали машин.

122

turpissimas — постыдность, позорность (лат.).

123

Retro me, Sathanas — Изыди, Сатана (лат.).

124

«Тропа Чизхолма» — один из маршрутов, по которым шли фургоны переселенцев в период освоения «Дальнего Запада» США в XIX в.

125

Три «Б» — Бах, Бетховен, Берлиоз. Обыгрывается тот момент, что в фамилиях всех трех «новых классиков», авторов двенадцатитоновой системы, присутствует буква «б».

126

Насколько возможно громко (итал.).

127

Нота ля, по которой настраиваются инструменты. Так звучит камертон. Ноте ля соответствует белая клавиша, ноте си-бемоль, которую назвал Штраус, — соседняя черная.

128

С сурдиной (итал.). Специальное устройство, вставляющееся в раструб инструмента, что придает его тембру дребезжащий оттенок.

129

В восемнадцатом веке были популярны античные (и псевдоантичные) сюжеты. Учитывая, что автор пьесы — почти наш современник, название вполне подходит для научно-фантастического сюжета (имеется в виду планета Венера).

130

Капельмейстер (нем.) — дирижер, в данном случае — оперного театра.

131

Ирония в том, что это имя — англоязычный вариант имени «Иеронимус Босх» (выдающийся художник XV века).

132

Так называлась маска древнегреческого актера.

Content

Джеймс БЛИШ
Избранные произведения
в одном томе

ДЕЛО СОВЕСТИ (роман)

Предисловие

Книга I

Книга II

Приложение

СЕЯТЕЛИ ДЛЯ ЗВЁЗД (сборник)

Программа «Семя» (повесть)

Люди «Чердака» (рассказ)

Поверхностное натяжение (повесть)

Пролог

Этап первый

Этап второй

Водораздел (рассказ)

КОЗЫРНОЙ ВАЛЕТ (роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЧЕРНАЯ ПАСХА (роман)

Предисловие автора

Приготовление

Первый заказ

Три сна

Последнее колдовство

ДЕНЬ ПОСЛЕ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЯ (роман)

Часть I

Часть II В Средний Ад

Часть III Сокрушение Небес

ПОВЕСТИ

Век лета

Часть I

Часть II

Часть III

Аргументы совести

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

РАССКАЗЫ

Знак с небес

Стиль предательства

На Марсе не до шуток

Операция на планете Саванна

Король на горе

Маникюр

Ни железная решетка…

Произведение искусства

Расплата

«Би-и-ип!»

День Статистика

Примечания